Особые литературные тексты

Данил Корецкий

  • Оперативный псевдоним 
  • Подставная фигура
  • Оперативный псевдоним–2
  • Трилогия

  • 1. Пешка в большой игре
  • 2. Акция прикрытия
  • 3. Основная операция
  • Дилогия

  • 1. Расписной
  • 2. Татуированная кожа
  • Повести

  • Ведётся розыск
  • Вопреки закону
  • Задержание
  • Привести в исполнение
  • Принцип карате
  • Свой круг
  • Секретные поручения
  • Смягчающие обстоятельства 
  • Аннотация
    В провинциальном Тиходонске влачит жалкое существование безработный Сергей Лапин. Волею обстоятельств он попадает в гущу криминальных разборок между мощными финансовыми группировками. Но Лапин не знает, что его память заблокирована и на самом деле он другой человек — агент могущественной и абсолютно неизвестной спецслужбы бывшего СССР Макс Карданов. С его именем связывают пропавшие в период путча 1991 года бриллианты на сумму три миллиарда долларов. За Кардановым начинают охоту и бывшие коллеги, и бандиты, а он ищет ключ к собственному подсознанию. И, найдя его, сам переходит в наступление.

    Навигатор глав

     1   2   3   4   1   2   3 
     1   2   3   4   5   6   ↑ 

    Оперативный псевдоним

    Данил Корецкий

    Часть первая

    ЗАПАСНОЙ УРОВЕНЬ

    Глава первая

    ВНЕШНИЕ РАЗДРАЖИТЕЛИ

    Тиходонск, 7 февраля 1997 года, 17 часов 40 минут, температура воздуха минус 12 градусов по Цельсию.

    Жизнь все сильней брала за горло мозолистой рукой. Настолько холодной и жесткой, что иногда казалось, будто это костлявая хватка смерти. Старые, выношенные ботинки не защищали от холода, так же как вытертое пальтецо и облезшая до самой кроличьей шкуры некогда меховая шапка. Если бы выхлебать тарелку густого борща с хлебом да навернуть картохи под селедочку и стопарик водки — сразу бы потеплело. Впрочем, и без водки обошелся бы, и без селедочки, да и без борща — набить брюхо любой жратвой, чтобы не сосало под ложечкой, не тошнило, не подгибались ноги…

    Сергей Лапин медленно брел по проспекту Маркса — главной улице Тиходонска. Ветхие домишки старого купеческого города из бесценных, но никому не нужных, а потому ничего не стоящих памятников истории и архитектуры превратились в престижные и дорогие вместилища всевозможных офисов, магазинчиков, баров, представительств и фирм, мгновенно восстановив былой, казалось, навсегда утраченный, лоск. Лапин шел вдоль отделанных мрамором фасадов, лежащих у полированных дверей на очищенной от снега фигурной тротуарной плитке цветных ворсистых ковриков, ярких, манящих изысканной снедью либо ультрамодной одеждой витрин, мимо небрежно приткнутых у тротуарной кромки огромных всепогодных джипов, мимо нарядных веселых женщин, сытых и уверенных мужчин — хозяев нынешней жизни.

    Его облик настолько контрастировал с окружающим великолепием, что мог служить наглядной иллюстрацией к рубрике «Два мира, две судьбы», которой в былые времена советские газеты приколачивали к позорному столбу истории гнойные язвы капитализма. Сам Сергей об этом не думал — у него было предельно конкретное мышление, касающееся лишь того, что заботило в данную секунду. Сейчас он беспокоился, вернулась ли Тонька — в противном случае в дом не войти: ключ у него изъяли неделю назад. Да теплилась надежда, что удастся чего‑то подкалымить в чебуречной у Рубена.

    Доковыляв до Богатого спуска, Лапин свернул вниз и уже через квартал оказался в купеческом Тиходонске начала века. Тогда спуск упирался в грузовые причалы, тут разгружали сухогрузы с лесом, зерном, табаком и мануфактурой и загружали баржи мукой с Парамоновской крупорушки, сигаретами с Асмоловской табачной фабрики, овощами, вяленой рыбой. Здесь всегда можно было подработать или, на худой конец, украсть, потому переулок и прозвали Богатым. О разновидностях промысла тех времен красноречиво говорили названия коротеньких улочек и проулков: Соляная, Табачная, Мануфактурный… Прилегающий к причалам район окрестили Богатяновкой, и, хотя порт давно перенесли в другое место, название сохранилось. Сохранилось в первозданном виде и все остальное: обветшавшие вконец одно‑, двух‑, редко трехэтажные домишки с приспособленными «удобствами», соответствующее жилому фонду население, лихие обычаи и нравы. Одно слово — Богатяновка!

    У Рубена посетителей почти не было: за угловым столиком трое местных мужиков пили вино, да два залетных парня с хищными лицами и приклеенными к углам ртов «беломоринами» шушукались над тарелкой остывших чебуреков.

    Лапин несколько минут подождал хозяина, потом боком прошел в подсобку.

    Здесь пахло раскаленными чебуреками и жареным мясом… За замызганной занавеской слышался веселый разговор: Рубен принимал друзей. Лапин кашлянул.

    — Кэто там? — Занавеска откинулась. Круглолицый армянин с усиками‑стрелочками выглянул из прокуренного закутка. Его добродушному виду не соответствовали внимательные холодные глаза. Глаза человека, с которым лучше не ссориться. Да и говорили о нем всякое… Неизвестно, насколько слухи соответствовали действительности, но рэкетиры к чебуречной не приближались на дальность пистолетного выстрела.

    — Работы нет? — Голос звучал хрипло, наверное, от волнения — слишком важным был для него ответ на этот вопрос. Лапин откашлялся.

    — Нэт, дарагой, — Рубен развел руками. — Воду принэсли, дрова есть.

    Давай завтра заходи…

    Он с симпатией относился к Сергею. Парень порядочный, не пьет, не дерется, не ворует. И вид приличный — всегда чисто выбрит, голос тихий, взгляд ясный — не похож на богатяновскую шпану…

    — Завтра, харашо? — Хозяин доброжелательно улыбнулся.

    Лапин печально кивнул и сглотнул.

    — Э‑э‑э, — насторожился Рубен. — Ты что, кушать хочэшь?

    Сергей молча отвел взгляд.

    — Сэйчас мы тэбя накормим… Так нэ годится… Нэ война вэдь…

    Рубен скрылся за занавеской.

    — Шашлык еще будэте? А это? Давай сюда… И водки налэй…

    Через минуту одуревший Сергей рвал зубами сочное, пахнущее углями мясо, вместо хлеба запихивал в рот щедро набитые острым фаршем чебуреки.

    Водки ему налили почти полный граненый стакан, Сергей выпил в два приема, показалось — вода, но тут же ударило по всему телу блаженное тепло и приятно растаяло владевшее им весь день напряжение.

    Сейчас он был почти счастлив и испытывал искреннюю благодарность к Рубену. Тот даже посадил его одного в кухне, словно своего личного гостя. Чем можно отблагодарить доброго человека? Наносить завтра воды бесплатно? Но как бесплатно — ведь завтра тоже захочется есть…

    За занавеской звякнули стаканы, раздался смех.

    — Спасибо, хозяин! — от всего сердца сказал Сергей.

    — Нэ только мнэ, всэм спасибо скажы, — впервые замызганный полог отдернулся, открывая стол, за которым, кроме Рубена, сидели три его земляка. Двое смеялись и смотрели на третьего, который откинулся к стене с закрытыми глазами и тихо стонал.

    «Плохо ему, что ли? Но почему они смеются?» — недоумевающе подумал Лапин.

    Третий застонал громче, вытянулся и, будто придя в себя, открыл глаза.

    — Молодец, — без акцента сказал он. — Хорошо сделала.

    Под столом обозначилось какое‑то шевеление, скатерть приподнялась, показались несвежие пятки и белые ягодицы. Раздался новый взрыв хохота, только теперь все четверо смотрели на изумленного Сергея. Совсем молодая и голая до пояса снизу рыжая девчонка вылезла, встала и тоже, не проявляя ни малейших признаков смущения, уставилась на Лапина.

    — Пусть он ее отдерет через жопу, а мы посмотрим, — лениво произнес третий, наливая себе водку.

    Рыжая молча повернулась спиной, нагнулась и чуть присела.

    — Хочэшь ей задуть, Вася? — склонив голову набок, спросил Рубен.

    — Я Сергей, — поправил Лапин и отступил к выходу.

    — Давай, Вася, давай! — с пьяной настойчивостью повторял третий.

    — Да нет, не буду… — Сергей сделал еще шаг.

    Рубен звонко шлепнул девку по заднице, она выпрямилась и как ни в чем не бывало потянулась к стакану.

    — Мне одеваться? — буднично поинтересовалась она.

    — Подожды пока, — буркнул Рубен — А спорим на столнык, что Сэрежа два мэшка с мукой подымет?

    — Такой задохлый? Не сможет! — категорично сказал третий и достал деньги. Двое его друзей тоже отрицательно покачали головами.

    Радуясь, что может сделать приятное хозяину, Лапин прошел в кладовку, положил на каждое плечо по мешку, вернулся обратно.

    — Хоп! — Рубен сгреб купюры. — Молодэц, отработал еду!

    Довольный Лапин отнес мешки. Когда он вернулся, третий что‑то настойчиво говорил Рубену, тот не соглашался.

    — Нэт, Сурэн, это нэ получится. Он смырный. Шум нэ лубит, драка нэ лубит…

    Третий настаивал на своем. Рубен встал, приобнял Лапина за плечи, отвел в сторону.

    — Дэньги хочэш? — жарко дыша водочным и мясным духом, прошептал он. — На дэло пойдош — мильон получит. Можэт, болшэ…

    Сурен настороженно следил за переговорами.

    — Там нычего страшнэго… Посыдишь в машыне, можэт, и выходыть нэ прыдется…

    Лапин достаточно долго жил на Богатяновке, чтобы оценить предложение.

    — Не‑ет, на такое я не подписываюсь… Пусть он не обижается…

    Деньги нужны, но на зону неохота… — Миллион в его положении казался баснословной суммой, бесповоротно отказаться от такого богатства он просто не мог и попытался найти компромисс. — Если там телевизор починить, посторожить чего, погрузить… Ну, любую работу — я с удовольствием!

    Сурен, хотя и не разбирал слов, все понял и, потеряв интерес, отвернулся.

    — Как хочэш, — Рубен пожал плечами и вернулся к приятелям.

    — Чэво заснули? Наливай, далше вэселиться будэм!

    Рыжая натянула на иссиня‑бледные ноги стоптанные, давно не чищенные сапоги и терпеливо ожидала дальнейших распоряжений. Лицо ее ничего не выражало. Лапин вышел на улицу.

    Сумерки сгустились. Крутой тротуар напоминал каток, чтобы не упасть, приходилось двигаться боком на напряженных полусогнутых ногах, предварительно проверяя надежность каждого шага. В нескольких метрах впереди прогрохотал трамвай, Сергей замер в неустойчивом равновесии, рассматривая сквозь заиндевевшие стекла тряпичных человечков, плотно набившихся в плохо освещенный вагон. В этот миг стертая подошва скользнула по зеркальной кромке. Лапин сорвался вниз, откинулся назад, стараясь затормозить, но лишь опрокинулся на спину и поехал ногами вперед прямо под лязгающие, брызгающие крошевом льда колеса.

    Животный ужас взметнулся в глубине его существа и, как огненный столб кумулятивного фугаса, пробил брешь в толстой корке, гасящей любые всплески эмоций лапинского сознания. Он вдруг увидел себя со стороны: жалкого, никому не нужного доходягу, кровавые куски которого отволокут с рельсов, словно останки бесхозной дворняги, и ужаснулся этому зрелищу не меньше, чем неминуемой смерти. Пальцы тщетно цеплялись за гладкий холод, он пытался выпустить ногти, приклеиться к беспощадному склону, любым путем растянуть время гибельного скольжения, но сила инерции неумолимо несла скрюченное тело в дешевом сношенном пальто под бешено крутящиеся стальные ножи.

    Ему повезло: онемевшие ноги оказались на рельсах уже за последней колесной парой, плохо освещенный трамвай исчез за поворотом, нигде ничего не болело, одежда не порвалась и даже не сильно испачкалась. Лапин встал, отряхнулся и двинулся дальше. Брешь затянулась, и эмоции немедленно угасли. В конце концов, ровно ничего не произошло, упал — и упал, всего‑то делов… Приятная сытость согрела и прибавила сил, день заканчивался хорошо, если еще и Тонька дома… Увидев освещенное окно, Сергей почувствовал себя счастливым.

    Тиходонск, 8 февраля 1997 года, 7 часов 15 мину т, минус 5 градусов по Цельсию, ветер, мокрый снег.

    — Подъем по камере! На оправку по одному! Обиженные последними!

    Лапин приподнял голову от подушки, сложил ладонь козырьком, прикрываясь от света вспыхнувшей под потолком лампочки. На пороге криво скалился Димка. Постель была разложена прямо на полу и занимала практически все свободное пространство тесной кухоньки. На прошлой неделе Антонина сделала ему предварительный расчет. В тот субботний день она вернулась из «Супермаркета» раньше обычного, лицом темная, как грозовая туча. Кто знает, может, с рэкетом чего не поделила, или дневную выручку стащили, или директор опять приставал, — эту бабу не разберешь: сама ничего не рассказывает, а спросишь — посылает.

    Лапин приготовился выслушать обычную в таких случаях порцию оскорблений, но на этот раз сожительница резко изменила тактику. Словам она предпочла дела. Первым делом отселила его из спальни. Привела на кухню и ткнула пальцем на рассохшиеся половицы — не хер постель продавливать и на шармака в дырку лазить, будешь, паразит, здесь спать. А не возьмешься за ум — вообще выкину к едрене фене!

    Так он и прокрутился всю ночь на полупустом матраце, слушая возню мышей под полом и натягивая постоянно сползающее пальто. Дело, конечно, обычное — что заслужил, то и получил, но хоть бы белье дала… На следующие сутки он получил что хотел: старую простыню с сомнительными пятнами и расплывшимся фиолетовым оттиском «МО СССР» и старое порыжелое солдатское одеяло. Хватит тебе, паразиту, скажи спасибо, что вообще на улицу не выкинула, хотя и за этим скоро дело не станет.

    Затем бывшая супружница, а ныне посторонняя гражданка Крылова заставила его переволочь холодильник из кухни в комнату. Нечего, мол, обжираться на чужие деньги. Так что теперь ему запрещено заглядывать не только в горячую Тонькину лохматку, но и в стылое полупустое нутро допотопного «Саратова». А вдобавок ко всему у него еще были отобраны ключи от входной двери.

    — Не возьмешься за ум — вообще выгоню к чертовой матери! — мрачно повторила Тонька, и можно было с уверенностью сказать, что свое обещание она выполнит.

    Вот такой на сегодняшний день имелся у Лапина расклад.

    — Убери копыта, дай к плите пройти! — в раздраженном голосе Димки отчетливо слышались Тонькины интонации.

    Лапин послушно подобрал ноги. Димка перешагнул через матрас, чиркнул спичкой, зажег конфорку под чайником. Одет он был в длинную, доходящую до колен спортивную майку. Если хорошо присмотреться, в размытых цветных пятнах на груди можно угадать эмблему баскетбольного клуба «Чикаго булле». Раньше майка принадлежала Лапину, в ней он бегал каждое утро по набережной до моста и обратно, выходило пять километров — его дневная норма. Но это было еще в благополучные времена, потом стало не до бега…

    Наступили суровые деньки, потому Димка и донашивает его вещички.

    Лапин несколько раз моргнул, привыкая к яркому свету, прищурившись, посмотрел на циферблат настенных часов. Четверть восьмого.

    — Куда это ты в такую рань собрался?

    — Куда, куда… Тащить кобылу из пруда! Я руками за узду, а ты зубами… Догадайся, за что?

    Перешагнув обратно через постель, подросток отправился в туалет. Лицо у него было таким же мятым и линялым, как его одежка.

    Лапин хотел сделать замечание, но потом счел за лучшее промолчать. Он всегда относился к пацану как к сыну, а к Антонине как к законной жене.

    Нормальная семья, нормальные отношения, и он вроде как глава добропорядочного семейства. Но теперь все лопнуло. И семьи никакой нет. И он никакой не глава, а так — сбоку припека. И Димка ему совершенно чужой. Как ему вести себя с чужим дядей? А вот как — сама мать ему такой пример подает.

    Тяжело вздохнув, Лапин повернулся на бок. Спина у него совершенно одеревенела. Он где‑то вычитал, что спать на твердом даже полезно. Наверное, это писал тот, кто никогда на твердом не спал. Тем более не спал на полу в богатяновских трущобах. Из щелей тянут сквозняки, в подвале всю ночь скреблись мыши, да и обидно… Все же он человек, а не дворняга безродная…

    Процесс пробуждения для него всегда был болезненным. Как будто между сном и, явью протянулась граница, со всеми присущими ей атрибутами: многослойными проволочными заграждениями, слепящим светом прожекторов, пулеметными вышками и злющими сторожевыми псами. Сознание порой выкидывало с ним такие шутки, что если кому рассказать, так не поверят. Подумают, что он сочиняет. Пытался как‑то поговорить на эту тему с супружницей, но сочувствия и понимания с ее стороны не встретил. Антонина всякий раз обрывала его на полуслове, а бывало и так, что обзывала психом. «Чем херней заниматься, лучше деньги добывай, как другие мужики», — зло говорила она и поправляла вечно выпадающие из лифчика арбузообразные груди.

    Каких мужиков она имеет в виду, Тонька не уточняла. Соседи все бедствуют: Петруху давно сократили, Кузьмичу тоже полгода зарплату не выдают, Кружок через две недели кровь сдает… Может, молодые бугаи в кожаных куртках, что рэкетируют рынок, должны служить ему примером…

    Или толстый Толян, что возит шмотки из Турции. Он — челнок, она — реализатор, партнеры, запираются дома на два‑три часа, когда Лапина нет. Зачем? Тонька говорит — деньги считают да товар проверяют. Что они там проверяют — неизвестно, только Кружок как‑то летом подобрался под окно и слышал, что Тонька орет, как будто ее жарят.

    Лапин у нее спросил, а гражданка Крылова в крик: «Псих твой Кружок, да и ты такой же! Рано тебя из психушки выпустили, надо опять сдать, чтобы чердак почистили. Мудак долбанутый! Одно слово — Чокнутый!»

    Что тут возразить? Он и правда долбанутый. Несколько лет назад попал под машину на вокзальной площади, после чего действительно отлежал в психиатричке — куда деваться, если память отшибло и вообще сдвиг по фазе получился. А что рано выпустили — не правда. Он же никакой не психбольной, и даже память к нему постепенно вернулась. Частично вернулась… Однако в справке черным по белому написано: Лапин С. И, отдает отчет в своих действиях и может руководить ими, а следовательно, является полностью вменяемым. Но даже если он и трижды псих, пусть чокнутый, пусть Кружок совсем шизофреник, откуда Кружку знать, что она кричит, когда кончает? Как он мог это придумать в шизофреническом бреду, если не слышал своими ушами под открытым окном?

    Между прочим, в былые времена Антонина подобных выпадов в его адрес не позволяла. Они и познакомились в психушке, там ее первый муж, Димкин отец, с белой горячкой лежал. Потом он под поезд бросился, а они сошлись, стали жить как муж с женой. Так что ей к психам не привыкать. После запойного пьяницы Лапин казался ангелом. На все странности, что по первой он выкидывал, Антонина внимания не обращала, слова дурного не говорила, только тихо радовалась подвалившему счастью. Подруги, соседки — все завидовали. Надо же, Крылова, какого мужика ты себе отхватила! Не пьет, не курит, с людьми держится вежливо, никто дурного слова от него не слышал. К тому же зарабатывает прилично и все до копейки в дом несет.

    Не то что мой…

    А что молчун, людей сторонится, так даже хорошо. Другой как начнет говорить, так уж лучше бы и вовсе рта не раскрывал. Или приведет домой всякую шпану, потом либо вещей недосчитаешься, либо денег. Опять же Димку любит не в пример родному папаше, тот только на колотушки расщедривался. А этот и в кино водит, и на рыбалку, и в зоопарк… Раньше парнишка гонял, как беспризорник, с богатяновской босотой, а сейчас у него настоящая семья, мать хозяйственная и отец работящий… Многое раньше было по‑другому…

    Лапин окончательно пришел в себя после чувствительного пинка в бедро.

    — Собирай свои тряпки и уматывай из кухни. Я из‑за тебя поесть не успею.

    Лапин молча скатал постель, отволок узел в чулан. Занырнул в узкий, пристроенный несколько лет назад туалет. Потом прошел в крохотную ванную с облупившейся штукатуркой, где никакой ванны не было, а был только ржавый душевой рожок под потолком да квадратная, воняющая канализацией дыра в полу. Если работала колонка, здесь можно было кое‑как помыться, но сейчас был другой период и приходилось довольствоваться холодной водой.

    В маленьком мутном зеркальце над облупившейся раковиной отразилось худощавое лицо тридцатидвухлетнего человека, здорово потрепанного жизнью. Стекло было кривоватым и амальгама изрядно потертой, но Лапин не привык искать оправдания в объективных причинах. Во всех своих бедах он привык винить себя. Тонька этому немало поспособствовала. «Посмотри на свою рожу!» — это ее излюбленный речевой оборот. А что рожа… Бывают и похуже.

    Всклокоченные, давно не стриженные волосы, морщины на высоком лбу, развитые надбровные дуги, глубоко посаженные серые глаза, широкий, будто приплющенный, треугольный нос, резкие носогубные складки, плотно сжатые узкие губы. Запавшие щеки и массивный подбородок покрыты черной, с проседью, щетиной. В отличие от остальной части мужского населения Богатяновки Лапин брился каждый день, в этом и состояла одна из тех многочисленных странностей, за которые его называли Чокнутым.

    Сейчас он задержался с бритвой в руках, размышляя, стоит ли ему сегодня бриться. Да и вообще… Может, сразу чиркнуть лезвием по горлу, и дело с концом? Чтобы самому не мучиться и другим жизнь не отравлять. Но «Невой» даже кошку не зарезать. Можно по венам, то‑то кровищи будет…

    Лапин прерывисто вздохнул. Соскоблил все же щетину, поплескал в лицо ледяной водой. Вышел в кухню. Занять себя ему было совершенно нечем, и ощущение полной никчемности заставляло сутулиться, уменьшая полномерные сто семьдесят восемь сантиметров роста.

    — Побрился? — с издевкой ухмыльнулся Димка. — Небось пойдешь орден получать?

    Пацан выглядел старше своих четырнадцати. Может, из‑за печати умудренности жизнью, отштампованной на вытянутом лошадином лице. Небось уже трахнул свою первую бабу, попробовал водки, покурил анаши и думает, что познал все на свете. Он успел переодеться в джинсы и толстый свитер и теперь готовил себе бутерброды. Плеснул в чашку вчерашней заварки, разбавил ее кипятком из чайника. Судя по нервозной поспешности, он куда‑то торопился.

    — Какой орден?

    — Ну ты и тормоз! — Димка торопливо жевал. — Кто ж тебе орден‑то даст? Если даже зарплату не отдают… Кстати, какой сегодня день?

    Лапин наморщил лоб.

    — Вторник, кажется.

    — Правильно. — На лошадином лице проступила презрительная гримаса. — Помнится, кто‑то обещал вернуть мне в понедельник долг. Принес деньги?

    Нет? Я так и думал.

    Круглые глаза‑буравчики корябали растерянное лицо Лапина. Когда три года назад Лапин учил его ловить щуку на живца, он смотрел совсем по‑другому, с благодарностью и восторгом.

    — Ты вообще‑то собираешься со мной рассчитываться? Чего молчишь? Хочешь, чтобы я тебе «счетчик» включил? Так это у нас запросто делается.

    Крылов‑младший в последнее время «работал под крутого». Сколотил из малолеток бригаду, промышляют в основном мойкой машин. Тех пацанов, кому не хватает пока силенок таскать ведро и тряпку, он определил в попрошайки. Школу забросил: на хрен мне эта тягомотина, от дурацких уроков Ни ума, ни денег не прибавляется! По нынешним стандартам тут он прав…

    Бизнес дает быстрые и зримые результаты. Недавно справил себе кожаную куртку‑косуху, модные башмаки на толстой ребристой подошве. Таким если дать в живот — не поздоровится… По вечерам их компания тусуется у Акопа или на ближайшей дискотеке. Судя по манерам, он свои ботинки уже обновил… Ростовщик сопливый! Пару месяцев назад он одолжил Лапину триста тысяч под десять процентов. Сергей тогда запудрил Тоньке мозги, показал, что он не совсем пропащий. Но вместо платежей, которых он ожидал со дня на день, Лапин так и остался с обещаниями. А ими долг не выплатишь…

    — Ну так что?

    Сопляку нравилось ставить людей в затруднительное положение, требовать свое, проводить разборки. Остро ощущая свою зависимость, Лапин тяжело опустился на табурет.

    — На заводе сказали, что на той неделе начнут выплачивать. Похоже, на этот раз не обманут. Вчера я на кабельное заходил, там тоже обещают рассчитаться. На Алексеевской в пятиэтажке я уже все подключения сделал плюс дома на Садовой и Буденновском, там я еще прошлым месяцем пошабашил. Потерпи недельку, ладно? Можешь не сомневаться, верну все до копейки.

    — А куда ты денешься? — хмуро процедил подросток.

    Лапин старался не смотреть на еду. Вчера казалось, что он насытился на всю жизнь, но сейчас голод вернулся с новой силой. Димка делал вид, что не замечает его состояния. Управившись с бутербродами, аккуратно собрал со стола крошки, чтобы не плодить тараканов, потом сполоснул под краном чашку. Остатки колбасы, хлеб и масло унес в комнату, где стоял холодильник. Это чтобы дармоед и захребетник Лапин не смел пользоваться плодами чужих трудов. Вернулся, подошел вплотную, навис сверху:

    — Мать не буди, у нее сегодня товара нет, пусть хоть раз в неделю выспится. А теперь слушай насчет долга. Ладно, так и быть, отдашь через неделю. Но уже пол — лимона». Ясно? Если нет, расскажу матери, как ты ее дурил, она тебя быстро на улицу пропишет. Сдохнешь где‑нибудь под забором, зима на дворе. А если маманя и на этот раз тебя пожалеет, то я сам на тебя управу найду. Позову ребят, разберемся. За такие штучки разговор короткий — перо в бок, и все дела. Так что тебе лучше бы эти деньги где‑нибудь достать. И хватит ждать, пока кто‑то что‑то отдаст. Лохов учат. Хочешь добыть бабки — не будь лохом!

    — Мне Рубен обещал миллион, — неожиданно для себя сказал Лапин. — На дело звал…

    — Да? — Димка заинтересовался. — А что за дело?

    — Не знаю. Сказал — в машине посидеть… Может, и выходить не надо будет.

    Повторив вчерашнее предложение вслух, Сергей вдруг особенно отчетливо понял, что за простое сидение в машине никто миллиона ему платить не станет.

    — А Сурен там был? — деловито переспросил Димка.

    — Он и предлагал. Через Рубена.

    — Они из себя крутых корчат, — процедил пацан. — Только люди говорят, что они никто, просто волну гонят…

    Он усмехнулся и снисходительно похлопал Лапина по плечу.

    — Смотри, так и ты в авторитеты выйдешь!

    Подросток туго замотал горло шарфом, облачился в кожанку, черную вязаную шапочку натянул до самых бровей. Напоследок уставил в Сергея заскорузлый палец.

    — Только ты для крутых дел не годишься, кишка тонка. Что‑нибудь другое придумай. У меня в бригаде даже семилетки по полтиннику в день зашибают. У тебя есть неделя. Одна неделя!

    Дверь за пацаном закрылась. Лапин зачем‑то потрогал старый английский замок с часто западающим язычком, неприкаянно прошел к кухонному окну, выглянул в тесно застроенный двор с протоптанной среди жестких сугробов тропинкой к скворечнику‑сортиру на два «очка». На тропинке стояла Зинка с помойным ведром, ожидая, пока сортир освободится. Ожидание затягивалось, Зинке это надоело, и она, широко размахнувшись, выплеснула ведро в покрытый желтыми разводами подзаборный сугроб.

    Покрутившись у окна, Лапин сунулся в комнату. После щелястого деревянного пола и голых, давно не беленных стен кухни комната казалась дворцом. Палас, ковер, мягкий диван… Да и было здесь ощутимо теплее.

    Антонина сопела под толстым ватным одеялом. Он подумал, что хорошо бы откинуть одеяло, перевернуть теплую, разморенную бабу на спину да взгромоздиться сверху. Но на сегодняшний день эта жизненная радость была недоступна.

    Осторожно выдвинув ящик стола, он покопался внутри и наконец нащупал то, что искал. Зажав предмет в руке, на цыпочках вернулся на кухню. В ладони уютно уместился аккуратный футляр из желтой замши. Мягко раскрылась пластмассовая «молния». Короткий ремешок заканчивался пружинистым кольцом, на нем болтались три ключа. Маленький — с пилообразной бородкой, побольше — в виде стержня с насечками на всех четырех гранях, и самый большой, «сейфовый», — символ надежности и стопроцентной гарантии.

    Тяжеленькие, из блестящей хромированной стали, с высокоточной обработкой поверхности и тщательно проточенными пазами, они были предназначены для дорогих замков, не чета старой разболтанной штамповке на двери Тонькиной квартиры. Ключи лежали у Лапина в кармане, когда он приехал в Тиходонск и угодил под машину.

    Он никогда не задумывался, откуда у него эти ключи и к каким дверям они подходят, но, когда на душе было особенно скверно, блестящие стальные предметы согревали его и улучшали настроение. Так произошло и на этот раз. Через десять минут Лапин тихо положил замшевый футлярчик на место и стал собираться. Начинался очередной день выживания в той войне за жизнь, которую он вел последние несколько месяцев без особых шансов на победу.

    До завода пришлось добираться пешком. Автобус стоит полторы тысячи плюс пересадка — еще полторы, а у него имелось сто двадцать рублей — невзрачная бумажка и две монетки. По прошлым деньгам даже сравнить не с чем — меньше копейки. Вот и двинул пехом. Путь неблизкий, почитай, через весь город, так что вынужденная прогулка заняла около часа.

    Ну да ничего, пешие походы для него дело привычное. Вот только с погодой не повезло. С утра зарядил мокрый снег, да такой густой, что в трех шагах ничего не видно. На тротуарах плещется жидкая кашица, из‑под колес проезжающего транспорта вырываются фонтаны брызг. Да еще, как на беду, задувает прямо в лицо. Пришлось чуть не всю дорогу боком идти, чтобы лицо ветром не нахлестало и глаза не запорошило.

    Просторное помещение заводской проходной было пустым и гулким. Под потолком горит тусклый светильник, остальное освещение отключено. Лапин тщательно отряхнулся, похлопал себя по бокам, смахнул с плеч и рукавов налипший снег. Обил об колено шапку. Длинный, как в московском метро, ряд турникетов перекрывала толстая веревка с плакатом «Прохода нет».

    Только самый первый коридор был открыт. Полная вахтерша с огромной револьверной кобурой на массивном бедре скучала за стойкой. Лапин поздоровался, женщина улыбнулась.

    — Вот времена настали! Раньше, пока три тысячи человек впустишь, потом выпустишь… А сейчас едва десяток проходит…

    — Мелешин пришел? — спросил Лапин, извлекая пропуск.

    Не глядя в документ, богатырша нажала педаль, и турникет провернулся.

    — Час назад появился. А чего вы сегодня оба сошлись?

    — Дело есть. — Сергей шагнул вперед, и турникет щелкнул за спиной.

    — Ну, раздело…

    Вахтерша заблокировала проход и отправилась в караулку греться.

    Раньше на заводе существовал строгий режим. С поступающими проводили беседу дубоватые комитетские отставники из первого отдела: бдительность, враг не дремлет, язык за зубами, осмотрительность в знакомствах, охрана государственной тайны, от вас зависит военная безопасность страны… Анкеты, проверка биографии, строгие расписки… Соответственно поддерживалась дисциплина: стоило опоздать хоть на одну минуту, турникет не откроется: вызывают мастера участка, и закрутилась карусель — объяснение, выговор, лишение премии, а то и тринадцатой зарплаты.

    Смена начиналась в семь и заканчивалась в три, причем до прощального гудка ни один рабочий не имел права переступить порог проходной. Итээры еще могли пройти по своим зеленым пропускам, а работяга с желтым — ни‑ни. Разве что по справке медпункта либо по специальному квитку от начальника цеха. А нынче бардак — проходной двор, шляются все кому не лень. И на работу Лапина нынче взяли без всякого первого отдела и даже без городской прописки.

    Потому что раньше это был оборонный завод, «почтовый ящик 301», а теперь вполне гражданское объединение «Электроника». Впрочем, Лапин работал здесь еще пятнадцать лет назад, сразу после окончания техникума, и, хотя подробностей того времени особенно не помнил, мог с уверенностью сказать одно: бардак здесь был первостатейный и в те особорежимные времена.

    Выдаваемый для промывки контактов спирт обязательно выпивали, а вместо него использовали запрещенный технологией ацетон. В конце месяца, квартала и года начинался обычный для любого производства аврал, и тогда блоки изделия выдерживали на вибростенде вместо положенных двенадцати часов всего сорок‑пятьдесят минут. ОТК закрывал глаза на чистоту параметров и прочие погрешности, и даже подчиненные сугубо центру военпреды не проявляли особой придирчивости, потому что квартиры и прочие материальные блага они получали от завода. Красноглазые работяги, наплевав на первый отдел, готовы были под рюмку водки рассказать любому желающему все тонкости технологии, а за бутылку могли вынести и секретные чертежи оборонных изделий. На обороноспособность страны им было начхать, и агенты ЦРУ, МИ‑6, МОССАД, да и всех других спецслужб мира могли найти здесь в изобилии материал для целевых вербовок.

    Но дело в том, что ни ЦРУ, ни разведке островного государства Бурунди не могло прийти в голову интересоваться продукцией «триста первого», потому что здесь выпускались давно устаревшие и повсеместно снятые с вооружения радиорелейные станции дальней связи «Цветочек». Более того, ЦРУ было невыгодно проводить здесь свои подрывные операции, ибо выпуск «Цветочков» влек дальнейшее отставание Вооруженных Сил СССР, что отвечало стратегическим интересам США.

    Когда, отслужив в армии и отработав шесть лет на таком же почтовом ящике в Подмосковье, Лапин вернулся в Тиходонск, то обнаружил, что режимный «триста первый» одним из первых предприятий оборонки потерял управление в бурном море рыночных реформ. Получив несколько смертельных пробоин, он теперь медленно, но верно шел ко дну. В самом начале девяностых была запущена программа конверсии, предприятие сменило ведомственную принадлежность и было перепрофилировано под выпуск радиоприемников и стереомагнитофонов, отстававших от мирового уровня ровно настолько, насколько «Цветочек» отставал от американских спутниковых систем дальней связи.

    Затем последовало преобразование госпредприятия в акционерное общество, директор Алтайцев, его заместители, главный инженер Казарьян и прочая руководящая братия вдруг чудесным образом превратились из наемных работников во владельцев контрольного пакета акций, а значит, и всего заводского имущества: двенадцати цехов, станочного и автомобильного парка, гигантских складских помещений, солидного здания заводоуправления, многогектарной заводской территории, прилегающей площадки для парковки заводского автотранспорта, двух баз отдыха на Черном море и санатория в Кисловодске, а также многого того, о чем рядовые радиомонтажники, сборщики, регулировщики, доводчики, настройщики, конструкторы и инженеры, мастера и начальники цехов даже понятия не имели.

    Впрочем, все они тоже стали собственниками: у Лапина имелись еще акции и у Крыловой столько же, на каждой обозначена стоимость — сто тысяч рублей. Когда они получали эти солидные, с водяными знаками бумаги, столько стоил легковой автомобиль среднего класса, но и Сергей, и Тонька, да и все остальные «собственники» понимали, что скорей всего ни автомобиля, ни музыкального центра, ни костюма, да и вообще ни шиша они со своих ценных бумаг не поимеют. Не потому, что они были умудрены в вопросах приватизации, просто привыкли, что простой народ всегда наебывают, насаживают, обувают — для того народ и существует, чтобы начальники всех мастей могли на его горбу в рай ехать.

    Так и получилось. Когда сто тысяч стоил автомобиль, продавать акции было нельзя, а когда столько стали стоить туфли отечественного производства, такая возможность появилась, причем покупали их те же Алтайцев и Ке через многочисленных усердных посредников. На вырученные деньги Тонька приобрела осеннее пальто себе и куртку Димке, да Лапину зимние ботинки. Так что и рядовые акционеры ощутили выгоду приватизации. Правда, эта выгода оказалась последней — дальше начался сплошной прогар.

    Госзаказа теперь не стало, производство остановилось, помыкавшись по году в отпусках без сохранения содержания, пролетарии разбежались, переквалифицировавшись на прибыльные по нынешнему времени специальности. Монтажница четвертого разряда Крылова пошла торговать привозным ширпотребом на «Супермаркете», жгутовшица Серова выучилась на педикюршу, Танечка Михайлова из ОТК стала центровой проституткой, Петренко устроился сторожем на платную автостоянку прямо у проходной — очень удобно… Стоянку открыл Казарьян, оформив ее на свою жену, и теперь асфальтированная площадка, в которую не вложено ни рубля, приносит главному инженеру семь миллионов чистой прибыли ежемесячно. Так что приватизация выглядела для всех по‑разному…

    Регулировщику шестого разряда Лапину повезло: он остался в цехе номер два, который продержался на плаву дольше всех: им безраздельно владел сам Алтайцев, и по счастливому стечению обстоятельств именно для этого цеха имелись и заказы, и электроэнергия, и комплектующие. Но месяцев семь назад и здесь началась агония: перестали платить зарплату, потом отправили людей в долгосрочные отпуска, закрыли и опломбировали складские помещения. Поговаривали, что Алтайцеву цех стал неинтересен, ибо выплата долгов энергетикам, коммунальщикам и налоговой инспекции должна была съесть всю прибыль.

    Работать во втором цехе остались трое: начальник участка Мелешин и два мастера — Сафонов и Лапин. Чтобы, значит, за порядком приглядывали и следили за сохранностью ценного оборудования, так как заводская охрана уже давно со своими обязанностями не справляется.

    Дежурили они по очереди и только в рабочее время. За это шла зарплата, точнее, обещания зарплаты, зато талоны на питание были вполне реальными, и раз в три дня Лапин наедался досыта. Мелешин помог ему и еще нескольким толковым непьющим работягам устроиться на вторую работу, в фирму кабельного телевидения. Мелешин в этой фирме то ли учредитель, то ли директор, короче, один из начальников, поговаривают даже, что самый главный. Вначале Лапин не мог понять, зачем ему еще и «пустая» должность начальника участка? Но потом просек: на складе видимо‑невидимо транзисторов и резисторов, конденсаторов и трансформаторов, реле, пускателей, переключателей, километры проводов, бухты экранированного и коаксиального кабеля плюс разнообразное оборудование и инструменты. Все это постепенно переправляется за стены завода. Значит, Мелешин с Алтайцевым договорились довести приватизацию до логического конца.

    Лапину вся эта химия до жопы. Могут воровать — пусть воруют. Плохо, что жулик Мелешин оказался к тому же жутким скрягой. Если следовать расценкам фирмы, то кабельное телевидение задолжало Лапину за монтажные работы больше шести миллионов рублей. А Мелешин ему за три месяца только полторы сотни заплатил, все завтраками кормит. Всю вину за задержку расчета на фирму сваливает, клянется, что фирмачи ему тоже не заплатили.

    Врет, сволочь, и не краснеет. Как на заводе выучился безответных работяг обирать, так и в частной фирме делает. Но почему? Деньги ведь у него есть, а зарплату свою Лапин честно отработал. Почему же не заплатить?

    «Да потому, что ты лох, — вспомнил Лапин Димкино словцо. — А лохов учат».

    Он сжал кулаки. Как только Мелешин украдет последнюю бухту кабеля, так сразу и напишет заявление «по собственному желанию». А его турнет из фирмы — и дело с концом. А пока начальник участка прилежно правит службу. Тяготы невеликие — пять‑шесть часов в неделю. И сегодня как раз его день, Мелешина. Вторник.

    Территория была пустынной, между цехами бегали стаи собак. Бездомные дворняжки водились здесь и раньше, Лапин еще удивлялся, как они попадают на особорежимную территорию. Но тогда их было значительно меньше.

    Дверь со стороны пожарного входа Мелешин оставил незапертой, Лапину даже не пришлось жать на пуговку звонка. Тщательно вытерев ноги, чтобы не наследить, он поднялся на второй этаж, где в закутке за кладовой измерительных приборов находится кабинет начальника участка.

    Мелешин восседал за своим рабочим столом. Завидев на пороге визитера, он явно удивился.

    — Ты почему не на работе?

    — А где я сейчас, по‑вашему, нахожусь? — неожиданно для себя огрызнулся тот. — На самой что ни на есть работе!

    Лапин стащил с головы мокрую шапку, расстегнул пуговицы ветхого демисезонного пальто, устало опустился на стул. Его внезапное появление прервало подготовку к трапезе. На столе расстелена матерчатая салфетка, на одной тарелке половина жареного цыпленка, на другой нарезанная крупными ломтями ветчина, сыр, рядом полуразвернутый брусок сливочного масла. В двух прозрачных пластиковых пакетах половина французской булки и соленые огурчики. Мелешин достал еще один пакет с квашеной капустой. Рядом со стопкой газет — упаковка импортного пива. От включенного в сеть масляного обогревателя струится тепло. Неплохо устроился, небось и девок из заводоуправления сюда приводит, кобель он известный…

    Лапин придвинул стул поближе к радиатору, вытянул навстречу теплу озябшие ладони. Мелешин прищурился. У него было широкое вогнутое лицо, круглые выпуклые глаза, мясистый, картошкой, нос и пухлые губы. С первого взгляда можно было сказать, что он выпивоха, проходимец и плут. Но физиогномика не считается наукой, а поскольку большинство руководителей районного, городского, областного и всех других звеньев имеет именно такую, почти типизированную, внешность, то делать о человеке выводы по чертам лица начнут у нас очень не скоро.

    — Что это еще за разговоры такие, Сергей Иванович? Я ведь тебя о настоящей работе спрашиваю. На Алексеевской в сороковом доме заказы исполнил?

    — Нет. В соседнем, тридцать восьмом, еще на прошлой неделе всех подключил, а в сороковом даже не начинал.

    — Тогда зачем, спрашивается, ты сюда приперся? Я же тебе все на пальцах разъяснил…

    — Поговорить надо, вот и приперся…

    Мелешин недовольно нахмурил брови.

    — Что значит «поговорить»? Существует четкий график работы. Фирма обзванивает жильцов и предупреждает, что в такой‑то день им следует находиться дома, придет мастер и сделает подключение. Ты хоть соображаешь, что натворил? Люди с работы отпросились, сидят по квартирам и дожидаются, когда к ним человек с фирмы соизволит наведаться. Теперь жалобы ПОСЫПАЮТСЯ. А ты поговорить решил!

    Лапину стало скучно. Артист, вылитый артист. Надо же, как он убедительно простаком прикидывается.

    — Михалыч, мне нужны деньги, — произнес он вслух. — Вот так нужны…

    Позарез.

    Для пущей убедительности он постучал себя по горлу ребром ладони. Но его отчаянный жест на Мелешина должного впечатления не произвел.

    — Деньги, деньги… А кому они не нужны? Думаешь, мне не нужны? Завод ни хрена не платит, фирмачи чертовы тоже яйца морочат… Фирма расширяется, наличных средств нет, все в обороте. Тут они не врут… Недавно еще два комплекта спутниковой аппаратуры закупили, а это знаешь, какие бабки? Придется нам с тобой немного потерпеть, дружок. Обещают в конце месяца рассчитаться. Ну что, ферштейн?

    Лапин ссутулился еще сильнее. Его неподвижный взгляд был сфокусирован в одной точке, на облезлых носах давно не видевших крема башмаков. Мелешин протянул руку за пивной банкой, сорвал крышку, поставил пиво на край стола.

    — Угощайся, Сергей Иваныч. Раз уж так вышло, давай выпьем, перекусим… Мне одному всегда скучно. Подсаживайся. А чего морда такая красная? Ветром нахлестало? Давай рванем по стопарю, для профилактики. Счас достану из заначки.

    Мелешин загремел связкой ключей, открыл сейф, стоявший у него прямо за спиной, достал из гулкого металлического чрева плоскую, выгнутой формы, флягу из нержавейки. В былые времена в таких выносили спирт: она хорошо прилегает к телу и не бросается в глаза. Затем на столе появились круглые стаканы и бутылка нарзана.

    — Бавить будешь? Или запивать?

    Прозрачная жидкость на четверть наполнила стаканы.

    — Запью.

    — Правильно. Иначе вкуса не разберешь. Давай за успехи!

    Спирт пить не просто, тут необходимо умение. Лапин проглотил огненную воду; задержал дыхание, налил в освободившийся стакан минералки, запил и только тогда перевел дух.

    — Хорошо! — крякнул Мелешин. — Это же стопроцентно чистый продукт! На нем знаешь, какие бабки можно делать!

    — Какие? — сипло переспросил Лапин, нашаривая в кульке скользкий огурчик. Упруго хрустящая ароматно‑соленая мякоть сразу успокоила обожженное горло.

    — Вот смотри, еще со времен «триста первого» у нас осталось пять тонн спирта. Настоящего, кристального, как слеза! Сейчас такого днем с огнем не найдешь!

    Мелешин аппетитно хрустел огурцом и пальцами отправлял в рот куски ветчины один за другим. Лапин отметил, что у него крепкие редкие зубы.

    Если бы их сдвинуть…

    — Грубо говоря, это пять тысяч литров. Или пятнадцать тысяч бутылок водки. Если отдавать оптом, по шесть тысяч, получаем доход девяносто миллионов рубчиков!

    Мелешин довольно рассмеялся, оторвал половину цыпленка и вгрызся в белое мясо.

    — Понятно, Алтайцеву дать, туда‑сюда десяток «лимонов», но и нам кое‑что останется… — пробубнил он с набитым ртом.

    — Кому нам?

    — Нам с тобой! Устраивает тебя такое дело?

    Михалыч говорил искренне, от души, он слегка «поплыл», в таком состоянии хочется сказать другому человеку приятное. Но захмелевший Лапин твердо знал, что в этом партнерстве он может рассчитывать только на роль наклейщика этикеток в каком‑нибудь подвале с поденной ставкой в десять тысяч рублей, которые еще неизвестно как удастся получить. Он меланхолично жевал сыр и не отвечал. Но сотрапезник и не ждал ответа.

    — По второй? — Плоская, изогнутая по форме пролетарского живота фляжка качнулась к посуде.

    — Чуть‑чуть…

    На этот раз Мелешин налил себе две трети стакана.

    — Капустой закуси… Ух, здорово‑о‑о! Ну, будем!

    Он одним махом опрокинул свою порцию, вытащил из кулька пригоршню капусты, ловко отправил в рот. Несколько белых полосок прилипли к подбородку.

    Сергей отвернулся. Ему неприятно было смотреть на этого человека. Он радушно угощал, делал лестные предложения, но именно из‑за него и ему подобных Лапин, Антонина и Димка, как и тысячи других людей, доведены до скотского состояния. А сегодняшнее угощение стоит несравненно меньше, чем Михалыч ему должен. Выпил, закусил — и ушел довольный. А шесть миллионов так и останутся в чужом кармане. Лохов учат.

    — Что это ты такой пасмурный, Сережа? Может, случилось чего?

    Лапин перевел взгляд в окно. Мокрый снег прекратился. Но идти никуда не хотелось. Да и некуда ему идти.

    — Чего ты, правда? Может, я помогу чем?

    Спирт сделал свое дело. Живому человеку необходимо чье‑то участие.

    — Семейные проблемы, — с явной неохотой признался Лапин.

    — Вот как? — оживился начальник. — Ты же на Крыловой женился, Антонине, с монтажного участка? Расписались или так?

    — Так.

    — Крылова… Фигуристая баба! — Мелешин откинулся на спинку стула, закурил, мечтательно прищурился. — Корма, ноги… Вот так всегда делала…

    Он поднес полусогнутые ладони к груди и резко дернул ими вверх, в точности скопировав Тонькин жест. Лапину стало неприятно.

    — Чем она сейчас занимается?

    — На «Супермаркете» шмотками торгует. Уже больше года.

    — А что тут особенного, — философски изрек Мелешин. — Был я недавно на Центральном рынке. Прошелся по рядам, так не поверишь, ползавода знакомых встретил. Довели до ручки и страну, и людей. Из инженеров да конструкторов торгашей сделали…

    Он плеснул себе в стакан еще спирта. Предложил Лапину, но тот отказался. Выпил, вновь натолкал в рот капусты. Широкое лицо покраснело.

    — Ты только посмотри, Лапин, что творится! Такой завод угробить! Знаешь, какой у нас коллектив был? Золото, а не люди! Таких спецов еще поискать, истинные самородки. Ты когда к нам устроился?

    — К вам? — Сергей хмыкнул. — Когда я устраивался, вас еще тут и не было! В ноябре восьмидесятого завели трудовую книжку — регулировщик первого разряда. Из техникума пришел, на преддипломную практику, как только защитился — сразу на работу. Молодой специалист, техник» конструктор, специальность — радиоаппаратостроение… Год оттрубил — и в армию. А потом уже в январе девяносто второго во второй раз поступил…

    — А до этого где обретался? — Выпуклые нахальные глаза изучающе рассматривали неудачника Лапина. Мелешину было действительно интересно, в силу каких причин люди доходят до жизни такой.

    — На военном заводе в Подмосковье. Про Зеленоград слыхали?

    Мелешин кивнул. Там было много объектов оборонки, а у «триста первого» ряд смежников, он сам часто ездил в командировки на «пятьдесят пятый» и «семьдесят восьмой».

    — А чего уехал оттуда? Ты же детдомовский, родни нет… А там все же насидел какое‑никакое место…

    Лапин пожал плечами.

    — Кто его знает. Меня же машина сбила… Как приехал в Тиходонск, так сразу, прям на вокзальной площади… Очнулся уже в психушке, вообще ничего не помнил.

    Лапин осекся. Не следует рассказывать такие вещи посторонним людям. В глаза сочувствуют, а за глаза придурком зовут.

    — Ну потом‑то ты оклемался? Все вспомнил?

    — Почти все. — Лапин не хотел продолжать этот разговор. — Так как насчет денег? Меня Антонина все время пилит, уже совсем жизни не стало!

    — Антонина хорошая баба. Жопа, груди, ноги… Ты не слушай, что болтали, у меня с ней ничего не было. — Мелешин завинтил флягу, запер обратно в сейф и принялся убирать со стола. По нарушенной координации движений и потному красному лицу Сергей понял, что его окончательно развезло.

    — Правда, мужик у нее был никудышный, пьяница… Но чтобы в подсобке трахаться — это полная херня…

    Мелешин был похож на сытого откормленного борова. В его взгляде было что‑то гадкое. До Лапина и раньше доходили отголоски грязной болтовни, но он не обращал на нее внимания. Так же, как и на многое другое. Но сейчас появилась уверенность, что это не только слухи.

    Он вновь посмотрел в окно. Взгляд наружу напоминал ему, что все пути отрезаны. Ему некуда идти. Даже если Тонька не запрет перед ним дверь, валяться на щелястом полу и выслушивать угрозы какого‑то недоноска он больше не хотел. Он был в тупике. И выйти из тупика ему мешал этот наглый кобель. Мелешин не отдаст деньги. И никто не отдаст. Лохов учат!

    Лапина охватило незнакомое опасное возбуждение. Он всегда был спокоен, грубая корка в сознании сглаживала эмоции, но сейчас через пробитую вчерашним страхом неминуемой смерти брешь упругими толчками выбивалась холодная расчетливая ярость.

    Он встал, потянулся, разминая ноги, прошелся взад‑вперед по маленькому кабинету, мотивированно осмотрелся. На подоконнике лежал отрезок экранированного кабеля КЭО‑3. Это означало: кабель экранированный одножильный с диаметром центрального проводника три миллиметра. Вокруг медной жилы шел слой изолирующего полихлорвинила, а потом серебристая оплетка экранировки. Привычный предмет, но сейчас Лапин видел его каким‑то другим зрением и под другим ракурсом.

    — Значит, лохов учат, Григорий Михайлович? — И голос у него был другим.

    — Что? — не понял Мелешин.

    — Спасибо за обед и выпивку. — Холодная опасная ярость клокотала у самого горла. — Вычтите сто тысяч из моих денег. А остальное — на стол!

    — Что? — Выпуклые глаза выкатились из орбит настолько, что казалось, они сейчас выскочат на пол и растекутся мутными склизкими кляксами.

    — Деньги на стол! — тем же тоном повторил Лапин.

    — Черт бы тебя побрал, неблагодарная скотина! — Радушный хозяин и доброжелательный товарищ исчез. За столом сидел разгневанный вельможа, которому жалкий холоп хамством отплачивает за самое доброе отношение. — Ты что, человеческого языка не понимаешь? Я же тебе объяснил: денег нет!

    Позвони в фирму, может, они что‑нибудь подбросят. А сейчас проваливай отсюда, рэкетир хуев!

    Мелешин резко вскочил и гневно показал на дверь.

    — Топай на Алексеевскую, там люди заждались! Еще раз услышу такие…

    Возмущенный крик оборвался. Одним движением Лапин скользнул за спину несостоявшемуся партнеру и набросил на шею КЭО‑3.

    Надо сказать, что задушить противника таким образом достаточно трудно. Имеются в виду не столько моральные проблемы, которые всегда встают перед человеком, не привыкшим убивать, сколько техническая сторона дела.

    Попросту накинув веревку, ничего не добьешься, потому что если тянуть концы назад, то только опрокинешь несостоявшуюся жертву на землю и дашь ей возможность перейти в контратаку. А затянуть концы наперекрест не удастся, ибо придется правую руку вытягивать влево, а левую — вправо, так большого усилия не разовьешь, да и амплитуда движений оказывается очень ограниченной. Но Лапин сделал все как положено: перекрутил серебристую удавку, и теперь каждая рука тянула в свою сторону, создавая необходимое натяжение. Мелешин захрипел, обмяк и повалился обратно на стул. Петля ослабла.

    Придушенный начальник со всхлипами втягивал живительный воздух.

    — Один раз… Всего один раз… Может, два… В подсобке… Она сама дала… Давно… Еще до тебя… — прерывисто бормотал он и сильно вздрагивал всем телом.

    — Давай деньги! — Лапин чуть подтянул КЭО‑3.

    — Бери… Все бери… — Мелешин сунул руку за борт пиджака и бросил на стол пухлый кожаный бумажник. — Здесь три «лимона»… И двести долларов… Больше нет… Завтра отдам…

    Отрезок кабеля шлепнулся на подоконник. Лапин открыл бумажник и пересчитал деньги. Все верно. Михалыч хорошо знал свою наличность.

    Мелешин тяжело дышал, крутил головой и яростно массировал шею. Вид у него был совершенно очумелый.

    — Ты что, Лапин? С ума сошел? Разве так можно? — жалобно проговорил он. — У меня же сердце больное, я запросто мог сдохнуть…

    Действительно… Дыра в черной корке затянулась. Лапину стало стыдно.

    — Извини, Михалыч… Черт его знает, что на меня накатило. Я же контуженый — видно, перемкнуло что‑то в башке…

    — Так ты и убить можешь в любой момент! — зло бросил Мелешин. Их эмоциональное состояние находилось в противофазах: чем больше успокаивался Лапин, тем сильней заводился Мелешин.

    — Выходит, могу, — обескураженно развел руками Сергей и с любопытством посмотрел на свои кисти с чуть подрагивающими пальцами и красной полосой поперек ладоней. — Не надо доводить до крайностей… « — На хрен ты мне нужен, чтоб тебя доводить. — Мелешин перестал массировать шею. — Мне одного раза хватит. Больше ты здесь не работаешь, иди оформляйся. И в фирме тоже!

    — А деньги когда?

    — Завтра. Придешь на фирму и все сполна получишь. Даже не сомневайся.

    Обещание прозвучало довольно зловеще, но Лапин не обратил на это внимания.

    — До свидания, Михалыч…

    Начальник не ответил. Отрезок кабеля КЭО‑3 лежал на подоконнике безобидным шнурком. Лапин шагнул, аккуратно намотал его на ладонь, сунул в карман, тихо прикрыл за собой дверь. На лестнице он вновь достал серебристую змейку, повертел, словно талисман, чудесным образом исполняющий сокровенные и труднодостижимые желания. Нет, чудес не бывает, и металлический шнурок здесь ни при чем… Просто силой, оказывается, легче добиться результата, чем просьбами. А сила, выходит, у него есть.

    Выйдя на свежий воздух, Лапин изумленно покачал головой. Легкая полуулыбка появилась на плотно сомкнутых губах, как будто над вечно хмурым лицом основательно потрудились гримеры, придав ему не свойственное от природы жизнерадостное выражение. Глубоко вздохнув, он окинул прощальным взглядом громаду родного цеха, затем круто развернулся на каблуках и упругим шагом отправился в заводоуправление. Поднялся в отдел кадров, написал заявление «по собственному желанию», а еще через полчаса вышел из проходной, имея на руках трудовую книжку и справку об оставшейся за заводом задолженности по зарплате. С прежним местом работы отныне его больше ничего не связывает.

    Лапин еще не придумал, чем он будет заниматься в будущем. Но одно он знал точно. Начиная с этого момента его жизнь резко изменилась.

    Богатым людям свойственно транжирство, поэтому Лапин поехал обратно на автобусе. Сытый, под хмельком и при деньгах, он переполнялся окрыляющим ощущением одержанной победы. Эти чувства были настолько новыми, что казалось, все должны обращать на него внимание: мол, ну и раскрутился ты, брат! Оказывается, ты никакой и не лох! Молодец!

    Но никто не улыбался ему, не хлопал по плечу, одобрительно не подмигивал. Мало ли ездит шантрапы в автобусах…

    Добравшись до центра, он не стал пересаживаться на троллейбус, а пошел по Маркса пешком, но совсем другой походкой, чем пару часов назад.

    Теперь это была вальяжная поступь состоятельного человека, который собирается выбрать хорошие подарки для членов своей респектабельной семьи — привлекательной заботливой жены и балованного, но любимого сынишки. Сейчас он совершенно не сердился на близких, потому что ничего особенного, по богатяновским меркам, не произошло: баба и должна требовать от мужика заработков, а пацан тоже как‑никак свое кровное просил. Теперь деньги есть, значит, все само собой и уладится…

    Сейчас его мысли были всецело заняты предстоящими покупками. Что купить Антонине? Юбку? Кажется, ей нужна… Но какого размера? Раньше подходил пятидесятый, но за последнее время она раздалась в бедрах… Вдруг не подойдет? Наверняка начнет кричать, ругать за выброшенные деньги, обзывать придурком… Облик хорошей семьи померк. И вообще, она на «Супермаркете» может что угодно взять, да и по дешевке, лучше просто дать ей деньги — и дело с концом. Но тогда теряется момент торжественности… Да и сколько дать? Покажется мало — обидится, покажется много — скажет: раз такой богаты и, давай еще…

    Мысли роились, путались и двоились, будто спорили между собой два человека: один, привыкший дарить женщине нарядно упакованную изысканную вещицу, а второй — просто отдавать получку за вычетом заначки.

    Тротуар перегородил забор стройки, с десяток рабочих, громко матерясь, долбили ломами кучу застывшего цемента. Лапин резко свернул на мостовую, и тут же за спиной истошно взвыл мощный клаксон. Холодея, он развернулся: прямо на него, хищно скалясь хромированной таранной решеткой, несся огромный черный джип.

    «Второй раз не пронесет! — звонко отдалось в голове, он отпрянул, и джип вывернул влево, они почти разминулись, но задний бампер захватил край пальто, рванул, обрывая пуговицы, и, волчком раскрутив Лапина, швырнул в мягкий сугроб.

    «Бог хранит, — ошеломленно подумал он. — Надо пойти свечку поставить…»

    — Вот что делают, паскуды! Нам месяцами зарплату не дают, а они с жиру бесятся и работяг давят!

    Желтые замызганные фуфайки окружили раскорячившуюся посередине улицы огромную машину, угрожающе взметались лопаты и ломы. Извечная ненависть бедняка к богатому кровососу страшна непредсказуемыми последствиями, и, хотя связываться с владельцами джипов простой народ опасается, ибо запросто можно наткнуться мордой на черный срез пистолетного ствола, достигшие критической массы нищета и отчаяние не раз бросали вооруженную вилами толпу на винтовки регулярной армии.

    Лапин поднялся. Ноги дрожали. Медленно он двинулся к машине.

    — Смотри, что с человеком сделал, паразит! Пальто порвал! Хорошее пальто, его носить и носить!

    Если бы из вездехода вылез откровенный бандит с бритой башкой и мутными глазами, скорей всего праведный гнев строителей сошел бы на нет. Но перед ними стоял вполне солидного вида господин в дорогом кашемировом пальто и норковой шапке. На вид ему было лет сорок пять, дымчатые очки в тонкой оправе облагораживали грубые черты крестьянского лица.

    — Покупай теперь пальто человеку! И в больницу его вези! Или хочешь по стеклам?!

    Атмосфера накалялась. Между тем господин всматривался в Лапина, а тот в него.

    — Пал Палыч?

    — Сережа, — с облегчением вымолвил тот. — Ты в порядке?

    Толпа замолчала.

    — Да вроде…

    Перед ним стоял Терещенко — бывший завлаб «Электроники», а ныне бизнесмен, похоже, удачливый.

    — Вот как свиделись! Значит, судьба… Залезай в машину. Пальто тебе новое справим и вообще…

    Последнюю фразу он сказал явно для зрителей.

    Лапин открыл тяжелую дверцу, поднялся на подножку и забрался вовнутрь. «Высоко, как в трамвае», — подумал он. И еще подумал, что не такие уж они близкие приятели, к тому же сытый голодного не разумеет, если бы не обозленные мужики с железяками, Терещенко вряд ли проявил бы такое радушие.

    Мужиков такая концовка не удовлетворила.

    — Такой же паразит! — прокомментировали они поведение Лапина и, матерясь, вернулись к замерзшему цементу.

    Джип набирал скорость.

    Первое их знакомство состоялось весной девяносто второго, Терещенко тогда еще трудился на заводе. Лаборатория, которую он возглавлял, специализировалась на испытаниях современных систем электронной безопасности с последующей их доводкой. К тому времени государственный источник финансирования окончательно пересох, но к исследованиям подобного рода стали проявлять повышенный интерес коммерческие структуры. Неудивительно, что Терещенко и другие специалисты его уровня вскоре оказались в этих самых структурах, занимая там посты экспертов, консультантов и даже руководителей служб безопасности.

    Лапину довелось поучаствовать в последних испытаниях, которые проводил на заводском полигоне Терещенко. Бригада монтажников занималась установкой радиоволновых и вибрационных датчиков, укладывала кабель по периметру «охраняемого объекта». Пал Палыч был руководителем проекта, он сразу обратил внимание на Лапина, выделив его из семерки вечно похмельных мужиков, не раз хвалил за творческий подход к делу и практическую сметку. Он даже как‑то отметил, что Лапин наделен редкой для обычного техника способностью схватывать идеи на — лету и находить для их воплощения простые и экономные технические решения.

    Следующая их встреча состоялась примерно год спустя. Терещенко разыскал его на заводе и предложил сдельную работу. В степнянском филиале «Тихпромбанка» проводилась замена сигнализации и охранных систем, требовались опытные и проверенные специалисты. Лапин собирался в отпуск и охотно согласился подкалымить. Замену он выполнил быстро и качественно, заказчики остались довольны, а вскоре Терещенко предложил постоянную работу в отделе технической безопасности «Тихпромбанка». Лапин задумался.

    Тогда у него еще был хороший заработок и привычный круг обязанностей, к тому же завод считался вечным, а все новомодные порождения перестройки: лотки, киоски, фирмы, банки — временными, «пока разрешают».

    А тут еще одного из учредителей застрелили на собственной даче. В газетах писали, что это сделал банковский же охранник, труп которого нашли несколькими днями спустя в соседней области. Это и положило конец раздумьям: от добра добра не ищут, а соваться в такой змеюшник, где то одного убьют, то другого, дураков нет.

    — Нет, Пал Палыч, — радуясь собственной осмотрительности и искушенности, ответил тогда Лапин. — На заводе привычно, да и не убивают никого… Я и вам советую назад вернуться.

    Терещенко усмехнулся и похлопал его по плечу:

    — Убивают, парнишка, там, где водятся большие деньги. По крайней мере, я знаю из‑за чего рискую…

    Так их пути разошлись. Сейчас даже неискушенный наблюдатель мог с первого взгляда определить — кто сделал правильный выбор, а кто ошибся.

    — Что‑то вид у тебя не того… — нарушил молчание Терещенко. — Все там же трудишься? Небось забесплатно?

    — Сегодня уволился… Наверное, зря я тогда отказался…

    Лапин замолчал. Это выглядело как просьба, а он не любил просить.

    Особенно малознакомых людей. Кто ему Терещенко, в конце концов?

    — Может, зря, может, нет, — неопределенно проговорил Терещенко, припарковывая машину у главного входа «Тихпромбанка». — Парня, что на то место взяли, через три месяца током убило. Монтировал «Кактус», а какой‑то раздолбай включил линию. У каждого, правда, своя судьба… Пошли, зайдем ко мне.

    Банк занимал отдельное четырехэтажное здание. Вокруг теснились развалюхи старого, доперестроечного, частного сектора. В ближайшие годы банкиры планировали отселить измученных печным отоплением и дворовыми «удобствами» жильцов и расшириться, создав своеобразную «буферную» зону.

    Пока что огороженный высоким глухим забором двор имелся только с тыльной стороны здания, отделанный мрамором парадный подъезд выходил на асфальтовый пятачок стоянки для машин. Неловко запахиваясь в изуродованное, лишенное пуговиц пальто, Лапин ковылял вслед за уверенно шагающим Пал Палычем.

    — Что это за чучело с Шептуном? — В окне одного из частных домишек колыхнулась занавеска. Высокий худощавый парень в черном мешковатом свитере и джинсах, быстро отложив бинокль, взял со стола «Кодак» с длиннофокусным объективом и сноровисто сделал пять снимков подряд. Щелк! Идущие гуськом Терещенко и Лапин, общий план. Щелк! Они же крупно, Лапин что‑то спрашивает, рот подурацки приоткрыт. Щелк, щелк, щелк! Лицо Лапина в разных ракурсах…

    — Черт его знает. — Плечистый, в кожаной куртке и спортивных штанах напарник склонился к блокноту. — Так и запишем: «Двенадцать пятьдесят две, приехал Шептун с неизвестным, которому присвоено псевдо "Чучело". В двенадцать пятьдесят пять Шептун и Чучело вошли в банк».

    Лапин бы несказанно удивился такому интересу к своей персоне, ибо расход цветной кодаковской пленки и фотобумаги перекрывал все мыслимые и немыслимые возможности его бесцветной личности. Но Сергей ни о чем, естественно, не догадывался и был озабочен только одним: пустят ли его в банк без документов? Этот вопрос он и задал на ходу своему спутнику, но тот небрежно отмахнулся:

    — Не боись, со мной тебя везде пустят.

    У входа стояли сразу три охранника: один в коридорчике между стеклянными дверями и двое внутри, в просторном вестибюле.

    Затянутые в камуфляжные комбинезоны здоровенные парни удивленно вытаращились: одежда Лапина и раньше не отличалась элегантностью, а оторванная пола пальто вряд ли могла улучшить впечатление. Такие посетители сюда не ходили. Но, очевидно, спутники Терещенко не вызывали вопросов, потому что удивление внешне никак не проявилось, могучие фигуры молча расступились, открывая проход.

    — Чего это их так много? — удивился Лапин. — Да один с автоматом…

    — Не обращай внимания. Большие деньги требуют усиленной охраны. Особенно в некоторые моменты…

    Лапин хотел спросить, что это за моменты, но вовремя спохватился: не его дело. И так он отнимает время у занятого и солидного человека…

    Судя по тому, что встречные почтительно здоровались с Пал Палычем, тот пользовался немалым авторитетом, но не важничал и держался вполне демократично: приветливо кланялся женщинам, за руку поздоровался с совсем юным посыльным, приостановился поговорить с седой и грузной уборщицей.

    — Как дела, тетя Маша? — Он добродушно улыбнулся. — Какая‑то ты бледная да испуганная сегодня. Опять мышь увидела?

    Женщина прерывисто вздохнула.

    — Сердце хватает, Пал Палыч… Тут испугаешься…

    — Так домой иди, лечись! Хочешь, валидол дам? — проявил участие Терещенко, причем со стороны казалось, что он сопереживает совершенно искренне. Но Лапин понимал — принимать беды всех окружающих как свои невозможно. Просто есть такая манера поведения, которая без дополнительных затрат позволяет располагать к себе других людей.

    — Да нет, спасибо… Оно не первый раз… То схватит, то отпустит…

    Водички попью, посижу — пройдет…

    — Вот что такое люди старой закваски! — обратился Терещенко к Сергею.

    — На первом месте работа, а все остальное — потом. В том числе и собственное здоровье. Молодец, тетя Маша! Но смотри не переусердствуй!

    Они двинулись дальше, оставив женщину в полной растерянности и смятении. Похвала не помогла. Сердце у тети Маши не болело, болела совесть.

    Только что она установила радиозакладку в кабинете председателя правления. Сама она не знала, что содеянное называется именно так, но понимала: прилепив черную коробочку под крышку длинного стола для совещаний, она совершила нечто ужасное…

    Ужас совершенного так велик, что не окупается и полученной тысячей долларов, совершенно фантастической для ее бюджета суммой. Она не просила этих проклятых денег и никогда бы их не взяла, но у подосланного бугая сквозь ласковые манеры проглядывала не очень‑то скрываемая смертельная угроза: если бы она заартачилась, то сейчас уже лежала бы на холодном каменном полу морга. Ведь они все знают: и как стол стоит, и каким боком к окну, и какая там планка… Даже место точно указали, куда приклеить… Им мешать бесполезно, все равно по‑своему сделают… А она теперь меж двух огней: тот бугай с одной стороны, эти, банковские, — с другой. Они за свои миллиарды бьются, а простой человек всегда крайним остается…

    Ругая про себя проклятых богачей на чем свет стоит, тетя Маша тяжело двинулась к своему закутку. Сейчас ей стало немного легче.

    Кабинет у Терещенко оказался просторным, отделанным деревянными панелями. За книжным шкафом имелась замаскированная дверь.

    — Заходи. — Пал Палыч толкнул податливо отошедшую панель и пропустил Лапина вперед. С треском зажглись лампы дневного света. Они оказались в комнате площадью метров в двадцать, уютной и полностью меблированной.

    Зеркальный шифоньер, диван, сервант, два кресла, столик из дымчатого стекла, хорошие обои, на стенах и на полу возле дивана ковры, в торце еще один дверной проем…

    — Там ванная и туалет, — пояснил Пал Палыч, перехватив его взгляд.

    Очевидно, вид у Лапина был обалдевший, потому что Терещенко неожиданно улыбнулся.

    — Нравится?

    — Еще бы… Здесь и жить можно…

    — Зачем жить? Для этого квартира, дача. Это комната отдыха, когда выпадает минута, я тут отдыхаю. С друзья ми или… Ну, сам понимаешь…

    Сейчас Терещенко явно рисовался. Наверное, он помнил давнишнюю осторожную «мудрость» Лапина и сейчас наглядно давал понять, каким тот был дураком.

    — Сейчас что‑нибудь тебе подберем. — Хозяин открыл шифоньер, повозился и вытащил несколько вещей.

    — Выбирай!

    Длинное габардиновое пальто, подбитая серебристым мехом кургузая кожаная курточка модной выделки «крэк», дубленка «лизанка» с косыми карманами на груди. Лапин мало разбирался в одежде, но понял одно: ему предлагают дорогие и практически не ношенные вещи.

    — Это слишком жирно… — растерянно сказал он.

    — Ерунда. Я все равно носить не буду, выбрасывать жалко. Выбирай.

    Сергей снял разодранное, похожее на половую тряпку пальтецо, огляделся, не зная, куда его деть.

    — Брось в туалет на пол, тетя Маша уберет, — посоветовал Терещенко.

    Лапин так и сделал, потом перебрал вещи и надел двубортное пальто с широкими подкладными плечами и длинным шлицем. Оно было слегка свободно.

    — У тебя изысканный вкус, старик, — удивился Пал Палыч.

    В зеркале отразилась фигура преуспевающего чикагского гангстера тридцатых годов. Правда, в комплект нужны светлый шарф, мягкая шляпа, хорошие брюки и дорогие ботинки с гетрами. К тому же с таким вороньим гнездом на голове любой гангстер превращается в огородное чучело… Сергей раздраженно сорвал вытертого кролика и отправил вслед за половой тряпкой. Потом снял пальто.

    — Чересчур шикарно…

    — Одно цепляет за собой другое, другое требует третьего, — понял его Терещенко и улыбнулся. — Знаешь историю, как дама выпросила у скряги мужа пару чулок в подарок? К чулкам понадобились туфли, к ним перчатки, к ним сумочка и шляпка, платье, бриллианты, шубка и, наконец, экипаж с тройкой вороных! Первый шаг определяет и все последующие…

    Турецкая дубленка доходила до середины бедра, Лапин повернулся одним боком, другим и остался доволен.

    — Сейчас не так холодно, обойдусь и без шапки…

    Когда делаешь человеку доброе дело, то хочется довести его до конца.

    Терещенко вновь полез в шкаф.

    — Раз я шагнул, шагну и второй…

    На свет появилась пушистая ондатровая шапка.

    — Я в ней раньше на охоту ездил, — Терещенко нахлобучил блестящий мех на голову Сергея. — Дарю для комплекта!

    Соблазн был слишком велик. Лапин решил не отказываться. Из зеркала на него смотрел совсем другой человек — элегантный, красивый, уверенный в себе. Потрепанные брюки и изношенные ботинки в кадр не попадали.

    — Спасибо, Пал Палыч… — Сейчас он верил, что тот действительно действует от чистого сердца.

    Терещенко хлопнул его по плечу.

    — Садись, обмоем обновки. — На дымчатом стекле появились квадратная бутылка с черной этикеткой, хрустальные рюмки и вазочка с жареными фисташками. — Любишь виски?

    Сбросив подаренную одежду, Сергей остался в потертом джемпере, старой фланелевой рубахе, к тому же брюки и ботинки оказались на виду, и он вновь ощутил себя бедным родственником.

    — Никогда не пил… Сегодня с Мелешиным спиртягу гоняли. Потом чуть не придушил его в горячке.

    — Да ну? Ты вроде парень спокойный. Что там у вас получилось?

    Лапин пересказал сегодняшнюю историю.

    — Еще почти три «лимона» должен остался. Завтра зайду в фирму, получу… — закончил он.

    — Ты всерьез? — изумился Пал Палыч.

    — А что?

    — Да то, что тебе отобьют почки и заберут все обратно! Да еще выставят счет за шею этого кобеля! Миллионов на сорок‑пятьдесят! И если не пойдешь, будет то же самое! У тебя серьезные проблемы, старик…

    Терещенко говорил очень серьезно, и Лапин ощутил неприятный холодок под ложечкой.

    — Ты отобрал у человека деньги, — как маленькому несмышленышу объяснял Пал Палыч. — По нынешним меркам это беспредел, самое страшное преступление. Если, конечно, за тобой не стоит реальная сила, которая заставляет смириться с этим фактом. У тебя есть разборная бригада?

    — Что это такое?

    Губы Терещенко скривились.

    — Отмороженные мальчики с автоматами и гранатами.

    — Откуда?

    — Значит, у тебя один выход — как можно быстрей бежать из города! А ты собираешься идти к ним за остатком. Ну ты даешь!

    От хорошего настроения не осталось и следа.

    — Что же делать?

    Терещенко на мгновение задумался.

    — Ладно, попробую тебя отмазать. Они кредитуются в нашем банке… Телефон его заводской помнишь?

    Лапин продиктовал цифры, Терещенко нажимал попискивающие кнопки сотового телефона.

    — Андрей Михалыч? Здрасьте, — нарочито развязным тоном начал он. — Терещенко на связи. Тут у нас возникли сомнения в вашей платежеспособности, так что следующий кредит под вопросом… Долгов не отдаете, вот в чем дело! Как не может быть? Лапину Сергею Ивановичу сколько времени голову морочите… Неважно, это говорит о надежности фирмы… Ну так что, вы сами виноваты, довели человека до нервного срыва… Да, я с ним давно работаю и хорошо знаю… Это другое дело… Исправленные ошибки быстрей забываются… И чтобы никаких эксцессов! Ну вот и хорошо… До свидания.

    Пал Палыч спрятал телефон в карман.

    — Делай выводы! Отнимать чужие деньги — самое опасное занятие на свете…

    Он помолчал и усмехнулся.

    — Хотя в последнее время все только этим и занимаются. Диалектика!

    Давай за наши успехи.

    Они выпили. Успокоившийся Лапин почмокал губами.

    — Мне этот вкус знаком. Его ни с чем не спутаешь… Неоткуда…

    Терещенко посмотрел на часы, и Сергей осекся. Пора и честь знать. Пал Палыч с лихвой компенсировал пережитый страх и разорванное пальто.

    — Я пойду…

    На самом деле ему не хотелось выходить в мир, где он был таким одиноким и беззащитным и где его никто не ждал.

    — Давай, мне тоже пора. Как‑нибудь увидимся.

    Лапин замешкался. Наступило неловкое молчание. Пытаясь сгладить паузу, Терещенко огляделся и достал из‑за стекла серванта небольшой, с палец, блестящий цилиндрик.

    — Отгадаешь, что это? С трех раз?

    Лапин взял цилиндр в руки, повертел и протянул обратно.

    — »Сатурн‑2», американский, — обыденным тоном сказал он. — Щекотунчик», «дрожалка», «антиклоп». Реагирует на радиоизлучение, направленный лазерный луч, запитанные на сеть пассивные микрофоны. При положительной реакции вибрирует.

    Терещенко застыл. Лапин ошибся. Это был российский приборчик микроволнового контроля «МК‑01». Он полулегально выпускается два года, с тех пор как подслушивающие приборы стали широко использоваться частными детективами, службами безопасности, ревнивыми мужьями и всеми кому не лень. Но скопирован он действительно с «Сатурна‑2». А эта штучка очень серьезная и строго засекреченная, высший класс SPY‑технологий. Она никогда не продавалась в сингапурских развалах электроники, в сети нью‑йоркских магазинов «Все для сыска» и не попадала на митинский радиорынок. За такими изделиями всегда стоит государство — США или СССР, потому что СССР нелегально добывал и использовал вибрационные «антиклопы».

    Но очень узко — только во внутренней контрразведке Первого главка КГБ.

    Сам Терещенко узнал об этом случайно: увидев «МК‑01», проболтался Тимохин, который в восемьдесят девятом пользовался «Сатурном‑2», разоблачая перевербованного англичанами предателя.

    А вот откуда знает SPY‑технику полубомжующий Лапин?

    — Пойдем, я тебя провожу, — неожиданно предложил Пал Палыч. — Посмотрим наш двор.

    У черного хода тоже несли службу два охранника, но теперь вид Лапина не вызвал у них удивления. Во дворе на чисто расчищенном асфальте стоял черный «СААБ‑9000» и «триста двадцатый» «Мерседес». У глухих ворот прогуливался еще один охранник с автоматом.

    — Давай сделаем эксперимент, — предложил Терещенко. — Ты осматриваешься, находишь системы сигнализации и охраны и определяешь их уязвимые места. Идет?

    — Идет. — Сергей огляделся, прошелся вдоль глухого забора, глядя себе под ноги, потом, задрав голову, сделал второй круг, потоптался на середине асфальтового прямоугольника, несколько раз подпрыгнул. Охранник наблюдал за всеми манипуляциями с некоторой настороженностью.

    — Ну что? — спросил Терещенко.

    — Две телекамеры на втором этаже, замаскированные фальшивыми подоконниками. Декоративная решетка по верху забора используется скорей всего как активная антенна. Система «Контроль» или один из зарубежных аналогов. На углах просматриваются изоляторы — это «Кактус». Магнитный определитель у въезда плюс инфракрасные датчики. И еще… Вахтеров у ворот нет, значит, они отъезжают автоматически. Радиоуправление? Вряд ли…

    Скорей всего используется более простой и эффективный способ…

    Сергей вдруг замолчал.

    — А зачем вам все это?

    — Интересно, что могут определить наши конкуренты, если окажутся на твоем месте? — сымпровизировал Пал Палыч.

    — Ага, понятно, — кивнул экзаменуемый. — Так вот, по‑моему, под асфальтом расположены две индукционных петли. Автоматика открывает ворота, когда машина попадает на первую, и закрывает, когда она проезжает вторую. В этом и состоит ее слабое место, потому что полагаться на магнитный определитель нельзя: чужие люди могут воспользоваться вашей машиной.

    «А ведь верно, — подумал Терещенко. — Никому это не приходило в голову. Даже в условиях повышенной защиты…»

    — Я правильно сказал или нет? — спросил Лапин.

    — Все правильно, Сережа, все правильно, — задумчиво проговорил Терещенко, обняв его за плечи. — Ты знаешь, я как раз и отвечаю за все эти штуки. За техническую безопасность. И вот что я подумал…

    Он развернул Лапина и пристально, посмотрел ему в лицо. Впервые с момента их случайной встречи.

    — Тогда ты правильно отказался, иначе это тебя убило бы током. Но сейчас я снова предлагаю тебе работу в моем отделе. Специалисты такого уровня нам нужны, и я найду тебе место…

    Лапин оживился. В жизни появлялась перспектива.

    — Платить для начала будем немного, пять сотен, но со временем ставка может возрасти…

    — Всего пятьсот тысяч? — несколько разочарованно спросил Сергей. — Я думал, в банках совсем другие оклады…

    Он тут же отругал себя за вырвавшуюся бестактную фразу — ведь у него вообще не было никакого постоянного заработка.

    — Какие пятьсот тысяч? — переспросил Пал Палыч. — Пятьсот долларов США! Повторяю — это для начала, пока мы к тебе присмотримся…

    Лапин громко засмеялся. Продолживший было свой путь охранник вновь повернулся в его сторону.

    — Чего ты? — Терещенко тоже улыбнулся.

    — Оказывается, попадать под машины полезно, вот чего. — Сергей протер глаза. — Я согласен.

    — Вот и хорошо. — Пал Палыч подхватил его под руку. — Сразу идем к шефу, я тебя представлю, ты расскажешь о себе, и начнем оформление.

    Приемная на втором этаже оказалась пуста, Терещенко открыл большую деревянную дверь и, увлекая за собой Сергея, сквозь темный тамбур прошел в просторный, обставленный дорогой офисной мебелью кабинет председателя правления «Тихпромбанка». Но самого Юмашева на месте не было.

    Пал Палыч взглянул на часы.

    — Не вернулся с обеда. Наверное, в дороге, попробую позвонить…

    Он подошел к огромному столу, на котором мерцал экраном включенный компьютер, снял трубку одного из телефонов, набрал номер. Лапин с любопытством осмотрелся. Подвесной потолок с вмонтированными светильниками, белые стены, черная мебель, легкие жалюзи на окнах. Слева от стола хозяина длинный стол для заседаний с резными мягкими стульями по обе стороны. Он подошел к окну, сквозь жалюзи выглянул наружу. Снова пошел мокрый, хлопьями, снег, нахохлившиеся люди осторожно семенили по скользким тротуарам. Несколько молодых парней большими лопатами расчищали стоянку.

    Припорошенный белым стоял черный джип Терещенко, который столь неожиданным образом изменил его судьбу.

    — Не отвечает, — сказал Терещенко. — Ладно, пойдем в службу персонала. Заполнишь анкету, напишешь биографию, а завтра с шефом решим. Кстати, тебе придется пройти проверку на полиграфе. Знаешь, что это такое?

    — Конечно. Детектор лжи. Сколько раз в кино показывали.

    — Не возражаешь?

    Лапин пожал плечами.

    — А чего мне скрывать?

    «Действительно», — подумал начальник отдела технической безопасности и, не удержавшись, спросил:

    — Кстати, откуда ты в курсе про «Сатурн‑2»?

    — Черт его знает, — развел руками Сергей. — У меня же все в башке перемешалось. Может, в журнале каком прочел?

    Взгляд у него был искренним и совершенно бесхитростным.

    — Может быть, — согласился Терещенко.

    Глава вторая

    ВТОРАЯ НАТУРА

    Тиходонск, 8 февраля, 15 часов 15 минут.

    В центральном универмаге не было обычной для прошлых лет толчеи, зато, опять‑таки в отличие от старых времен, имелись товары на любой вкус и толщину кошелька.

    Лапин купил темно‑серый костюм, белую и светло‑голубую сорочки, синий галстук, несколько пар носков, шарф и черные сапоги на меху с толстой ребристой подошвой. В примерочной кабине он переоделся, сложив обноски в полиэтиленовый пакет, который оставил во дворе, у мусорных баков. Все эти действия казались ему вполне естественными и получались сами собой.

    Хотя совершенно не вписывались в богатяновские нормы поведения: длительное обсуждение предстоящего приобретения, откладывание денег и моральная подготовка к такому важному событию, сам процесс, столь же долгий, основательный и настороженный, как покупка коровы, с обязательной готовностью к возможным подвохам, сомнениями в пригодности вещи и соответствия ее качества запрашиваемой цене… Покупался обычно только один предмет, самый необходимый, но и старый не выбрасывался — пригодится на каждый день: в сарае разобрать или еще там чего…

    А уж французская туалетная вода «UOMO», захваченная Сергеем напоследок, вообще выходила за рамки приличия и могла служить наглядным примером психической ненормальности Чокнутого, одним из тех чудачеств, которые и обусловили обидное прозвище. Но именно приятный аромат пощипывающего кожу парфюма и послужил завершающим штрихом магазинных хлопот, наполнив душу Лапина давно забытым чувством удовлетворения и комфорта.

    После всех трат у него оставалось миллион триста тысяч рублей и двести долларов. Новая одежда, деньги в кармане, покровительство столь влиятельного человека, как Пал Палыч Терещенко, и радужные перспективы на самое ближайшее будущее сделали Сергея совершенно другим человеком: бодрым, уверенным в себе и энергичным. Причем казалось, что это и есть его обычное состояние, а униженное и полунищенское существование, которое он вел в последнее время, — просто досадная случайность, темная полоса жизни.

    Он распрямил спину и ощутил силу в мышцах, он улыбался и заговаривал с девушками, а те улыбались в ответ, он подставлял ветру лицо, с удовольствием ощущая, как секущие кожу снежинки массируют щеки и взбадривают кровь. Он уверенно стоял на ногах и не оскальзывался на мокрой снежной корке, может, из‑за новой подошвы, а скорее от нового мироощущения.

    Эта обновленность требовала оценки других людей, ибо человек устроен так, что утверждается через суждения окружающих, в первую очередь тех, чьим мнением он дорожит. «Референтная группа», — выплыли из глубин сознания мудреные слова, но он почему‑то знал, что они означают. Остро хотелось показаться в новом облике тому, кто сумеет понять и оценить суть происшедших с ним изменений. Но кому? Кузьмичу, Петрухе, Кружку или еще кому‑нибудь из богатяновских? Исключено — те сразу же потребуют обмыть обновки, а потом начнут клянчить в долг и, наливаясь тяжелой пьяной злобой, завидовать Чокнутому, которому так незаслуженно повезло. Заводским?

    Он ни с кем близко не сходился, да и разметала нынешняя жизнь, словно центрифуга, всех по разным щелям да углам. Техникумовским? До армии он дружил с Витькой Косенко и Вадиком Ефимовым, но после возвращения в Тиходонск отношений с ними не восстановил, недавно встретил Ефимова на улице, сначала не узнал, а потом оказалось, что и говорить особенно не о чем. Помнишь Степку? Женился на Светке. Помнишь Ваньку? Развелся с Катькой. Помнишь Сергея Длинного? Главный инженер на «Электроаппарате».

    Что толку обсуждать чужие жизни? Тем более что вспоминать все ему приходится с трудом, словно вытягиваешь прошлое из трясины. Да и смотрят как на дурака — слухи‑то разошлись про аварию да про психушку…

    Но ноги шли сами — мимо каменных львов, дремлющих уже почти век у никогда не работающего фонтана, мимо остатков древней крепостной стены, с которой и зародился город, по заледенелой старинной брусчатке Среднего спуска, которая ничуть не стерлась за последние двадцать лет… Тогда львы казались совсем огромными и живыми, только заколдованными злым волшебником, в развалинах башни мерещились клады, и сколько планов кладоискательских экспедиций обсуждалось по ночам в большой и неуютной спальне на двадцать кроватей…

    Между параллелями древних, застроенных дряхлыми домишками улочек притаился небольшой, но уютный парк, в глубине которого стоял бывший особняк табачного фабриканта Асмолова, сменивший после революции много хозяев и ставший в конце концов детским домом номер семь областного отдела народного образования.

    Аллею высоченных тополей, оказывается, вырубили, новые поколения воспитанников уже не смогут на спор самоутверждаться: кто выше влезет… А особняк кажется не таким большим, как раньше, и очень ветхим, и гуляющие во дворе пацаны в одинаковых бесформенных куртках навевают тяжелые мысли о печальной сиротской доле…

    В газетах много писали о безобразиях в детских домах: воровстве, жестокости персонала и даже растлении воспитанников, но Сергей ничего такого не помнил. Дядя Леша приходил часто, примерно раз в неделю, и каждый раз спрашивал — не обижает ли кто, как кормят, как относятся воспитатели. Всегда заходил к директору и завучу, и те, похоже, его боялись. Сергей чувствовал ореол защищенности — если старшие пацаны затевали какую‑нибудь гадость, стоило только пообещать: я дяде Леше расскажу, и они немедленно давали задний ход…

    В вестибюле гомонили дети, у двери сидела седая тетенька — вахтер.

    Лапин смотрел на нее, вспоминая, и не мог вспомнить, а она безошибочно распознала его взгляд и тоже всматривалась и тоже не узнавала.

    — Вы из нашенских?

    Сергей кивнул. У него почему‑то перехватило горло.

    — Когда выпускались?

    — В семьдесят восьмом. — Голос был хриплым, он откашлялся и повторил уже тверже:

    — В семьдесят восьмом.

    Круглое лицо женщины оживилось. Она вовсе не была пожилой, как казалось на первый взгляд, просто много морщин и жизненная усталость.

    — Тогда я тебя должна знать. Как фамилия?

    — Лапин.

    — Лапин?! Сережа? — Женщина оживленно вскочила. — А я Тамара Ивановна, не вспоминаешь?

    Он медленно покачал головой. Каждый год выпускались от тридцати до сорока воспитанников, и то, что через девятнадцать лет эта битая жизнью женщина вспомнила его имя, казалось чрезвычайно странным.

    — Я медсестрой работала, потом кастеляншей, а при тебе уже на личных делах сидела… У меня еще коса была… Ну, вспомнил? Алексей Иванович ко мне всегда заглядывал, один раз втроем на катере катались!

    — Вспомнил! Сейчас вспомнил… — Волнение женщины передалось ему, и он отчетливо увидел ласковый осенний день, прогулочный катер и молодую смешливую девушку, которую отчаянно ревновал к дяде Леше и которая портила всю прогулку. Он надулся, и дядя Леша не мог понять почему, но не особо пытался это выяснить, так как все внимание уделял этой противной тетке.

    — Мария Петровна у себя, пойдем я тебя отведу. — Тамара Ивановна поймала за шиворот пробегающего мимо раскрасневшегося мальчишку:

    — Сядь на мое место, Петров, и никого без сменки не пропускай, я сейчас вернусь…

    Директрису он помнил, а может, это была ложная память, ибо, если строгая женщина сидит в кабинете директора в директорском кресле, то значит, она и есть Марья Петровна.

    — Это Сережа Лапин! — радостно крикнула с порога Тамара Ивановна, как будто привела долгожданного родственника или дорогого гостя. Сергей подумал, что вряд ли здесь так встречают каждого бывшего выпускника.

    — Лапин?! — вскинулась Мария Петровна. — Не может быть!

    Конечно, на улице он бы ее не узнал. Когда‑то худенькая и юркая, похожая на птичку, с черными волосами, вечно стянутыми в пучок на затылке, сейчас она приобрела директорскую внешность: дородную фигуру, монументальную уверенность и властность осанки. Но сейчас директриса явно растерялась, как будто перед ней внезапно появился строгий ревизор.

    — Он это, Марь Петровна, он, — суматошно замахала руками бывшая девушка с косой.

    Растерявшаяся на миг женщина взяла себя в руки и вновь превратилась в директора государственного учреждения. Она поднялась, степенно обошла вокруг стола, со значительностью протянула руку.

    — Здравствуйте, Сергей Иванович! — Мелкие черты маскировались большими модными очками, волосы, как у многих руководящих дам, обесцвечены перекисью водорода, начесаны и покрыты лаком. — Какими судьбами? Решили проведать Тиходонск? Или специально к нам?

    Лапин удивился. Казалось, это происходит с кем‑то другим, а он просто наблюдатель, сидящий внутри этого другого и выглядывающий наружу через чужие глазницы. Раньше такое странное чувство у него возникало нередко, но в последние годы почти не повторялось.

    — Почему так официально? — промямлил, он. — И откуда вы помните мое имя, а тем более отчество?

    Мария Петровна принужденно улыбнулась.

    — Ну как мы можем вас… тебя не помнить? Что случилось? Чему мы, так сказать, обязаны столь неожиданным приездом?

    — Да ничего не случилось… Я здесь уже почти пять лет… Просто не мог собраться…

    На самом деле ему никогда не приходило в голову пройтись по местам своего детства и юности. Сегодняшний порыв был неожиданным и нехарактерным для него, как, впрочем, и все остальное, произошедшее сегодня.

    — Пять лет? — Женщины переглянулись. — И чем же ты занимаешься?

    — Работал на заводе, где и раньше. Сегодня уволился.

    — На заводе? — Они вновь переглянулись. — Мы думали, ты работаешь там же, где Алексей Иванович.

    — А где работал Алексей Иванович?

    — Значит, на заводе… Это хорошо. У нас всякий труд почетен, — привычно перешла на казенные обороты Мария Петровна, но тут же почувствовала нелепость тона и осеклась.

    — А к нам по какому делу? — Директриса держалась скованно. Вчерашний Лапин не обратил бы на это внимания, но сегодняшний заметил и владеющее женщиной напряжение, и то, что она не верит ни одному его слову.

    — Не знаю, — честно ответил он. — Ноги сами привели.

    — Это хорошо, — сказала Мария Петровна и, чуть помедлив, добавила:

    — Садись, сейчас чаю выпьем, поговорим… Тамара, скажи там, чтобы принесли чаю с бутербродами…

    — Я не голоден, — поспешно сказал Лапин, который вдруг вспомнил, что гостей и проверяющих кормили всегда из детского пайка.

    — Тогда без бутербродов, — поправилась директор. И построжавшим голосом добавила:

    — А сама посиди на вахте, а то там такого натворят…

    Когда дверь закрылась, она нервно поправила очки, переложила с места на место толстую четырехцветную ручку. Неизвестно почему, ручка вдруг приковала внимание Лапина.

    — Надеюсь, к нам претензий нет? Мы сделали все, что положено, и выполнили все предписания…

    — Никаких претензий! Самые лучшие воспоминания. Когда сейчас читаешь про безобразия в детских домах, даже не верится… Видно, мне повезло…

    — Повезло? — саркастически переспросила Мария Петровна. — Действительно… Только не вам, а нашему дому. Детям. Персоналу. В частности, и мне.

    — Как это? — не понял Сергей.

    — Сейчас расскажу… — Директриса положила перед собой руки, сцепив пальцы замком, словно сдерживая внутреннюю дрожь. — Я пришла сюда в шестьдесят седьмом году после педучилища, методистом. Директором был Семен Иванович Легостаев, заслуженный учитель РСФСР, участник войны, вся грудь в орденах и медалях. К тому же районный активист — член райкома, райисполкома, непременный участник всяких конференций… В учреждении он установил собственный культ личности и диктатуру своих приближенных. Девочки постоянно жаловались, что завуч Кривулин лазит к ним в трусики, завхоз Болотин открыто разворовывал все что попадало под руку, детей били… Все жалобы глохли на районном уровне — авторитет Легостаева был непоколебим. Я по молодости ввязалась в борьбу за справедливость и оказалась на грани увольнения с волчьим билетом…

    Мария Петровна несколько раз глубоко вздохнула.

    — И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, создается авторитетная комиссия, которая подтверждает все факты злоупотреблений! Защитники Легостаева вмиг поджимают хвосты: проходит слух, что за всем этим стоит КГБ… И вот итог: Легостаев исключен из партии, снят с работы, Кривулин осужден на три года, Болотин на пять, еще несколько человек уволены. А меня вызывают в райком партии и предлагают должность директора. Обещают устроить в пединститут и оказать любую поддержку, но с одним условием: обеспечить в учреждении настоящий порядок. По закону и по совести. Так и сказали: пусть в городе будет один образцовый детдом, причем не снаружи, для проверяющих, а изнутри — для детей…

    Сергей почесал в затылке.

    — А что же такое случилось?

    — Сейчас, сейчас, — Мария Петровна покивала и подняла ладонь, давая понять, что переходит к самому интересному. — Сделали ремонт, «укрепили», как тогда принято было говорить, персонал, перетасовали «контингент» — умственно отсталых, детей с пороками развития, явных хулиганов разбросали по другим домам… А к нам прибыл…

    Директриса наклонила голову и поверх очков в упор взглянула на собеседника.

    — А к нам прибыл Сережа Лапин. Направление у него было выписано как у всех — областным отделом народного образования. Только обычно документы собираются в районе и проходят по инстанциям: город, область, а здесь исходящим явилось письмо, подписанное министром просвещения. Лично министром! Ни до этого, ни после я никогда не встречалась с такими фактами и никогда не слышала о них!

    — Вы хотите сказать, что все это из‑за меня?!

    Мария Петровна пожала плечами.

    — Если из‑за кого‑то другого, то нам об этом другом ничего не известно. Только в твоем личном деле имелось письмо министра, только тебя курировал сотрудник КГБ, только на твой счет давались строгие инструкции и распоряжения.

    — Какие распоряжения? — В голове у Лапина звенело, он был ошарашен услышанным.

    — Постоянно наблюдать за тобой, личное дело хранить отдельно от остальных в моем сейфе и никому не показывать, если кто‑то станет расспрашивать о тебе, немедленно звонить Алексею Ивановичу, он даже дал круглосуточный телефон…

    В голове звенело все сильнее. Лапин стиснул виски ладонями.

    — Этого не может быть! Просто не может быть? Я же всю жизнь был никем — серой лошадкой, обо мне никто и никогда не заботился, мне никогда и никто не помогал! Все, что вы рассказали, — просто сказка! И относится она к кому‑то другому! Вы перепутали… Вы что‑то перепутали…

    Мария Петровна сняла очки и принялась кружевным платочком протирать стекла. Руки ее чуть заметно дрожали.

    — Что тут путать. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый год, пятилетний мальчик, воспитанный, с хорошими манерами, только какой‑то заторможенный — может, от смены обстановки… Потом это прошло. Да, еще тебе снились странные сны, во сне ты иногда разговаривал по‑английски, потом это тоже прошло. Но у тебя были явные способности к языкам…

    Черт! Тонька тоже говорила, что он ночами говорит не по‑русски. Особенно в первые месяцы после аварии… Йены…

    — Это все, что я знаю, — подвела итог Мария Петровна. — То, что видела собственными глазами. Все остальное — догадки и предположения, твоя история давала им благодатную почву — каких только сплетен не ходило…

    Но потом одну нянечку пришлось уволить за длинный язык, и болтовня поутихла…

    — Может, из‑за родителей? — Он вскинул глаза.

    — Не знаю. Никаких сведений о родителях в личном деле не было. Ни одной буквы.

    — А можно мне посмотреть дело?

    — Дело? — Внимательный взгляд Марии Петровны был недоверчив и печален. — Дело забрали, как только ты поступил в техникум. Разве ты этого не знаешь?

    — Мария Петровна, честное слово, я ничего не знаю! — Для большей искренности он даже приложил руки к груди. — Я не знаю, за кого вы меня принимаете, я простой работяга, я всю жизнь тянул лямку, в последнее время вообще нищенствую!

    — Ты не похож на нищего.

    — Ах да, я сегодня уволился… Я поступаю в банк… Мне выдали аванс, нет, я получил деньги за старую работу и приоделся… И…

    Он вконец запутался. Звон в голове не проходил.

    — Нет, Сережа, ты очень непростой человек. Очень непростой! И я не хочу никаких неприятностей. Я не давала к ним никакого повода. Если меня использовали, как пешку в большой игре, то я не имею понятия о смысле этой игры. И не имею ни малейшего желания в нее вникать.

    — Ну как вас убедить…

    Машинально Лапин обшарил карманы нового костюма, нащупал и вынул свернутый отрезок экранированного кабеля, долго рассматривал и не мог понять, что это такое, потом извлек пачку денег, сверху лежали две стодолларовые бумажки, создавая впечатление, будто вся его наличность состоит из такой валюты, наконец достал потрепанную трудовую книжку и возбужденно шлепнул на стол, рядом с очками.

    — Посмотрите! Обязательно посмотрите! Вы сразу поймете, что я говорю правду! Это официальный документ…

    Мария Петровна усмехнулась, но все же пролистнула страницы.

    — Благодарность за рационализаторское предложение, грамота за добросовестный труд, награжден знаком «Ударник коммунистического труда»…

    Все правильно, молодец. Но чего вы хотите от меня?

    — Кто «вы»?

    — Не надо ловить меня на слове, оставь эти штучки… Чего ты хочешь от меня?

    — Ничего! Я просто зашел повидаться… Совершенно случайно…

    — Случайно? — Директриса протянула книжку обратно. — Что мне надо сделать? Уволиться? До пенсии еще три года, но я уволюсь… Уехать из города? У меня семья, дети, внуки… Но я уеду! Или… Или этого мало?

    Что случилось, почему вы взялись за меня через столько лет?!

    Голос у Марии Петровны дрожал, лицо покрылось красными пятнами, в глазах появились слезы. Она была явно напугана.

    — Успокойтесь, Мария Петровна, прошу вас, успокойтесь… Вам ничего не угрожает, и я не представляю для вас никакой опасности… Честное слово!

    Директриса зарыдала.

    — Я боялась допустить ошибку тогда, целых десять лет жила в напряжении, но потом все закончилось, прошло девятнадцать лет, я уже забыла и Алексея Ивановича, и тебя, я действительно все забыла! И вдруг приезжает этот человек из Москвы со своими расспросами, через полгода появляешься ты… Это случайности?! Или вы проверяете меня, чтобы решить, что со мной делать? Но никаких новых инструкций у меня нет! Ведь это раньше я должна была сообщать о проявленном к тебе интересе! Правильно ведь? Ты ушел от нас девятнадцать лет назад, разве я все еще в ответе за тебя? Я, конечно, поняла, что это проверка, и позвонила, но никакого Алексея Ивановича там уже нет, что я должна была делать дальше? Ну что?!

    Звон в голове прошел, осталось только немое дрожание, как в колоколе, когда язык уже остановлен.

    — Давно у вас эта ручка?

    — Что?!

    — Ах да… — Лапин потер виски. — Меня никто не мог искать! — твердо сказал он. — И из Москвы никто приезжать не мог!

    Директриса вытерла тем же платочком глаза, сдавила пальцами переносицу, останавливая слезы. Потом тяжело поднялась, отперла сейф, почти сразу отыскала то, что хотела, и протянула Лапину твердый глянцевый прямоугольник визитной карточки.

    «Бачурин Евгений Петрович», — прочел он ничего не говорящую ему фамилию. Ни должности, ни учреждения, только пять номеров телефона, возле каждого в скобочках дополнение: «служ.», «дом.», «деж.», «моб.», «факс».

    — Как видишь, это мне не приснилось, — сухо проговорила женщина. — Он сказал позвонить, если мне станет что‑нибудь о тебе известно. Теперь ты пришел, и вы пронаблюдаете — позвоню я или нет. Так? И что потом? Как я должна поступать?

    Новый, сегодняшний, Лапин сунул карточку в карман.

    — Можете жить спокойно. Вас никто не испытывает. Я сам позвоню и узнаю, что он хочет. Кстати, у вас далеко телефон Алексея Ивановича?

    Мария Петровна порылась в настольном календаре, вырвала страницу с криво написанным номером. Лапин сунул ее вслед за карточкой.

    Дверь в кабинет распахнулась, девушка в белом халате внесла поднос с чайником, стаканами и вазочкой печенья.

    — Извините, что долго, пока нашли хороший чай и заварили как следует… — следом влетела Тамара Ивановна. — Не поить же гостя обычным брандахлыстом…

    Наткнувшись взглядом на заплаканное лицо начальницы, она осеклась.

    — Я там, внизу, если что, позвоните… — быстро проговорила Тамара Ивановна и исчезла. Девушка поставила поднос на приставной столик и тоже вышла. Лапину очень хотелось пить, но обстановка для чаепития была неподходящей.

    — Спасибо, я пойду… — Он поднялся, набросил дубленку. — А как фамилия Алексея Ивановича?

    Мария Петровна пожала плечами. Лицо у нее было совершенно опустошенным.

    — Впрочем, любая фамилия, как и имя‑отчество, могут быть просто псевдонимами, — вслух подумал он. — Даже если они напечатаны на визитной карточке.

    — Для простого работяги вы неплохо разбираетесь в подобных вещах, — горько усмехнулась женщина. — И словарный запас побогаче, чем у заводского парня…

    — Почему‑то пришло в голову, — невнятно пробормотал Лапин. — До свидания.

    — Не знаю, имела ли я право давать вам эти телефоны… Но ведь у меня нет абсолютно никаких инструкций. Как действовать, кого слушать… — мертвенным тоном сказала Мария Петровна. — Но передайте там, у себя, что я ничего не знаю и не представляю никакой опасности.

    — Давно у вас эта ручка? Я мог ее помнить?

    — Ты что, издеваешься?

    — До свидания, — повторил Сергей и вышел в широкий, со стертым паркетом коридор.

    Несколько кварталов Лапин шел на автопилоте, машинально переставляя ноги и пытаясь переварить неожиданную информацию. Ему казалось, что он вышел из душного прокуренного кинотеатра после длинного, двухсерийного сеанса, когда одуревший от духоты, дыма и впечатлений мозг еще не разобрался, где проходит грань между фильмом и жизнью. Так с ним случалось в детстве, которое, оказывается, окутывал ореол большой и строгой тайны.

    Была ли тайна в действительности? В отличие от других детей он никогда не задумывался о родителях, приняв сиротское положение как данность, но к дяде Леше его тянуло, он расспрашивал того о доме и семье и мечтал, что когда‑нибудь попадет к нему в гости, а может, чем черт не шутит, дядя Леша его и усыновит. О таких чудесных случаях в детдоме ходило много баек.

    Если рассказанное Марией Петровной — правда, значит, все дело в родителях: ведь каждому ясно, что обычный пятилетний мальчик не может отличаться от других детей настолько, чтобы вокруг него наверчивали столько событий. Но если были родители и он жил с ними до пяти лет, то почему в памяти ничего не осталось? Вон Вовка Игонин попал в детдом трехлетним, а вспоминал, как мать однажды накормила его мандаринами и как отец бил ее длинным красным ножом…

    Хотелось пить, да и голод давал о себе знать, напоминая, что есть надо несколько раз в день. Он выкарабкался из мешанины кинематографических впечатлений в реальность и осмотрелся. Было семнадцать часов, сгустились сумерки, он двигался по проспекту Маркса к Богатому спуску, ярко светились витрины, сновали озабоченные, оживленные, самодовольные и просто довольные люди, словом, все было как вчера. И совсем по‑другому. Этот день был долгим как год, а может, как целая жизнь.

    Совсем близко неоновые буквы складывались в многообещающее название «Маленький Париж». Года полтора назад, проходя мимо. Лапин ощутил тонкий аромат хорошего кофе и как загипнотизированный забрел внутрь. Там работали два молодых армянина — беженцы то ли из Баку, то ли из Еревана.

    Ашот варил настоящий кофе в песке, и его запах будоражил все существо Лапина, будил какие‑то глубоко скрытые воспоминания, вызывал волнение и тревогу, но эти волнение и тревога притягивали с неотвратимой силой. Он наскреб пять тысяч на крохотную чашку и, забившись в угол, смаковал густой горьковатый напиток, отрешившись от гнусностей окружающей жизни и перейдя в состояние блаженной прострации. Наверное, так убегает от действительности курильщик опиума. И потом еще несколько часов, пока сохранялись во рту тонкие вкусовые оттенки, он испытывал прилив бодрости и хорошего настроения.

    С тех пор, как только удавалось выкроить деньги, Лапин нырял в уютный полумрак и наслаждался чашкой кофе, а если получалось, то и рюмкой влитого в черную жидкость коньяка. Выходящим отсюда его однажды застукал Кружок, и он имел глупость рассказать про кофе и коньяк, после чего по Богатяновке пошла гулять история об очередной выходке Чокнутого, и Тонька, конечно же, узнала и закатила грандиозный скандал, но все это не отбило порочной тяги к шикарной жизни.

    Сейчас неоновая вывеска сработала словно маяк. Как получивший пеленг летчик. Лапин скорректировал курс и через пару минут поднялся на две ступеньки и нырнул в уютный зальчик с пятью небольшими столиками на два‑три человека и тремя кабинетами для компаний побольше. Это было спокойное местечко, вокруг не бычились крутые тачки — верный признак того, что точка облюбована под штабквартиру одной из многочисленных криминальных группировок, сюда заходили обычные, «с улицы», люди, ценящие покой, хорошую кухню и тишину. И, разумеется, не испытывающие недостатка в средствах.

    Лапин не торопясь разделся, повесил дубленку и шапку на треногую никелированную вешалку у искрящейся крошкой новомодной отделки стены, похозяйски прошел к дальнему столику и сел вполоборота к зашторенному окну и лицом к входу. На зеленой скатерти стоял стеклянный подсвечник с зеленой же ароматизированной свечой, пока не горевшей. Кроме него, в зале сидели две молодые пары за фруктами и шампанским, из‑за тяжелой портьеры кабинета доносились голоса еще нескольких человек.

    — Добрый вечер.

    Рядом бесшумно возник официант — парень лет двадцати трех, характерной кавказской внешности, в черных лаковых туфлях, черных отглаженных брюках, белой рубашке и черной бабочке. Чиркнув по коробку, зашипела спичка, а через пару секунд желтый огонек расцвел на зеленом столбике, добавив в уютную атмосферу зала умиротворяющий аромат плавленого воска.

    — Добрый вечер, Самвел. Раньше ты не зажигал мне свечу. Но, спасибо, и не выгонял на улицу.

    Официант всмотрелся, и отстраненно‑безличное выражение лица стало осмысленным.

    — Это вы? Вах! Значит, я был прав!

    — В чем же?

    — Я говорил Ашоту — не станет простой… — Он помялся, подбирая слово. — Не станет простой бедняк на последние копейки заходить в ресторан и пить кофе с коньяком! Раз человек это делает, он был совсем другим! А потом его кинули, ограбили, разорили — как сейчас бывает… Вот он и тоскует попрежней жизни и наскребает раз в две недели это несчастные пятнадцать тысяч… Но мне казалось, вы все равно подниметесь!

    — Похоже на то… По крайней мере, приподнялся. И в честь этого хочу поужинать.

    Самвел подал карту блюд, и Лапин, быстро просмотрев ее, заказал консервированных устриц, бутылку «Шабли», уху из осетрины и радужную форель горячего копчения. Немного подумав, добавил сто граммов водки и, конечно же, чашечку кофе.

    Заказ принесли быстро, Ашот тоже вышел из‑за стойки и подошел поздороваться.

    — Когда человек поднимается, это хорошо, да! Так должно быть в жизни, — высказался он. — Мы все бросили, когда бежали, остались голые — босые, нищие, да… А сейчас уже заработали кое‑что… Даст Бог, свое дело откроем… Потому за вас от души рады, да… — И не удержавшись, спросил:

    — Хорошую работу нашли, да? Где, если не секрет?

    — В «Тихпромбанке». Слыхал про такой?

    Ашот подкатил глаза.

    — Шикарный банк! Шикарная работа! Нам бы так повезло…

    Впервые в жизни Лапин служил для кого‑то примером и символом надежды.

    Он улыбнулся Ашоту, и тот вернулся на свое место, пообещав сварить особый кофе и налить коньяк за счет заведения.

    Сергей аккуратно вылавливал вилкой мокрые скользкие комочки, отправлял в рот, прихлебывал мелкими глотками «Шабли» и смаковал смесь вкусов морепродуктов и терпковатого белого вина, твердо зная, что никакое другое, ни водка сюда не годятся. Затем приступил к горячей ароматной ухе, в янтарной прозрачности которой томился толстый ломоть красной рыбы, на самом деле не красный, а белый, с явно выраженной структурой волокон.

    Здесь требовалась водка, и ничего, кроме водки, именно она расщепляла и нейтрализовывала тяжелые молекулы рыбьего жира и очищала рецепторы стенок желудка, повышая аппетит и тонус организма. Потом он ломал мельхиоровой вилкой действительно розовую форель и вновь пил вино, не боясь «мешать», хотя Кружок, Кузьмич и другие богатяновские спецы всячески предостерегали против этого.

    Кофе, как всегда, был хорош, но не показался столь необыкновенным, как тогда, когда являлся единственным и основным блюдом, наверное, виной тому стало обилие гурманских ощущений. Зато он способствовал переходу от вкусовой созерцательности к аналитическим размышлениям — Лапин вытащил из внутреннего кармана трудовую книжку, раскрыл ее, как неизвестный документ, хранящий ответы на многие непонятные вопросы.

    Фамилия, имя, отчество и профессия на первой странице — «регулировщик» — были написаны перьевой ручкой, фиолетовыми чернилами и его собственным юношеским неустоявшимся почерком. Когда они пришли на практику, в отделе кадров получили чистые бланки первого трудового документа и самостоятельно их заполнили, освободив от наплыва работы толстых теток‑кадровичек. Дальнейшие записи выполнены округлым почерком писарейпрофессионалов.

    «10 ноября 1980 года зачислен на должность регулировщика первого разряда в цех # 8».

    Он помнил ранние поездки на смену, потоки людей, текущие по сходящимся к главной проходной аллеям прилегающего к заводу сквера, потоки густели к семи часам, потом рассасывались, и наступало затишье, а с пятнадцати отработавшие заводчане устало двигались в обратном направлении, как будто «триста первый» был гигантским спрутом, всасывающим утром безликую рабочую силу и выплевывающим отработанный материал после финального гудка. Помнил восьмой цех с нравящимся ему дымком плавящейся канифоли, помнил блестящие, но быстро мутнеющие капли пайки, помнил мешанину жгутов и бесконечную прозвонку схем в поисках «хомутов» — не правильных соединений, замыканий накоротко и других брачков, допускавшихся смешливыми монтажницами, которых он стеснялся, хотя и не подавал виду. Помнил, как чернявая Верка требовала у мастера полагающийся ей спирт, а рыхлый, с красным носом Песцов кричал, что она его пьет, а не промывает контакты, возмущенная Верка на весь цех принялась верещать, что кто бы говорил, но уж Песцов точно должен молчать, ибо выпил норму спирта, положенную на текущую пятилетку.

    «24 апреля 1981 года уволен в связи с окончанием срока производственной практики».

    И это он помнил — доработку дипломного проекта, придирки к экономической части занудливого Асвадура Карповича, наконец, долгожданную защиту, традиционное обмывание, помнил, как он с тремя такими же пьяными балбесами завалился вечером к своему научному руководителю Валентину Ивановичу и тот вышел, распил с наглыми юнцами, искренне хотевшими сделать все «по‑человечески», пару бутылок портвейна в соседнем дворе, помнил, как ему было плохо и как он боялся идти в общежитие, но все обошлось, и утром, кроме похмельного синдрома, он испытал тревожное чувство окончания одной и начала другой, непривычной, а потому пугающей жизни.

    «30 июня 1981 года зачислен на должность техника‑конструктора согласно приказу о распределении».

    Он вышел на месяц раньше положенного, не отгуляв отпуска. В отделе кадров удивлялись: «Успеешь еще наработаться, погулял бы, пока молодой…» А где гулять, когда приткнуться некуда. Хотелось скорей влиться в коллектив: все не сам по себе, товарищи, профсоюз, общежитие, да и заработок, что немаловажно, — задарма кормить‑то никто не будет… В цехе тоже удивлялись, но производство удивлений не ждет, оно ждет работы, так и началась настоящая трудовая биография… Использовали его поначалу как регулировщика, дали третий разряд — и к стенду, он не возражал: дело привычное и сдельщина — в месяц сто шестьдесят и больше набегало, а техником — голый оклад сто двадцать. Первая получка, обмывка, Песцов нажрался, как свинья, а он потрогал Верку сначала за голые коленки, потом полез выше и долез, отодвинул перепонку трусиков и шарил по горячим волосатым складкам, пока не лопал пальцами во что‑то мокрое, сразу стало противно, и он отскочил, тщательно вытер ветошью руку, но она сохраняла липкость и острый неприятный запах, пока он не вымылся водой с мылом.

    С Витькой Косенко они по средам и пятницам занимались в ДФК борьбой, в выходные к ним присоединялся Ефимов, они шлялись по городу, ездили на рыбалку, иногда ходили на танцы, а то брали напрокат палатку и уезжали с ночевкой в Задонье, жгли костер, пекли картошку, горланили блатные песни, настораживаясь при каждом шорохе в прилегающей темноте и нащупывая рукоятки туристских топориков и охотничьих ножей, которые казались тогда очень эффективным и грозным оружием.

    Иногда кадрили девчонок, но ничего не получалось, а когда у Вадика получилось, он тут же подхватил гонорею и лечился у единственного тогда в городе частного врача‑венеролога Канарейкина, фамилия которого была нарицательной среди молодежи и рифмовалась с наиболее распространенной в те годы венболезнью.

    И снова гудок, цех, раскаленный паяльник, запах канифоли, щупы ампервольтметра, поиск «хомутов», перепайка, проверка характеристик, доводка до нормы, сдача блока в ОТК, гудок… Довольно монотонный жизненный ритм от получки до получки.

    «13 октября 1982 года уволен в связи с призывом на действительную воинскую службу».

    Проводы на заводе, трогательные речи партгрупорга и члена профкома, торжественный обед, материальная помощь, неустроенность и тревожное ожидание на сборном пункте, офицеры — покупатели», пестрая, похожая на группу арестантов «команда», жесткое прокуренное нутро плацкартного вагона…

    «15 октября 1982 — 22 декабря 1985 года — служба в рядах Советской Армии».

    Он хорошо помнил, как начиналась эта служба: зеленые ворота с красными звездами, холодная душевая, обмундирование не по размеру, первые месяцы карантина и учебки, одуряющая монотонность курса молодого бойца, прибытие в часть, дежурство «на тумбочке», первый караул, бесконечные обходы спрятанных под землю кабелей, остронаправленные антенны дальней связи, боевое разворачивание станций — тех же «Цветочков», которые выпускал «триста первый», установка мачт, особенно сложная и опасная в ветер и дождь, шифровка — дешифровка, автомат со складным прикладом «АКМС»

    — обычная для войск связи работа, без просветов и ярких пятен, которые могли бы остаться в памяти.

    Разве что как бегали с полигона в самоволку на молочную ферму, где доярки кормили их жаренной на смальце картошкой и поили самогонкой, а потом они должны были отрабатывать угощение и драть изголодавшихся баб не глядя на возраст, внешность, манеры и чистоплотность. Здесь он поймал лобковых вшей — зловредных и цепучих тварей, победить которых удалось по совету «старика» только чистым керосином. После процедуры санации он неделю вонял, как керосиновая бочка, и по этой причине был отселен из казармы в фанерный кузов станции… Больше он не помнил ничего, что удивительно, не помнил конца службы, долгожданного дембеля: какой‑то строй, оглашение приказа, вот и все. Как радовались, как отмечали, кто и как нажрался, что учудили — все подробности остались за кадром.

    «2 февраля 1986 года зачислен на должность регулировщика пятого разряда на завод «Радиосвязь».

    Почему регулировщиком, а не техником? Почему именно на «Радиосвязь»?

    Почему его вообще занесло в Зеленодольск? Ничего этого Лапин не помнил.

    Не сохранились и подробности шести лет работы, только общие планы: какие‑то станки, стенды, жгуты, паяльник, безликие люди… Была там какая‑то девушка, смутно проглядывало сквозь время когда‑то знакомое лицо, но он чувствовал — между ними все кончено.

    «30 августа 1991 года уволен по собственному желанию».

    А какого черта он увольнялся? Что заставило бросить худо‑бедно насиженное место? Почему решил вернуться в Тиходонск? В памяти тоже ничего не осталось. Врачи объяснили, как это называется: ретроградная амнезия.

    Если сильно стукнуть по башке, то забываешь, что было раньше. Неизвестно, почему он уволился и приехал сюда, но 2 сентября 1991 года его подобрали на привокзальной площади и доставили в психиатрическую лечебницу, там он пролежал полтора месяца и до Нового года долечивался в неврологическом санатории.

    «10 января 1992 года зачислен на должность регулировщика пятого разряда в цех # 2 ПО «Электроника».

    «7 февраля 1997 года уволен по собственному желанию».

    Лапин захлопнул книжку, одним глотком допил остывший кофе. Никаких тайн он для себя не открыл. И все же… Никогда раньше он не задумывался о прошлом и не пытался ничего вспомнить. Как будто тяжело контуженный и заторможенный бедолага, живущий одним сегодняшним днем. Интерес к собственной жизни — верный признак выздоровления!

    Заплатив за обед двести пятьдесят тысяч, Сергей вышел на улицу. Не торопясь прогулялся по центральному проспекту, уверенно вошел в сверкающий огнями магазинчик «Европа А», предлагающий посетителям лучшие продукты из европейских стран, где оставил еще две сотни взамен увесистого фирменного кулька с придирчиво выбранными отборными деликатесами. На углу Богатого спуска купил в цветочном киоске красиво упакованную в коробку орхидею за пятьдесят тысяч — последний штрих к сегодняшнему празднику.

    Он тратил деньги легко, не считая, сколько осталось, как будто имел давнюю привычку жить на широкую ногу. На самом деле он знал, что завтра получит еще три миллиона, а дальше пойдет постоянная высокая зарплата «Тихпромбанка», следовательно, нечего жаться и считать каждую копейку.

    Среди его приятелей и знакомых не было ни одного, кто согласился бы с таким подходом к проблеме. Походя истратить два «лимона» за день на всякую ерунду — по богатяновским меркам, не просто недопустимое транжирство, но тягчайшее семейное преступление.

    Одно дело — купить на эти деньги машину‑развалюху, подлатать и использовать для повседневного заработка: таксовать в утренние и вечерние часы, доставлять с автовокзала на рынок селян с тяжелыми мешками картошки, клеенчатыми сумками с куриными и утиными тушками и огромными корзинами, набитыми доверху фруктами, или, сняв сиденья, возить с бахчи дыни и арбузы, которые жинка может продавать на набережной пассажирам больших круизных теплоходов… Или завезти дрова и уголь на зиму, восстановить обрушившийся угол дома, провести в квартиру воду или газ… Это полезное вложение капитала, которое заслуживает всякого одобрения. А совсем другое — выкинуть нежданно свалившееся богатство на шмотки и жратву… Да еще совершенно непривычную и не правдоподобно дорогую жратву… Не говоря уже об орхидее за полтинник. На такое способен только Чокнутый.

    Но сам Лапин не испытывал ни сомнений, ни угрызений совести. У него были деньги, и он считал, что истратил их наилучшим образом. В приподнятом настроении он спускался в чрево Богатяновки, надеясь устроить праздник своей озлобленной жизнью семье.

    Чебуречная Акопа уже закрылась, что показалось странным: обычно он работал допоздна. По трамвайной линии с противным лязгом прогрохотали вагоны, и ряска на пробитой вчера жесткой корке на эмоциональном слое сознания чуть всколыхнулась. Значит, пробоина не затянулась наглухо…

    Сейчас Сергею казалось, что в секунды смертельного страха он рассмотрел что‑то в открывшейся бреши, но вот что именно, вспомнить не мог.

    Из темного проулка выплеснулся визгливый гогот, Лапин вгляделся в смутно вырисовывающиеся раскоряченные фигуры, окруженные вишневыми огоньками цигарок, вслушался в молодые голоса, виртуозно вплетающие матерщину в самые обыденные фразы.

    — Димка, иди сюда! — властно позвал он. Наступила настороженная тишина.

    — Кто это там… — Раскачивающаяся тень с маленькой, как у динозаврика, головой неохотно двинулась ему навстречу.

    — Ты‑ы‑ы?! — изумился пацан, подойдя поближе, и, обернувшись, крикнул своим:

    — Все нормаль, это пахан!

    Напряжение мгновенно разрядилось, раздалось веселое шушуканье.

    — Привет, Чокнутый! — звонко выкрикнул кто‑то, и остальные довольно зареготали.

    — Ничего себе, прикинулся! — изумился Димка. — Магазин бомбанул?

    — Держи, — Лапин сунул ему тяжелый пакет с красочной надписью «Европа А» и, роясь в карманах, направился к единственному фонарю на углу Мануфактурного.

    — Что здесь? — Пацан бесцеремонно засунул руку внутрь, перебирая коробки, баночки, пакеты. Единственное, что оказалось ему знакомым, — узкое горлышко бутылки. — О, бухло и хавка! Ну ты даешь! Где ж ты так накосил?

    — Пойдем домой. За ужином расскажу…

    Лапин вынул деньги — чуть больше миллиона пятидесятитысячными купюрами — двадцать пять новеньких хрустящих бумажек, сложенных вдвое и обернутых двумя стодолларовыми билетами.

    — Ого… — У пацана отвисла челюсть.

    Небрежно отделив кредитку с портретом Бенджамина Франклина, Лапин протянул пасынку:

    — Держи. Мы в расчете.

    — Так это ты с Рубеном был? — прошептал Димка и быстро огляделся. — Ух ты… Ну крутизна! Весь город на ушах стоит!

    — Хватит болтать. Пошли домой.

    Димка протянул пакет обратно.

    — Я сейчас, ладно? Ну через часик, пока вы все соберете? Хорошо?

    Сейчас он являлся образцом послушного и почтительного сына.

    — Ладно. И скажи своим приятелям — за Чокнутого буду яйца отрывать!

    Кивнув, Димка исчез в темноте. Лапин пошел к дому, держась посередине проулка: здесь лед был посыпан печной золой. Свет в окне горел, он несколько раз стукнул в стекло, скрипнула щеколда. Обновленный Лапин, выставив перед собой коробку с орхидеей, зашел в квартиру, в которой прожил почти пять лет. Предвкушая произведенный эффект, он чуть заметно улыбался.

    — Где ты шлялся, бездельник! — Это был не вопрос, а вводная фраза.

    Антонина стояла в характерной позе — уперев руки в бока и наклонившись вперед. Короткий домашний халатик с выцветшим рисунком давно стал ей мал, сквозь прорехи между пуговицами проглядывало розовое, будто распаренное, тело. Мощные ноги расставлены, босые ступни стоят в луже воды, рядом ведро с тряпкой. Значит, в очередной раз прорвало трубу… Выставленная вперед орхидея и приготовленная улыбка показались сейчас до крайности глупыми и неуместными.

    — Все равно не работаешь, сидел бы дома, хоть аварийку бы вызвал… — по инерции продолжала она, но с каждым словом сбавляла обороты, понемногу осознавая картину произошедших с Лапиным превращений. — Откуда у тебя это?

    Усиливая эффект, Сергей поставил на пол коробку с цветком, приткнул в угол пакет и разделся. Антонина смотрела гипнотизирующим взглядом, на потном лице медленно проступала ужасная догадка.

    — Так ты получил деньги?! — свистящим шепотом спросила она. — Ах скотина!!!

    Широкая ступня расплющила красивую коробочку вместе с орхидеей, взметнувшаяся тряпка, плюясь грязными брызгами, как кистень, описала полукруг и смачно шлепнула по светящейся физиономии обновленного Лапина, обвилась вокруг затылка, мазнула по другой щеке, обдирая ухо, рванулась назад.

    — Мы каждый рубль считаем, я на этом долбаном рынке как проклятая горбатюсь, а эта чокнутая скотина миллионы на себя изводит! Со своей кислой рожей хочет красавчиком стать!

    Ругань не затрагивала чувств Сергея, он ошеломленно смотрел на заляпанный костюм и сорочку, чувствуя, как накатывает волна неукротимой ярости. На Богатяновке разбитый в драке нос считается гораздо меньшим грехом, чем разорванная рубашка, а испорченный новый костюм является достаточным поводом для ножевого удара…

    — Я тебе покажу, гад проклятый!

    Тряпка описала второй полукруг, но Лапин подставил левую руку, шагнул вперед и основанием напряженной ладони ткнул Тоньку под подбородок.

    Растрепанная голова откинулась, орудие расправы выпало из бессильно разжавшегося кулака, женщину поволокло назад, и, если бы Лапин не схватил ее за ворот халата, она бы опрокинулась навзничь. Старая ткань треснула, запрыгали по некрашеным доскам отлетевшие пуговицы, полы халата распахнулись, вывалились наружу конические, шестого размера, груди, открылись массивные бедра, перехваченные грубыми трикотажными трусами линялого бледно‑синего цвета. На упругих еще молочных железах отчетливо виднелись багровые пятна.

    — Что это, сука?! — страшным голосом спросил Лапин. В памяти всплыли слова Мелешина, на которые утром он не обратил внимания. — Значит, ты и вправду блядуешь по‑черному?!

    Антонина была побеждена. Только что святое право избить транжиру‑сожителя придавало ей силы, но уличение в блядстве — наиболее тяжком бабьем грехе — полностью изменяло ситуацию, делало ее совершенно бесправной и обрекало на самые страшные кары. За это вполне можно было поплатиться жизнью.

    Вывернувшись и оставив разорванный халат в руках Сергея, она стремглав бросилась в комнату. Вид полуголой, в страхе убегающей и не имеющей шансов убежать бабы затронул глубоко скрытые в сознании темные инстинкты, машинально сунув руку в карман, Сергей бросился следом, перед глазами маячили крупные, обтянутые линялым синим треугольником ягодицы, окорока, «корма», жопа — как выразился Мелешин. Он драл ее в подсобке, там можно только раком, вся корма — как на ладони… Под руку попался свернутый отрезок КЭО‑3, Лапин взмахнул им как хлыстом — я‑я‑сь! В восемнадцатиметровой квартирке не разбегаешься, Тонька наскочила на кровать, шумно упала, звякнув, выкатилась откуда‑то бутылка из‑под шампанского.

    Серебряный шнурок с оттяжкой врезал по мокрой спине, казалось, пот брызнул по обе стороны от вмиг набухшей красным полоски.

    — Расскажи, сука, как тебя Мелешин в подсобке е… как директор рынка засовывал, с кем шампанское пила да что потом делала!

    — Я‑я‑я‑сь! Я‑я‑я‑сь! Я‑я‑я‑сь! Я‑я‑я‑сь! — Тонькина спина покрывалась то скрещивающимися, то пересекающимися рубцами, Лапин сместил прицел на более виноватую часть тела, но ту защищали трусы, и он свободной рукой дернул толстый трикотаж вниз, стянув почти до колен.

    — Я‑я‑я‑сь! Я‑я‑я‑сь! Я‑я‑я‑сь! Я‑я‑я‑сь! — Теперь рубцами покрывались могучие окорока, сжимающиеся при каждом взмахе шнурка.

    — Пусти, не надо, хватит, — стала подвывать Тонька, сначала тихо, потом все громче и громче. — Я не по своей воле, жизнь заставляет…

    — Ах ты сука! — Оправдания только разъярили Сергея. — Заставляют тебя!!

    Серебряная змейка замелькала еще чаще. Тонька замолчала и только монотонно скулила, дергаясь всем телом в такт ударам.

    Между тем беспомощность распластавшейся поперек кровати бабы, ее собственные признания в грязном распутстве, мозолящая глаза нещадно исполосованная, но соблазнительно‑чувствительная голая жопа и цинично спущенные до колен трусы, окончательно выпустили темные инстинкты из глубин подсознания. Бросив универсальный КЭО‑3 на пол, Лапин расстегнул ремень и снял брюки вместе с трусами и ботинками. Он постился уже несколько недель, и сейчас соответствующий орган твердостью и расположением напоминал тактическую ракету на позиции перед запуском. Затихшая Тонька настороженно прислушивалась и, судя по всему, понимала, куда клонится дело, потому что, когда Сергей скомандовал: «Перевернись! «, она, постанывая, не просто перекатилась на спину, но и развела согнутые в коленях ноги, так что большие волосатые складки разомкнулись, приглашающе открывая розоватое, мягкое и влажное нутро. На внутренней поверхности бедер тоже выделялись пятна засосов и отчетливо виднелись несколько царапин.

    — Ну и дерут тебя, сука! — изумился Лапин. Ему вдруг стало неприятно, как когда‑то давно, когда он залез в трусы к чернявой монтажнице Верке.

    Ракета ждала команды «пуск», еще пару дней назад он бы не обратил внимания на подобные детали и нажал кнопку, но сейчас что‑то удерживало от этого. Внезапно кто‑то подсказал иное решение, Сергей поднял с пола восьмисотграммовую бутылку, сорвал с горлышка плохо приклеенную этикетку, приставил закругленный стеклянный срез к нежной плоти, поискал нужное место и осторожно нажал на вогнутое полусферой донышко. Горлышко мягко погрузилось в Тонькино тело, та ворохнулась, но не издала ни звука, а Сергей принялся совершать ладонью колебательные движения, будто закачивал в сожительницу пропахший сыростью воздух убогой комнатенки.

    Почти сразу Тонька стала двигать тазом, подаваясь навстречу входящему стеклу и отстраняясь от выходящего, а через минуту начала стонать, биться и кусать губы — она очень быстро заводилась… Бесстыдная процедура возбуждала Сергея, он ритмично двигал рукой, то загоняя бутылку почти до половины конусообразного расширения, утапливая внутрь большие губы по линию волос, то вытаскивая обратно, так что показывалось покрытое слизью горлышко до самой кромки, грозящей выскочить совсем и натягивающей за собой податливую плоть.

    Когда Тонька принялась изгибаться, биться в конвульсиях и громко кричать, Лапину вновь стало противно, и он, резко вытащив бутылку, катнул ее под кровать. Раздался чмокающий звук, женщина застонала, но продолжала подмахивать, как будто соитие с бутылкой еще продолжалось.

    «Сука!» — в который уже раз подумал Лапин и, нагнувшись, схватил Тоньку за волосы, заставив сесть на кровати, так что готовая к старту ракета оказалась прямо напротив распаренного лица. Обычно она уклонялась от минета, считая, что оральный вариант унижает женское достоинство, а если и удавалось подбить на это дело, то с долгими уговорами, просьбами и обязательно на основе взаимности. Но сейчас разгоряченная баба без звука заглотила напряженную плоть и принялась двигать головой взадвперед, поджимая снизу языком, чтобы усилить ощущения. На этот раз и Лапин не деликатничал, всаживал свою ракету в самую гортань, так что Тонька подавалась назад и кхекала, но своего занятия не прекращала, из чего стало ясно: она прекрасно знает, что процесс должен быть непрерывным, значит, ученая, а то, что раньше выплевывала в самый ответственный момент, так это была издевка над ним, дурачком Чокнутым. Лохов учат!

    Прилив спермы заставил его закрыть глаза и застонать, руками он захватил Тоньку за уши, чтобы не дать отпрянуть, как обычно, однако на сей раз она все делала добросовестно и не только не попыталась выплюнуть, но, наоборот, удвоила усилия, торопя миг последних содроганий, и этой готовностью усилила остроту ощущений. Мощными толчками белковая жидкость выплеснулась в ротовую полость, за время вынужденного воздержания ее накопилось немало, но Тонька отлично справилась с конечной, самой ответственной фазой: не кашляла и не давилась, спокойно в несколько приемов сглотнула и продолжала успокаивающие движения, пока партнер не отпустил уши и сам не вытащил то, что осталось от боевого органа, утратившего ныне и стремительность, и твердость.

    В тишине оба тяжело дышали, и кто‑то должен был первым нарушить молчание.

    — Ух ты, мне даже понравилось, — Тонька облизнула пересохшие губы. — Но зачем ты мне жопу набил, сказал бы — и все, я понятливая… Хорошо плетка легкая, а то бы всю кожу посек… Ты какой‑то другой, бешеный…

    Мне показалось, и убить мог…

    — Твоего дружка Мелешина за малым не придушил, — тоже хрипло сказал Сергей. — Потому и отдал половину долга.

    — Какой он мне дружок… Ну было пару раз, так это еще до тебя. Подумаешь…

    Взгляд Лапина все время натыкался на следы засосов, Тонька полезла в шкаф и надела новый халат.

    «Не помылась, сука, не подмылась, — подумал Лапин. — Потная, ноги грязные…»

    Раньше он не обращал внимания на такие вещи, хотя Тонька действительно редко купалась: когда колонка не работает, греть воду целая морока. Сам он разделся догола, прошел в моечный отсек и обмылся стылой водой, причем убогость обстановки угнетала больше, чем холод.

    — Ужинать будешь? — Антонина держалась как ни в чем не бывало. Обычная семейная разборка, оба погорячились, бывает.

    — Там целый пакет для праздничного стола, — тоже миролюбиво отозвался он. — Я нашел хорошую работу, есть что отметить… Только ты одежду в порядок приведи — мне завтра идти оформляться.

    — И куда же это? — проявила интерес Антонина.

    — В банк. Зарплата — пятьсот долларов в месяц, — сдержанно сообщил Лапин.

    — Ну ты даешь! Это вообще улет! — взвизгнула женщина, и он отметил, что она очень вульгарна. Манеры, голос, словечки… Раньше этого не было. Или он просто не замечал? Но получать одобрение близких для человека необходимо.

    — Кое‑что и сейчас у меня есть. — Он вытащил оставшиеся деньги и, заметив, как блеснули карие глаза, протянул Тоньке стодолларовую купюру.

    — Ух ты! Ну крутизна! — Она плотно прижалась к Лапину, поцеловала в подбородок и потрогала промежность. — Это за то, что хорошо отсосала?

    Сергея покоробило, он не нашелся, что ответить. В замок вставили ключ — Димка пришел вовремя.

    Тиходонск, Богатяновка, 21 час 30 минут.

    Лапин выкладывал на стол пакеты, коробки и банки, Антонина и Димка внимательно наблюдали. Они были доброжелательны и послушны, особенно пацан. Казалось, что он напряжен и даже несколько напуган.

    — Это что? А это?

    — Мидии в собственном соку. Суп из омаров. Сыр «Рокфор». А вот «Камамбер»…

    — И сколько это стоит?

    Сергей ответил. Домочадцы переглянулись, но он не обратил внимания.

    — А вот рулет из индейки. Это балыковая колбаса. Олений язык…

    — А это почем?

    Сергей снова ответил и теперь заметил, как вытянулось у Тоньки лицо.

    Он снисходительно усмехнулся.

    — Вы когда‑нибудь ели такое? Так чего жаться? Погуляем на всю катушку раз в жизни! Деньги теперь будут…

    — Слышь, батя, — в устах пацана это обращение выражало высшую форму уважения и почтительности. — А сам‑то ты эти цацки ел?

    — Я… Нет…

    — Так чего ж набрал столько? Вдруг гадость?

    Лапин смешался. Вопрос был разумным и чрезвычайно практичным.

    — Чего ж гадость… Где ты видел гадости за такие деньги? — И чтобы перевести разговор, вспомнил о сервировке стола. — Скатерть белая есть?

    — Зачем? — Тонька вытаращила глаза, что означало демонстративное удивление.

    — Чтоб красиво было… И одеться по правилам надо… Чисто, нарядно.

    «Бордо» по этикету вообще положено пить в бабочке.

    — В бабочке?.. — Пацан вовремя прикусил язык.

    Тонька вздохнула, многозначительно покивала головой, но сделала Димке знак, чтобы не встревал. У Чокнутого свои приколы, придется потерпеть.

    Через полчаса они уселись за ужин. Если бы сейчас заглянули на огонек Кружок, Кузьмич или Нинка из четвертой квартиры, то весь район облетел бы слух, что теперь чокнулось все семейство. Ибо в замызганной четырехметровой кухне вокруг покрытого белой скатертью стола сидели Лапин в новом, с влажными пятнами костюме и шикарном галстуке, Антонина в три года не надевавшемся, туго облегающем красном платье с глубоким треугольным декольте и Димка в единственной белой рубашке со старым лапинским галстуком.

    А на столе красовались невиданные Богатяновкой деликатесы и две бутылки не правдоподобно дорогого сухого вина, которое, как всем известно, вообще невозможно пить — ни вкуса, ни крепости.

    — Берите, пробуйте, — пригласил Сергей. — И загадывайте желания.

    — Какие желания? — угрюмо спросил пацан. Ему явно не нравилась эта комедия. Он уже взял в рот округлую, пахнущую морем мидию, но тут же выплюнул ее в мусорное ведро. Густой розовый суп из омара он тоже есть не стал, плесень «Рокфора» вызвала отвращение. Сейчас он хмуро ковырял рулет из индейки.

    — Когда ешь блюдо первый раз в жизни, нужно загадать желание, и оно непременно исполнится.

    — Сказки все это, — недовольно процедил Димка.

    — А я загадаю. — Тонька на миг закрыла глаза. — Хочу бросить этот проклятый «Супермаркет», хочу жить в нормальной квартире, хочу много денег. — Она посидела молча. — Ну что, открывать?

    — Давай, ты уже на золотом троне во дворце, — съязвил пацан.

    Тонька огляделась.

    — И где же все?

    — Желания исполняются не сразу, — будто извиняясь, улыбнулся Лапин. — Так же, как в тостах. Сейчас выпили, а когда‑то исполнится.

    — Тогда давайте хоть пить, — предложила Тонька. Она причесалась, собрала тяжелые волосы на затылке, как когда‑то в молодости, и выглядела весьма эффектно. Чуть вздернутый носик, тонкие полукружья бровей, блядски блестящие глаза… Но Лапин помнил, что она не помылась. Впрочем, сейчас он не обращал внимания на нюансы. Он был взвинчен и потому непривычно многословен.

    — С устрицами, мидиями, каракатицами, лобстерами лучше всего вот это, — Сергей откупорил бутылку белого мозельского, налил Тоньке, себе, замешкался, но плеснул половину фужера и Димке.

    — Жадничаешь? — сквалыжно начал пацан. — Раз в жизни стол накрыл и жмется…

    Он хотел сказать что‑то еще, но оборвал фразу. Сегодня пасынок вел себя на редкость примерно.

    — Надо пить мелкими глотками, смакуя… Чувствуете? Такой тонкий фруктовый запах… Вообще‑то многие предпочитают из столовых вин французские и испанские сорта, им придает шарм легкая кислинка, но лично я считаю лучшим белое мозельское. Давайте выпьем за удачу! Ну как?

    — Мне нравится, — подыграла ему Тонька и осторожно взяла припухшими губами округлое тельце мидии.

    — Кислятина, — скривился пацан, опрокинув весь бокал. — И не забирает совсем. Как вода!

    Индюшиное мясо со специями пришлось Димке по вкусу, он отправлял в рот ломоть за ломтем, и Антонина от экзотических мидий и омарового супа очень быстро перешла к копченой колбасе. Торжество кулинарных изысков на Мануфактурном, 8 не состоялось.

    — Давайте попробуем «Бордо». Его называют лучшим лекарством от инфаркта, — Лапин старался исправить положение. — Во Франции есть такая провинция, Бордо, славящаяся особым сортом винограда… Это центр виноделия… В подвалах постоянная температура и всегда прохладно: семь‑восемь градусов…

    Он снова разлил, причем, задабривая Димку, налил ему, как всем, до краев.

    — Предлагаю выпить за успехи всех нас.

    Подавая пример, он мелкими глотками отпил рубиновую жидкость.

    — Неплохо, — кивнула Тонька, набив рот «Рокфором». — Действительно оригинально…

    — Такая же гадость, — дал заключение Димка, снова хлестанув целый фужер. — И почему его хвалят?

    — Учись тому, чего не понимаешь, — назидательно сказал Лапин. — К хорошему вину отношение особое, существует целый этикет пития…

    — Подумаешь, этикет! — Пацан вытер ладонью губы. — Наливай да пей — всего‑то делов…

    — Да нет… Знаешь, как выбирают его в ресторане? Бутылку подают в пыли и паутине, чтобы была видна старина, вытирают уже у тебя на глазах.

    Нужно проследить, чтобы пробка была целой, без трещин, от нее не должно пахнуть деревом. Потом обследуется бутылка: помимо этикетки, год урожая должен быть выбит и на самой пробке. И только убедившись, что все в порядке, приступают к дегустации… Причем обязательно в бабочке.

    — Ты так все гладко рассказываешь, — прищурился пацан. — Как будто сам там был и выбирал бутылки.

    Сергей снова смешался.

    — Не обязательно везде быть самому. Я много читал…

    — А где ж про такое пишут? — еще сильнее прищурился Димка.

    — Где? Гм… Действительно, где? И не помню…

    — Где читал не помнишь, а что читал — помнишь. Так не бывает. Наверное, тебе все приснилось.

    — Приснилось? — Лапин задумался. Его отношения со снами были весьма напряженными. Обычные сны ему не снились, а те считались проявлениями болезни психики, и рассказывать о них он не любил.

    Те сновидения были цветными, объемными, с полным эффектом присутствия. Гудящий салон самолета, зашторенный изнутри лимузин, официальные, в строгих костюмах, джентльмены… Не правдоподобно чистые улицы, умытая зелень, сверкающие витрины, разноязыкая речь, которую он легко понимал. Эти сны не расслабляли: в них всегда присутствовало какое‑то напряжение, атмосфера опасности и риска. Иногда вдали маячила очень важная и труднодостижимая цель… Изредка представление разворачивалось последовательно, чаще хаотично. То ли кино, то ли настоящая жизнь. Но не своя, а чужая, неведомым путем вторгающаяся в лапинское сознание.

    Хозяином той, чужой, жизни был человек, имеющий много имен и несколько биографий, в минуты опасности он мог сменить сущность, и чудесное избавление приносило Лапину огромное облегчение. Тот человек делал все за него в критических ситуациях, когда необходимы колоссальная выдержка, сноровка и холодный, трезвый расчет…

    В психушке почти каждую ночь Сергей и загадочный человек объединялись в одно целое. Когда Он подносил к губам бокал с вином. Лапин ощущал во рту терпкий вкус и аромат напитка. Когда Он обнимал женщину, ноздри Лапина ощущали тонкий аромат дорогих духов, а его руки — тепло шелковистой кожи. Лапин никогда не видел чужака со стороны: как будто он сидел внутри его и выглядывал наружу через чужие глазницы. А в снах тот никогда не заглядывал в зеркало.

    Наутро Лапин все забывал. Точнее, почти все, потому что иногда в памяти всплывали случайные эпизоды ночных похождений. Происходящее с ним чем‑то напоминало моментальное проявление снимка «Полароидом». Только процесс шел в обратной последовательности. Поначалу фотокарточка резкая и красочная, распознаются оттенки, полутона и мельчайшие детали, затем цвета тускнеют, силуэты становятся расплывчатыми и постепенно исчезают.

    Спустя некоторое время цветной фотоснимок превращается в глянцевый квадрат засвеченной фотобумаги…

    — Раздвоение личности, — пояснил доктор Рубинштейн. И еле слышно, для студентов, добавил:

    — Шизофрения.

    Потом он снова заговорил в полный голос:

    — Явления ложной памяти встречаются достаточно часто. В скромном бухгалтере может жить Александр Македонский, в обычном парикмахере — Наполеон. Вам придется примириться с этими видениями, приспособиться к ним.

    Из пропахшей человеческими страданиями палаты клиники на восемнадцатом километре Лапин вернулся в квартиру Антонины Крыловой. Пауза чрезмерно затянулась.

    — Может быть, и приснилось, — наконец сказал он и по примеру пасынка опрокинул бокал благородного вина, словно низкосортный портвейн.

    — У папы сегодня радость, он на работу устроился, — сглаживая очередной вывих Чокнутого, влезла Тонька. — Теперь будет в банке заседать…

    Важный будет, денежный… Да, папочка?

    Все было насквозь фальшиво. И приторный тон, и слово «папочка», и мелкозубая улыбка пацана, который почему‑то идиотски подмигивал.

    — У Рубена в банке? Да, батяня?

    — Что?

    — Говорю, к Рубену в банк устроился? — Глаз Димки дергался, будто между ними были общие тайные делишки.

    — Почему к Рубену? — недоумевающе переспросил Лапин. — Там совсем другие люди. Я пока знаю только Пал Палыча…

    — Ну батя дает, — совсем развеселился пацан. И вдруг посерьезнел. — Есть проблема, батяня. Твоя помощь нужна.

    — Помощь? — не понял Сергей. Уже давно Димка не обращался к нему даже за деньгами, потому что их не было.

    — Центровые наехали по‑крутому, — кривя губы, сообщил пасынок. — У них там есть такой Артур, он под Лакировщиком ходит… Или платите, говорит, или мотайте отсюда! А куда мотать? Если мы со своей территории уйдем, то кто нас на чужой примет? И платить с каких дел? Мы работаем, а они деньги получают? Так разве правильно?

    — Нет, конечно! — возмутился Лапин.

    — Ну вот, — Димка удовлетворенно кивнул. — Потому и помоги.

    — А как же я помогу?

    Пацан досадливо поморщился.

    — Ну как! Как обычно. Забей стрелку и сделай развод. У тебя ж теперь такая «крыша»!

    Лапин с минуту помолчал, переваривая услышанное.

    — Какая крыша?

    — Да брось! Что ты меня за дурака держишь? — Димка косо глянул на Антонину. — Маманя, посиди в комнате, посмотри телевизор!

    Та беспрекословно выполнила распоряжение.

    — Ты мне утром что сказал? — требовательно спросил пацан. — Что тебя Рубен с Суреном на дело зовут и башли обещают. Так?

    Лапин кивнул.

    — А вечером пришел с башлями. Так?

    — Ну…

    Димка навалился птичей грудью на стол и перешел на сиплый шепот:

    — Днем в «Якоре» речпортовских постреляли! Шестерых — всмятку! И Баржу, и Круглого — всех! Кто это сделал?

    Лапин издал неопределенный звук.

    Глаза у пацана округлились.

    — Баржа в последнее время на Рубена наезжал, шашлычную на набережной отобрал, а на той неделе они вчетвером Сурена отмудохали… Все ясно?

    — Что ясно? — чувствуя себя идиотом, спросил Лапин. Он почти ничего не понимал. Может, он действительно чокнутый?

    — Да то ясно, что Рубен и Сурен устроили мочилово! А ты ходил с ними, не знаю уж, что ты там делал, может, и вправду в машине сидел… Хотя за это бабки не платят…

    — Ты думаешь, я в кого‑то стрелял? — ужаснулся Сергей.

    — Да тише ты! — страшно просипел пацан и осмотрелся по сторонам. — Меня эти дела не колышут, я ничего не знаю и знать не хочу. Просто ни Рубен, ни Сурен тебе теперь не откажут. А они прямо выходят на Лакировщика, это их уровень. Тут делать нечего, как два пальца обоссать. Ну?!

    Не очень осмысленные глаза уставились в потерявшего дар речи Лапина.

    У того пересохло в горле. Он налил себе требующего особого обхождения французского вина и залпом выцедил весь фужер, лихорадочно размышляя, что делать. Какие‑то Артуры, Лакировщики, стрелки — полный бред! Как улаживать такие дела? «Можно обратиться к Пал Палычу, — сверкнула спасительная мысль. — Он наверняка знает, как это делается».

    — Вот что, Дмитрий! — официальным тоном начал он, и пацан настороженно затих. — Ни с каким Рубеном, ни с каким Суреном я никуда не ходил. Я целый день был совсем в других местах. И конечно, я ни в кого не стрелял, выбрось из головы эту чушь! Но я поговорю со своими знакомыми и, если получится, постараюсь тебе помочь.

    Димка просиял.

    — Молоток, батя! Скажи им, чтоб вообще в наши дела не лезли! Мойки — это одно, но я хочу и сигаретную торговлю открыть, и зал игральных автоматов причесывать, да мало ли что еще! Это же наша территория! Скажешь?

    Сергей кивнул.

    Тонька уже постелила постель и выжидающе поглядывала на него, многозначительно посверкивая глазами.

    — Пойди выкупайся.

    — Так воды же нет! И потом, я позавчера в бане была…

    — Нагрей воду. И постельное смени.

    Антонина пожала плечами, но спорить не стала. Вскоре она плескалась за тонкой фанерной дверью. Лапин лег на раздвинутый диван. Синие, с потускневшим серебряным накатом стены наступали с четырех сторон. В комнате было двенадцать метров, в примыкающей Димкиной каморке — шесть, там у подслеповатого оконца только и становился самодельный стол, да раскладушка. Пацан прошел к себе, скрипнули пружины. Когда они жарятся, он все слышит. Если бы еще Тонька так не орала… Ее это не смущало: дело естественное, пусть привыкает, деваться‑то нам некуда. Раньше и он особенно не задумывался. Но сейчас его угнетало все: убогость жилплощади, скудость квадратных метров, неистребимый запах сырости, скотские «удобства», унизительная скученность…

    Завернутая в полотенце, Тонька выскочила из ванны, хлопнула по выключателю, прошлепала к дивану и влезла под одеяло, тесно прижавшись могучими грудями к плечу Сергея. Рука ее привычно ухватила полу напряженный пенис, который мгновенно пришел в нужную кондицию. Он тоже скользнул ладонью по начавшему жиреть животу, вцепился в густые волосы, протиснулся между податливыми ляжками в горячую промежность и представил, как замер, превратившись в слух, мелкозубый пацан. «Небось он дрочит под это дело…» — пришла наверняка безошибочная мысль. И тут же вторая: «Интересно, кто так остервенело лазил у нее между ног, оставляя синяки и царапины. И когда это было? Позавчера? Как раз в бане… А может, вчера? Или сегодня?»

    Начинающая постанывать Тонька перевернулась на спину, но Сергей взял ее за голову и чуть придавил. Она мгновенно поняла и скользнула вниз. Ни капризов, ни условий, ни уговоров. Сейчас она не скрывала хорошего навыка и тяги к этому делу, значит, раньше просто выделывалась. Лапин расслабился и перестал думать.

    * * *

    Картинки из чужой жизни. Париж.

    Поздний июньский вечер, только окончился короткий ливень, от парижского асфальта поднимался высвечиваемый фарами светло‑серого «Рено» легкий парок. Из дверей скромного двухзвездочного отеля «Аленкон» вышел человек в легком хлопчатобумажном костюме, с черным кейсом в правой руке.

    Он пересек наискосок пустынную в это время суток улицу, оглядываясь, прошел около сотни метров к стоящей под сенью густых платанов машине.

    — Все нормально, Леон? — Человек говорил по‑французски без малейшего акцента.

    — Да.

    Мягко хлопнула задняя дверца. Он всегда садился сзади.

    Водитель запустил двигатель и вырулил на рю де Верден, держа курс в направлении Булонь‑Билланкорт. Некоторое время они ехали в плотном потоке машин по кольцевой автостраде, затем свернули на национальное шоссе А‑13, связывающее Париж с Каннами. Леон заметно нервничал. Сначала он напевал себе под нос популярный мотивчик, затем стал изображать из себя заправского гида: «Рассказать вам о Франции, мсье? Это удивительная страна вин, женщин и любви…»

    — Спасибо, Леон. Давай лучше помолчим, — мягко сказал пассажир, хотя им тоже владело напряжение.

    Водитель замолк. Леон… Леон Саваж. Как обычно, он был из местных, коренной парижанин. Город и окрестности знает как свои пять пальцев.

    Раньше подвизался в журналистике, но особых лавров не снискал. Подрабатывал таксистом и рекламным агентом… Его проверила посольская резидентура, он оказался «чистым». Нормальный подсобный материал. Таких людей, как Саваж, нет особой нужды вербовать. Они вечно нуждаются в средствах и пытаются заработать на жизнь любыми путями. За известную плату они подрядятся выполнить деликатное поручение, если только оно не будет связано с угрозой для жизни. Они, как правило, не задают лишних вопросов, но, даже если и начнут задавать, всегда можно найти обтекаемые, устраивающие обе стороны ответы. Как правило, таких людей используют втемную, и зачастую они даже не подозревают, чьи поручения выполняют и какие неприятности их ждут, если они попадут в поле зрения местной контрразведки.

    Но у каждого человека есть интуиция. Если на такси поездка стоит около двухсот франков, а платят ему три тысячи, то ясно, что дело нечисто.

    Излишняя щедрость обещает большие проблемы… Вот и дергается парень, вот и потеет у него шея… Считает минуты и километры, мечтает, чтобы поскорей отделаться от сидящего сзади дьявола…

    А пассажир никакой и не дьявол. Нормальный мужчина, не наркоман и не гомосексуалист, в кармане западногерманский паспорт с туристической визой на имя Эриха Кеттлера. Скромный образ жизни, недорогой отель, усредненное поведение. Вчера он добросовестно гулял по Елисейским полям, прокатился на теплоходике по Сене, сфотографировался у Эйфелевой башни…

    Сегодня побывал в Лувре, дообедал на Монмартре, склеил симпатичную девушку, пригласил к себе в номер. Так ведут себя сотни тысяч туристов.

    Правда, какого черта его несет на ночь глядя в Версаль? Может, там живет его новая знакомая? Но, в конце концов, это не очень большая странность… Кеттлер посмотрел на часы. Пока график соблюдается. Точность очень важна, поэтому Саваж специально предупрежден: проверить машину, заправить полный бак, подготовить запаску… Сбоев быть не должно!

    Справа мелькнул дорожный указатель с белыми по синему фону буквами:

    «Versailles».

    — Куда вам, мсье? Ко дворцу?

    — Нет, Леон. Остановите возле бензоколонки. У меня встреча в гостинице.

    Саваж притормозил у заправки, над которой горела неоновая надпись «ANTAR». Здесь же располагался небольшой двухэтажный мотель с бистро на первом этаже.

    — Счастливого пути, Леон.

    Снова хлопнула дверца. Саваж дал газ, резко развернулся и рванул обратно в Париж, стараясь как можно быстрей увеличить разрыв между собой и опасным пассажиром. Теплый ветер врывался в приоткрытое окно и умиротворяюще гладил потное лицо и растрепанные волосы. Через полтора километра он успокоился, а потом и вообще пришел в норму. На этом его миссия завершена.

    Кеттлер не пошел в гостиницу. Он зашел в бистро, выпил стаканчик охлажденного вина и, вновь сверившись с часами, прошел на асфальтовую площадку за заправкой. Здесь уже стоял перламутровый «Ситроен» с включенными фарами. Когда Кеттлер подошел ближе, фары мигнули два раза.

    — Здравствуйте. — На этот раз он поздоровался по‑русски, и сидящий за рулем резидент нелегальной сети ответил также. Пароль, отзыв. Все в порядке.

    Кеттлер сел назад. На полу стоял кейс, точно такой, как у него, только потяжелее. Он сразу взял чемоданчик в руки, а свой поставил на его место.

    — Не люблю работать без подстраховки, — сказал водитель. — К счастью, это случается крайне редко.

    — Что делать, — философски заметил Кеттлер. — Я всегда работаю без подстраховки. И уже привык.

    «Ситроен» взял с места и резко набрал скорость. Кеттлер не собирался осматривать дворцовый комплекс Версаля. Ему надо было в Фонтеной‑ле‑Флери — крохотный городок, расположенный неподалеку. Никаких достопримечательностей в нем не было, зато имелся аэропорт, принимающий в основном частные самолеты.

    Когда они прибыли на место, Кеттлер посидел шесть минут, выбирая время, потом оставил машину и вышел в шелестящую листвой деревьев ночь. Это был самый опасный момент всей операции. Но здесь контролировать ситуацию должна была принимающая сторона. Воздух был свежим, иногда ему казалось, что пахнет чем‑то до боли знакомым — то ли навозом, то ли перепрелой пшеницей. Он внимательно слушал окружающую темноту, а левой рукой сжимал «стрелку», похожую на толстую авторучку.

    Впереди включились подфарники. Раз, потом другой. Он приблизился к большой, похожей на старинный кабриолет машине и остановился в нескольких метрах. Дверца открылась.

    — Посветите. — Голос был хриплым, и теперь он говорил по‑английски.

    Вспыхнул фонарь. Кеттлер перевел дух. Все в порядке. Человек, сидящий в машине, был хорошо известен не только у себя на родине, но и здесь, в «третьей стране». И все, кто его знал, никогда не поверили бы, что он способен проводить тайные ночные встречи во французской провинции. Сейчас он отдыхал на Ривьере, и вряд ли кто‑нибудь, кроме двухтрех доверенных лиц, узнает про конспиративный выезд из отеля, ночной полет в оба конца, столь же замаскированное возвращение. Просто завтра он будет спать до полудня, сославшись на бессонницу и нездоровье…

    — Здравствуйте, — в который раз за вечер поздоровался Кеттлер и, шагнув вперед, передал кейс.

    Человек взял кейс молча и молча захлопнул дверцу. Заурчал могучий мотор, и Кеттлер остался один. Если, конечно, где‑то здесь не скрывались люди принимающей стороны. В свежий аромат ночи вплелся бензиновый запах.

    Он медленно двинулся назад. Тело было вялым и безвольным, хотя душа ликовала: пронесло и на этот раз.

    «Ситроен» стоял на том же месте. Кеттлер тяжело опустился на заднее сиденье. Автомобиль тронулся. Руки и ноги дрожали мелкой дрожью. По‑научному это называлось постстрессовым синдромом.

    — Хотите выпить? — Очевидно, почувствовав его состояние, водитель протянул назад плоскую, чуть выгнутую фляжку.

    — Что здесь?

    — Водка.

    — Очень патриотично, — отметил Кеттлер и сделал большой глоток.

    В Версале он забрал свой чемоданчик, простился с резидентом и взял такси до Парижа. После четырехчасового отсутствия господин Эрих Кеттлер, веселый и слегка выпивший, вернулся в отель «Аленкон». Портье понимающе улыбнулся. Он знал, какого рода развлечения ищут иностранцы в ночном Париже. Непонятно одно: какого черта он таскает с собой этот дурацкий кейс?

    * * *

    Тиходонск, 9 февраля 1997 года, 18 часов 20 мину т, минус пять по Цельсию, поземка.

    Лапин проснулся неожиданно, будто от толчка. Не пошевелившись и продолжая ровно дышать, приоткрыл глаза. Воровато озираясь, Антонина проверяла карманы пиджака. Он дал ей довести процедуру до конца, а когда пиджак вновь оказался на стуле, имитировал пробуждение. Сожительница мгновенно смылась и теперь домовито толклась на кухне.

    — Вот и мой богатенький Лапушок! — сладенько пропела она, едва Сергей появился в дверях, и поспешила навстречу. Левой рукой обняла за плечи, тесно прижалась горячим телом, а правой скользнула в трусы и сноровисто — сильно, но осторожно, принялась наминать все, что попалось в жадно распахнутую ладонь.

    — Не надо, я спешу… — попытался отговориться Лапин, удивляясь сам себе — не в богатяновских правилах отказываться от того, что само идет в руки. Тем более что еще вчера утром он остро хотел залезть на Тоньку, не требуя от нее никакой активности — лишь бы подставилась и дала кончить.

    — А мы быстренько… Мы быстренько… — лихорадочно шептала она, и он вспомнил, что она всегда была очень охочей до этого дела, только в последнее время стала вертеть хвостом, видно, находила искомое на стороне.

    — Бум! — Тонька скользнула вниз с такой быстротой, что колени гулко ударились о некрашеные доски пола, но ее это не остановило, она присосалась, как пиявка, и тут же заработала головой, сразу набрав высокий темп, постанывая и требовательно урча.

    «Ладно, черт с тобой», — подумал Лапин. Он не испытывал ничего, кроме брезгливого презрения, и без особых эмоций ожидал неизбежной развязки.

    Толстые пальцы судорожно вцепились ему в бедра, гладили кожу, перебирали волосы, скользили наверх, щекоча промежность и мошонку. В действиях Тоньки чувствовался до поры до времени тщательно скрываемый профессионализм. «Где ж она, сука, так напрактиковалась?» Потом рациональные мысли отошли на второй план, вытесняемые нарастающими ощущениями. Центр эмоций теперь располагался в низу живота, остро воспринимая горячую ротовую полость, мягкий влажный язык да изредка задевающие напряженную плоть зубы.

    Тонька первой принялась стонать и подпрыгивать, это подстегнуло и его, он дернулся, но почему‑то сдержал рвущиеся наружу звуки, очевидно, чтобы не становиться на одну доску с охваченной низменными животными чувствами бабой. После вчерашних упражнений выброс оказался совсем небольшим, и Тонька легко с ним справилась, впрочем, и полномерные объемы накануне не вызывали у нее затруднений.

    Хотя все закончилось, но пиявка не отлеплялась, Лапину стало больно, и он оттолкнул ее, рывком освобождая обсмоктанную часть своего тела.

    Раздался чмокающий звук, как при прерванном поцелуе, Тонька быстро вытерла губы обратной стороной ладони, но не торопилась подниматься с колен.

    — Что здесь у тебя? Я никогда не видела… — все еще хриплым от возбуждения голосом спросила она.

    — Что ты не видела? — грубовато поинтересовался Лапин и отстранился.

    — Какие‑то шрамы… Раз, два, три… Точечками. И вот здесь, сзади…

    Тоже три… Как насквозь прокололи…

    Он подошел к окну, нагнулся, всматриваясь в поросшую волосами внутреннюю поверхность бедра. Действительно, сантиметрах в пяти выше колена виднелась блестящая плешка рубцовой ткани диаметром миллиметров пять‑шесть. На одной линии кверху проглядывали еще два таких же пятнышка.

    — И вот тут, сзади, — Тонька услужливо поднесла мутноватое зеркало.

    Лапин рассмотрел, что здесь точки были чуть побольше и имели не круглую, а скорее звездообразную форму.

    — Черт его знает! Может, от аварии! — Он отстранил сожительницу:

    — Не мешай, а то я опоздаю…

    Сегодня умывание и бритье были особенно противны: обшарпанные стены, проржавевший капающий кран, дерущее кожу миллиметровое лезвие, — все действовало на нервы. И то, что произошло в убогой кухоньке, только добавляло раздражения.

    — Чего такой угрюмый? — добродушно поинтересовалась Тонька, когда он стал одеваться. — Не выспался?

    — Да нет, все нормально. Достань мои документы.

    — А завтракать не будешь? — спросила она, подавая паспорт и военный билет.

    — Нет, сыт. Где медицинские бумаги?

    — Думаешь, понадобятся? — Озабоченно покопавшись в шкафу, Антонина достала полиэтиленовый пакет со справками, выписками и рентгенограммами.

    Он тем временем незаметно взял из стола замшевый футлярчик с ключами.

    — Пока!

    Лапин вышел на улицу. По обе стороны горбатились отжившие свой век домишки с дряхлыми фасадами, перекошенными рамами и облупившимися дверями. По латаным рубероидным крышам шастали предчувствующие близкий март беспутные коты. На тропинке хрустела под ногами «жужелка» — так называли здесь печную золу. Снежные сугробы желтели неровными пятнами и чернели промоинами — сюда выплескивали помойные ведра из прилегающих дворов. На углу Богатого тусовалась группа приблатненных пацанов, Димки среди них не было. При виде Сергея пацаны перестали материться, приняли степенный вид и вежливо поздоровались. Вышло это у них довольно неловко, наверное с непривычки. Хищные крысиные мордочки и вызывающие манеры не позволяли питать иллюзий относительно будущего богатяновской молодежи.

    «Гетто, — подумал Сергей. — "Черный" район…»

    Странно, но раньше он не воспринимал так придонские трущобы. Да и не считал их трущобами. Сейчас вокруг лежал чуждый, враждебный мир, в который он, не признаваясь даже самому себе, не собирался возвращаться. Все свое он нес с собой: голову, руки, деньги, документы, одежду. В конце концов, решится вопрос с работой — можно будет переночевать в гостинице, а за несколько дней подыскать квартиру в аренду. Пал Палыч и новые коллеги помогут…

    Поднявшись по крутому и довольно скользкому спуску, Лапин попал в другой мир. Широкие тротуары, отреставрированные фасады зданий, богатые витрины, потоки автомобилей. Здесь чистили снег и не выливали ссаки прямо на улицу. И люди выглядели по‑другому: чище, ухоженнее, наряднее, здоровей, наконец. Хотя, возможно, последнее обстоятельство обусловливалось предыдущими.

    Лапину хотелось как‑то подогнать себя под стать окружающей цивилизации. На пути встретилась парикмахерская, он зашел и сделал короткую боксерскую стрижку, которую раньше никогда не носил. Но, посмотрев в зеркало, остался доволен: теперь он выглядел резким и энергичным. Заглянул в контору Мелешина и без проблем получил свои три миллиона. Иметь в кармане крупную сумму денег становилось привычным — к хорошему быстро привыкаешь. Затем он отправился в банк.

    * * *

    В это самое время Терещенко разговаривал о нем с начальником службы безопасности «Тихпромбанка».

    — Зачем тебе вообще понадобился этот парень? — Развалившись в черном кожаном кресле, Тимохин внимательно просматривал какой‑то документ.

    — Нам надо ставить акустические и емкостные датчики в филиалах, оборудовать машины системой «Контур», менять внутренние телекамеры в основном офисе… Два «Периметра» на складе пылятся, а за них, помнишь, сколько уплачено? В общем, работы много. А он хороший спец. Даже лучше, чем я думал. Вчера дал толковые советы по техническим средствам защиты заднего двора. И даже… Он знает «МК‑01»! Но самое интересное, что называет эту штучку «Сатурном‑2»…

    — А это что такое? — остро глянул Тимохин.

    — Брось! Ты же сам мне и рассказал.

    — Разве? Вряд ли… Ты что‑то путаешь. Я вообще никогда такого названия не слышал…

    Тимохин двадцать два года отслужил в Первом главке КГБ, долго занимался внутренней контрразведкой, поэтому часто темнил и путал следы, даже когда в этом не было нужды.

    — А почему вчера не сказал?

    Накануне, заведя Лапина на тестирование в службу персонала, Терещенко разговаривал с начальником СБ, но тот спешил и особого интереса к новичку не проявил.

    Первое Главное управление КГБ СССР — внешняя разведка, ныне СВР РФ.

    — Вчера вообще разговора не было. Так, в общих чертах…

    — В общих, говоришь? — Тимохин усмехнулся. — Ну расскажи сейчас поподробней…

    Выслушав подчиненного, начальник СБ усмехнулся еще раз.

    — Значит, простой бедный парень, технарь, еле сводит концы с концами?

    Ну‑ну… Знаешь, как он, распрощавшись с тобой, провел вчера время?

    — Как? Значит, ты… Ну ты даешь!

    — Я просто никогда не расслабляюсь. Так вот, слушай: вначале зашел в ЦУМ и отоварился на миллион семьсот. Костюм, сорочка, галстук, все как положено, даже французская туалетная вода…

    Довольный произведенным эффектом, Тимохин заглянул в свой листок.

    — Затем зашел в детский дом, ну это похвально… Потом пообедал в ресторане на двести пятьдесят тысяч, культурно: белое вино к устрицам, водочка под горячее, радужная форель и все такое… Потом заглянул в магазин и накупил на двести тысяч деликатесов. Ты, кстати, ел когда‑нибудь суп из омара? А орхидею покупал жене или кому‑то еще?

    — И что из этого следует? Что он американский шпион? Брось! Я его знаю несколько лет, он тут вырос у всех на виду! Уезжал на несколько лет, да и то — армия и режимный завод! Ему вчера отдали долг, вот и гулял на радостях!

    — Может быть, — согласился Тимохин. — Я же ничего не говорю. Просто рассказываю, как он провел вчерашний день. А знаешь, каковы результаты тестирования? Коэффициент интеллекта — пятьдесят восемь по семидесятибалльной шкале, как у меня. У тебя, кстати, сколько — я что‑то подзабыл…

    — Пятьдесят пять, — неохотно признался Терещенко, зная, что начальник СБ никогда и ничего не забывает.

    — Вот видишь, — неизвестно к чему сказал бывший чекист. — Смотрим дальше: способность к риску — шестьдесят, волевые качества — шестьдесят два, гибкость поведения — сорок девять, быстрота реакции — пятьдесят восемь, настойчивость — шестьдесят один, ну и так далее. Как понимаешь, это очень высокие показатели, выше, чем у многих наших сотрудников, да и чем у нас с тобой, пожалуй…

    — И чем это плохо?

    — Да ничем… Он мог стать дипломатом, разведчиком, летчиком‑истребителем, командиром спецназа… А стал… Кем он стал? Практически никем!

    Так? Вот тебе одна странность.

    — Есть и другие?

    — Есть. При высоких «разгоняющих» характеристиках у него очень высоки и «тормозящие». Так не бывает! Смотрим: застенчивость — сорок восемь, сомнения в собственных возможностях — сорок пять, неуверенность в себе — пятьдесят один… Это как раз и характерно для такого, каков он есть, — для никакого! Но разве могут в одном человеке уживаться две личности?

    — У него была травма головы, все в мозгах и перемешалось…

    — А зачем нам психи?

    — Значит, ты против?

    — Ну почему же! Давай посмотрим на него пристальней, проверим. Может, он и нужный нам парень… «Сатурн‑2», говоришь? Очень интересно!

    Терещенко встал.

    — Так что с ним делать?

    — Как обычно. Полиграф, потом беседа. Со мной.

    Пал Палыч представил, какой будет эта беседа, и почесал в затылке.

    Тут на столе Тимохина ожил интерфон.

    — Петр Алексеевич, Терещенко у вас? — Приятный женский голос ворвался в кабинет, несколько разрядив обстановку.

    — У меня, Ирочка, — чуть улыбнувшись, ответил Тимохин. Хотя Пал Палыч не был профессиональным чекистом, но понял: слухи о том, что Ирочка скрашивает шефу жизнь не только голосом, возникли не на пустом месте.

    — К нему человек на проходной. Лапин его фамилия.

    — Пусть пропустят, — скомандовал Тимохин. — Точнее, пусть сопроводят на второй этаж, к Слепцову.

    — Поняла, — мягко ответила Ирочка и отключилась.

    — Давай, занимайся, — кивнул Петр Алексеевич. На миг воцарилась тишина. Оба подумали об одном и том же.

    — Когда вернется Юмашев? — спросил Пал Палыч.

    Начальник СБ пожал плечами и тяжело вздохнул.

    — Кто ж это знает?

    Оба помрачнели. Может быть, сейчас решается судьба банка, а следовательно, и их судьба. А это куда важней судьбы какого‑то Лапина.

    Когда встает вопрос о судьбе любого приносящего доход предприятия, — коммерческого ларька, пирожковой на два столика, магазина «универсам», центрового ресторана, автомобильной стоянки, продуктового или центрального рынка, металлургического комбината, автогигантов «ВАЗ», «ЗИЛ» или «АЗЛК», нефтегазового комплекса страны, всей отрасли золотодобывающей промышленности, — словом, любого лакомого куска приватизированного пирога, в силу вступают неписаные, но строгие законы последнего времени, которые в отличие от государственных законов исправно действуют и неукоснительно исполняются.

    Потому что в отличие от времен развитого социализма, когда и магазин, и отрасль были государственными, а следовательно, ничьими, в нынешние времена каждый «объект» поит, кормит, одевает, обеспечивает достаток и власть конкретным людям, которых не устраивает многолетняя волокита арбитражного суда, решение которого к тому же ничего не значит, потому что, во‑первых, не исполняется, а, во‑вторых, если и исполняется, то тогда, когда все отсуженные суммы превращены инфляцией в насмешку над здравым смыслом и процессуальным победителем.

    Опять‑таки особенностью последнего времени является то, что хозяевами приватизированной собственности стали не скромные законопослушные труженики, не высоколобые интеллектуалы, не бескорыстные донкихоты, не подвижники‑бессребреники, заботящиеся исключительно о торжестве разума, порядка и справедливости, а либо мошенники, негодяи и проходимцы, либо узколобые особи с развитыми кулаками, локтями, коленями и надбровными дугами, выдающими, по теории Чезаре Ломброзо, склонность к насильственным преступлениям.

    Небольшую часть собственников новой волны, в исключение из общего правила, составили нормальные люди, далекие от криминала и не умеющие прибегать к насилию для отстаивания собственных интересов. При отсутствии государственной власти они остались один на один с особями первого вида и были обречены на вымирание, но сработал принцип борьбы за жизнь, и они наняли для отстаивания своих интересов таких же узколобых дегенератов, умеющих разговаривать с конкурентами на понятном им языке.

    Так появился необходимый в условиях беспредела институт прикрытия, быстро и широко вошедший в новояз постперестроечной эпохи под названием «крыша».

    Теперь при возникновении любых проблем как финансового, так и другого характера (следует отметить, что все проблемы, разрешающиеся радиоуправляемыми взрывами и автоматной стрельбой, имеют исключительно имущественную основу) в переговоры вступают «крыши» взаимодействующих сторон и на основе умения «тереть базар», степени авторитетности в криминальных кругах, физического превосходства или навыков быстрой и точной стрельбы решают спор в пользу одной из сторон. Решение «черного арбитража» вступает в силу немедленно, обжалованию и опротестованию не подлежит, безоговорочно исполняется не только сторонами, но и третьими лицами и может служить прецедентом в последующих спорах.

    Поэтому любой российский гражданин, встающий на тернистый путь извлечения доходов, должен найти себе «крышу». Особенно искать и не приходится: стоит встать с джинсами через руку на «Супермаркете» или вынести ведро цветов в клинический сквер — тут же появится человечек, обычно из «шестерок», который объявит, сколько и кому надо платить. Прикрытием может быть местный авторитет, трижды судимый дядя Вася, группа спортсменов, районная блатная «малина», филиал «курирующей» территорию группировки. Чем круче бизнес, тем солидней «крыша», здесь уже нет места самодеятельности, дядя Вася и неорганизованные «качки» знают свой уровень и не пытаются высунуть голову за планку, если не хотят ее потерять. С миллионными доходами «работают» руководители низовых организаций, с миллиардными — заправилы организованной преступности.

    В условиях тотальной распродажи всего, что можно продать, и при систематических задержках нищенских зарплат, «крышу» стали охотно предоставлять те, кто по долгу службы должен бороться с преступностью, как организованной, так и не очень. Ментовская, гэбэшная, спецназовская «крыши» считаются самыми лучшими, потому что, во‑первых, сотрудники органов порядочней откровенных уголовников, во‑вторых, на их стороне закон, а в‑третьих, они имеют прямые рычаги воздействия на всевозможных «отморозков», причем при личной заинтересованности эти рычаги оказываются очень мощными и высокоэффективными. Да и на «терках» у них явное преимущество: попробуй «наехать» по‑крутому на взаправдашний спецназ!

    «Тихпромбанк» имел гэбэшную «крышу». Владимир Николаевич Юмашев много лет проработал в центральном аппарате на Лубянке, но не оперативником, а финансистом. Несмотря на сугубо скучную бухгалтерскую профессию, далекую от романтики глубоко конспиративных акций, специализировался он именно на материальном обеспечении тайных операций КГБ как внутри страны, так и за рубежом, а потому являлся одним из самых информированных людей Комитета.

    В конце августа 1990 года дальновидные аналитики из ЦК КПСС подготовили памятную записку «О неотложных мерах по организации коммерческой и внешнеэкономической деятельности партии», каждый пункт которой Владимир Николаевич помнил наизусть до сих пор.

    — …подготовить предложения о создании каких‑то новых «промежуточных» хозяйственных структур (фонды, ассоциации и т.п.), которые при минимальных видимых связях с ЦК КПСС могли бы стать центрами формирования «невидимой» партийной экономики;

    — безотлагательно приступить к подготовке предложений об использовании анонимных форм, маскирующих прямые выходы на КПСС, в развертывании коммерческой и внешнеэкономической деятельности партии. Рассмотреть, в частности, вопрос о возможностях присоединения через участие в капитале к уже функционирующим совместным предприятиям, международным консорциумам и т.п.;

    — рассмотреть вопросы о создании контролируемого ЦК КПСС банка с правом ведения валютных операций, об участии партии своими валютными ресурсами в капитале оперирующих в международном масштабе, контролируемых хозяйственными организациями друзей… «.

    Практическое исполнение партийных задумок, выходящих за пределы кондиционированных кабинетов, их авторы, как всегда, возложили на боевой отряд партии. Юмашев заложил финансовую базу концерна «Микропроцессор»

    (п. 1 Памятной записки), наладил схему кредитования международной фирмы «Консорциум» (п. 2) и настолько отлично зарекомендовал себя в этой сложной и деликатной работе, что получил задание создать и возглавить крупный банк с правом ведения валютных операций (п. З).

    Местом дислокации банка был выбран периферийный город, занимающий тем не менее выгодное геополитическое, удобное географическое и приятное климатическое положение. Так в Тиходонске появился «Тихпромбанк».

    После того как безгранично могучая коммунистическая партия почила в бозе, ее конспиративные дети продолжили жизнь сами по себе. Благодаря первоначальным денежным вливаниям и созданной финансовым гением Юмашева безукоризненной кровеносной системе сироты не только не пропали, но, наоборот, — выросли в гигантов, занимающих господствующее положение в отечественном бизнесе. «Микропроцессор» стал практическим монополистом в сфере производства и торговли компьютерами, «Консорциум» превратился в крупнейшую консультационно‑посредническую фирму по организации международного экономического сотрудничества и внешнеэкономической деятельности, «Тихпромбанк» оформился в надежное и солидное кредитное учреждение с правом ведения валютных операций.

    Во всех названных структурах правили бал бывшие гэбэшники, и Юмашев взял к себе Тимохина, Ходакова, Митяева, Слепцова и других офицеров из Системы. Связи самого Юмашева и его людей пронизывали все мало‑мальски значащие социальные слои Тиходонска и столицы, а также криминальные сообщества. Уровень банка был таким, что не допускал даже возможности каких‑либо «наездов».

    А с генеральным директором АО «Прогресс» Тахировым Владимир Николаевич поддерживал самые дружеские отношения и, поскольку оба были депутатами, часто встречался и на официальных мероприятиях, и на всевозможных междусобойчиках. Они неоднократно сотрудничали: банк выдавал немалые кредиты под залог по‑божески оцененной недвижимости, вне очереди пропускал платежи ведущих тахировских предприятий, закрывал глаза на не вполне законные обналички.

    У них оставались хорошие отношения до последнего дня, когда Тахиров произнес слова, которые не должен был говорить. А сказав, не должен был отказываться. Сегодня предстояла «разборка», причем никакие «крыши» в ней не участвовали, потому что и Юмашев, и Тахиров сами являлись наиболее крутыми «крышами» в Тиходонске.

    «Стрелку» забили не в песчаном карьере или в Задонье, где обычно стрелялась местная «братва», а в конференц‑зале областной администрации, недавно капитально отремонтированном на деньги Тахирова и прекрасно оборудованном на деньги Юмашева.

    Владимир Николаевич вышел из кабинета губернатора в двенадцать сорок пять, за пятнадцать минут до встречи. Они с Лыковым порешали много вопросов, представляющих интерес как для банка и области, так и для каждого из них лично. Между делом Юмашев вскользь обмолвился о вырисовывающейся проблеме, но губернатор, обычно схватывающий все на лету и мгновенно предлагающий помощь и поддержку, на этот раз проявил то ли непонимание, то ли безразличие. Юмашев предполагал такую реакцию: когда силы противников равны, лучше выждать — определится победитель, вот тогда и поддерживай его на всю катушку, останешься в верном выигрыше. А иначе недолго и проиграть…

    Юмашев зашел в туалет и помочился. Очевидно, на нервной почве мочевой пузырь наполнялся быстрее обычного. Подошел к финской раковине с диковинным смесителем — вся сантехника была очень качественной и дорогой, он знал это наверняка, потому что оплачивал счета, — вымыл руки, мокрыми ладонями смочил волосы, потом вытерся хрустящим льняным полотенцем и аккуратно, волосок к волоску, расчесал пробор. В затемненном зеркале отражалось холеное, начавшее расплываться лицо сорокапятилетнего мужчины с широко расставленными глазами и прямыми широкими бровями, придававшими ему решительное выражение. На мужчине стальной приталенный двубортный костюм, белая сорочка, нарочито контрастный гладкий бордовый галстук.

    Чуть поправив узел, Юмашев направился к выходу. Он был доволен собой. И злорадно подумал, что Тахир одевается дорого, но безвкусно.

    * * *

    Это было правдой. Эльхан Тахиров не получил хорошего образования, он не вращался в светских кругах Москвы и вполне мог надеть зеленый галстук к желтому пиджаку с коричневыми пуговицами. Главным критерием для него служила высокая стоимость вещи, все остальное в расчет не принималось.

    Тахирову было тридцать семь. Сын русского и азербайджанки, он унаследовал от матери смугловатый оттенок кожи, густые черные с маслянистым блеском волосы и нос с характерной горбинкой, а от отца — голубые глаза.

    В результате внешность получилась экстравагантной и запоминающейся, он очень нравился женщинам, к которым тоже испытывал слабость, характерную для кавказских мужчин.

    Полукровка, он не чувствовал себя полностью своим как среди азербайджанцев, так и тем более среди русских. В последнее время пошла мода на религиозность, но Эльхан остался на стыке вер: ему не делали обрезания, но и не крестили в церкви, а выбирать между Христом и Магометом в своем возрасте он считал несолидным, хотя многие, от бандитов и до политиков, приобрели на склоне лет конъюнктурную привычку посещать службу или совершать намаз.

    Эльхан предпочитал водить дружбу с представителями всех вероисповеданий и конфессий, по своим убеждениям он был атеистом, интернационалистом и космополитом. Если он во что‑то и верил, то только в выгоду, на алтарь которой охотно приносил убеждения, привязанности и веру.

    В двадцать лет он попался на грабеже и отсидел в СИЗО четыре месяца, упорно отрицая виновность и ведя борьбу с тремя «борзыми», пытающимися установить в «хате» свою диктатуру. Эльхан всегда отличался силой и жестокостью, не боялся вида крови и умел переносить боль, это здорово помогало, но наступала ночь, и, если заснуть, можно было не проснуться или, что еще хуже, проснуться «проткнутым пидором». Ежедневные драки и бессонные ночи измотали его вконец, дело шло к печальной развязке, но в изолятор вовремя «зарулил» Кондратьев, который неожиданно принял сторону «иноверца». Теперь они вместе дрались с камерными шакалами и по очереди спали. Через неделю одного шакала забрали на суд, а оставшиеся попросились в другую камеру, что являлось по здешним меркам большим позором.

    Тахиров с Кондратьевым теперь беспрепятственно «держали хату», они поклялись на крови в вечной дружбе, и каждый вытатуировал инициал другого на внутренней поверхности предплечья. В конце концов дело Эльхана прекратили за недоказанностью, и он «чистым» вышел на волю. Еще через два месяца Кондратьеву определили два года «химии», и он тоже вышел, правда, с судимостью. Обычно камерные клятвы на воле стоят немногого, но этот случай оказался особым: Сашка и Эльхан действительно стали побратимами и с тех пор уже не расставались.

    Они стали осторожней и уже не перли на рожон, хотя «дела» не оставили. Но теперь действовали хитро: «кидали» продавцов валюты или сертификатов возле «Березки», обыгрывали в карты лохов в поездах дальнего следования, иногда шли на чистые, с хорошей «подводкой», кражи. Одно время, набрав десяток малолеток, выезжали в соседнюю область, где запускали их на конопляные поля трусить пыльцу. Сами держались в отдалении, чтобы «пристегнуть» их к делу было невозможно. Так же на расстоянии контролировали доставку пыльцы в Тиходонск, здесь готовили анашу и через тех же пацанов сбывали маленькие, завернутые в блестящую фольгу комочки по трояку за штуку.

    Серьезного дохода такое занятие принести не могло, но они познали вкус руководства организацией и уже не сворачивали с выбранного пути.

    Вначале их «бригада» состояла из пяти человек, потом из двенадцати, а когда дела пошли в гору, достигла сорока. Первыми в городе они начали рэкет нарождающихся, кооперативов, потом поставили на оживленных улицах коммерческие палатки, потом торговали бензином, охраняли дальнобойные фуры, когда разрешили — открыли два казино, стоянку для машин, автомобильную заправку, выкупили кемпинг, построили ресторан… Запущенные в оборот капиталы, как и положено, приносили проценты, доходы росли в геометрической прогрессии. Увеличивался объем легального бизнеса и число «чистых» служащих, но при необходимости отвечающий за безопасность Кондратьев мог в течение получаса собрать до двухсот «бойцов».

    Другие группировки не очень приветствовали столь бурный подъем Тахирова, возникали стычки из‑за объектов и территорий, неоднократно приходилось разбираться со стрельбой, за два года было убито пять боевиков Эльхана и девять его противников. Тахир и Кондрат всегда лично приезжали на «разборки», они были решительны, неустрашимы и непреклонны и всегда шли до конца. Им везло, только однажды Кондратьев получил дробовой заряд из обреза в бедро, долго лечился, но встал на ноги, лишь когда мышцы уставали, он начинал хромать.

    В конце концов они взяли верх. В отличие от чисто этнических группировок интернациональная бригада Тахирова не давала оснований для всеобщего объединения против них, к тому же Эльхан старался справедливо делиться с «бойцами», высокий моральный дух «солдат» и непоколебимая стойкость руководителей вывели их на первое место в тиходонской криминальной иерархии.

    На этом гангстерский период в жизни Тахирова закончился. Начался «чистый» бизнес, хотя в силу российской специфики любая крупная сделка почти всегда имела отчетливый криминальный душок. Если контрагент не выполнял условий договора, после юристов с претензией к нему приходили «торпеды» с автоматами. И договор как по мановению волшебной палочки переставал пробуксовывать.

    Теперь Тахир предпринимал большие усилия по изменению своего имиджа: направлял крупные средства на реализацию благотворительных программ, реконструировал фасад городского оперного театра, помог восстановить армянскую церковь, капитально отремонтировал мечеть, при этом сохранял добрые отношения с православной епархией. Он материально поддерживал культуру и образование, выделил гранд для молодых ученых, прикормил журналистов. Как минимум раз в неделю одна из местных газет рассказывала о славной многогранной деятельности современного бизнесмена, о поддержке им больных и обездоленных, о его добром и отзывчивом сердце.

    Прошлое быстро забывается, тем более что о криминальной юности Эльхана знал ограниченный круг людей, а о помощи городу, деловой хватке и благородстве бизнесмена узнали все. Неудивительно, что в глазах многих людей он выглядел добропорядочным гражданином и филантропом, которому не чужды проблемы и заботы всех слоев населения. Когда пошла мода на депутатство, которое, кроме престижа и дополнительных полезных связей, приносило еще и иммунитет от судебного преследования, Тахиров без особого труда прошел в Законодательное собрание. В официальных кругах поговаривали, что Тахир метит на место тиходонского мэра, и, хотя кавказские корни не очень способствовали подобному продвижению, полностью исключить это никто бы не рискнул. В массивной ладони бывшего рэкетира сходилось множество нитей, и он знал, когда и за какую надо дергать. Сам он отвел себе на путь до заветного кресла два года, и срок был вполне реальным.

    По мнению знающих его людей, Тахир не был склонен творить излишнее зло, но, поставив цель, добивался ее любой ценой, даже если аргументами должны были служить выстрелы, пожары и взрывы. И по давней своей привычке никогда не останавливался на полпути.

    Сейчас ему понадобился банк. Крупный, со стабильным балансом, хорошей репутацией и правом на проведение валютных операций. Создать такой банк непросто, в самом лучшем случае на это уходит несколько лет. Использовать добрые отношения с Юмашевым для совместной работы не имело смысла: с банкиром надо делиться, а при тех суммах, на которые замахивался Тахир, отдавать пришлось бы слишком многое. Значит, оставалось одно: отобрать «Тихпромбанк», как он уже делал много раз в своей жизни.

    Он знал, кто такой Юмашев, Тимохин и Митяев, знал про гэбэшную «крышу» и, конечно, пять лет назад ему бы в голову не пришло затрагивать муравейник грозной Системы. Но безнаказанность развращает и создает впечатление, что большие деньги, подкрепленные силой и наглостью, позволяют смять кого угодно. В последние годы чаще всего так и получается. Но не всегда.

    Ровно в тринадцать ноль‑ноль Тахиров и Юмашев пожали друг другу руки у полированных дверей конференц‑зала областной администрации и вошли в огромное, отделанное по самым современным меркам помещение, гарантирующее спокойствие и конфиденциальность переговоров. Кондратьев и телохранитель Юмашева остались снаружи. Время пошло.

    Глава третья

    ЗАГЛЯНУТЬ В ПОДСОЗНАНИЕ

    Тиходонск, «Тихпромбанк», комната полиграфа.

    Несмотря на постоянные призывы говорить правду, люди очень часто лгут. Врут строгим отцам, ревнивым женам, требовательным детям, капризным любовницам, Придирчивым начальникам, налоговым инспекторам, избирателям, партии и правительству, а в последнее время только партии или только правительству, но все равно врут. Ложь обычно направлена в обе стороны, поэтому врут и избалованные любовницы пылким кавалерам, и начальники подчиненным, и налоговые инспектора облагаемым гражданам, и многочисленные партии своим членам и остальному люду, и правительство народу, причем народ к этому настолько привык, чтоособенно и не удивляется.

    Ложь может быть малозначительной и бескорыстной, этаким милым чудачеством, не сулящим никому вреда, может быть широкомасштабной и гибельной для тысяч поверивших ей людей, может быть профессиональной, включающей, в зависимости от обстоятельств, оба вышеназванных вида. Среди профессионалов лжи можно выделить политиков и дипломатов, сыщиков и преступников, разведчиков и контрразведчиков. Профессиональная ложь никогда не называется таковой, для нее выдуман ряд эвфемизмов: предвыборная программа, обращение к населению, заявление посольства, оперативная игра, легенда, дурка, фонарь, лапша, дезинформация, акция прикрытия, затемнение, подстава информации и множество других, которые призваны сделать обозначаемое ими явление менее гадким и более чистым.

    Достигают ли эвфемизмы своей цели, сказать трудно, все зависит от того, кто дает им оценку и какие чувства он испытывает к инициаторам не соответствующих действительности реалий. Например, автор из всех видов профессиональной лжи с пониманием относится к уловкам в работе милиции и спецслужб, хотя знает немало людей, которые особенно ненавидят именно эту сферу человеческой деятельности, но с симпатией воспринимают демагогию откормленных и ничем не рискующих боровов. Встречаются и чистоплюи с постными физиономиями, которые заявляют, будто не приемлют ложь в любом виде и под любым названием, что, однако, само по себе является ложью.

    Но при неисчерпаемом многообразии и распространенности лжи люди всегда искали методы ее разоблачения и за много веков наработали определенный опыт. В древнем Китае подозреваемому во время допроса давали жевать рис. Если он оставался сухим, значит, у допрашиваемого пересохло в горле, что признавалось следствием признаком волнения, а следовательно, выдавало виновность.

    Канадские эскимосы ставили в темном углу перевернутый горшок, под которым сидел вещий ворон Подозреваемым предлагалось зайти по одному и приложить руки к горшку, который был вымазан сажей. Но преступник о саже не знал, он знал лишь то, что ворон безошибочно распознает его и выдаст карканьем, а потому прибегал к хитрости и не прикасался к сосуду. Но, когда зажигали свет, его с головой выдавали чистые ладони.

    В некоторых африканских племенах в дознании участвовала крохотная, смертельно ядовитая змейка, якобы чувствующая ложь, — ее сажали напротив лица допрашиваемого и ожидали результата: укусит — не укусит.

    В средние века практиковали ордалии: испытание огнем, водой. Смерть допрашиваемого была убедительным доказательством его невиновности.

    К счастью, в настоящее время изобретен и успешно используется полиграф — в первоначальном значении слова многоканальный осциллограф для одновременной записи различных функций организма. Психолог службы безопасности банка использовал американскую машину «МАХ‑500».

    Лапина посадили в высокое, позволяющее расслабиться кресло.

    — Вам удобно? — Слепцов доброжелательно улыбнулся и перетянул грудь Сергея лентой на застежках‑залипах. Впереди лента заканчивалась разрезанным поперек стальным цилиндром, половинки соединялись пружиной, создававшей необходимое натяжение. Детектор Ларсена позволяет контролировать частоту и интенсивность дыхания.

    — Процедура абсолютно безболезненна и не причиняет ни малейшего вреда, — продолжил Слепцов, выполняя не просто долг вежливости: ему было необходимо установить с опрашиваемым психологический контакт.

    — Раз и два, — черные защелки вцепились в безымянный и указательный пальцы левой руки. Детектор Дарроу измеряет кровенаполнение и частоту пульса. — Не беспокоит? Очень хорошо.

    — И вот последнее, — черная защелка обхватила средний палец правой руки. Датчик Бакстера отслеживает кожно‑гальваническую реакцию человека, а проще говоря — потоотделение.

    — Просто отлично, — порадовался Слепцов и подмигнул, как будто это Лапин сделал что‑то заслуживающее поощрения.

    Проводки от датчиков тянулись к черному блоку размером с энциклопедический словарь, тот, в свою очередь, соединялся с компьютером. Перед монитором стояло кресло, куда менее удобное, чем то, в котором сидел Лапин, и улыбающийся Слепцов с радостной улыбкой плюхнулся на жесткое сиденье.

    — Сейчас вы запишете любую цифру от ноля до десяти и покажете ее мне.

    Вот картонка и ручка, прямо у вас под рукой. Давайте. Любую.

    Отставив палец с присоской, Лапин вывел кривоватую пятерку и повернул картонку в сторону Слепцова.

    — Замечательно. А теперь я буду называть цифры подряд, но вы не признавайтесь, какую написали. Хорошо?

    Лапин кивнул. Ерунда какая‑то. Он знает, что я загадал, какой смысл отказываться?

    — Начали. Итак, вы загадали ноль?

    — Нет.

    — Единицу?

    — Нет.

    На мониторе жили своей жизнью три линии — белая, голубая и зеленая, они то поднимались вверх, то опускались вниз, то перекрещивались, то сливались в одну.

    — Двойку?

    — Нет.

    — Тройку?

    — Нет.

    «Контрольный тест, — понял вдруг Лапин, когда они дошли до десятки. — Какие реакции соответствуют заведомой лжи…»

    — Продолжаем. Теперь я буду задавать вопросы, а вы коротко отвечать: да, нет, не знаю. Вам ясно?

    — Ясно.

    — Ваше настоящее имя Лапин Сергей Иванович?

    — Да.

    — Вы родились тридцатого мая?

    — Нет.

    — Первого июня?

    — Да.

    — В шестьдесят четвертом году?

    — Да.

    — Ваши родители живы?

    — Не знаю.

    — Вы их помните?

    — Нет.

    — Вы воспитывались в детском доме?

    — Да.

    — В техникум вы поступали после десятого класса?

    — Нет.

    — После окончания техникума вы отслужили в армии?

    — Да.

    — В дивизии имени Дзержинского?

    — Нет.

    — В войсках связи?

    — Да.

    — После армии работали в торговле?

    — Нет.

    — На военном заводе?

    — Да.

    Слепцов задал еще несколько установочных вопросов, после чего принялся умело вкрапливать контрольные.

    — Вам знакомо банковское дело?

    — Нет.

    — Вы богатый человек?

    — Нет.

    — Вы работали прежде в коммерческих структурах?

    — Нет. Хотя… Да. Фирма кабельных сетей — это ведь коммерческая структура?

    — В других коммерческих структурах?

    — Нет.

    Вопросы сыпались как из рога изобилия. Лапин отвечал без запинки, в своих ответах он был вполне искренен. Какой смысл ему обманывать машину?

    Хотя некоторые вопросы показались ему весьма странными.

    — Вы болели венерическими заболеваниями?

    — Нет.

    — Вступали в гомосексуальные связи?

    — Нет.

    — Сотрудничали с органами госбезопасности?

    — Нет.

    — С органами внутренних дел?

    — Нет.

    — С преступными группировками?

    — Нет.

    — Кто такой Тахиров?

    — Не знаю.

    — Вы встречались с Кондратьевым?

    — Нет.

    — Вы специально направлены для внедрения в банк?

    — Нет.

    — Бывали за границей?

    — Нет.

    — Жили по чужим документам?

    — Нет.

    — Вы проходили специальную боевую подготовку?

    — Нет.

    — Приходилось стрелять в людей?

    — Нет.

    — Париж красивый город?

    — Не знаю.

    — Вы проходили раньше испытание на полиграфе?

    — Нет.

    — Вас учили, как скрыть правду при опросе с полиграфом?

    — Нет.

    — У вас есть счета в зарубежных банках?

    — Нет.

    — В российских?

    — Нет.

    — Вам нравится Австрия?

    — Не знаю.

    — У вас есть крупные суммы денег или ценностей?

    — Нет.

    — В Африке очень жарко?

    — Не знаю.

    Опрос продолжался еще около двадцати минут, наконец Слепцов улыбнулся.

    — Ну вот и все. Устали? — Он снял с Лапина датчики. — Можете быть свободны. Результаты я передам Пал Палычу.

    Сергей размял затекшие мышцы.

    — А каковы результаты?

    — Отличные, — Слепцов улыбнулся еще шире.

    Но, когда испытуемый вышел, улыбка погасла. Результаты вовсе не были отличными, скорее наоборот. Лапин не прошел тестирования. Слова и реакция организма не совпадали. Если верить прибору, Лапин говорит не правду примерно в двух случаях из трех. Эта не правда не опасна для банка и не приносит никакой выгоды самому испытуемому. Зачем же он тогда врет?

    Да и картина лжи выглядит крайне странно и совершенно необычно. Судя по показаниям полиграфа, в процедуре тестирования поочередно участвовали сразу несколько человек. Причем у каждого из них имеются специфические отличия, например, разные временные реакции на вопрос, а также отличающаяся по амплитуде и длительности импульсов психоэнергетика.

    Взять, к примеру, «зарубежный» вопрос, звучавший чаще других. В общей сложности у Лапина на него нашлось четыре варианта ответов.

    Первый: твердое «нет». Полиграф, получающий объективную информацию со своих датчиков и электродов, подтверждает, что Лапин действительно никогда не бывал за границей.

    Второй вариант: испытуемый вслух сказал «нет», но компьютер столь же однозначно фиксирует ложь.

    Третий вариант: Лапин попытался «прикрыться», но сделал это не очень умело.

    И, наконец, четвертая «версия» Лапина: тестируемый вполне профессионально прикрыл свои эмоции, но сопоставление психофизиологических характеристик выявляет умело замаскированную ложь.

    Полученные результаты выглядели настолько не правдоподобными и даже абсурдными, что заставили Слепцова усомниться в исправности оборудования. Он запустил с клавиатуры контрольный тест. Проверка показала, что полиграф функционирует исправно. Странно, очень странно… В его практике подобных случаев никогда не встречалось. И в специальной литературе они не описываются…

    Тяжело вздохнув, Слепцов принялся составлять отчет.

    Тем временем Лапин разговаривал с Терещенко.

    — Ты шикарно выглядишь, — отметил Пал Палыч. — Небось все деньги потратил?

    — Почти, — кивнул Сергей. — Но утром получил Мелешинский должок, так что опять при деньгах. А с сегодняшнего дня надеюсь сесть на твердый оклад.

    Терещенко воздержался от ответа, и Лапина это насторожило.

    — Что‑нибудь не так?

    Пал Палыч внимательно рассматривал его водянистыми глазами.

    — Ты изменился не только одеждой, но и всем обликом…

    — Так я же постригся!

    — Иногда мне кажется, что ты нарочно прикидываешься простачком. И тебе это неплохо удается временами.

    Сергей обескураженно замолчал.

    По внутренней связи позвонил Тимохин.

    — Тут Слепцов принес мне отчет. Твой парень провалился.

    — Да? — В голосе Пал Палыча не слышалось большого удивления.

    — Да! — раздраженно бросил начальник СБ. — Скорей всего это подсадная утка Тахира. Или еще какой‑то темный тип. Так что гони его в шею! Я надеюсь, что ты не успел показать ему все наши секреты!

    Лицо Терещенко закаменело. Какой черт дернул его тащить в банк этого оборванца, отдавать ему свою одежду, водить по зданию да еще пытаться устроить На работу? Конечно, никакой он не человек Тахира, просто психопат с перевернутыми мозгами, но это неважно… Тимохину нужно отрабатывать свой хлеб и демонстрировать умение разоблачать врагов в своих рядах. Тем более что он всю жизнь этим и занимался. Сейчас он может поднять такой шум, что и сам Пал Палыч окажется на улице.

    — Что‑нибудь случилось? — тревожно спросил Лапин, заметив перемену в собеседнике.

    Терещенко кивнул.

    — Ты не прошел испытания. Прошу тебя уйти и никогда не возвращаться.

    У меня из‑за тебя могут быть крупные неприятности. И никогда не звони мне.

    — Но почему?!

    Пал Палыч с трудом держал себя в руках. Ему хотелось заорать, затопать ногами на этого идиота, обложить его тяжелым трехэтажным матом. Однако это не могло улучшить его положения.

    — Наверное, потому, что у тебя дефектные мозги. До свидания.

    Из дверей банка Лапин вышел как во сне. У него опять не было перспектив, не было влиятельных покровителей, не было денег. Нет, деньги есть, три миллиона с небольшим. Но они скоро закончатся. И что тогда?

    Замаячившая было светлая жизнь растаяла, как мираж. Болела голова, звенело в ушах. Хотелось лечь, закрыть глаза и провалиться в долгий‑предолгий сон. Лапин побрел домой.

    Тиходонск, бандиты явные.

    Какой бы крупной и мощной ни была криминальная группировка, расстрел шести наиболее активных Членов, включая вожака и его главного помощника, — это такой удар, от которого оправиться очень нелегко, если вообще возможно. Во‑первых, теряется часть прямой грубой, физической и огневой силы, во‑вторых — подрывается моральный дух уцелевших, в‑третьих, замкнутые на убитых деловые операции обрываются и все тонкости уходят вместе с ними, что позволяет конкурентам «наехать» на ослабевшую организацию, предъявив финансовые или территориальные претензии, в‑четвертых, с утратой вожака резко падает дисциплина и возрастают центробежные тенденции: монолит раскалывается на отдельные куски и группировка перестает существовать.

    Спасти положение может человек, пользующийся в организации авторитетом, обладающий силой, волей и жестокостью, способной привести братву к повиновению. Таким человеком у речпортовцев был Паша Битов по прозвищу Биток. Сто восемьдесят сантиметров, сто десять килограммов, короткая стрижка и сломанные уши, выдающие борцовское прошлое, вытатуированный на пальце перстень ромбовидной формы с числом 146 в центре и четырьмя расходящимися лучами — память о четырехлетней Отсидке за разбой.

    Баржа видел в Битке конкурента и опасался его, а потому всячески задвигал, они часто ссорились, и смерть вожака объективно была для Паши подарком. Если бы в момент убийства он не находился в другом месте на глазах многочисленных свидетелей, подозрения в первую очередь пали бы на него. Да и так… Братва — народ недоверчивый, у Баржи связи по всей России, не станешь же всем объяснять про свое алиби. Да они и словечек‑то этих, ментовских, не понимают, им одно дай — месть! Пацаны тоже, они вроде и готовы под Битком работать, но и им месть нужна, чтобы успокоить: не боитесь, братаны, чуть что — всех за вас на куски порвем!

    Поэтому в похоронных хлопотах Биток о мести не забывал.

    — Серый с Кумом наверняка выкарабкаются, а вот у Хомута дела плохи, — докладывал только вернувшийся из больницы Питон. — Мы все лекарства недоставали, врачей забашляли, охрану у палат поставили…

    — Что с кладбищем? — гулко спросил Биток.

    Угол слегка шевельнулся.

    — Места козырные забили, у самой Аллеи почета, гробы заказали дубовые, катафалки. У них как раз три «Кадиллака» — все забили.

    Они сидели в задней комнате ресторана «Речной». Здесь было не так шикарно, как в «Якоре», служившем официальной штаб‑квартирой группировки, но сейчас там все изрешечено пулями, да и кровь еще не отмыли как следует. И вообще… Братва верит в приметы…

    — Почему три? — спросил Питон. — А Хомута куда?

    — Так он же еще живой…

    — Это он сейчас живой, — возразил Питон. — А к похоронам скорей всего будет готовый.

    Они посмотрели на Битка.

    — Пока живой — какой катафалк? — прогудел он. — Если что, будем думать…

    На этом оперативном совещании, или планерке, складывался и притирался костяк нового руководства группировки, потому что кто проявляет активность при отправлении предшественника в последний путь, тот и занимает его место. Это правило неоднократно подтверждалось при смене генсеков в начале восьмидесятых.

    — А эти обезьяны? — прорычал Биток. Он мало верил, что слегка приблатненные чужаки решились на такое дело и успешно его провернули. Тут чувствовался другой уровень и другая сноровка. Но раз молва назвала ответчиками Рубена и Сурена, было бы глупо это опровергать. Формально основания у них имелись.

    — Нигде нет, — развел руками Питон. — Ребята везде ищут, четыре засады поставили, пусто. Скорей всего к себе в Ереван дернули. Там их не достанешь…

    — Всю жизнь в Ереване не просидят. У них уже здесь дела, должники, бабки вложенные. Никто не бросит. Вернутся, — высказал свое мнение Угол, и присутствующие отметили, что в его рассуждениях была логика.

    Но Биток не мог ждать у моря погоды.

    — А кто третий с ними был? — мрачно спросил он. Ответом послужило столь же мрачное молчание. Но, когда троица приступила к обеду — толстым свиным отбивным с жареным луком под холодную водку, в коридоре послышались шаги и в кабинет ввалился возбужденный и слегка пьяный Коляша.

    — Нашел паскуду! — с порога сообщил он и, пройдя к столу, жадно выпил водку из стакана Питона.

    — Кого? — вскинулся Биток. Его сотрапезники перестали жевать.

    — Третьего! — победно оскалился Коляша. — Есть такой хер — Сережка Лапин, на Мануфактурном живет. Кличка Чокнутый. Он с этими армянами вожжался. Они его на дело позвали, он и пошел.

    — Откуда знаешь?

    — Его пасынок проболтался. Сожительницы сын. Рассказал пацанам, как Рубен пахана на дело позвал, тот был на мели, а вечером пришел с вот такой пачкой «зеленых» стольников!

    Коляша расставил кривой большой палец и толстый мизинец так, как только позволяли связки ладони, и этот жест придал убедительность его рассказу.

    — Вот сука! — ударил кулаком по столу Питон.

    — За такие бабки любой подпишется! — высказался Угол и тут же замолчал, поняв, что сморозил глупость.

    — Где он сейчас? — спросил Биток. Он не собирался вникать в степень доказанности вины неизвестного Чокнутого, главное — есть конкретный человек, на примере которого можно показать, что такое месть речпортовской братвы.

    — Дома нету, я проверял. Подослал одного алкаша, вроде денег занять, баба сказала — вечером будет.

    — Ты там кого‑то оставил?

    — А то! — обиделся Коляша. — Семен с братом дежурят. Машину за угол поставили, все грамотно…

    — Живым пусть привезут! Мы из него все про тех двух обезьян вытряхнем!

    Тиходонск, банкиры.

    Юмашев вернулся в банк около трех, но его ждали, и никто из руководителей служб не уходил даже на обед.

    — Всех ко мне! — скомандовал он, стремительно проходя в кабинет, и Ирочка мгновенно обзвонила отделы.

    — Пал Палыч, вас приглашает Владимир Николаевич, — прощебетала она в селектор.

    Хмурый Терещенко встал из‑за стола, когда прозвонил городской телефон.

    — Слушаю! — недовольно рявкнул он.

    — Приветствую вас. Пал Палыч, это Мелешин, — голос звонившего был сладок, как патока. — Сегодня недоразумение с вашим другом улажено, он получил полный расчет.

    — С каким другом? — Озабоченный своими мыслями, Терещенко не сразу въехал в тему.

    — С Сережей Лапиным, — пояснил Мелешин. — Мы с ним тоже давно знакомы и всегда хорошо ладили…

    — Иди ты в жопу вместе с этим идиотом! — Всю накопившуюся в душе и требующую выхода злобу он выплеснул в этом крике и бросил трубку. Выйдя в коридор, он почувствовал, что разрядка помогла, он почти успокоился.

    В кабинете шефа уже находились вездесущий Тимохин, главный бухгалтер Лебедев, руководитель информационной службы Митяев, а следом за Терещенко вошли заместители председателя Попов и Игнашин. Все сидели по обе стороны длинного стола для совещаний, а председатель правления, как всегда, в торце.

    Юмашев был взволнован и даже не пытался этого скрыть.

    — Знаете, чего он хочет? — Ослабив узел галстука, Юмашев обвел собравшихся усталым взглядом. — Ввести в правление двух своих людей. Мотивирует красиво: слишком много его структур нами кредитуются, большой объем инвестиций, — и он должен быть уверен, что мы не кинем его на очередном крутом повороте.

    — Да‑а‑а… — выдохнул Игнашин.

    Остальные не издали ни звука, в кабинете наступила кладбищенская тишина. Схема известная, не первый банк прибирается таким образом к рукам.

    Если члены правления не станут соглашаться с вновь кооптированными, с наиболее строптивыми произойдут несчастные случаи из тех, которые в последнее время преобладают в банкирской среде: убийство в подъезде собственного дома или в автомобиле. Впрочем, места несчастных случаев могут варьироваться, но основная цель — никогда.

    — Сколько он хочет получить? — спросил Лебедев.

    — Пятьдесят миллиардов на строительство коттеджного поселка в Богатяновке. Под сниженный процент.

    Тишина сгустилась. Сумма была совершенно нереальной даже для «Тихпромбанка». Значит, это просто жесткий ультиматум.

    — Что же делать? — растерянно спросил Попов. Он был обычным, «гражданским» человеком и не понимал, что на его вопрос имеется единственный ответ, только не каждый способен о нем даже помыслить, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух при стольких свидетелях.

    Тимохину, Митяеву, да и самому Юмашеву, как бывшим гэбэшникам, все было предельно ясно. Но от этой ясности холодело в желудках и сосало под ложечкой.

    — Я уже беседовал с губернатором, — солидно проговорил председатель.

    — Поговорю с Крамским, Лизутиным. Думаю, они помогут мне убедить Тахира, чтобы тот поумерил аппетит. В конце концов, мы с ним долго ладили и можем продолжать доброе сотрудничество.

    Тимохин и Митяев переглянулись. Солидный бизнесмен, прожженный коммерсант, опытный человек, с серьезным лицом нес полную чепуху. Детский лепет какой‑то…

    «Маскируется, — подумал Тимохин. — Чтобы никто ничего не подумал, если что…»

    — Что скажете, Петр Алексеевич? — заметив его телодвижения, слегка улыбнулся Юмашев.

    К Тимохину у председателя было особое отношение. Именно Тимохин в свое время сумел убедить правление реорганизовать структуры банка таким образом, чтобы вопросы безопасности и защиты коммерческой тайны из второстепенных перешли в разряд приоритетных. Благополучные швейцарцы могут позволить себе скромные три процента на фирменную безопасность, но в России, где государственная защита бизнеса отсутствует напрочь, подобная беспечность попросту самоубийственна.

    Перестройка потребовала больших инвестиций, но Юмашев на расходы не скупился. Вскоре он смог убедиться в том, что новая политика приносит положительные результаты. Таких проколов, как в 93‑м году, когда конкуренты внедрили в охрану своих людей, в практике службы безопасности больше не встречалось. Да и всевозможные «жучки» и «клопы» исчезли из банковских помещений. Банк перестало лихорадить, а конкуренты заметно присмирели. Постепенно Юмашев приблизил к себе Тимохина, сделав его своим главным советником. Оклад Петра Алексеевича был четвертым по величине в фирме, чуть меньше окладов Игнашина и Попова. Хотя Тимохин виду не подавал, но этот факт не мог не вызывать у него раздражения.

    — Есть несколько вариантов, — медленно начал Петр Алексеевич. Он понял, что надо напустить туману, и импровизировал на ходу. — Мы можем переговорить с Хондачевым, руководителями других банков, где кредитуется Тахир, пусть перекроют ему кислород…

    Тимохин тоже плел чепуху, но Юмашев одобрительно кивал, и начальник СБ понял, что это не совещание, а спектакль.

    — Можем сделать и по‑другому…

    Внезапно Терещенко вскрикнул и схватился за сердце. Он думал, что на нервной почве у него дрожит жилка на ноги. И вдруг понял, что это не жилка. В кармане работает щекотунчик «МК‑01». Сверхсекретное совещание по важнейшим для банка вопросам прослушивает противник. Даже не противник — враг!

    — Что с вами, Пал Палыч? — привстал председатель. — Вам плохо?

    Лицо Терещенко покрыла мертвенная бледность, челюсть безвольно отвалилась.

    — Здесь микрофоны… Нас подслушивают…

    Смертельно побледнев, он уронил голову на стол. Раздался деревянный стук.

    Тимохин и Митяев вскочили, пока остальные озирались по сторонам, Тимохин нырнул под стол и через минуту вынырнул обратно с небольшим черным коробком размером в половину спичечного. Лебедев ахнул. Впервые происки недругов имели такое материальное выражение. Наглядное и не допускающее двояких толкований. В возникшей сумятице сразу стало видно, кто есть кто. Юмашев платком промокнул вспотевший лоб и явно хотел отдать какую‑то команду, но не знал какую. Игнашин потянулся к графину, но Лебедев опередил его и наливал воду себе, выбивая мелкую дробь горлышком о край стакана. Попов застыл неподвижно, с оцепеневшим видом перебирая лежащие перед ним бумаги.

    Совсем по‑другому действовали профессионалы безопасности.

    — Они где‑то рядом, эта штука работает до трехсот метров, — буркнул Митяев и выскочил за дверь.

    Тимохин одним движением вытряхнул на стол сигареты, упаковал радиомикрофон в фольгу и закрыл пачку.

    — Вызовите врача! — приказал он Лебедеву и, подойдя к постанывающему Терещенко, не очень любезно похлопал того по щекам. — Слышь, Пал Палыч, не спеши умирать! Ты заводил сюда своего друга?

    Ответственный за техническую безопасность открыл помутневшие глаза.

    — Ты заводил его сюда?! — Лицо Тимохина наплывало, меняло форму и размеры, острый взгляд, казалось, прожигал насквозь, доставая до воспаленного болью сердца.

    — Да… Хотел представить шефу… Но того не было…

    — Вот так! — то ли с удовлетворением, то ли с огорчением сказал специалист по поиску врагов в своих рядах.

    — О ком вы говорите? — раздраженно спросил Юмашев.

    Тимохин подошел к интерфону.

    — Пал Палыч хотел устроить к нам своего приятеля. О‑о‑о‑чень странного парня. Но не успел. Зато тот успел вживить «клопа».

    И, нажав клавишу переговорного устройства, сказал:

    — Ирочка, весь персонал безопасности в мой кабинет. И Слепцова, со всеми материалами по этому, какого… Лапину.

    * * *

    — Главное не деньги, плевать мне на шесть «лимонов»! Но этот мерзавец чуть не задушил меня! — Мелешин машинально потрогал шею, не спуская взгляда со стоящих перед ним двух мужчин. Один был худой, с желтым лицом и синими полукружьями под похожими на шляпки гвоздей глазами. Другой имел более здоровый вид и такие же глаза, он постоянно нервно мял кисти рук, то одну, то другую, поочередно.

    — Поэтому деньги можете не трогать, а если вдруг найдете, это будет ваша доля. Но его проучить, чтоб надолго запомнил!

    — Сделаем, шеф! — кивнул желтолицый.

    — Адрес записали?

    Теперь кивнули оба.

    — Только смотрите… Бабу его не трогайте.

    Мелешин полез в стол, давая понять, что инструктаж окончен.

    — Нужна нам его баба, — сплюнув, сказал нервный, когда они вышли в коридор. — Давай зайдем к нам, а то я уже не могу.

    В подвале фирмы кабельных сетей они отперли некрашеную дверь без какой‑либо таблички или других опознавательных знаков, вошли в небольшую, скудно обставленную комнату — два старых канцелярских стола, два стула и давно списанный по ветхости шкаф. Они не очень‑то нуждались в мебели, потому что всю жизнь, да и сейчас, работали не за столами. Мелешин нанял их для сохранности усилителей в подключаемых домах. Это сразу же снизило число краж, а потом и вовсе свело их к нулю. Единичные случаи, конечно, были, но виновники, как правило, разыскивались, к тому же шпана узнала, что усилительные блоки, которые можно загнать за пятьсот тысяч, охраняют Дуремар и Сушняк. А значит, воровать их себе дороже.

    Нервный сноровисто вкатил себе два кубика морфина, сунул разовый шприц обратно в упаковку, чтобы выкинуть на улице. За пагубное пристрастие его и звали Сушняком.

    Желтолицый проглотил четыре таблетки и обильно запил водой. За что его прозвали Дуремаром, ввиду давности лет не мог сказать никто, кроме него самого, но он не любил распространяться о своей жизни, а охотников вызвать его на откровенность в последние десять‑пятнадцать лет не находилось. Исключение составлял Сушняк, с которым они проходили подельниками по всем ходкам и провели вместе в зонах общего, усиленного и строгого режимов в общей сложности шестнадцать лет за грабежи и разбои. Но Сушняк не отличался любопытством.

    Посидев на расшатанных стульях минуть десять и войдя в рабочий режим, они стали собираться. Сушняк сунул в карман обычный слесарный молоток, а Дуремар воткнул в подкладку нуждающегося в лицовке пальто большое канцелярское шило. Ни тот, ни другой предмет не запрещались законом к ношению.

    По адресу они поехали на трамвае, не разговаривая между собой, со стороны казалось, что они погружены в свои мысли, но на самом деле это было не так, просто говорить было не о чем. Только выйдя на остановке Богатый спуск, Сушняк сплюнул и осуждающе сказал:

    — Вишь ты, шесть «лимонов» ему не деньги…

    — Жируют, — отозвался Дуремар. — Поотбирать бы у них все эти тачки, стволы, хрусты — и на лесную командировку!

    — Или в Соликамск, в «Белый лебедь»… Вот где пусть свою крутизну показывают…

    Они дошли до Мануфактурного, на миг приостановились.

    — Кто пойдет? — спросил Сушняк.

    — Да хоть я, — отозвался напарник.

    Больше им договариваться и обсуждать планы совместных действий необходимости не было: слишком давно они работали вместе и слишком хорошо знали друг друга.

    Сушняк отстал, а Дуремар ковыляющей походкой направился к нужному дому. И сразу попал в поле зрения Семена с братом. Те, как и положено, сидели в черном джипе с тонированными стеклами, гоняли печку и слушали музыку из квадросистемы. Они принадлежали к осуждаемой Сушняком и Дуремаром «новой волне»: не топтали зону, не знали и не хотели знать «закона», не отстегивали бабки в «общак», никого не уважали и не боялись и творили любой беспредел, какой хотели. У них даже не было кличек, их называли Семен с братом, причем в отличие от Семена брат вообще никакого имени в группировке не имел, просто «брат», хотя со временем это и станет его прозвищем. Семен был старшим, но по виду они особенно не отличались, оба долгое время занимались борьбой в тяжелом и полутяжелом весе, поэтому и фигуры и лица казались очень похожими.

    У Семена имелся при себе пистолет «ТТ», брат свою пушку не взял в связи с простотой предстоящего дела.

    — Вот он, гадюка! — сказал Семен и включил передачу.

    — Пусть зайдет в подъезд, — посоветовал брат.

    — Сам все знаю, — процедил Семен, отпуская сцепление. — Смотри не придуши его, еле ноги волочит, сука…

    * * *

    В «Маленьком Париже» было совсем пусто, даже Самвел куда‑то отлучился. Но Ашот обрадовался Лапину как старому знакомому.

    — Обедать? И кофе варить?

    — Только кофе, — мрачно ответил Сергей, садясь у стойки бара.

    Ашот покосился круглым и влажным, напоминающим маслину глазом и принялся крутить ручную кофемолку.

    «Свежесмолотый кофе имеет совсем другой вкус, а мелкий помол позволяет экстрагировать все, что есть в зерне: кофеин, эфирные Масла, алкалоиды, ферменты…» — подумал Сергей и немного удивился тому, что такие сложные слова приходят ему в голову, а еще больше тому, что он их понимает.

    — Что друг, опять проблемы? — не удержался от вопроса бармен.

    Лапин кивнул.

    — Должны были на работу взять, вроде пообещали, а сегодня отказали…

    — Вах! Какой облом! — искренне посочувствовал Ашот. — Работа сейчас главное, правда? Есть работа — есть деньги, нет работы — нет денег.

    — Это точно…

    — У нас тоже проблемы, — пожаловался Ашот. — Наш хозяин, не тот, что кафе держит, а тот, который над ним, самый главный — Тахиров, слышал, наверное, его все знают… Он же азербайджанец. И кто‑то из жополизов, глохот куным, нашептывает ему, что здесь армяне работают. Понимаешь? В любой момент дадут под зад и выкинут на улицу. А куда идти? Кому мы здесь нужны? У нас даже гражданства российского нет…

    — Тогда вам совсем плохо, — согласился Лапин. — У меня хоть паспорт российский.

    Он попытался представить, какие выгоды может ему принести российский паспорт, но в голову ни одной идеи не приходило. Но что‑то, сказанное барменом, зацепило память и сидело в ней занозой. Тахиров! Эту фамилию несколько раз называл оператор полиграфа! Спрашивал, знает ли он Тахирова, связан ли с ним…

    — А кто такой этот Тахиров?

    Ашот подкатил глаза‑маслины.

    — Как, так ты не знаешь? Это очень большой человек! Большой бизнесмен! У него и бензоколонки, и рестораны, и автомастерские, и базы отдыха, и казино… Все его уважают, депутат, в газетах фотографируют, бедным деньги жертвует, по телевизору выступает… И вообще… Если сюда какой‑то рэкет зайдет, только скажешь фамилию — убегают! Я не просто сказал, чтобы сказать, — действительно убегают! Два раза так было, да.

    «Почему они меня спрашивали про этого бизнесмена? Что у меня с ним общего?» — не мог понять Лапин.

    — А какой он из себя?

    — Откуда я знаю… Ты Ельцина видел? И я Тахирова не видел. И Самвел не видел. Только слышали.

    Ашот поставил на черную полированную стойку чашечку кофе.

    — Коньяк тоже, да?

    Сергей поколебался, но самую малость. Пока деньги есть, и одна рюмочка его не разорит. Зато ощущаешь себя совсем по‑другому…

    — Давай…

    Коньяк он, как всегда, влил в чашку, пригубил, обжигаясь, втянул перемешавшиеся ароматы кофе и спиртного. Мысль о том, что все это уйдет и он вновь опустится на самое дно жизни, казалась непереносимой. Тонька вмиг утратит покладистость и добродушие, да и пацан… Он ждет от батяни помощи, а не получив ее, вмиг переведет обратно в Чокнутые. Но при чем здесь Тахиров?

    — Привет богатым людям! — В зал вошел Самвел с черным кейсом. — Слушай, Ашот, ты был не прав, кое‑что я все же принес.

    Сергей допил кофе. Здесь не пересидишь своих проблем. Тем более у ребят имеются свои. Он молча положил на стойку пятнадцать тысяч.

    — Попробуй, друг, сколько весит? — Самвел сунул чемоданчик Лапину в руку.

    — Девять килограммов. Может, около десяти.

    — Верно! — Теперь тот поставил кейс перед Ашотом. — А что внутри?

    — Анаша! — рассмеялся тот. — Или баксы.

    Щелкнули замочки. Внутри лежали полиэтиленовые пакеты с жареными кофейными зернами.

    — Взял оптом, продадим с наценкой, вот наш маленький навар, — подмигнул Самвел.

    — Чтоб хозяин не засек, — Ашот спрятал кейс под стойку. — А интересно, сколько бы здесь поместилось «зеленых»?

    — Миллион долларов — это как минимум, — чисто механически ответил Лапин. — Если закладка производилась сотенными купюрами.

    Джип медленно катился по нечищеной улице. Семен рассчитал все верно, они увидели, как измочаленный человечек нырнул в парадную дома номер восемь, и только после этого мотор взревел и перебросил их через оставшиеся сто метров.

    — Бери его! — приказал Семен, и брат послушно бросился следом. Семен хотел было остаться в машине, там и одному делать нечего, но что‑то заставило его изменить планы. Он тоже скрылся в доме и не видел, как от угла кинулась к джипу еще одна нелепая фигура.

    В подъезде дарил полумрак, брат медвежьими лапами схватил человечка за локти.

    — Иди со мной, сука, а то пришью! — прошипел он традиционную и весьма доходчивую фразу.

    Но Дуремар рванулся с нечеловеческой силой, свойственной наркоманам в критической ситуации, и легко освободился из борцовского захвата. Брат оторопел и по инерции протянул руку, еще не понимая, что события отклонились от задуманного сценария. В это время у него кольнуло в животе, но не так, как бывает, когда обожрешься мясом, а пугающе длинно, от пупка до самых кишок. Дуремар вывернулся из‑под простертой ручищи, но убегать не стал, брат почувствовал еще укол и еще, но, только рассмотрев глаза своего противника, понял, что эти уколы означают. Дуремар колотил шилом как заведенный, рука стала липкой, и он понял, что сейчас гладкая ручка выскользнет. В это время хлопнула дверь.

    — Семен, он меня убил, — утробно выговорил брат, оседая на грязный, заплеванный семечной шелухой пол. Уколы превратились в раскаленные угли, которые выжигали ему все внутренности, причиняя непереносимую боль.

    — Что?! Ах сучара!! — страшно зарычал Семен и сунулся за револьвером, но дверь хлопнула еще раз, и слесарный молоток ударил его в позвоночник, лопатку и ключицу. Семен был одним из лучших «солдат» речпортовской группировки, он участвовал во многих разборках, ходил на ножи и на стволы, верил в удачу и выходил победителем из любых переделок. Сейчас у него отнялась правая часть тела от плеча до пояса, он перестал ощущать рельефную рукоятку «тэтэшника», да и руку свою тоже перестал чувствовать, как будто ее не было вообще. Внезапно пришло понимание, что этот заплеванный подъезд, в который они зашли для минутного дела, станет местом его конца. Животный ужас плеснулся где‑то внутри и выплеснулся наружу.

    — А‑а‑а‑а! — страшным голосом зарычал он, разворачиваясь и размахивая слушающейся пока левой рукой, чтобы задавить, задушить, разорвать на куски того, кто пытается отправить его на тот свет. Удар пришелся Сушняку в голову, и он безвольным кулем отлетел в угол, но Семена что‑то кольнуло под лопатку, прямо в сердце, из пробитой сердечной сумки цвиркнула кровь, давление в могучем организме резко упало, и он потерял способность к активным действиям. Дуремар ткнул в деревянную спину еще несколько раз, но, как он и ожидал, шило вылетело и исчезло в темноте, однако под ногой оказался молоток, он подобрал его и дважды ударил по твердой, неприятно хрустящей при каждом попадании голове. Безмолвно разевая окровавленный рот, Семен повалился на семечную шелуху.

    — Что вы там разорались, пьянь подзаборная! — закричала из‑за двери Тонька. — В вытрезвитель захотели? А ну пошли отсюда, сволочи!

    Дуремар хлопнул Сушняка по щекам.

    — Быстро рвем когти. Опять в мокруху вляпались!

    Он нашел шило, подобрал молоток, вытер о Семенову шапку окровавленные руки и инструменты, твердо зная, что мех не сохраняет отпечатков пальцев, приподнял оглушенного, но медленно приходящего в себя напарника, и они как ни в чем не бывало вышли из подъезда.

    Черный джип с работающим двигателем стоял прямо напротив.

    — Может, тачку заберем? — больше для порядка спросил Дуремар.

    — Ты им управлять‑то не сможешь, — отдуваясь, выговорил Сушняк. — Только спалиться…

    Спокойно, чтобы не привлекать внимания, они дошли до Богатого и свернули наверх. На углу их и встретил Лапин. Он обратил внимание на двух немолодых, обтерханных мужчин и вначале подумал, что это такие же обманутые жизнью бедолаги, как и он сам, но царапающие шляпки гвоздей изменили его мнение, и жалеть незнакомцев расхотелось.

    Вездеход у дома сразу насторожил. Вначале мелькнула мысль, что все изменилось и за ним приехал Терещенко, втайне он надеялся на счастливый поворот судьбы, но какое‑то новое чувство подсказало, что лакированный автомобиль несет ему не радость, а неприятности. Осторожно заглянув в парадное, он сразу ощутил тошнотный сырой запах свежей крови и услышал тяжелые агональные стоны. Два распростертых тела только что убитых людей вызвали у него панический ужас, желудок подскочил к горлу, и все его содержимое выплеснулось наружу, все тело охватил столбняк, толстая корка в сознании, надежно скрывающая эмоции, вспучилась и растрескалась.

    Как‑то разом он понял, что двойное убийство связано с ним и что при другом раскладе это он лежал бы бездыханным у дверей собственного дома.

    И еще он понял, что надо немедленно уходить, хотя знал, что идти ему некуда.

    Картинки из чужой жизни. Особый учебный центр. Амстердам.

    Первыми к нему вернулись звуки, хотя это была уже совсем другая мелодия. В отдалении прозвучала мелодичная заставка, после чего громко и слитно ударили куранты. Старинные часы на башне Королевского вокзала провозвестили полночь, начало нового дня.

    — Полночь, — негромко произнес мужчина, занимавший кресло рядом с водителем. — Работаем четко по графику.

    Макс посмотрел на наручные часы, едва заметно кивнул. Он, как всегда, сидел сзади. Машина описала плавный полукруг по мокрой после дождя брусчатке привокзальной площади. Миновав готическую Старую церковь, они взяли курс, пролегавший параллельно докам Европорта. Отсчет времени начат.

    Некоторое время они ехали вдоль системы шлюзовых каналов, оставив в стороне шумный центр, с его многочисленными ресторанчиками, барами и секс‑шопами. За окнами машины проплывали освещенные тусклыми желтыми фонарями огромные топливные резервуары и емкости для сжиженного газа, гигантские корпуса сборочных заводов и химические комбинаты. Индустриальная зона тянется на многие километры вдоль побережья Северного моря, сотни оборудованных причалов и терминалов, недаром Амстердам славится не только как красивейший город и мировой алмазный центр, но и как один из крупнейших на планете морских портов.

    Где‑то в районе паромных терминалов их нагнала «Ауди‑СС», мигнула подфарниками и свернула на развилке в северном направлении. Они повернули следом и спустя несколько минут оказались в спальном пригороде Амстердама. Дома здесь были преимущественно современной планировки, от трех этажей и выше, хотя временами попадались и старинные особняки. Они пересекли мост через канал Амстердам‑Хелдер, затем кое‑как приткнулись на запруженной машинами неширокой улочке.

    — Приехали, — озвучил очевидный факт Контролер. Он забрался в перчаточный ящик, извлек пистолет, обмотанный замшевыми ремнями, и, не глядя, протянул назад.

    — Держи инструмент. Патроны экспансивного типа.

    Машинка была довольно компактной, чуть меньше «макара» и полегче, с характерным вырезом затвора, почти на всю длину открывающим ствол. «Беретта», одна из моделей старого образца… Скорей всего «М‑949», «кугуар».

    Макс снял объемную куртку из плащевого материала и перехлестнулся ремнями, прилаживая кобуру под мышкой. Пистолет был снабжен глушителем, поэтому он для верности испытал, удобно ли выхватывать оружие. Оказалось, что неудобно.

    — Осторожней, — предупредил сопровождающий. — Патрон в стволе.

    На лице Макса появилась мрачная улыбка.

    — Не учи ученого.

    — Для тебя снят номер в отеле «Принц Хайнрих».

    Контролер протянул карточку отеля. Макс на всякий случай запомнил координаты и телефон, затем сунул картонный прямоугольник в задний карман брюк.

    — Что еще?

    Контролер показал пальцем вперед сквозь забрызганное лобовое стекло.

    — Обрати внимание, прямо по курсу шпиль церкви. Видишь? Она находится в двух кварталах отсюда. Когда закончишь с делами, двигай в ту сторону, там находится остановка такси. К тебе подойдет наш человек, передаст пакет с документами. Отдашь ему чемоданчик, а сам отправишься на такси в центр. До утра перекантуешься в номере, в девять тридцать я буду ждать тебя у входа в Синт‑Антониспорт. Вопросы?

    Они одновременно посмотрели на часы. Пора.

    — Я пошел.

    До сих пор они говорили по‑голландски.

    — Ни пуха тебе, ни пера! — Эту фразу Контролер произнес по‑русски.

    — Иди ты к черту! — тоже по‑русски отозвался Макс и выбрался из машины.

    Он шел неторопливой походкой вдоль уставленного автомобилями тротуара, держа в левой руке непривычно легкий чемоданчик. В голове мерно отсчитывал время хронометр. Операция требовала синхронных, с точностью до секунды, действий всех участников, и прежде всего это касалось главного исполнителя. Когда секундная стрелка в его воображении завершила очередной круг, он остановился точно напротив задней дверцы темно‑вишневого «Форда‑Скорпио». Процедура контакта упрощена до минимума, никаких условных фраз и жестов предусмотрено не было. Достаточно знать, что в известном месте в указанное время с точностью до секунды и метра должен появиться человек с документами, документы будут в кейсе, а кейс в левой руке. Такая форма контакта вполне надежна и не предусматривает наличия пароля.

    Дверца распахнулась, и Макс забрался на заднее сиденье. В машине сидели двое: «клиент» и водитель, по всей вероятности, исполняющий также роль телохранителя.

    Макс напрягся и включил круговое зрение. Существовала опасность, что «клиент» не ограничится услугами одного телохранителя и выставит в месте контакта своих «наблюдателей». Но этот незнакомый и, очевидно, неглупый человек на этот раз проявил беспечность, чем в немалой степени облегчил выполнение задачи. «Наблюдатели» отсутствовали, иначе до слуха Макса донеслись бы сейчас приглушенные хлопки выстрелов, даже если бы эти выстрелы прозвучали в двух кварталах отсюда. В такие минуты его чувства обострялись до пределов, недостижимых обычному человеку: он слышал, как пробивается трава сквозь городской асфальт и о чем говорят между собой гранитные глыбы на набережной, распознавал запах оружия в кармане собеседника или едковатый дух пластиковой взрывчатки под днищем автомобиля.

    Водитель не стал включать свет в салоне, но Макс и не нуждался в освещении. С помощью кругового зрения он мог одинаково хорошо ориентироваться в любое время суток. Такой режим можно выдерживать всего несколько минут, но больше времени ему никогда и не требовалось.

    — Принесли документы?

    «Клиент» протянул руку за чемоданчиком. Макс воспринял этот жест как сигнал к действию, его рука скользнула за отворот куртки. Удлиненный глушителем ствол долго не выходил из замшевого кольца, движение получилось слишком длинным и неловким, да и развернуть оружие в узком пространстве оказалось проблемой. Макс промедлил, брови «клиента» стали вскидываться в немом вопросе, но в конце концов «кугуар» глянул прямо в лицо жертве, а указательный палец плавно нажал на спуск. Со скоростью триста десять метров в секунду (глушитель забирает часть энергии) девятимиллиметровый томпаковый конус со срезанной головкой пробил поросшую волосами переносицу и ворвался в мозг, а здесь разлетелся на куски, говоря специальным языком, фрагментировался, изрешетив серое вещество словно дробовой заряд.

    Это была чистая работа, не требующая контрольного выстрела.

    Макс разжал пальцы, «беретта» скользнула на резиновый коврик, но он уже забыл про нее. Отработанным движением выхватил из нагрудного кармана цилиндрический предмет, по виду напоминающий толстую авторучку. Телохранитель еще только начал разворачивать свой массивный торс, когда в затылок ему вонзилось смертоносное жало.

    Макс перегнулся через переднее кресло, поправил массивное тело водителя, затем отстегнул его наплечную кобуру. Вместо нее он приладил свою, замшевую, и вложил в нее «кугуар». Открыл кейс и бросил на дно пистолет водителя.

    — Что за херней ты занимаешься? Чему тебя учили? Ты что, кино снимаешь?!

    Голос за границей мира уже давно звучал в ушах Макса, но тот был настолько сосредоточен на деталях развивающегося действа, что совершенно не воспринимал смысла произносимых слов. Наконец Спец рявкнул так, что прорвался сквозь виртуальные эффекты, ученик сразу понял, что к чему, и сердце испуганно пропустило несколько ударов.

    — Я спрашиваю, почему здесь занимаются херней за триста долларов в минуту?! Немедленно отключите этого идиота!

    Чья‑то железная рука схватила Макса за шиворот и выбросила его вон из машины, из голландского города Амстердам, перенесла через четыре границы, проволокла полторы тысячи километров по территории СССР, перебросила через колючую проволоку и минный периметр Особого учебного центра, и в конечном итоге он оказался в тренажерном зале рядом с разъяренным подполковником Савченко по прозвищу Спец.

    — Разоблачайся! Ты знаешь, сколько стоит тренажер виртуальной реальности и как его добывали? — громыхал Спец. — Я тебя учу думать головой, а ты думаешь задницей, которой и сядешь в конце концов на электрический стул! А в лучшем случае — на тюремную койку до конца жизни!

    Макс висел в подвеске, позволяющей принимать любые положения, и не мог прийти в себя от столь быстрого изменения обстановки. Откинув забрало, он выпустил в атмосферу прохладный амстердамский воздух и потер красную полосу, оставленную уплотнителем имитатора впечатлений вокруг всего лица. Потом разомкнул захваты на кистях, локтях, поясе и коленях, после чего тяжело выпрыгнул из подвески вращающегося во всех плоскостях имитатора движений. Стащил шлем‑маску, отлепил с висков присоски ментоприемника, расшнуровался и снял напичканный сенсорными датчиками комбинезон. Савченко наблюдал ход операции на цветном мониторе и имел полное представление о том, что происходило прохладной дождливой ночью в Амстердаме.

    — Во‑первых, зачем ты сам задействовался на ликвидацию? — начал «разбор полетов» Савченко. — Это все равно, что авианосец начнет гоняться за подводной лодкой. То есть полная херня!

    Подполковник отличался грубостью и прямолинейностью, но он умел делать и когда‑то делал все, чему сейчас учил курсантов, поэтому те никогда на него не обижались.

    — »Острые» акции следует поручать нелегальной сети, причем желательно руками вообще не причастных к нам людей! Это раз! Два: планируя операцию, следует добиваться того, чтобы «клиент» в нужный момент оказался один. Наличие водителя уже недопустимо, только в случае крайней необходимости можно пойти на двойную ликвидацию! А то, что ты собирался «стирать» и возможных наблюдателей, — вообще ни в какие ворота не лезет.

    Представь себе кровавую бойню — четыре или пять трупов, в городе, где за год всего совершается около сорока убийств! Это же скандал, привлечение внимания прессы, общественности, полиции, активизация работы спецслужб!

    Ты соображаешь, что это значит? Нам надо сразу сворачивать свою активность на пять‑шесть месяцев!

    Спец перевел дух и посмотрел на монитор, где все происходящее прокручивалось заново. Макс получал у Контролера оружие.

    — На хрена тебе плечевая кобура? Ты что, собрался долго носить пистолет при себе, не зная, когда придется им воспользоваться? Нет, тебе нужно сделать один выстрел в момент, который определяешь ты сам. Куда удобней вынуть его из пакета, кейса, из‑за пояса на худой конец, хотя с этой дудкой лучше и за пояс не совать… К тому же кобура — это улика, избавиться от нее гораздо сложней, чем от пистолета: тот сбросил, и все, а здесь будешь мудохаться с ремнями…

    Макс чувствовал себя полным ничтожеством и бездарностью. Но до конца аутодафе было еще далеко. На мониторе он расправлялся с «клиентом» и запутывал следы. Только что ему казалось, что он справился с этим виртуозно.

    — Выстрел экспансивной пулей в упор! Да ты будешь в крови с головы до ног! — комментировал Савченко. — А это что за скудоумие? Зачем ты меняешь пистолеты? Ведь оружие охранника зарегистрировано, подмена будет сразу обнаружена и наведет на мысль о тщательно подготовленном и продуманном преступлении! И вообще, под какую версию ты производишь инсценировку? Охранник застрелил хозяина, после чего получил в затылок выстрел из спецоружия?

    — Стрелка полностью растворится через сорок минут, — стараясь говорить твердо, возразил Макс. — А яд разлагается за час…

    — И что это меняет? Охранник убил хозяина и умер от угрызений совести? А с чего вообще он решил его убивать? Ты разве залегендировал мотив?

    — Нет…

    — Так зачем ты даешь пищу для размышлений нидерландским властям? Все странности смерти такой персоны списывают обычно на происки вражеской разведки… Ты что, ставишь целью навести их на наш след? Ведь одно дело, когда расследование заурядного убийства ведет криминальная полиция, и совсем другое, когда им занимается контрразведка!

    Разнос подходил к концу. Вся группа обучаемых должна была сделать выводы и исправить ошибки. И она готова была это сделать. Группа состояла из двух курсантов с совершенно одинаковыми лицами. Только у Макса лицо было красным и потным, а у его двойника обычным.

    — Вводная та же. Пятнадцать минут на разработку нового плана операции. Через пятнадцать минут детально доложить. При удовлетворительном плане повторный прогон на тренажере.

    — Есть! — ответил Макс.

    — …таким образом, результаты испытания показали неискренность обследуемого, что само по себе служит основанием для отказа в приеме, — закончил свой доклад Слепцов.

    В кабинете начальника службы безопасности, кроме самого Тимохина, находились его заместитель по персоналу Ходаков — отставной подполковник госбезопасности, двадцать лет отслуживший в Тиходонском территориальном управлении, и три инспектора — Слепцов, Шиян и Колосов, которые тоже отдали службе в ГБ от десяти до пятнадцати лет, причем Слепцов и там работал на полиграфе, а Шиян и Колесов были оперативниками.

    По старой привычке все, кроме Слепцова, одевались в костюмы и галстуки, а он ходил в вольной одежде технаря — просторных брюках, фланелевой рубахе и черном пуловере. Они всегда занимались разными видами деятельности, и это наложило отпечаток на внешность: опера были поджарыми, официально‑строгими и настороженными, как борзые, готовые в любой момент броситься за дичью, а психолог относился к «яйцеголовым», чья комитетская служба проходила не на «земле» или в «поле», а в собственном кабинете. Но свое дело он знал не (уже, чем они свое.

    — Какие конкретно «проколы» он допустил? — поинтересовался Ходаков, и это был хороший вопрос.

    Слепцов пожал плечами.

    — В том‑то и дело, что они не связаны с целенаправленной ложью. Ответы о связи с криминальными группировками, о знакомстве с Тахировым или кем‑то из его людей и тому подобные, имеющие для нас первостепенное значение, вполне искренни и не вызывают никаких сомнений. А вот там, где ему не было смысла лгать, прибор констатировал ложь.

    — Например?

    — Ответ о выездах за границу. Опрашиваемый их отрицает, а прибор отмечает положительную реакцию. Пусть с некоторыми оговорками, но положительную. Я назвал ряд стран, парень дал положительную реакцию на Австрию, Африку, США, Нидерланды, Египет — в общем, на четверть географической карты.

    Ходаков взял со стола начальника анкету Лапина, вчитался.

    — Но ведь он всю жизнь провел в Тиходонске. Кроме трех лет армии и шести в Подмосковье. Но гам он работал на военном заводе… Тогда вообще с выездом было строго, в капстрану пускали раз в три года, да и стоило это дорого, работяге не по карману. А с режимного завода — и говорить нечего!

    — Тогда только партийные делегации и профсоюзные активисты катались, — заметил Шиян. — Да наши люди.

    — Точно, — согласно кивнул Колесов.

    — Когда же он мог столько наездить? — Тимохин задумчиво барабанил пальцами по столу.

    Слепцов снова пожал плечами.

    — Что еще?

    — Вопрос о родителях. Он ответил, что их не помнит. А прибор вообще выдал прямые линии. Будто бы у него никогда не было родителей и он даже не знает, что это такое. С подобной реакцией я вообще никогда не встречался.

    — Еще.

    — Прямые линии при ответах о службе в армии и работе в Подмосковье.

    Двойственная реакция на сотрудничество с госбезопасностью.

    Тимохин усмехнулся.

    — Скорей всего был осведомителем в армии или на заводе. Там плотное оперативное прикрытие…

    Все присутствующие облегченно задвигались и обменялись репликами: как раз эта реакция была им хорошо понятна.

    Слепцов заглянул в свои записи.

    — Обучение методики прохождения проверки на полиграфе. Наличие загранпаспорта. Вопрос о богатстве. О специальной боевой подготовке.

    — Что там?

    — Расхождение ответов и психофизиологических характеристик.

    Тимохин озабоченно потрогал гладко выбритую щеку, будто боялся обнаружить неряшливо отросшую щетину.

    — Юмашев спросил меня, можно ли обмануть полиграф…

    Ходаков скептически скривился, Слепцов задумчиво пожал плечами, и Тимохин отметил, что этот жест начинает его раздражать. Шиян и Колесов синхронно покачали головами, давая отрицательный ответ.

    — Ну почему же, — возразил Тимохин. — Бывало, и обманывали. Есть специальные методики, самая примитивная — искажение фиксируемых характеристик. Поджал палец на ноге, нажал до боли — и пожалуйста: картина смазана.

    Он разоблачал предателей в среде советских разведчиков и больше других знал о допросах на полиграфе, поэтому коллеги слушали очень внимательно.

    — Правда, искажение характеристик — это сам по себе сигнал, но есть и более хитрые приемы, есть психологическая подготовка, тренировки… Но одно вам скажу с полной уверенностью: во всем СССР было немного людей, способных обмануть машину. Очень немного. Десяток‑полтора… Я думаю, в Тиходонске нет ни одного из них. Сами понимаете, что это за люди и чем они зарабатывают себе на хлеб…

    — Я вот что думаю, — почти перебил шефа Ходаков. У него было худое морщинистое лицо много испытавшего человека, хищно загнутый тонкий нос и пронзительные голубые глаза. Уверенные манеры, проглядывающая в движениях властность и строгая Официальная одежда выдавали в нем сотрудника органов — комитетчика или мента. Впрочем, в этом плане все собравшиеся в комнате были похожи — не только внешностью и манерой держаться, но и мыссли, психологическими стереотипами, специальными навыками, специфическими знаниями. — Я вот что думаю, — повторил Ходаков. — Если Терещенко действительно сбил его машиной и привез к себе, чтобы избежать скандала, то в чем активность его действий? В том, что подставился под машину?

    — А что, — буднично произнес Тимохин. — Бывало, и подставлялись. И под машину, и под пулю на охоте, и под триппер… Тому, с кем надо установить связь. Чувство вины очень способствует развитию отношений, укреплению знакомства, установлению доверительности…

    И опять он знал, что говорит, поэтому слушали его снова с исключительным вниманием и интересом.

    — Но тогда нужна целая бригада! Чтобы отследить Терещенко, предугадать его маршрут, подвести объект… И непрогнозируемый риск… Ведь этот парень вполне мог вместо банка попасть в морг! — высказался Ходаков, и остальные посчитали его мысль очень логичной и здравой.

    — А почему не может быть бригады? — стоял на своем Тимохин. — И риск в таких случаях обычное дело. Кто не рискует, тот не выигрывает… К тому же…

    Он задумался — говорить или нет. Решил сказать.

    — Возможна ситуация, когда не нужна никакая бригада, да и риск сведен к минимуму…

    В кабинете наступила звенящая тишина. Присутствующие здесь люди мыслили одинаковыми категориями и сразу поняли, о чем идет речь.

    — Да, если наш друг Терещенко действовал в спарке с этим… Лапиным.

    Вполне нормальная рабочая версия. Она тоже нуждается в отработке.

    — И сам себя довел до инфаркта? — не поверил Слепцов. Он был технарем и не знал всей глубины подлости человеческой натуры. Зато все остальные знали и не выказывали удивления.

    — Это обычный случай для разоблаченного предателя, — сказал Тимохин.

    И, обращаясь к Ходакову, распорядился:

    — Тщательно обыскать его кабинет, хорошо проверить квартиру. Предлог: внезапная болезнь и пропажа секретных документов.

    Потом перевел взгляд на Слепцова.

    — Ваше заключение по этой истории.

    Тот помялся, хотел пожать плечами, но, очевидно, почувствовал раздражение шефа и воздержался.

    — Мое мнение, что всему виной нарушения психики испытуемого. Отклонения реакций скорее всего отражение опосредованной информации: что‑то видел по телевизору, что‑то в кино плюс книги, газеты, чьи‑то рассказы.

    Дефекты сознания превращают опосредованную информацию в прямую: он воспринимает увиденное и прочитанное как пережитое. В психиатрии этот эффект называется «искаженное эхо». Если он живет в фантастическом мире, который считает настоящим, то это все объясняет. Точнее, все, кроме прямых линий на экране.

    — А если прямые линии — это блокада памяти? — спросил Тимохин, и выражение лица говорило, что он вполне способен принять и эту версию в качестве рабочей.

    Не удержавшись, Слепцов в очередной раз пожал плечами.

    — Я никогда с этим не сталкивался. И ничего не слышал.

    — И я ничего не слышал, — кивнул Ходаков.

    — И я…

    — Я тоже не слышал.

    — Не слышали, значит. — По взгляду Тимохина Нетрудно было понять, что, борясь на периферии с диссидентами, церковниками и антисоветчиками, трудно услышать о блокаде памяти.

    — А мне доводилось пару раз… Глухие такие слухи… Может, утечка информации, может, «деза», может, выдумки… Но это дело очень серьезное. За ним может стоять только государство в целом. Наше или не наше — другой вопрос. А этот тип разбирается и в спецтехнике, причем очень засекреченной.

    — Даже если блокада существует, она маловероятна, — негромко проговорил Слепцов. Было видно, что ему очень не хочется возражать начальству.

    — Потому что прямые линии на вопросы о родителях… Тогда придется предположить, что блокаду ему ставили дважды, причем первую — в раннем детстве.

    — Может, блокада есть, может, ее нет, — размеренным тоном начал Тимохин. — Может, Лапин блокирован, может, просто псих. Может быть, его фантазии есть реальная жизнь, а реальная жизнь — всего лишь фантазия. Может быть все что угодно. Но микропередатчик под столом для совещаний не фантазия, а самая что ни на есть реальность.

    — Так какую версию мы будем отрабатывать? — не очень почтительно спросил Ходаков. — Если он не связан с криминалом и не заслан к нам специально… Что он — иностранный шпион?

    — Вы видели радиомикрофон в кабинете председателя? — вопросом на вопрос ответил Тимохин. — Кто его установил? В принципе это мог сделать любой из сотрудников. Но раньше подобных фактов не было. Стоило появиться Лапину — вот вам радиозакладка. Совпадение? Возможно. При тестировании ряд странностей выявлен у того же Лапина. Тоже совпадение? Может быть.

    При опросе на полиграфе неискренность и прочие странности отмечены у того же Лапина. Совпадение? Не исключено. Но совершенно ясно, что этот парень должен стать объектом самой тщательной отработки. Так?

    — Так! — кивнул Ходаков, и подчиненные тоже согласно кивнули.

    — Шиян и Колосов едут на квартиру, без шума снимают его и привозят сюда. Вежливо, культурно, без явно выраженного насилия, предлог: уточнить кое‑что в связи с внезапной болезнью Пал Палыча. Версия для милиции: после его ухода пропали дубленка и шапка Терещенко, тот так расстроился, что попал в больницу. Это оправдывает наши действия в случае чего…

    Тимохин сделал паузу.

    — А Василий Иванович отправится в психиатрическую клинику и соберет там все что можно на нашего гостя. Вы ведь в свое время курировали эту лечебницу?

    Ходаков нехотя кивнул.

    — У вас хорошая память, — по тону чувствовалось, что он не гордится тем периодом своей работы.

    — Если нет вопросов, прошу приступить к работе, — закончил совещание Тимохин. Подчиненные гуськом вышли из кабинета.

    Бывший контрразведчик придвинул к себе документы Лапина. Попытка инфильтрации налицо. Модификация личности — налицо. Враждебная деятельность — налицо. Все остальное имело второстепенное значение. Охотничий азарт овладел Тимохиным. Контрразведчики не бывают «бывшими». Потому что профессия въедается в кровь и плоть намертво. И по сути, то, чем они занимались сегодня, ничем не отличалось от обсуждения стандартной контрразведынательной операции, которыми они занимались всю жизнь.

    Только раньше они работали на государство, а теперь на Юмашева. И на себя. Но законы подобной работы одинаковы: врага надо обезвредить. И если нет возможности посадить его на скамью подсудимых, его следует ликвидировать. «Стереть», «спустить», «терминировать» — язык профессионалов знает много синонимов.

    — Никого не нашли! — с порога сообщил Митяев. — Проверили две машины, да еще одна отъезжала, пришлось преследовать… Пусто! Может, где‑то поблизости квартиру сняли и засели тихохонько… Надо бы ввести сетевой контроль, но где людей взять? Это не прежние времена…

    — Юмашеву докладывал?

    — Еще нет.

    — Ну пошли вместе, надо же решать…

    Они пошли к шефу, но тот разговаривать в помещении отказался.

    — Вы же ворон ловите! — раздраженно бросил Владимир Николаевич, надевая длинное приталенное пальто. — Тут, может, под каждой паркетиной магнитофон вмонтирован!

    — Это Терещенко прошляпил, — попытался оправдаться начальник СБ, но Юмашев не захотел слушать.

    — С тем разгильдяем все ясно, он у нас не работает! Я о тебе говорю!

    — Палец с ухоженным ногтем обвиняюще уставился в Тимохина. — Что было бы, если бы в здании ПГУ обнаружили «клопа», когда ты отвечал за внутреннюю безопасность? Ну скажи!

    — Ясно что… Увольнение без пенсии, а то и трибунал, смотря в какие годы, — хмуро ответил тот.

    Митяев чуть отступил назад, как бы давая понять, что он тут совершенно ни при чем. Но Юмашев заметил эту уловку и немедленно дал ей оценку.

    — И ты тоже хорош! Где же твоя разведка? Ты должен был распознать их планы, еще когда они обсуждали их у себя!

    Кто такие «они», председатель не уточнял, а начальник информационной службы не спрашивал.

    — Ладно, — успокоился внезапно Юмашев. — Слава Богу, не война. Врагов у нас нет, чего скрывать? Только коммерческие тайны…

    Митяев вытаращил глаза, а Тимохин понял все безошибочно. Понял он и то, что шеф возьмет с собой его одного.

    — Давай, Сергей Павлович, собери людей, и прочешите все здание. Начните с кабинетов — по степени важности, потом коридоры, вспомогательные помещения, чердак, подвал, двор. Работайте хоть всю ночь, но к утру надо закончить.

    — Понял, — четко ответил Митяев.

    — А я прокачусь к Матвею Фомичу. Есть одно дельце…

    Пальцем Юмашев незаметно показал Тимохину, чтобы он следовал за ним.

    Начальник СБ догнал шефа у машины — стандартного джипа размером с однокомнатный дом.

    — Оружие с собой? — прикрывая рот, спросил тот.

    — Конечно. С учетом обстановки…

    — Хорошо. Я не беру с собой всю ораву…

    В машине они говорили на отвлеченные темы, точнее, говорил один Юмашев, а Тимохин вставлял междометия и соглашался. Председатель рассказал о встрече с губернатором, о новых планах по кредитованию объектов культуры и тому подобных, вполне обычных вещах. Разговор был рассчитан на водителя и возможные микрофоны.

    — Слушай, Саша, давай на Левый берег, голова разболелась, сил нет! — внезапно скомандовал шеф. И устало добавил:

    — Хоть чистым воздухом подышать…

    Оставив джип возле торчащего из снега остова пляжного зонтика, Юмашев и Тимохин двинулись вдоль покрытой льдом реки. Дул порывистый ветер, вокруг не было ни одного человека, автомобиля и места, в котором можно спрятаться. Вероятность прослушивания приближалась к нулю.

    — Ну, что скажешь? — начал Владимир Николаевич и поднял воротник пальто.

    — А что Лыков?

    — То, что и следовало ожидать. Причем я вышел от него без четверти час, а через пятнадцать минут приехал Тахир, и он уже знал, о чем мы говорили.

    — В машину он ему звонил, что ли?

    — Не знаю, кто кому звонил… Только поддержки ждать не от кого. Ни Иван, ни Матвей пальцем не шевельнут.

    Тимохин знал, что так оно и будет. Банк спонсировал и УВД и УФСБ, Юмашев лично дружил с обоими генералами, но ни Крамской, ни Лизутин не станут лезть в спор между двумя бизнесменами. Тахиров уважаемый в городе человек, депутат, он так же встречается с генералами и другими руководителями области, как Юмашев. Если положить на весы авторитет каждого из них, неизвестно, кто перетянет — бывший рэкетир и наркоделец или ответственный государственный служащий, причастный в свое время к высшим государственным секретам. И неизвестно, у кого больше окажется друзей…

    Россия превратилась в королевство кривых зеркал, понятия репутации, порядочности, чести злонамеренно превращены в труху теми, кто никогда ими не обладал. Легко продающаяся пресса в любой момент превратит банкира в последнего негодяя, а того, второго, — в святого с нимбом вокруг головы…

    — Да, не шевельнут… — согласился Петр Алексеевич.

    На высоком противоположном берегу раскинулся город. Трущобные придонские районы — Богатяновка, Гнилостная, Надречная. Округлость Лысой горы покрыта отселенными, но еще не снесенными полуразрушенными домами, вытарчивающими из обледенелой земли, как корни гнилых зубов из замороженной для удаления челюсти. Кое‑где среди нищеты и убожества уже поставлены новые особняки современных хозяев жизни. Через несколько лет это будет дорогой и престижный район: центр, прекрасный вид на Задонье, свежий речной воздух. Недаром Тахир активно отселяет проживающую там бедноту и готовит зону коттеджной застройки…

    Да и что могут генералы? Никакие угрозы не высказаны. Ну, предложил фактически отдать ему банк, ну и что? Подошли двое на темном пустыре к девушке: «Раздевайся!» За что их судить? Или поймали втроем парнишку:

    «Слышь, брат, дай шапку, а то холодно… И перчатки заодно, да и куртешку — вишь, какой мороз…» И их вроде надо оправдывать: не били, не грозили, ножи не показывали. Попросили по‑хорошему, он и отдал. Еще и виноват остался — адвокат кричит: «Почему отдавал, если не хотел? А если хотел, зачем в милицию побежал?»

    Сейчас придуряться легко, непонятливых легко корчить, никто ничего не понимает. Так вроде должны с голоду помереть, ан нет — живут припеваючи и жизни радуются.

    — Что скажешь? — повторил Юмашев. Он знал, что Петр Алексеевич мужик тертый, опытный, потому и хотел услышать его слово. А чего тут говорить… Ясное дело… Тахир знает, на кого «наехал», и не боится, прет как танк. Сейчас сильней тот, у кого больше денег, но тот, может, и побогаче банка. А может, на другое рассчитывает: что очко сыграет, испугаются. Потому что сейчас они уперлись лбами на бревне над пропастью, дальше только один пройдет. После того, что сказал Тахир, других слов не произносят. Мол, извини, Владимир Николаевич, я вчера глупость сморозил, предложил мне все отдать и по миру голым пойти, так я пошутил, ты не бери в голову…

    Нет, он все обдумал и решение принял. Не выполнит Юмашев ультиматум — получит пулю в башку. Причем не через год или два, а в понедельник или к концу месяца. Что остается делать? Если яйца резиновые, отдавать банк.

    Только завтра у тебя могут и жену попросить… А если яйца железные — первому засадить маслину. Те, что вокруг, хоть так, хоть так придурятся: кто, да за что, да какой хороший человек был. Кодла, правда, мстить подпишется, но к этому надо быть готовым… К тому же, когда главный вопрос решится, генералы оставшегося поддержат: проведут рейд, оружие понаходят, уголовные дела возбудят, да побросают неудачников за решетку. Но только потом, когда выяснится, у кого яйца крепче…

    Они отошли далеко от джипа, вот он — черная букашечка на снегу. Кругом все бело, только лед блестит над стылой водой, да у того берега буксир проложил дорожку — тянется вдоль набережной полоса темно‑белого крошева. А выше придонских районов — новые кварталы, громады трех шестнадцатиэтажек, высотка «Интуриста», да стела в честь Победы — несуразная золотая баба, беспомощно раскинувшая ноги на двадцатиметровой высоте, будто бежит куда‑то…

    Решение тут ясное и однозначное, только как его исполнить? Тахир сделал ход первым и, конечно, подготовился к «оборотке». Усиленная охрана, дветри дежурные бригады с автоматами и гранатами, и сам он сейчас весь словно большое ухо, неспроста подослал этого психопата с микрофоном. Одно неосторожное слово, один намек — и кранты! Всех перестреляет или взорвет, хоть скопом, хоть поодиночке! А если специалистов искать, слушок вполне может просочиться…

    — Какого черта ты молчишь?! — заорал Юмашев, и порывистый ветер унес крик к далекому крошеву темной воды и осколков серого льда.

    — Стирать, и быстро. Проблема с исполнителями. Если информация уйдет, нам конец.

    Слово было сказано, и Юмашев сразу успокоился.

    — Специалисты есть.

    — Откуда?

    — Из «Консорциума».

    — Ну, у Куракина асы… Когда они будут?

    Юмашев внимательно посмотрел на начальника СБ. — Они здесь, уже два дня. Ждут команды.

    — План?

    — Он все время меняет маршруты. Остается свободное преследование. Надо будет только вывести их на него. Не привлекая лишних людей.

    Тимохин понял сразу.

    — Я сам сделаю. Тряхну стариной.

    — Молодец! — Скупой на проявление эмоций банкир на миг обнял его за плечи и сильно прижал. — Холодно! Выпить хочешь?

    — Хочу.

    Все главное было сказано, и они молчали. Но упоминание «Консорциума» задело какой‑то нейрон в мозгу Тимохина, развилось в ассоциативную цепочку, в конце которой находился конкретный факт.

    — А зачем сюда Бачурин приезжал? — поинтересовался он, понимая, что, несмотря на возникшее между ними доверие, Юмашев может и не ответить.

    — Не знаю, — вполне искренне ответил тот. — Темнил что‑то, крутил…

    У меня создалось впечатление, что он кого‑то искал…

    Два человека, сгибаясь под порывами ветра, шли по своим следам обратно к машине. С четырнадцатого этажа гостиницы «Интурист» рассмотреть их было, конечно, нельзя.

    Глава четвертая

    ОСТРЫЕ ОЩУЩЕНИЯ

    Тиходонская область, поселок Кузяевка, 16 часов, трасса местами покрыта льдом.

    Комплекс областной психбольницы располагался в семнадцати километрах от Тиходонска, в Кузяевке. С годами название поселка превратилось в имя нарицательное, и в обыденную речь тиходонцев прочно вошли двусмысленные обороты типа: «Ему уже давно место в Кузяевке», «По тебе Кузяевка плачет», «Ты что, из Кузяевки вернулся?»

    В разгар борьбы с диссидентами эта шутка имела зловещий оттенок. Потому что все они считались психическими больными и без лишней шумихи и судебной волокиты попадали на первый этаж режимного блока, где подвергались лечению без ограничения срока, до полного выздоровления. Старший лейтенант, капитан, а в последнее время майор Ходаков курировал кузяевский комплекс, он‑то и определял — выздоровел пациент или еще нет.

    Ворота были открыты настежь, Ходаков беспрепятственно проехал во двор, подивившись невиданному ослаблению порядка. Слева, за глухим, обнесенным колючей проволокой забором виднелись верхние этажи режимного блока. Сейчас здесь остались только проходящие экспертизу подследственные: убийцы, поджигатели, насильники, растлители малолетних.

    Оставив машину на служебной стоянке, он мимо наркологической клиники прошел к длинному трехэтажному зданию, часть которого занимала кафедра Тиходонского мединститута, а часть — отделение острых психозов. Там же располагалась и администрация больницы. Стены здания недавно были выкрашены в грязно‑желтый цвет, на окнах, как и повсюду, металлические решетки. Внутри помещение изрезано запертыми дверями. Пахло пылью, сыростью и человеческим горем.

    По обшарпанной лестнице Ходаков поднялся на второй этаж. В отсек администрации дверь была открыта. Вытертая до тканой основы дорожка из красного ковролина, горшки с пожухшими цветами в проволочных подставках, мятые шторы на окнах, стенд с фотографиями лучших врачей, стенная газета «За разум!» — все осталось, как много лет назад. Ходакову показалось, что и номер газеты все тот же.

    В приемной главврача стучала на машинке молоденькая девчушка. Нечаев и раньше подбирал в секретари студенточек, а потом несколько лет опекал их и, как сам говорил, «воспитывал». Курирующий опер должен выявлять слабости обслуживаемого контингента, поэтому Ходаков знал, где, как и какими способами главврач «воспитывал» своих подопечных.

    — Вы родственник? — Девчушка вскинула большие серые глаза с длинными ресницами.

    — Да.

    Родственники считались в клинике самыми бесправными людьми после больных, только более надоедливыми.

    — Сегодня неприемный день, — тонкие пальчики вновь забегали по клавишам.

    — Леонида Порфирьевича, — добавил бывший куратор.

    Казенный отпечаток на миловидном личике мгновенно растаял.

    — Очень приятно. Как о вас доложить?

    Он назвался. Девчушка повернулась к переговорному устройству.

    — Леонид Порфирьевич, к вам Ходаков…

    Либо главный стоял за дверью, но как он тогда ответил на вызов интерфона… Либо он вскочил и бегом бросился встречать гостя. Потому что дверь распахнулась мгновенно.

    — Здравствуйте, здравствуйте, дорогой Василий Иванович! — с подчеркнутой радостью пропел он, как будто Ходаков все прошедшие годы оставался действующим куратором. Вот что такое старая закалка…

    Ходаков пожал почтительно протянутую руку.

    — Здравствуйте, не менее дорогой Леонид Порфирьевич! Вы почти не изменились…

    Это было не правдой. Нечаев изрядно потолстел, заметно постарел, а главное — утратил импозантность профессионального жуира. Обычный седой дядечка пенсионного возраста. Скоро у него появятся проблемы с «воспитанницами». Если уже не появились.

    — Раздевайтесь, проходите. — Главврач принял сырое пальто и повесил в платяной шкаф рядом со своим.

    — Присаживайтесь, рассказывайте, — добродушно бубнил Нечаев. — Какими судьбами в наши края, что хорошего в жизни?

    — Да вот, ехал мимо, решил заглянуть. — Ходаков опустился в мягкое кресло. В отличие от остальных увиденных им помещений кабинет главного производил впечатление полного благополучия и процветания. Стандартная офисная мебель: огромный стол, приставной столик, пара кресел на колесиках, два глубоких для отдыха, широкий раскладной диван, мебельная стенка с телевизором и видеомагнитофоном.

    — Это хорошо, правильно сделали, — кивнул Нечаев, как будто ни с того ни с сего съехать с трассы, чтобы поздороваться после пяти лет отсутствия, считалось в порядке вещей.

    — У меня небольшое дело… — Ходаков дружелюбно улыбнулся. — Я же сейчас работаю в банке…

    — Да, да, я слышал…

    — К нам обратился клиент за крупным кредитом. А у него в свое время были серьезные проблемы с головой. Встал вопрос: можно ли иметь с ним дело? И я решил навести справки у вас, потому что он здесь лечился.

    — А‑а‑а… — Леонид Порфирьевич перевел дух. — Хотите выпить?

    Он успокоился, расслабился и сейчас лихорадочно искал предлог отказать. Что тут странного? Обычное дело… Вначале решил, что пришли по его душу, — мало ли какие неприятности могут выплыть из прошлого… А раз нет — зачем нарываться? Доступ в архивы психбольницы закрыт строго‑настрого: здесь можно такого компромата накопать! И на таких людей!

    — Выпить? — переспросил Ходаков. Опера «бывшими» не бывают. — Спиртику?

    — Почему спиртику? И водочка есть, и коньяк, и виски…

    — Да это я так, историю одну вспомнил, — Ходаков улыбнулся и покрутил головой. — Забавная история, как анекдот можно рассказывать.

    — Интересно, — Нечаев тоже улыбнулся и, потянувшись к стенке, открыл дверцу бара. Вспыхнувший свет подсветил янтарное содержимое замысловатых бутылок.

    — Работал я как‑то с одним инженером, а он, оказывается, голубой. Я ему говорю: что ж ты к врачу не пойдешь, вылечился бы, стал нормальным мужиком. А он отвечает: да ходил я к психиатру, только хуже вышло… Почему ж хуже? Да потому… Рассказал я ему все, а тот сразу дверь на щеколду запер, достал спирт и говорит: это дело не страшное, многие со своим полом спят, и ничего, давай спиртику выпьем… Кончилось тем, что он меня прямо на кушетке и отжарил. А я решил: раз так, значит, так пусть и будет…

    Ходаков приглашающе рассмеялся, но главный его не поддержал и с мрачным видом закрыл бар. В глазах его вновь появилась настороженность.

    — Фамилия нашего клиента Лапин, зовут Сергей Иванович, год рождения 1964‑й, попал к вам в сентябре девяносто первого. Вот его фотография.

    Он протянул прямоугольник шесть на девять, принесенный Лапиным для личного дела.

    Леонид Порфирьевич нацепил на переносицу узкие, для чтения, очки без оправы, повертел в пальцах фотокарточку.

    — Нет, не припомню такого… Сейчас позвоню, чтобы нашли историю…

    Он снял трубку.

    — Люда, поищи карточку на Лапина Сергея Ивановича. Поступил к нам в сентябре девяносто первого года. Записала? Срочно, я жду у телефона.

    Нечаев еще раз посмотрел на фотокарточку, снял очки, погрыз стальную дужку.

    — Вряд ли она сохранилась после того пожара…

    Ему явно не хотелось вспоминать сырую ноябрьскую ночь. Еще больше этого не хотелось Ходакову. Потому что главный только создал условия, а поджигал регистратуру и архив лично он. Соучастие в преступлении, вот как это называется. Правда, тогда это называлось по‑другому: специальная операция. Он успел вовремя — через три дня явилась комиссия по расследованию злоупотреблений КГБ, но фактов использования психиатрии в карательных целях обнаружить не удалось, только пепел…

    Телефонная трубка ожила, главный с минуту послушал.

    — Хорошо, нет так нет.

    И, будто извиняясь, развел руками. Все складывалось наилучшим образом: он сделал все, что мог, и не его вина, если документы сжег сам уважаемый Василий Иванович.

    — А если у Зои спросить?

    Ходаков хорошо знал кузяевскую «кухню» и попал в точку. Заведующая отделением помнит своих больных лучше, чем главврач.

    — Действительно, — Нечаев набрал короткий номер. — Зоя Васильевна, зайдите ко мне.

    Сердце Ходакова учащенно забилось. Через несколько минут на пороге возникла блондинка лет сорока пяти, в наброшенном поверх брючного костюма белом халате. Броский, но с чувством меры макияж, тонкие полукружья бровей, миндалевидные, чуть раскосые глаза, подобранная стройная фигура.

    Зоя Васильевна Белова, кандидат медицинских наук, заведующая отделением психической реабилитации, агент областного УКГБ в 1981‑1992 годах, оперативный псевдоним Лиса, состояла на связи у оперуполномоченного Ходакова, после увольнения последнего из органов поддерживать доверительные отношения отказалась, исключена из числа негласных сотрудников в мае 1992 года.

    Но Нечаев, как, впрочем, и все остальные, знал ее только в первых трех ипостасях.

    — Видите, кто к нам пришел? Узнаете?

    Сердце колотилось, как в семьдесят девятом, в Степнянске, во время массовых беспорядков, когда разъяренная толпа принялась обыскивать подозрительного чужака, а удостоверение было в носке, а на столбах уже висели головами вниз два «проколовшихся» милиционера.

    Карие глаза в упор рассматривали бывшего курирующего офицера. В оперативном общении он имел прозвище Кедр.

    — Узнаю…

    — У Василия Ивановича есть вопросы по одному нашему бывшему пациенту.

    Как там его фамилия…

    — Лапин, — хрипло произнес Ходаков.

    Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, хотя не мог бы объяснить — почему. У них не было неисполненных обязательств друг перед другом, не было скандалов при расставании, не было взаимных упреков и оскорблений.

    Просто тринадцать лет не вычеркиваются из жизни бесследно.

    Зоя Васильевна не отводила взгляда, и его замешательство усиливалось.

    Пять лет большой срок, и он не знал, жива Лиса или нет. И про то, что Кедр жив, он тоже узнал минуту назад.

    — Тогда, может быть, пройдем ко мне?

    Будто катапульта выбросила его из кресла. Он сдерживался изо всех сил, следил за мимикой, голосом, движениями, чтобы не допустить суетливости, не проявить растерянности, не выказать владеющих им чувств. Скомканно попрощался с Леонидом Порфирьевичем, сгреб в охапку пальто и шапку, механически кивнул девчушке в приемной и пришел в себя, когда они остались наедине.

    — Давненько не виделись, — заметила между прочим Зоя Васильевна и заняла свое место за столом. — Так что вас конкретно интересует?

    Ходаков протянул фотокарточку, зацепился взглядом за ее руки — крепкие пальцы с ярко‑красным маникюром, он любил такой цвет, особенно на пальцах ног… С принуждением отвел взгляд, осмотрелся. Маленький кабинет, стены в обоях, на окне шторы — видно, из дома принесла, обычный канцелярский стол, два стула, книжный шкаф, набитый какими‑то папками, сейф. Больше рассматривать было нечего, и он вернулся к исходной точке.

    Пальцы чуть подрагивали, мышцы лица напряжены, морщинок прибавилось, особенно вокруг рта, но это ровно никакого значения не имело.

    — Кажется, я его припоминаю… Как, говорите, фамилия?

    — Лапин.

    — Точно, я его и вела, — Зоя Васильевна протянула снимок обратно. На миг их пальцы встретились, Ходакова будто ударило током.

    — Его привезли с вокзала, только приехал и будто бы попал под машину… Никаких следов аварии, ни кровоподтеков, ни переломов, ни ссадин, просто потеря памяти. В кармане нашли справку: он действительно попал под машину, но за пять месяцев до этого, в Москве, лечился в Склифе…

    Переломы ребер, закрытая травма черепа, амнезия. Скорей всего здесь он просто потерял сознание, а в «скорую» позвонили, что сбила машина, так и пошло…

    — Он что, совсем ничего не помнил? — У профессионала дело всегда берет верх над чувствами: хотя кровь бурлила и будоражила сознание, сейчас перед Ходаковым сидел лечащий врач Лапина. Но сквозь холодный облик врача то и дело проглядывал теплый образ любимой некогда женщины. — Что‑то же он говорил, может, были необычные действия, странные поступки…

    — У них у всех странные поступки. И у этого… На второй или третий день его ведут в рентгенкабинет, навстречу идет наш доктор, этот Лапин бросается на него и вырывает портфель…

    Зоя Васильевна сидела прямо, говорила деловито и официально. Расстегнутый халат открывал строгий темный жакет с блестящими пуговицами. А воображение и память открывали все остальное… Матовые покатые плечи, чуть выступающие ключицы, родинку в форме звездочки, округлые, чуть отвисающие груди с высоко расположенными сосками, подтянутый, почти без жира живот, неглубокую выемку пупка, явно выраженную благодаря широким бедрам талию…

    — Портфель? — переспросил Ходаков. — Какой портфель?

    — Обычный черный «дипломат», далеко не новый. На него тут же налетели санитары, но он расшвырял их как котят. А ты ведь знаешь наших санитаров…

    — Интересно! — Он даже не обратил внимания на проскользнувшее «ты». — А сколько их было? Он применял какие‑нибудь специальные приемы?

    — Кто его знает, что он применял. Но человек трех раскидал.

    — А дальше?

    То, что было дальше, закрывал стол, но он видел и сквозь дерево: густые черные волосы на лобке, плотно сдвинутые гладкие бедра, округлые коленки, красивые икры, не худые и не слишком полные, в самый раз. На внутренней поверхности росли редкие короткие волосы, раньше она брила ноги только летом, да когда стала спать с ним — регулярно, как обстоит дело сейчас, он не знал, но представил чуть отросшую милую и смешно колющуюся щетинку…

    — Дальше? Открыл портфель, заглянул и вытряхнул все на пол.

    — И что там было?

    — Что там может быть… Доктор заступал на сутки и нес обычный набор: бутерброды, книжка, ну еще, может быть, пиво или минералка… А он вывалил все под ноги. Правда, потом сразу успокоился, и санитары взяли свое…

    — Били?

    — Наверняка. Но аккуратно. Во всяком случае, последующий рентген травм не обнаружил. Кстати, и московских тоже. И ребра целы, и на черепе никаких следов… Наши удивлялись — не волшебники же в этом Склифе, костные мозоли в местах сращивания должны остаться! Да и еще одна странность… Хирург обнаружил на бедре старые шрамы, здорово похожие на сквозные пулевые ранения…

    — Вот так? — вскинулся Ходаков.

    Зоя Васильевна кивнула.

    — Причем очень мастерски зашитые. Ни следов швов, ни проколов от скобок… Это не обычная хирургия… Очень квалифицированная и дорогая работа. И вообще в своей прежней жизни он был не бедным человеком.

    — Почему?

    — Самый верный показатель жизненного уровня — состояние полости рта.

    Стоматолог отметил стопроцентную санацию. И еще — очень качественные и дорогие пломбы. Такие ставят за рубежом или в очень элитных московских клиниках.

    — Загадка на загадке, — пробормотал Кедр. Сейчас он отвлекся от мыслей о Зоином теле. — Какой же диагноз вы ему поставили?

    — Картина была очень смазанной и туманной. Его консультировал профессор Рубинштейн, он считал, что дело не в травме, просто сложный случай шизофрении.

    — Почему сложный?

    — Яков Наумович владел гипнозом и использовал его для лечения. Это очень эффективный метод, он мало распространен потому, что нет настоящих гипнотизеров… Профессор часто добивался хороших результатов, но тут у него ничего не вышло. Он был очень раздосадован и сказал, что пациента уже лечили гипнозом, причем в сочетании с психотропными препаратами.

    — А можно поговорить с профессором?

    — Можно, — Зоя Васильевна улыбнулась. — Но для этого надо поехать в Соединенные Штаты Америки, город Сан‑Диего. Яков Наумович уже три года там. Говорят, обзавелся приличной практикой.

    Она подняла руки, сомкнула кисти в замок и потянулась.

    — Устала за целый день. А тут еще дурацкие расспросы. Ты мог все узнать прямо в сентябре девяносто первого. Когда он лечился, ты мотался сюда каждый день.

    Ходаков всмотрелся в женщину, которая и сейчас казалась ему самой красивой и привлекательной. Да? Или ему показалось?

    — Ты же помнишь, что тогда было? Путч, разгон партии, угрозы нашей конторе… К тому же тогда меня это не интересовало.

    — А теперь интересует? И вы поедете в Америку, товарищ Кедр?

    Да, точно. Перед ним сидела Лиса.

    По действовавшим инструкциям оперативный псевдоним агенту выбирает курирующий, офицер. И наоборот. Он дал Зое псевдо за шалые, чуть раскосые лисьи глаза. А она назвала его Кедром. Потом как‑то объяснила: ты стройный и красивый, как кедр.

    Вообще‑то инструкция запрещает спать с агентессами. Но в жизни это правило часто нарушается, причем нарушители объясняют свои действия исключительно интересами службы: углубляется психологический контакт, возрастает степень доверительности, повышается искренность. С одной стороны, это так, но с другой — появляется и масса сложностей: ревность, обиды, подозрения… Это не идет на пользу работе. Но он тогда ни о чем не думал. Просто что‑то привлекло в лице и фигуре молодого врача, а может, сыграли роль более глубокие факторы: какие‑то запахи, флюиды, биоволны… У них закрутилось в семьдесят девятом, а завербовал он ее только через два года, для отчетности, потому что любую информацию и услуги она готова была предоставлять и так. Ради него. И подписку дала ради него, а игра в конспирацию только обостряла любовную игру. Правда, он помог в карьере: нажал на нужные рычаги при защите диссертации, да и назначению на должность поспособствовал. Она бы и сама пробилась, баба умная, толковая, только спать бы пришлось со многими. А так только с ним. Но можно ли считать, что они квиты?

    — Замуж больше не вышла?

    — Вышла. Но ненадолго.

    Она встала, прошлась взад‑вперед, сняла халат.

    — Надо собираться, скоро автобус до города.

    — Я тебя отвезу.

    Ее реакция на это предложение многое определяла, поэтому он превратился в слух.

    — Прекрасно. Тогда нет проблем…

    С чем нет проблем, Зоя не сказала, но он истолковал сам и, шагнув к двери, повернул круглую ручку допотопного замка. Спиной он напряженно ждал возражений или какой‑нибудь ироничной реплики, перечеркивающей его намерения. Но ничего такого не последовало. Он повернулся. Лиса смотрела на него своим особым взглядом, всегда предшествующим близости и возбуждающим больше, чем даже последующее обнажение тела.

    — Иди ко мне…

    Они и так стояли почти рядом, но, слившись в поцелуе, настолько тесно прижались друг к другу, что даже сквозь одежду ощущали каждую складочку и жар кожи партнера. И все же одежда была лишней. Он нащупал сбоку застежку и расстегнул «молнию», рывком приспустил широкие дамские брюки, погладил обтянутые скользким прохладным нейлоном бедра, потом скользнул под резинку колготок, оттянул трусики и теперь гладил чуть шероховатую теплую кожу ягодиц, запускал средний палец в расщелину между ними, ласково поглаживая круговыми движениями твердую воронку сфинктера… Походная обстановка, а главное, отсутствие воды не располагали к более глубоким исследованиям, но вообще‑то у них не было запретных мест и недопустимых действий, потому что любое доставляло острое наслаждение обоим.

    Скользящим круговым движением он обогнул тело, жадно вцепился в густые волосы, нырнул вниз и уже указательным пальцем раздвинул влажные складки. Зоя очень долго заводилась, у нее был отодвинутый оргазм, и самые первые разы он приходил к финишу в одиночестве, что его немало смущало. Желание подарить ей радость подсказало выход, и он успешно применил куннилингус, после чего всегда начинал с него или им заканчивал, но реже, потому что в столь специфическом виде любви движущей силой должно служить возбуждение еще не удовлетворенного желания.

    Зоя тоже не оставалась пассивной: мягкая рука расстегнула ширинку, нашла дорогу среди многочисленных складок одежды и обхватила напряженную плоть.

    — Давай скорей! — приседая, Кедр рванул вниз все, что успел захватить, и как капустные листья спустил и брюки, и трусики, и колготки — сомкнутые пока ноги белели словно обнаженная сердцевина. Непреодолимым препятствием оказались ботиночки на шнуровке, вынужденно остановленный Ходаков пока прижался губами к жестким волосам и провел языком там, где соединялись гладкие бедра.

    — Подожди…

    Пошарив на столе, Зоя сбросила какие‑то бумаги, чтобы босой не наступать на пол, быстро разулась и сама стащила все одежки. Оба знали, что последует за этим, поэтому она села на край стола и приняла нужную позу, а он зарылся лицом в нежные складки, ощущая языком чуть солоноватую плоть. Еще тринадцать лет назад его удивляло, что, застигнутая врасплох, без предварительной подготовки, Зоя ничем не пахла даже в самых укромных и требующих постоянной гигиены местах. После напряженного рабочего дня, без ванны, оказавшись на разложенных сиденьях автомобиля, она пахла так, будто только что вышла из бани. Иногда ему казалось, что от вульвы исходит слабый лекарственный оттенок, но он списывал это на ошибку восприятия, вызванную подсознательными ассоциациями: больница — врач — запах лекарств. Но сейчас вновь почудились те же медицинские оттенки, и все время, пока он подводил Зою к пику ощущений, наваждение не проходило.

    Наконец она застонала на выдохе — раз, второй, третий, распластанное тело напряглось, бедра сильно сдавили голову, он удвоил усилия, продлевая состояние блаженства, но она постепенно успокаивалась, расслаблялась и наконец совершенно обычным голосом сказала:

    — Теперь давай ты…

    Зою нельзя было назвать страстной женщиной, и Кедр не мог внятно объяснить, что же так притягивало и, как выяснилось, продолжает притягивать его к ней, но сейчас, забросив белые босые ноги на плечи и соединившись с ней самой напряженной и обостренно‑чувствительной частью тела, он забыл и про банк, и про Лапина, и про Тахира, и вообще про все на свете. Она лежала не шевелясь и смотрела в потолок, в сумерках лисьи глаза то ли загадочно, то ли вызывающе блестели. Чего‑то не хватало, раньше его не смущала любая обстановка, но сейчас нужен был какой‑то дополнительный раздражитель, еще один компонент секса, который спустил бы туго взведенную пружину.

    — Почему у тебя там лекарствами пахнет? — тяжело дыша, спросил он неожиданно для самого себя.

    Зоя не удивилась.

    — Я, когда хожу писать, смачиваю фурацилином тряпочку и все промываю.

    Столь неприлично‑откровенный ответ сыграл роль необходимого компонента, и вся накопившаяся мужская тяжесть Кедра упругими толчками вырвалась наружу. Почувствовав финал, Зоя подыграла ему, несколькими движениями таза способствуя окончательному облегчению.

    Через двадцать минут сотрудник «Тихпромбанка» Василий Иванович Ходаков и заведующая отделением психической реабилитации Зоя Васильевна Белова прошли на автостоянку, сели в приземистую красную «Мазду» и выехали с территории. Режимный блок и другие корпуса кузяевской клиники равнодушно смотрели им вслед.

    9 февраля, вечер. В гостинице пятнадцать градусов выше ноля.

    А Лапин несколько часов просидел у окна, оцепенело глядя на заснеженное, пустынное Задонье. На четырнадцатом этаже было холодно — сильный порывистый ветер проникал сквозь большие окна в металлических, неплотно подогнанных рамах, выдувая чахлое тепло маломощных плоских батарей. Номер был вполне заурядным, хотя стоил двести шестьдесят тысяч в сутки.

    Если не есть и не пить, он сможет прожить здесь около десяти дней.

    Жизнь сделала очередной поворот, будто испытывая его на прочность. Он вспомнил распростертые в темном подъезде трупы, запах свежей крови, и его снова чуть не вырвало. Сейчас его обязательно ищет милиция, хотя бы как свидетеля. А он может показаться вполне подходящим и для того, чтобы повесить на него это дело. Неудачник, без денег, без работы, без друзей и родственников… И какое‑то напряжение вокруг — переплетение случайностей, несуразностей, совпадений, ошибок и несчастий.

    Сейчас ему было ясно одно — все дело в какой‑то страшной тайне, связанной с ним, Лапиным. У него что‑то не в порядке с головой, но за последние дни он изменился: всплеск животного ужаса перед грохочущим трамваем и сегодняшнее потрясение сдвинули какие‑то пласты сознания… Он стал по‑другому думать, по‑другому видеть окружающий мир, вспоминать прошлое. Ведь решение снять номер в «Интуристе» еще пару дней назад не пришло бы ему в голову… А разве смог бы он придушить Мелешина, да еще так ловко, дерзко обойтись с Тонькой, поставив ее на место. И эта привычка к дорогим вещам, хорошей кухне — откуда она?

    Что там говорил этот профессор? Что его гипнотизировали, и не раз. Но он этого не помнит. И армию плохо помнит. А подмосковный завод помнит не правильно! Потому что то рабочее место, те блоки, которые он регулировал, на самом деле эти, с «триста первого»! А та девушка, чье лицо вспоминается иногда, — так это Верка, монтажница, которую он чуть не трахнул еще до армии! Как так может быть? И эти то ли видения, то ли сны… Чьи они? Как можно видеть то, чего никогда не знал? Да еще не один раз, а постоянно! Может, с ним что‑то сделали в армии? Например, подсадили кусочек чужого мозга… Но тогда должны быть швы… Он в который раз ощупал голову. Нет никаких швов! И следов аварии нет, а если его так здорово трахнуло, что мозги перевернулись — должно же что‑то остаться!

    Ясно одно: завтра надо идти к врачу. Найти хорошего доктора, как тот профессор, может, к нему и вернуться… Все дело в башке, вылечится — и все изменится. А нет — так и будет притягивать к себе несчастья… А это кто такой? Лапин достал визитную карточку искавшего его в детдоме человека. «Бачурин Евгений Петрович»… Ни должности, ни места работы… Неужели такой известный? И куча телефонов. Позвонить, спросить, чего ему надо? Лапин прислушался к своим ощущениям. Нет, пока не стоит. Вот Алексею Ивановичу позвонить можно. Но не из номера…

    У этажной он купил пару жетонов, автомат находился на лестничной площадке — удобно, никто не подслушает. Кафельный пол с баночкой для окурков и разбросанными вокруг «бычками» — богатством по меркам далекого детдомовского детства. Но Сергей никогда не курил, пробовал несколько раз, когда угощали старшие мальчишки, и никакого удовольствия не получил. Да и дядя Леша, с которого он втайне старался брать пример, не увлекался этим делом.

    Дядя Леша вспоминался огромным и сильным добряком с густыми рыжими, зачесанными на пробор волосами. Он забирал Сережу в тоскливые длинные вечера, водил на каток и в кино, катал на плечах, причем все это видели, что было очень важно. «Брат, старший брат», — шептались в казенных коридорах и неуютных спальнях, отчаянно завидуя счастливцу. Когда окрестная шпана в очередной раз пришла бить детдомовцев и нарвалась на дядю Лешу, он шуганул ее так, что набеги на много лет прекратились.

    А однажды рыжий великан притащил огромную корзину невиданных в то время бананов, и Сережа целую неделю чувствовал себя именинником.

    Мальчик тоже думал, что это родственник — брат или дядя, и втайне надеялся, что когда‑нибудь он заберет его к себе. Очень хотелось спросить об этом самого дядю Лешу, но гордость не позволяла. Лапин презирал детдомовские привычки: постоянно выпрашивать что‑то, требовать равной дележки чужих подарков, проситься к кому‑нибудь в семью. Хотя случались моменты, и он с удивительной остротой понимал, что ничем не отличается от этой вечно голодной, пронырливой и постоянно недовольной братии.

    С тех пор прошло тридцать лет, треть века.

    Чувствуя удары сердца, набрал шесть цифр. Сейчас пять, рабочее время.

    Да и вообще, Мария Петровна сказала — круглосуточно. Не успел закончиться первый гудок, как трубку сняли.

    — Дежурный, — холодно произнес официальный голос.

    — Мне Алексея Ивановича.

    — Куда вы звоните? — В голосе появились нотки раздражения.

    — В КГБ, — пошел ва‑банк Лапин.

    — КГБ уже давно нет, — но раздражение сменилось пониманием. — А как фамилия этого Алексея Ивановича?

    — Не знаю. Он работал давно, в семидесятых годах.

    — Подождите минутку, — чувствовалось, что дежурный прикрыл трубку ладонью, но слышимость почти не уменьшилась. — Звонит какой‑то человек, спрашивает КГБ, называет Алексея Ивановича. Говорит, работал в семидесятых. Да нет, вроде трезвый.

    — Может, агент кого‑то из стариков? — отозвался другой голос. — Вышел из тюрьмы, вернулся с Севера, хочет восстановиться. Пусть подходит, поговорим.

    — Вы слушаете? — Теперь дежурный был предельно любезен. — По всей вероятности, ваш знакомый уже на пенсии. Но это ничего, подходите, с вами поговорит другой сотрудник. Вы знаете, где мы расположены?

    — Знаю, — ответил Лапин и повесил трубку. По крайней мере в одном Мария Петровна не соврала. Значит, с большой долей вероятности, не соврала и в другом.

    Ночью ему снился обычный человеческий сон, впервые за эти годы. Просторная, хорошо обставленная квартира, голубой экран телевизора, большое арочное окно, за ним зимние сумерки, круглый, как шапито, выход метро, красная, подрагивающая разрядами буква М бросает блики на рвущуюся внутрь толпу, делающую здание похожим уже не на цирк, а на осажденную крепостную башню. Почему же привязался этот образ? Потому что в квартале справа находится настоящий цирк? Или просто даже на расстоянии ощущается атмосфера праздника, ожидание феерических чудес, свойственных цирковому действу?

    На тротуарах толчея, люди куда‑то спешат, в руках у всех коробки, свертки, авоськи… Прямо под окнами длинная очередь к лотку с апельсинами. Слева очередь в магазин «Океан». «СССР — страна очередей», — провернулась в мозгу идеологически невыдержанная фраза. Если бы ее услышал товарищ Павлов, он был бы очень недоволен. Потому что отдельные недостатки нельзя обобщать и выдавать за общую картину. Частности — одно, а закономерности — совсем другое.

    Впрочем, сейчас ему не до идеологии, не до товарища Павлова и даже не до марксистско‑ленинского учения. Мелкими глотками он потягивает виски из пузатого, шуршащего льдом бокала. Своеобразный запах мокрого ячменя, мягкая крепость, двойное послевкусие… Квадратная бутылка с черной этикеткой стоит под рукой на подоконнике, в советских магазинах такие не продаются. Приятная расслабленность, нежно скользящее по пищеводу тепло, редкая умиротворенность. Но не от виски, а от предвкушения чего‑то прекрасного…

    Звонок в дверь, высокая гибкая девушка в красивой серой шубе с искрящимися снежинками в густых волосах приникает к нему всем телом, передавая мороз последнего вечера года.

    — Почему ты без шапки?

    — Чтоб красивей было…

    Холодные, в сладкой помаде губы, тонкая талия, пахнущие апельсинами пальцы. Белый овал лица, длинный узкий нос, зеленые глаза, милая ямочка на подбородке… Он знает, что девушку зовут Маша, она его тоже любит и у них все хорошо…

    Характерные для сна рваные кадры, будто склеили узкопленочную ленту: сервированный на двоих стол, высокие бокалы и маленькие пузатые рюмки, Маша ставит свечу в полый ажурный шар из глины, в углубление сверху капает из маленького черного пузырька с надписью «Erotica‑Mix», добавляет воды и зажигает фитиль… Звонко сходятся высокие бокалы, кружит голову пряный аромат, узкая кисть у самого лица.

    — За нас с тобой! Этот год должен стать для нас счастливым!

    На голубом экране появляются цифры: 1991…

    Кафель, затемненное зеркало, свежее махровое полотенце, белая ванна, заполненная высокой пеной, из пены выглядывает только Машино лицо, потом она поднимает ногу с оттянутыми пальчиками, выше, выше, пена мешает рассмотреть самое главное, и снова тот же томительный волнующий аромат — вот стоит на раковине черный флакончик и Маша капнула в воду несколько дегтярных капель, теперь все ее тело, каждая складочка кожи будет пахнуть возбуждающей свежестью, он делает шаг вперед, но невидимая преграда появляется между ним и Машей, и на ней проступают роковые цифры: единица, девятка, снова девятка, опять единица… И есть в этой зеркальной отраженности какой‑то скрытый кабалистический смысл…

    Москва, 10 февраля 1997 года, утро, минус пятнадцать.

    Никто и никогда не анализировал зависимость продолжительности жизни от занимаемого в ней места. Иначе получилась бы удивительная картина: ответственные работники, не щадившие себя на важных партийно‑государственных постах и самоотверженно сжигавшие сердца и нервы на благо родного государства, благополучно доживают до преклонных лет, в то время, как работяг, спокойненько отбывавших урочные часы под благожелательным надзором профсоюза и уверенно ожидающих давно обещанную квартиру, начинают относить на погост уже с пятидесяти, а к семидесяти, как правило, перетаскивают всех.

    Генерал‑лейтенант в отставке Иван Иванович Сергеев в свои семьдесят три выглядел вполне бодрым и деятельным. С квартирой у него никогда проблем не было, а последние сорок лет генерал проживал в строго номенклатурном доме на Тверской, фасад которого украшали мемориальные таблички в честь бывших жильцов.

    Часов в восемь ему позвонили из Совета ветеранов КГБ СССР и сообщили, что умер генерал‑полковник Бондаревский.

    — Жалко Виктора Сергеевича, хороший был мужик, хотя и крутой, — вздохнул он. — Сколько мы с ним проработали, сколько операций провели…

    Да ты его помнишь!

    — А как же, — поддержала Катерина Ефановна, верная подруга уже пятьдесят лет и отставной майор КГБ. — Серьезный дядечка.

    После завтрака Сергеев истово читал газеты, делал пометки карандашом, этим он занимался всю жизнь, только раньше вместо газет ложились на стол шифрограммы со всех концов света, оперативные отчеты, обзоры, меморандумы и аналитические справки. Да и резолюции он тогда накладывал посерьезней, не сравнить с нынешними для Кати: «Вырезать», «В альбом # 1», «В альбом # 2», «В корзину», «К чертовой матери!» Сердитые резолюции полагались статьям о сближении с Западом, об ограничении разведывательной деятельности или контроле над ней.

    Сейчас на второй полосе «Известий» Иван Иванович нашел маленькое сообщение о смерти в Англии на восемьдесят пятом году жизни видного деятеля лейбористской партии Гордона Колдуэлла и пришел в сильнейшее возбуждение.

    — Что делается, Катерина, что делается! — восклицал он, расхаживая взад‑вперед по просторному кабинету и размахивая газетой. — Почти в один день с Виктором Сергеевичем! Надо же, какое совпадение…

    Поскольку Катерина Ефановна не обозначила понимания важности проблемы, он приблизил заметку к ее лицу.

    — Знаешь, кто это? Это Бен, наш агент! Второй человек в правительстве Великобритании! С пятьдесят первого по восемьдесят второй год работал на нас, потом утратил разведвозможности… А в шестьдесят девятом чуть не провалился: «сгорели» Птицы, державшие с ним связь, и мы с Бондаревским разрабатывали операцию прикрытия! И сохранили Бена! Правда, Том и Лиз тоже молодцы, не назвали его, да и вообще никого не назвали… Но и мы выполнили их условия!

    — Ты у меня молодец! — вполне искренне похвалила генерала боевая подруга.

    Тиходонск, 10 февраля 1997 года, утро, минус шесть. Криминалитет среднего звена.

    Ночью шел пушистый, крупными хлопьями снег, город замело, медлительная коммунхозовская техника неспешно расчищала проспект Маркса. Так было всегда, потому что раньше на нем располагался обком партии, а теперь городская администрация. Менее значительные улицы очистят через неделю или месяц, а окраинные не трогают вообще: по зиме укатаются, а по весне растают.

    Западный поселок не составлял исключения, сугробы сделали непроезжими узкие улочки, только у крутых особняков рабы большими лопатами расчищают площадки, чтобы можно было распахнуть ворота и выкатить соответствующий погоде вездеход.

    Но в Тоннельном переулке снегоуборочная машина работала с шести утра, и самосвалы подходили один за другим, так что к восьми часам половина дороги была очищена полностью, после чего самосвалы исчезли, а передвижной транспортер медленно покатил по другим неотложным делам.

    По случайному стечению обстоятельств или по другим причинам проложенная в снегу дорога дошла до огромного трехэтажного дома, выстроенного в виде буквы П и отгороженного с открытого конца высоким кирпичным забором. С внутренней стороны вдоль верхнего края забора тянулась на изоляторах проволока системы «Кактус», точь‑в‑точь такой, как в «Тихпромбанке». А вот обзорные телекамеры по углам были лучше, чем в банке, потому что охраняли они не какие‑то там сотни миллионов, а жизнь Эльхана Тахирова.

    Рядом жили друзья и сподвижники: слева Кондратьев, справа Гуссейнов, сзади Керимов, напротив Садыков. Да и весь переулок, от дома до магистрали, заселили их люди, а скоро и остальных переселят, чтобы только свои вокруг! Когда пальцы в кулаке, удар сильнее. Уже сейчас здесь просто так не погуляешь: подойдет кто‑то из ребят, спросит, к кому идешь да зачем, объяснит, что машины оставлять нельзя и вообще, вести себя надо тихо и скромно. Так и ведут, не только в Тоннельном, но и в прилегающих районах давно прекратились всякие безобразия — ни краж, ни хулиганства, ни разбоев. Население довольно, если Тахир выставится на выборах, здесь за него точно проголосуют.

    Эльхан позавтракал вместе с женой, он строгих кавказских обычаев не придерживался, тем более женился недавно и молодая не успела надоесть.

    Взял ее, как принято, из манекенщиц, на конкурсе красоты присмотрел, который сам же и спонсировал. Утром ел он мало, по‑европейски — яичницу, сыр, бутерброд с маслом и чай. Именно чай, а не кофе, причем из армуды — национального стаканчика грушевидной формы, в котором и вкус, и цвет, и запах, и температура лучше сохраняются. По крайней мере, считается так.

    После завтрака спустился в гостевой зал, здесь уже Кондратьев с Гуссейновым в нарды играют да закусывают — что захотят, то им прислуга и принесет. Сашка больше рыбу любит, Гуссейн молочное: творог, сыр‑мыр, домашнюю простоквашу.

    — Как дела? — Эльхан поздоровался с друзьями за руку, махнул, чтоб и ему чаю принесли, гостям уважение оказать.

    — Юмашев наш микрофон расколол, — сообщил Кондратьев, который отвечал за безопасность. — Услышали только, что не понравились ему твои предложения.

    Гуссейн Гуссейнов захихикал: кому понравится, когда все отбирают?

    — Что собираются делать?

    Кондратьев презрительно скривился.

    — Лыкова подключить, УВД, ФСБ, с Хондачевым объединиться и бойкот тебе объявить.

    Тахир коротко рассмеялся над чужой глупостью.

    — Вот видишь! А ты говорил — войну начнут! Что еще?

    — Мы же новых людей отслеживаем, — продолжил Кондратьев. — И вот такая странная фигура появилась…

    Он положил на стол несколько фотографий. Лапин в разорванном пальто и облезлой шапке, рот идиотски приоткрыт. То же самое, только рот закрыт, а рядом советник Юмашева по технической безопасности Терещенко. То же самое, только другой ракурс.

    — Где они такое чучело взяли? — с детской непосредственностью спросил Гуссейн.

    Тахиров внимательно рассматривал снимки.

    — Похоже, из зоны вытащили…

    — Таким он зашел, а вот таким вышел, — Кондратьев выложил еще пару глянцевых прямоугольников. В дубленке и шапке Терещенко Лапин имел совсем другой вид.

    — Точно, из зоны вытащили, — повторил Тахиров. — Одели, накормили, денег дали… А вот что поручили?

    Ответа не последовало.

    — Может, это и есть твой мокрушник‑чистодел?

    — Да нет! — уверенно сказал Кондратьев. — Ты на него посмотри… К тому же я показал кое‑кому, никто его не знает.

    — Ладно. Кончили с ними…

    Тахиров хотел еще что‑то спросить, но сдержался.

    — Иди, Гуссейн, готовь машину. Скоро поедем.

    И лишь когда тот вышел, задал свой вопрос:

    — Что по Барже?

    Кондратьев усмехнулся.

    — Заглотнули глухо! Ищут Рубена с Суреном, еще какого‑то ханыгу к ним пристегнули, тоже ищут…

    — Ну пускай ищут… Как Биток?

    — Суетится, пытается выйти в верховые. Ну да посмотрим… Если сейчас не развалятся, можно повторить… Но мне кажется, Биток под нас подведет. У него не такой гонор, как у Баржи.

    — А менты поверили?

    — Не знаю, надо поинтересоваться.

    — Поинтересуемся… А в чем проблема со Степнянском?

    — Там казаки что‑то затевают. Хотят рынок под себя взять и вообще прут внаглую…

    — Давай, выезжай туда, поговори со Степаном… Пусть он забьет стрелку с ними, разберись. Сразу стрельбы не надо, постарайся по‑хорошему все объяснить. А если не поймут, пошлем Клима с бригадой… Ясно?

    — Ясно. Тогда я сейчас и поеду. Дорога такая — только к обеду доберусь…

    Оперсостав.

    Утро — пора совещаний. Пока все на местах, пока ясная голова, пока можно скорректировать планы на день, дать или получить задания и установки, — словом, самое удобное время.

    В этот день в Тиходонске проводилось не менее тысячи или десятка тысяч совещаний — разного уровня и степени важности. Точную статистику их не определит никто, потому что если оперативка по снегоуборке в городской администрации несомненно заслуживает включения в отчетность, то обсуждение грабителями Сизым и Мишкой планов расправы с зажавшим общий полтинник Генкой — вряд ли.

    Между этими, полярными по значимости (хотя вряд ли Генка согласится с тем, что затронутая подельниками тема является маловажной) совещаниями располагалось великое множество других.

    В Центральном райотделе личный состав уголовного розыска обсуждал нераскрытые убийства.

    — Похоже, что между расстрелом в «Якоре» и двумя трупами на Мануфактурном, 8 имеется связь, — грузноватый подполковник Савушкин — замнач райотдела по оперативной работе, он же начальник криминальной милиции, обвел усталыми, с красными прожилками глазами тесно набившихся в кабинет молодых, изрядно затурканных жизнью парней.

    Самым старшим среди них, как по возрасту — тридцать два, так и по стажу работы — девять лет, был начальник УР майор Рожков. Он кивнул и неожиданно тонким голосом сказал:

    — Кто‑то целенаправленно мочит речпортовских. По «Якорю» у нас есть информация, там вроде двое армян замешаны — Рубен Саркисян и Сурен Манукян. Хотя…

    Рожков вздохнул.

    — Источники темные, попытался проверить — ничего не вышло. Скорей это не информация, а слух. И сами эти двое не что‑то особенное… Серьезных связей нет, собрали десятка два земляков и пытались «держать шишку» на Богатяновке. Низший уровень организации. Честно говоря, не думаю, что они способны устроить в «Якоре» эту заварушку. Может, Тахир?

    Замнач поморщился как от зубной боли.

    — Ему‑то зачем?

    — По финансовой линии он давно подобрал порт под себя, а по остальным — Баржа сильно противился. Если принять эту версию, ничего удивительного в способе расправы нет.

    — Это не версия, а фантазии, — нехотя произнес Савушкин. — Какие у тебя данные? Никаких? То‑то. Лучше скажи, вы с этими… Саркисяном и его дружком работали?

    — Никак найти не можем. Как сквозь землю провалились.

    — А что по Мануфактурному?

    — Ничего не знаю. Как Семка с братом там оказались, чего хотели, кто их кончил — полная темнота.

    — Там способ специфический, — вмешался капитан Макаров. — Молоток и шило. Мясня… В разборках так не бывает.

    — Это точно, — согласился Савушкин. — А где этот мужик из адреса? Как его… Лапин? Он же крутился вокруг?

    — Лапин, — подтвердил Рожков. — Тоже пропал. Дома не ночевал, с работы накануне уволился. Сожительница его в окно видела, уже после шума и криков. Сунулся в подъезд и убежал.

    — Может, его на это дело примерить? — задумчиво, как бы советуясь, спросил Макаров. — Сожительница все что угодно наговорит.

    Рожков покачал головой.

    — Не тот человек. Я навел справки через участкового. Задроченный работяга, после аварии, крыша набекрень, кличка Чокнутый, смирный… Да и других каких‑то соседи раньше видели. Двое, похоже блатные. Но примет точно никто не дал.

    — Вот что, — веско начал Савушкин, и Рожков замолчал. — Этого Лапина надо опросить. Может, знает что, может, запомнил кого… Он же сразу подошел, значит, с этими двумя встретился. Думаю, он побегает, успокоится и вернется домой как миленький. Куда ему деваться?

    — Точно, некуда, — высказался рыжий молодой опер, почти совсем мальчишка.

    Рожков усмехнулся.

    — Вот и давай, Петруша, сгоняй в адрес и оставь повестку. Да предупреди сожительницу, чтоб он не испугался… Знаешь этих трекнутых!

    Криминалитет низшего звена.

    В «Речном» проходило повторное совещание, столь же печальное, как и предыдущее.

    — Говорил я тебе — надо больше мест брать, — орал Питон, чтобы все оценили его мудрость и предусмотрительность. — А теперь что?

    — Ты ж про Хомута говорил, — защищался Угол. — А он и сейчас живой.

    Доктора говорят, организм крепкий, может выкарабкаться…

    — А Семена с братом куда? Всегда надо запас иметь!

    — Под живых запасать, что ли? — угрюмо удивился Угол. — Тогда нам надо каждому по месту и гробу!

    — Вы тут лаетесь, а я ведь за малым с ними не лег! — возбужденно просипел Коляша. Он сорвал голос вчера ночью, когда группировка трясла всю Богатяновку. — Остался бы ожидать, и — готовьте ящик! Бр‑р‑р‑р!

    Он передернулся и налил полстакана водки.

    — Давайте помянем братков…

    Они, морщась, выпили водку, закусили жареным мясом. В сосредоточенной тишине мощные челюсти перемалывали горячие упругие ломти.

    — Не верю, что это он их сделал, — процедил Биток. — Чтобы таких ребят как свиней разделать, целая бригада нужна…

    Он чувствовал, что бразды правления выскальзывают из рук. Еще одна неудача — и пацаны начнут разбегаться.

    — Может, и была бригада… Может, они с Рубеном пришли, — вконец разволновался Коляша, ибо выходило, что он все перепутал и просто отправил ребят на смерть. — Ты посмотри, что получается: если он ни при чем, Семен взял бы его спокойно и привез к нам. Так ведь? А раз такое дело вышло, значит, он не в стороне стоял! Ну, так или нет, скажите свое слово!

    — Вообще складно, — вымолвил Угол.

    — Мне тоже кажется, — кивнул Питон.

    — Рубен с шилом?

    — Ну, может, не Рубен, мы же его дел не знаем…

    — Ладно! — Биток хлопнул ладонью по столу. — Чокнутого искать по всему городу! Найдем, под утюг положим и про все расспросим.

    На том и порешили.

    Бывшие комитетчики и нынешние банкиры.

    И в «Тихпромбанке» рабочий день начался с совещания. Проходило оно в узком кругу, только председатель и Ходаков с Митяевым. Отсутствие Тимохина бросалось в глаза, но Юмашев пояснил, что тот позвонил и предупредил о болезни.

    — До двух ночи работали, — сообщил Митяев. — В кабинетах точно ничего нет, а подсобные помещения надо перепроверить.

    — Хорошо, — чувствовалось, что Юмашевым владеет скрытое напряжение. — А что в Кузяевке?

    Ходаков подробно доложил о деловой части своей поездки.

    — И каковы выводы?

    Ходаков помолчал.

    — Надеюсь, вы не считаете меня идиотом?

    От удивления Юмашев на миг даже избавился от охватившей его скованности.

    — А в чем дело?

    Ходаков прямо глянул ему в глаза, как человек, твердо уверенный в своей правоте.

    — Да в том, что Лапин работает не на Тахира! И он никогда не попадал под машину! И никакой он не психбольной! Он из наших! Или, может, из военных, это дела не меняет! Легендированная биография, блокировка сознания, а появился он в Тиходонске второго сентября девяносто первого года!

    Когда я сжигал кузяевский архив, все прятали концы в воду, консервировали агентуру! Когда московские бонзы выпрыгивали с балконов один за другим!

    Ходаков постепенно поднимался и теперь стоял, выкрикивая каждую фразу в полный голос, будто вколачивал гвозди в сознание собеседников.

    — Он — один из осколков того катаклизма, когда все полетело в тартарары! Когда я это понял, стало все ясно и с тестированием, и с проверкой на полиграфе, и со всем остальным! Причем вокруг него и сейчас варится нехорошая каша: Шиян и Колосов не застали его дома! Знаете почему? В подъезде, рядом с его квартирой, кто‑то распластовал двух вооруженных бандитов!

    Василий Иванович опомнился и внезапно замолчал.

    — Простите, — уже обычным голосом сказал он. — Лапин такая же жертва, как мы все, только его вдобавок лишили разума. А мы еще хотим впарить ему несовершенную кражу! — И совсем тихо добавил:

    — А мне его искренне жаль.

    Оставшись в одиночестве, Юмашев в очередной раз посмотрел на часы.

    Если все идет по плану, еще рано ждать сообщений. Но, если Тахир раскусил замысел, сообщение может последовать в любой момент. Причем в такой форме, что не обрадуешься.

    Он распорядился всей смене охраны получить автоматы, удвоил посты на главном входе и во дворе, посадил ребят в машины на подъезде к банку.

    Это было все, что он мог сейчас сделать. Но в минуты нервного ожидания надо чем‑то себя занять, и Юмашев принялся обдумывать то, что сказал ему Ходаков.

    Это было очень невероятно, но тем не менее походило на правду. Во всяком случае, эта версия все объясняет. А невероятность… Он сам профинансировал немало совершенно невероятных проектов, которые успешно превращались в реальность. Кстати… Может быть, именно Лапина и искал Бачурин! Иначе с чего бы он приезжал в Тиходонск без всякого дела? А ведь и здесь все сходится: если Лапин действительно такой парень, то они с Бачуриным и Куракиным трудились в одном муравейнике. А сейчас почти все перебрались из того муравейника в «Консорциум». Интересно, очень интересно… Кто же дал ему задание установить микрофон? Ну что ж, спросим…

    Раньше аппаратов высокочастотной связи в Тиходонске было пять: в обкоме партии, облисполкоме, УВД, У КГБ и у командующего округом. Сейчас ВЧ‑связь имелась и у банкира Юмашева, который в отличие от выскочек «новой волны» и того же Тахирова прекрасно понимал ее преимущества.

    Через пару минут он напрямую соединился с Куракиным. Слышимость была прекрасной.

    — Здравствуй, Михаил Анатольевич, — дружелюбно поздоровался Юмашев.

    — Что‑нибудь случилось? — насторожился тот, очевидно связав звонок с сегодняшней акцией.

    — Да нет, еще рано, — успокоил его банкир. — Я просто хотел спросить: зачем ты заслал ко мне своего Лапина?

    На секунду наступила леденящая тишина, Юмашев ощутил, как человек на другом конце провода превратился в сгусток жидкого кислорода с температурой минус сто восемьдесят градусов по Цельсию.

    — Откуда ты узнал про него? — страшным шепотом спросил Куракин. Он знал, что эта связь не прослушивается, но инстинктивно понизил голос. — Неужели Бачурин? Я его…

    Все сходилось.

    — Да нет, Бачурин ничего не сказал, темнил, темнил и ни с чем уехал.

    Мне сам Лапин рассказал.

    Если бы Юмашев стал просто расспрашивать, кто такой Лапин, никакого ответа он бы не получил. Во всяком случае, правдивого ответа. Но, если резать по живому, можно добиться поразительных результатов.

    — Что он тебе рассказал?!

    — Все. Или почти все.

    — Так он пробил блокаду?! — В каждом вопросе Куракина чувствовалось напряжение и ужас.

    — Мы ему помогли, — сказал банкир. — С помощью полиграфа, гипноза и кое‑каких препаратов.

    Снова наступила тишина.

    — Ты там живой? — поинтересовался Юмашев.

    — Куда он дел бриллианты?! На три миллиарда долларов! Куда он их спрятал, сука?!

    — А они твои, что ли?

    Куракин взорвался.

    — Это он думает, что они ничьи! Раз все развалилось, сменилась эпоха, то кейс с камешками спокойно лежит на дороге, поднимай кто хочет! Но ты же знаешь: ничейных денег не бывает! И я тебе советую: забудь все, что слышал! Выкинь из головы глупые мысли! Кто пойдет по этой дорожке, найдет только одно!

    Чувствительная связь донесла вздох, другой. Куракин переводил дух.

    — У меня даже сердце схватило, сейчас возьму валидол…

    После короткой паузы он заговорил снова.

    — Володя, ты же неглупый человек и не станешь делать таких ошибок.

    Там только одно — верная смерть, ничего больше. Послушай меня: возьми нашего друга и засади его в какой‑нибудь подвал с крепкой дверью, приставь хорошую охрану. Имей в виду, он очень опасен! Чрезвычайно опасен! А потом, когда все кончится и мои ребята освободятся, ты меня понял? Передай его им. Пусть контролируют его во время пересидки, а когда волна спадет, помоги отправить его ко мне! Нет, я не буду ждать, я прилечу сегодня!

    — Во‑первых, сегодня не ко времени. Представляешь, что тут сейчас начнется?

    — Плевать!

    — А во‑вторых, его у меня нет. Он скрылся.

    Трубка специальной связи взорвалась отборными ругательствами. Юмашев осторожно отключил линию и долго сидел в прострации, оцепенело глядя перед собой. Услышанное так поразило его, что он даже забыл про главное дело сегодняшнего дня.

    Лапин решил не голодать. Он посчитал, что если не отовариваться в «Европе А» и обедать без излишеств, то денег ему хватит на пять‑шесть дней, даже если он останется в «Интуристе». За это время следовало определиться, как жить дальше. Несколько раз где‑то на задворках сознания мелькала мысль — об Антонине и Димке, но сейчас они казались ему совершенно посторонними людьми, а квартира на Мануфактурном, 8 — убогой лачугой. Это было частью проходящей болезни.

    Утро ему понравилось, пушистый снег поднимал настроение, он долго гулял в прилегающем к гостинице парке, оставляя на пустынных аллеях четкие отпечатки своих ботинок. Идея о лечении сейчас не казалась такой привлекательной: скорее всего любой врач, к которому он обратится, направит его к психиатру. Но придумать лучший вариант не удавалось. Пойти туда, куда он вчера звонил? Большое серое здание длиной в квартал, со строгими вывесками, та, которая ему нужна, — последняя. Они найдут Алексея Ивановича или поднимут архивные документы, но не для того, чтобы вылечить его или рассказать ему правду, а для того, чтобы определить, что с ним делать. И Бог его знает, к какому выводу придут.

    Нет, надо шустрить самому… И начать с самого начала. С рождения. В архиве наверняка имеются записи о родителях… По этому следу он и отправится…

    Областной загс располагался на углу Соборного и Индустриальной в большом красном здании из древнего кирпича. Архив находился на четвертом этаже, и, поднимаясь по высокой крутой лестнице со стертыми мраморными ступенями, Лапин надеялся, что сегодня приемный день. Ему повезло. В просторной высоченной комнате толклось около десятка посетителей: мужчина и женщина преклонных лет, две пары среднего возраста и три подростка.

    Неизвестно почему, но Лапин понял, что это одна семья. Они что‑то оживленно обсуждали приглушенными голосами, а при виде постороннего замолчали совсем. У окошечка в деревянной перегородке, далеко не доходящей до потолка, а потому производящей впечатление бутафорской, интересы семейства представляла полная женщина, судя по всему, самая напористая и энергичная.

    — Вы поймите, это простая ошибка, тогда не правильно записали национальность и отчество, никто не возражал… Время было такое, многие скрывали… — настойчиво убеждала она невидимого собеседника. — Вот паспорт, возьмите, посмотрите… Нет, нет, там все написано…

    Она толкала руку с распухшим паспортом в окошко, оттуда ее выталкивали обратно.

    — Я говорил, не надо затеваться, — вздохнул пожилой мужчина, но на него зашипели сразу несколько домочадцев.

    — Что «не надо», сейчас все так делают! — вызверилась неряшливо одетая дама с изможденным лицом неудачницы. — Как Горские уезжали? А Филиновы?

    — Дед отстал от жизни, — снисходительно бросил мальчишка Димкиного возраста. — Что им стоит переписать? Кто проверять будет?

    — Т‑с‑с‑с, — предостерегла разошедшихся родственников старушка. — Раз дети так решили…

    — Если здесь им нет счастья, откуда оно там появится? — буркнул дед и отвернулся.

    Между тем борьба у окошечка завершилась победой напористой толстухи.

    Паспорт исчез за перегородкой и тут же вернулся обратно. Лапину показалось, что он похудел.

    — Давайте заявления! — махнула рукой победительница и сунула в окошко несколько криво написанных бумаг. — Большое вам спасибо. Завтра я могу одна прийти? Очень хорошо, до завтра.

    С важным видом она горделиво направилась к выходу, притихшее семейство потянулось за ней. Димкин сверстник счастливо улыбался и подмигивал брату.

    Лапин сунулся к окошечку. Там сидела миловидная женщина лет тридцати пяти, и вид у нее был довольно кислый.

    — Мне бы выписку о рождении, — чувствуя, как колотится сердце, Лапин протянул свой паспорт, остро ощущая его тоньшину и безынтересность для служащей архива.

    — Что, тоже на выезд? — недоброжелательно спросила та.

    — Нет… Я детдомовский, родителей ищу, — почему‑то виновато пояснил Сергей.

    — А‑а‑а… — помягчела женщина. — Это другое дело… В последнее время никто никого не ищет, все норовят химию навести…

    Она взяла паспорт.

    — Шестьдесят четвертого года, первого июня?

    — Да, — сглотнул Сергей. Он сильно волновался, ему казалось, что в этом неуютном помещении, с доносящимся из хранилища запахом архивной пыли решается его судьба.

    — А что я вам скажу? Их фамилию, имя, отчество? Так это в метрике есть… Разве что адрес…

    — У меня и метрики нету, — пояснил Лапин. — Может, в детдоме затеряли, может, еще где… Я даже их имен не знаю…

    Сочувственно покрутив головой, женщина скрылась за маленькой обшарпанной дверцей. Время тянулось медленно, и он неоднократно смотрел на часы. В комнату зашли две пестро одетые цыганки — молодая и постарше.

    Они бойко говорили на своем языке и нетерпеливо толкали Лапина в спину.

    Потом появилась симпатичная девушка с бланком официального запроса в руках. Он ждал уже сорок минут. Предчувствие чего‑то неприятного вызывало тошноту.

    — Эгей, хозяйка! — звонко крикнула молодая цыганка. — Куда пропала?

    Люди ждут!

    Но прошло еще минут пятнадцать, пока обшарпанная дверь открылась снова. Теперь у миловидной женщины вид был не кислый, а какой‑то растерянный.

    — Очень странно, — сказала она, возвращая паспорт. — Записи о вашем рождении нет вообще. Ни первого июня, ни первого июля, ни первого мая, ни первого августа. Ни в какой другой месяц и число. Я просмотрела книгу за весь год и вас не нашла.

    — И что это значит? — тихо спросил Лапин.

    — Не знаю. Я никогда раньше не сталкивалась с такими случаями. Если верить книгам учета, то вы не появлялись на свет.

    — Но я же — вот он! — словно оправдываясь, сказал он и для убедительности ткнул себя в грудь. — Вы же меня видите?

    — Вижу. Но официально вы не существуете. Это очень странная история.

    Очень странная! — многозначительно повторила женщина.

    — Слушай, иди домой, раз такой странный, — старшая цыганка навалилась грудью и оттерла Лапина от окошка. — Дорогая, я ее без роддома родила, никаких документов нет, потому паспорт не дают, что надо делать?

    Словно во сне Лапин спустился по наклонным скользким ступеням. Голова казалась пустой, в ушах звенел невидимый камертон. Сейчас он не видел ни улицы, ни прохожих, ни автомобилей. В таком состоянии идти было нельзя, и он, стряхнув снег со скамейки в Лермонтовском сквере, долго сидел на холодных досках, что, по утверждению врачей‑урологов, крайне вредно для здоровья. Но, продрогнув, он понемногу пришел в себя. Внимание восстановилось и звон исчез, голова наполнилась роем тревожных обрывочных мыслей, разобраться в которых он не мог, да и не хотел.

    Медленным прогулочным шагом Лапин двинулся по Бульварному проспекту.

    Снова пошел снег, закружилась поземка. Пораженный внезапной мыслью, он остановился и посмотрел назад. Нет, за ним тянулась отчетливая полоска следов.

    Тошнота сменилась чувством голода. Лапин свернул по Богатому, дошел до Маркса и подошел к «Маленькому Парижу». Кафе открывалось в одиннадцать, часы показывали полдвенадцатого, но внутри никого не было, только откуда‑то из глубины слышалась нерусская речь. Пройдя на голоса. Лапин обнаружил, что Ашот с Самвелом разгружают «Москвич — пирожок, затаскивая через черный ход коробки, свертки, мешки и распределяя — что в холодильник, что в кладовку, что в подсобку за баром.

    — Вам помочь? — предложил он и, не дожидаясь ответа, схватил ящик с коньяком, занес в помещение и по указанию Ашота поставил под стойку бара. Потом перетащил две коробки с пивом. Работа отвлекала, и напряжение отпустило.

    — Вон ту гадость возьми, — попросил Самвел, указывая на большую плетеную корзину, в которой что‑то шевелилось и шелестело. — Я к ним и прикасаться не хочу.

    Сергей откинул мешковину. Корзину наполняли крупные вялые раки.

    — Смотри ты! — удивился он. — Я думал, они сейчас не ловятся.

    — У нашего шефа все ловится! — засмеялся Ашот. — Про Великана слышал?

    Он и тебя поймает, если понадобится…

    На вытянутых руках Лапин занес корзину. Самвел попятился.

    — Как же ты их готовить будешь?

    — Ашот сварит…

    — А подавать?

    — Тогда же они не живые…

    Потом Лапин перенес все остальное, потому что неожиданная подмога полностью нейтрализовала активность персонала, оба парня просто смотрели, как он выполняет их работу. На миг Лапину стало обидно, но он тут же взял себя в руки — в конце концов, они не друзья и не братья, а ему носить тяжести не составляло никакого труда.

    Когда он закончил, Ашот благодарно хлопнул его по плечу.

    — Молодец, брат, помог… Завтракать будешь? Могу яиц сварить…

    Бесплатно!

    Лапин кивнул. Помыв руки, он сел в один из кабинетов, выбрав самый маленький, со столом человек на шесть. Полированное дерево, обитые гобеленом стены, бархатные сиденья создавали впечатление дорогого уюта. Задернутая тяжелая портьера наглухо отгораживала от основного зала, производя эффект полной уединенности. Наверное, здесь хорошо обедать с любимой женщиной. Такой, как Маша из ночного сна. Или даже с самой Машей.

    — Кайфуешь, брат? — отдернул штору Самвел. — Кайфуй, все равно никого нет…

    Он поставил на стол поднос с яйцами, маслом, хлебом, чашечкой кофе, крохотной рюмочкой коньяка и ушел, привычным жестом задвинув портьеру.

    Сергей с аппетитом принялся за еду.

    * * *

    Тахиров выехал из дома около десяти. Бирюзовый «Мерседес‑600» тяжело выкатился из распахнутых слугой ворот на расчищенную специально для него улицу. Вел машину Гуссейн Гуссейнов — к обслуживанию своей персоны Эльхан допускал исключительно близких людей, что неоднократно спасало ему жизнь. Рядом с водителем сидел Мехман Садыков — помощник, референт и второй, после Кондратьева, главный телохранитель. Сам Тахир удобно развалился на широком заднем сиденье.

    Сзади двигался черный джип «Чероки», который Кондратьев обычно под завязку набивал охраной. Сам Тахир этого не любил: если захотят грохнуть — все равно грохнут. Лучшая защита — авторитет. А авторитет у него был… Сегодня в джипе сидели трое — вполне достаточно, а еще троих он отослал с Кондратьевым, там дело по‑всякому может повернуться. Но, как бы ни повернулось, все равно он выйдет победителем. Человек судит обо всем по меркам собственного опыта, а до сих пор Тахир всегда выходил победителем. Он думал, что так будет вечно.

    Собственно говоря, думал он о другом. Жена стала слишком часто уходить из дома — то в магазин, то к маме, то к портнихе, то в парикмахерскую… Может, ничего за этим нет, а может, что‑то и есть. Хотя он приставил к Анжеле (настоящее имя Аня, но так красивее) женщину‑телохранителя, да и шофер всегда с ними, но люди есть люди, они всегда могут договориться. Надо ее перепроверить, послать ребят, пусть посмотрят со стороны… А с другой стороны — слухи пойдут: Тахир жене не доверяет, что‑то, значит, нечисто… Черт его знает, как лучше сделать…

    На Магистральной улице к ним пристроился «хвост» — неприметный обледенелый «жигуль» с помятыми проржавевшими крыльями, но форсированным движком, позволяющим в условиях зимнего города не отстать от «Мерседеса». Тимохин умело вел наблюдение и не приближался близко, оставляя между собой и преследуемыми две‑три машины. К тому же обшарпанный автомобиль обычно не привлекает внимания, потому что привыкшая к крутым тачкам братва и опасности ожидает от крутых тачек.

    — Слышь, Эльхан, — Гуссейн вывел хозяина из размышлений. — Великан в «Маленький Париж» двух армян взял… Работают, сволочи, деньги загребают…

    — А чего они тебе сделали?

    — Как «чего»? Брата в Карабахе убили!

    — Именно эти?

    — Какая разница, какие! Выгнать их надо к шайтану! Пусть у армян работают!

    — А азербайджанцы у тебя на их место есть?

    — Найдем, да!

    — Значит, их выгнать и точку закрыть, пока ты своих искать будешь? А потом Кондрата погоним, да? А потом меня? Найдешь чистокровного мусульманина!

    — Зачем так говорить? — обиделся Гуссейн. — Разве можно тебя с какими‑то армяшками сравнивать? Да и против Кондрата я ничего не имею. Хотя…

    Он переглянулся с Мехманом, тот кивнул.

    — Я, конечно, ничего не хочу сказать, но он больше русаков поддерживает. Ребята жаловались: если смешанной группой пошли на дело, те больше получают. Несправедливо.

    — Я тоже слышал, да! — подтвердил Садыков.

    Тахиров прикрыл глаза. Старая песня. Свои считают, что он дал первому помощнику и компаньону слишком большие полномочия. Потому Кондрата не любят. Но это хорошо. Значит, не сговорятся за его спиной!

    — Как работают, так и получают, — ответил он. — Национальность тут значения не имеет.

    Гуссейн и Мехман недовольно замолчали. Уловив их настроение, Тахиров хлопнул Гуссейна по спине.

    — Подожди немного. Скоро русаки сами начнут армян мочить. А мы будем в стороне стоять.

    — Пусть услышит тебя Аллах, — набожно закатил глаза Гуссейн.

    Юмашев дал Тимохину японскую рацию размером с сотовый телефон. Она имела связь только с одним таким же аппаратом и работала на частоте, не используемой ни государством, ни организациями, ни отдельными гражданами из‑за технических препятствий. Вторая рация имелась у старшего группы спецов. Тимохин не знал, сколько их, как они выглядят и где находятся.

    Пропустив машины Тахирова, он нажал клавишу вызова и назвал марки, номера автомобилей и количество находящихся в них людей: «В "мерее" трое, в джипе видел двоих, есть ли сзади, не рассмотрел».

    — Вас понял, — сказал невидимый собеседник и отключился. Этот ответ выказал как минимум два важных обстоятельства: привычку к переговорам по радиосвязи и безразличие к количеству противников. Впрочем, ничего другого Тимохин и не ожидал.

    Вначале Тахиров поехал на Лысую гору, где встретился с главным городским архитектором и долго ходил с ним между покосившимися развалюхами, выстроенными еще в тридцатые годы и сразу после войны. В некоторых жили люди, они с тревогой смотрели на группу важных господ, расхаживающих по их улицам и явно решающих их дальнейшую судьбу. Но они Эльхана не интересовали — пьянь, босота, порасселяются по освобождающимся коммуналкам, еще и рады будут. А деньгам, выделенным из городского бюджета на отселение, найдется другое применение. Правда, нужен полностью свой банк, но скоро он у него будет.

    Вернувшись в машину, он приказал ехать в офис, расположенный в бывшем здании горкома партии.

    — Тогда я выйду на Богатом? — спросил Садыков. — У меня встреча с Шипулиным из РУОПа. Сегодня у него «получка». Да и есть несколько дел…

    — Это тот, кого мы продвигаем? И как получается?

    — Неплохо. Старший опер, недавно майора получил. В этом году учиться поедет на два года, все уже договорено. А после академии сразу в гору пойдет.

    — А что там в «Якоре» вышло? Так и не узнали? — В голосе Эльхана проскользнули напряженные нотки.

    — Говорят, армяне ребят побили, — злорадно сообщил Гуссейн. — Рубен какой‑то с дружками.

    — Это все слухи. Точно что‑нибудь известно?

    — Ничего, — ответил Мехман.

    — Вот у Шипулина и спросим. Назначай ему стрелку в «Маленьком Париже» через полчаса. Великан сказал, там раки будут. Да на армян заодно посмотрим. Правда, Гуссейн?

    Водитель молчал.

    — Не обижайся, — Тахиров хлопнул его по напряженной спине. — Если хоть небольшую ошибку допустят: стол пивом обольют, салфетку уронят, посмотрят не так, я их тут же выгоняю!

    Поскольку Гуссейн не выразил восторга, Тахиров добавил:

    — И отдаю тебе. Что хочешь с ними делай, хоть застрели!

    Гуссейн вздохнул.

    — При чем застрели… А почки отбить можно, заслужили. Только… Знаешь, хозяин, извини, я за стол не сяду. Я этих раков видеть не могу — противно! Они же утопленников едят и вообще как скорпионы. Не заставляй, хорошо? Лучше поеду заправлюсь, шины подкачаю…

    Тахиров расхохотался.

    — Ладно, нам больше останется. Правда, Мехман?

    — Правда, — бледно улыбнулся тот. Кавказцы не едят раков. Это все равно, что падаль есть. Но отказываться было уже нельзя. Садыков заметно поскучнел и думал только о том, как выйти из положения: и хозяина не обидеть, и трупоедов не съесть.

    По мобильной связи Мехман назначил Шипулину встречу и погрузился в размышления. Он и Тахиров ехали на встречу со своей смертью. Гуссейну в этот раз повезло.

    Тимохин периодически сообщал о своем местонахождении и получал только один ответ: «Вас понял». Ни вопросов, ни уточнений. Где они находятся и как думают быстро добраться до нужного места, он не представлял. Но, в конце концов, это и не входило в его обязанности.

    Он думал, что Тахиров едет к себе, но «Мерседес» неожиданно подкатил к ресторанчику «Маленький Париж». Побитый «жигуль» проехал мимо и свернул за угол. Охваченный горячкой азарта Тимохин выскочил на улицу и выглянул из‑за круглой будки для объявлений.

    Вначале в ресторан зашли два бугая‑телохранителя, но тут же вышли на крыльцо и подали знак «путь открыт». Тахиров и Садыков направились ко входу, а «Мерседес» неожиданно уехал. Все четверо скрылись в помещении, один или два человека остались в джипе.

    Дрожа от возбуждения, Тимохин передал все по рации. Сейчас он чувствовал себя как артиллерийский разведчик, по наводке которого огненный шквал сметает с лица земли роты и батальоны.

    — Сколько в джипе не знаю, могу уточнить, — предложил он.

    — Неважно, — отозвался спокойный голос. — Уезжайте.

    Вдруг он понял, что спецы все время вели его машину и находятся где‑то совсем близко. Болезненное любопытство требовало остаться и дождаться развязки, но он понимал, что это может дорого обойтись. В подобных играх ставка только одна — жизнь. Обледенелый «жигуль» осторожно тронулся с места и стал набирать скорость.

    В ресторанчике приятно пахло укропом. Шипулин уже был на месте. Крепкий парень лет тридцати с крупными чертами лица, редкими волосами и нездоровой кожей. Боксерский нос и маленькие настороженные глаза дополняли портрет. Майор занял самый просторный кабинет на двадцать персон и распорядился накрыть на двоих. Увидев, что с Мехманом идет сам Тахиров, он вначале растерялся, но гут же обрадовался: с этим человеком сиживают за столом и губернатор, и городской мэр, и начальник УВД, для простого опера такое внимание — большая честь.

    — Самвел, быстро прибор! — распорядился майор. Его здесь знали, и Самвел летал как на крыльях. Он мгновенно принес еще одну большую плоскую тарелку и пивную кружку с металлическим раком вместо ручки. Хвостом рак подпирал дно хрустального сосуда, а растопыренными клешнями вцепился в верхнюю кромку.

    Через минуту на столе стояла таким же образом оформленная ваза, только здесь три рака выполняли роль ножек, поддерживая ее снизу. Настоящие красные раки наполняли вазу горкой, от них шел густой ароматный парок. Треть стола была заставлена бутылками с пивом. Осмотрев стол, Шипулин кивнул, и Самвел, задернув портьеру, исчез. Два «быка» сели за столик посередине зала, лицом к входной двери.

    — Ну, попробуем, что они тут наготовили, — Тахиров выбрал самого крупного рака и нетерпеливо оторвал могучую клешню.

    Шипулин налил всем пива и последовал его примеру.

    — Как служба, Александр Васильевич? — доброжелательно поинтересовался Тахиров, разделывая деликатесное членистоногое. Он только что спросил у Мехмана имя майора, но сейчас казалось, что он его хорошо знает и ценит.

    Эльхан умел работать с людьми.

    — Тяжело, Эльхан‑муалим, — опер тоже блеснул знанием почтительной формы обращения. — Бандиты совсем обнаглели.

    Тахиров понимающе кивнул.

    — Что там в «Якоре» получилось? — небрежно поинтересовался он.

    — Есть информация, что Рубен Саркисян не поделил территорию с Баржей.

    — Интересно! Чего они мою территорию делят?

    Шипулин развел руками.

    — Беспредельщики потому что. Сейчас много таких развелось.

    Некоторое время они молча хрустели панцирями, высасывали нежное сладковатое мясо, Садыков старался смотреть в сторону, но его все, равно мутило.

    — У меня будет к тебе вопрос, — сказал наконец Тахиров. — По «Тихпромбанку». Но вначале о приятных вещах. Мехман, выдай нашему другу зарплату.

    Помощник положил на стол две пачки по пять тысяч долларов.

    — Это и аванс на предстоящее дело, — пояснил Тахиров. — А кому и сколько дать среди своих — сам решай. На это получишь отдельно. Так вот…

    Поедание раков и деловая беседа продолжались.

    Часть Вторая

    К ОСНОВНОМУ УРОВНЮ

    Глава первая

    ПРОРЫВ БЛОКАДЫ

    Тиходонск, ресторанчик «Маленький Париж».

    Оставшийся в джипе охранник скучал. Его жизненный опыт подсказывал, что нападений никогда не бывает. Бывают стрелки, разборки, разводки, просто драки, но не нападения на хозяина. И бывает скучное многочасовое ожидание, за которое хорошо платили. Поэтому он сидел, глубоко утонув в водительском кресле, и слушал включенный на полную громкость магнитофон.

    — Бум! Бум! Бум! — били по барабанным перепонкам тяжелые басы.

    Когда распахнулась дверь и в проеме показалась голова в черной маске с прорезями для глаз и рука с никогда ранее не виденным пистолетом, он оцепенел, гладкая мускулатура расслабилась и теплая струя побежала в штаны.

    — Пес! Бум! — приглушенный выстрел спецпатрона не перекрыл ударного низкочастотного фона. Пуля попала в область сердца. Рана могла оказаться и не смертельной, но она на сто процентов гарантировала невозможность каких‑либо действий, поэтому дополнительных выстрелов не последовало.

    Оружие спряталось под куртку, дверца захлопнулась.

    — Бум! Бум! Бум! — метались в салоне тяжелые басы.

    Спецов было двое. Подтянутые фигуры, меховые куртки «пилот», утепленные ботинки на рифленой подошве, на головах черные вязаные шапочки. Когда наступил момент, они потянули за нижние края, и шапочки превратились в маски. С этого момента для них пошло контрольное время. Быстрота, напор и виртуозное владение оружием были их союзниками. Противников у них практически не было, потому что, если профессионал начал первым, он выиграет у любого. А они всегда начинали первыми. Единственное условие: уложиться в четыре‑пять минут. В экстремальной ситуации такой отрезок времени не воспринимается, он пролетает как мгновение, никто не успевает опомниться. А потом неблагоприятные обстоятельства и случайности начинают нарастать как снежный ком.

    На джип ушло несколько секунд, если даже прохожие и заметили маски, то вряд ли поняли что к чему: к середине первой минуты они вошли в дверь под вывеской «Маленький Париж». В тамбуре первый вновь обнажил пистолет «ПСС», а второй, мгновенно расстегнув куртку, провернул на ремне автомат «АКС‑74У», именуемый в определенных кругах «коротышом», с круглой трубкой звукопламегасителя на конце кургузого ствола.

    Теперь второй шагнул первым, ногой распахнул внутреннюю дверь, сделал еще шаг, давая проход напарнику, и полоснул короткими очередями прямо с рук, потому что приклад «коротыша» находился в сложенном положении.

    — Пук, пук, пук! — звукопламегаситель дает больший шум, чем спецпатрон, к тому же лязганье бешено бегающего затвора никуда не денешь, поэтому хотя жуткие звуки и не выбивались на улицу, но небольшое помещение наполнили до предела.

    Три пульки рванули наискосок куртку одного «быка», две — маленькими птичками клюнули в грудь другого, тяжелые тела повалились вместе со стульями, теперь даже самый непонятливый понял бы что к чему. Заканчивалась вторая минута. Человек с пистолетом безошибочно направился к нужной кабинке. Из сидевших там быстрее всех среагировал Шипулин. Он мгновенно выдернул из плечевой кобуры табельный «Макаров», передернул затвор и выскочил навстречу опасности. Но маленькие птички тут же проклюнули новый кожаный пиджак майора, он развернулся и во весь рост рухнул навзничь, пистолет отлетел в сторону, и только что полученные долларовые пачки выскочили из распахнувшегося пиджака.

    Человек с пистолетом зашел в кабинку. Начиналась третья минута, Садыков нырял под стол, Тахиров вынимал из поясной кобуры свою «беретту‑92», но без длительных тренировок быстро сделать это обычно не удается, выстрел отбросил его к гобеленовой стене, потом получил пулю в крестец Садыков, он страшно заорал, только поэтому киллер выстрелил ему в голову. В отличие от всех остальных Тахир должен был умереть со стопроцентной вероятностью, поэтому кургузый ствол приблизился вплотную к густоволосой голове и выплюнул три пули подряд, после чего остаться в живых не смог бы и трижды счастливый человек.

    Акция успешно завершилась, и киллеры должны были спокойно уйти, но в маленьком кабинете находился еще один человек, причем даже Лапин, в чьем обличье тот материализовался, не смог бы сказать — кто он и откуда взялся. Просто, когда начались стрельба и убийства, сквозь многократно пробитую и растрескавшуюся корку, сковывающую лапинское сознание, пронырнул другой, вошедший в чужое тело, как рука в перчатку. Он по‑иному воспринимал окружающую действительность, у него шел другой отсчет времени, по скорости не уступающий киллерскому, а может, и превосходящий его. Он сразу приник к щели в шторах, оценил обстановку и увидел пистолет, до которого было около двух метров.

    Отстрелявшийся автоматчик привычно поднял ствол вверх, ожидая напарника, тот уже возвращался, закончив свою работу, и тяжелая портьера застыла, отброшенная стремительной рукой. В это время из третьего кабинета словно разжатая пружина вылетело тело неизвестного, и, пока оно висело в воздухе, медленно приближаясь к оружию Шипулина, автоматчик начал разворачивать свой ствол. Утратившее навыки тело плашмя шлепнулось на пол, рука схватила пистолет, но не успевала поднять его: срез глушителя уже приближался к линии уверенного поражения. Тогда неизвестный выстрелил автоматчику в колено и тем прервал движение — вскрикнув, киллер уронил автомат и как подрубленный упал на задницу. Следующая пуля вошла в маску между прорезями для глаз.

    Эта кинематографическая сцена произошла на глазах напарника, шагнувшего за порог кабинета с ощущением, что главная работа выполнена. Но он никогда не расслаблялся, и «ПСС» мгновенно метнулся в сторону стрелявшего. Пс! — он не успел спасти подельника, но, по крайней мере, должен был отомстить, однако пуля под углом попала в пол, оставив маленькую косую дырочку, потому что неизвестный, опять‑таки словно в кино, откатился к стене и ловко вскочил на ноги. Второй киллер давил неподдающийся спуск, пока не понял, что затвор находится в заднем положении, свидетельствуя о том, что магазин пуст. А девятимиллиметровый ствол «Макарова» смотрел ему прямо в глаза и расширялся: так реагирует обостренное сознание на неминуемую смерть. Но в пароксизме накатывающего ужаса он успел рассмотреть за стволом хорошо знакомое лицо… Свое собственное лицо!

    — Карданов! — отчаянно закричал киллер. — Стой, Макс!

    Незнакомец замешкался. Ствол сузился до обычных размеров. Бросив бесполезный «ПСС», киллер медленно поднял руки, по пути большими пальцами подцепив маску.

    — Это я! Я! Ты узнал меня?!

    Напряженный палец выбрал свободный ход спускового крючка и в любой миг мог выпустить шестиграммовую смерть.

    — Макс, за Гондурас моей вины нет! Это Куракин нас всех подставил!

    Честно, Макс!

    — Откуда ты меня знаешь?

    — Как откуда?! Мы вместе учились!

    — В техникуме?

    Когда у обреченного на смерть человека появляется надежда, он старается быть очень убедительным.

    — В каком техникуме… Три года в комитетской школе; а потом в Особом учебном центре! И в Экспедиции работали вместе, сколько раз я тебя прикрывал! Ты что, действительно ничего не помнишь?

    — Нет.

    — Это штучки Брониславского! Недаром мы возили тебя к нему после каждой операции! Но я ничего не знал, говорили — обычная проверка мозгов!

    Ствол снова начал расширяться.

    — Не надо, Макс! Я‑то при чем? Давай разойдемся…

    Самвел и Ашот, парализованные ужасом, лежали за стойкой на полу, жадно вслушиваясь в разговор. Они уже считали себя мертвецами, но неожиданное вмешательство их странного завсегдатая, похоже, меняло течение событий. Хотя оба не могли понять, каким образом смирный, задавленный проблемами человечек превратился в лихого супермена. В узкую щель просматривалось исполненное мрачной решимости лицо, настолько незнакомое, будто они видели его впервые. И киллер не мог понять, кто перед ним, потому что человек с обличьем Макса Карданова явно таким не являлся.

    Незнакомец не помог им разрешить сомнения, потому что сделал то, чего никогда бы не сделал Сергей Лапин: выстрелил в безоружного человека с поднятыми руками. В лицо. И попал в переносицу. Киллер качнулся назад, развернулся вокруг оси и упал рядом со своим напарником.

    Потом незнакомец осмотрелся, поднял долларовые пачки и положил в карман. Лапин бы на такое тоже никогда не осмелился. Но зато потом человек сделал то, чего никогда бы не сделал Макс Карданов: бросил совершенно исправный, с нерастраченным боекомплектом пистолет. Да еще не стер отпечатки пальцев.

    Неизвестный нырнул обратно в глубины сознания, и Лапин остался один на один с реальностью. Охвативший его ужас был настолько велик, что он опрометью бросился к двери, но опомнился и вернулся за пальто. Потом выскочил на улицу. Здесь все было спокойно: не волновалась возбужденная толпа зевак, не выли сирены, не неслись со всех сторон милицейские машины. Из черного джипа рвались глухие удары низких частот: «Бум! Бум!

    Бум!»

    Заканчивалась пятая минута нападения. Дрожащими руками Самвел набирал телефонный номер.

    — Ты не видел, как они подъехали? — в который раз спросил Юмашев и в который раз посмотрел на часы. Он пытался сдержать дрожь в пальцах, но ничего не получалось.

    — Нет, не видел, — отстранение проговорил Тимохин, не удивляясь повторам. Переступив порог банка, он впал в прострацию и вообще не мог ничему удивляться. Крупное тело бил нервный озноб. — Переговорил с ними и уехал… Все…

    — Выпить хочешь? — заметив его состояние, спросил Юмашев.

    — Хорошо бы… Но сейчас нельзя…

    Действительно, никто не знал, как развернутся события в ближайшее время, а алкоголь ослабляет не только разум и тело, но и моральную правоту человека в любой нестандартной ситуации.

    — У меня остались спецтаблетки, не хотел травиться, да, видно, придется…

    Тимохин извлек из кармана пластмассовую капсулу без этикетки, развинтил и вытряхнул на потную ладонь крохотную, похожую на нитроглицерин крупинку ярко‑красного цвета, забросил в широко открытый рот и закрыл глаза.

    — Один раз пил, в восемьдесят первом, в Заире… Наш «двойник» вполне мне доверял, и я вывез его на беседу в нужное место. Думал, успею уйти, а его «стерли» прямо рядом со мной, всю рубашку запачкало кровью… Чуть с ума не сошел, пришлось глотнуть… Тогда обошлось без последствий, а как сейчас — не знаю, эта зараза ядовитая…

    Он запрокинул голову и говорил тихо, себе под нос, будто находился под воздействием «сыворотки правды». Юмашев понимал, что повышенная болтливость — одно из последствий пережитого стресса. Недаром захваченного на «горячем» агента «потрошат» на месте, не давая прийти в себя. Вот и сейчас… Он знал Тимохина давно, но про эпизод в Заире ничего не слышал.

    Банкир в очередной раз посмотрел на часы. Тимохин приехал полчаса назад. Все должно было свершиться…

    Убивать трудно. Не только самому всаживать пулю или нож в тело жертвы, но и отдавать приказ… Библейский принцип «не убий» изначально заложен в каждого человека. И если бы все шло так, как задумано Всевышним, на земле должно было царить всеобщее братство и человеколюбие. Но отдельные особи в силу общего дегенератизма, примитивности, жадности, жестокости или высокого чувства долга и специальных тренировок успешно преодолевают этот запрет. Хотя чем выше духовная организация человека, тем большие муки он испытывает. Дрожащей рукой Юмашев взял японскую микрорацию и нажал клавишу вызова. Ровным огоньком загорелась желтая лампочка ожидания.

    Тимохин открыл глаза.

    — Кажется, и на этот раз пронесло! — Он выпрямился в кресле, поправил узел галстука и кивнул на прибор. — Что, не отвечают?

    Юмашев покачал головой.

    Но в это время желтый огонек ожидания сменился зеленым: на сопряженном аппарате нажали кнопку передачи.

    Вторая рация находилась в ресторанчике «Маленький Париж» во внутреннем кармане убитого со снятой маской. Десять минут назад сюда прибыла милиция. Поскольку в голове у парализованного страхом Самвела гвоздем сидела ужасная мысль о расстрелянном майоре милиции, только про Шипулина он и сказал дежурному, но этого вполне хватило для того, чтобы на место происшествия выехало руководство Центрального РОВДа. Но рядом с Шипулиным лежали еще четыре трупа, а заглянув в кабинет, Савушкин увидел торчащие из‑под стола ноги еще двух убитых.

    Симаков, Савушкин и Рожков сгрудились возле убитого коллеги. По паркетному полу с пяти сторон текли ручейки крови, кое‑где они пересекались, превращая обычный паркет в мозаичный. Сильно пахло вареными раками.

    — Вон дырочка в полу, — заметил остроглазый начальник УРа.

    — Хватит болтать! Объявить «Перехват», вызвать группу, сообщить прокурору, на улице выставить оцепление! Да в РУОП сообщите! Ивану Васильевичу я сам доложу…

    Перед вышестоящими за подобное ЧП отчитывается начальник райотдела.

    Угрюмый Симаков достал из‑под длинного кожаного пальто аппарат транковой связи и принялся нажимать попискивающие кнопки с цифрами прямого телефона начальника областного УВД.

    — Убери этих! — Он зло мотнул головой в сторону оцепенелых Ашота и Самвела, будто именно они и были виноваты во всем.

    Майор Рожков, в короткой кожаной на подстежке куртке и надвинутой на глаза кепке сам похожий на блатного, обнял официантов за плечи и увел в подсобку.

    — Слушаю! — раздался из динамика грубый бас Крамского.

    — Здравия желаю, товарищ генерал! Симаков.

    Транковые аппараты имеют симплексную систему связи — прием и передача идут по одному каналу в зависимости от положения переключателя. Если кнопка нажата на передачу, слова собеседника не слышны и перебить тебя он не может. В беседе с генералом это может выглядеть дерзостью, начальник РОВДа чувствовал себя неуютно и пожалел, что не воспользовался обычным аппаратом.

    — В «Маленьком Париже» застрелен майор Шипулин из РУОПа. А с ним еще шестеро.

    — Там в машине убитый! — резко распахнув дверь, с порога выпалил капитан Макаров. — В джипе. По‑моему, пуля в грудь…

    — Только что доложили — еще один труп в машине, — внес коррективы Симаков. — Организовал работу, жду указаний. Прием.

    Он с облегчением отпустил обтянутую резиной кнопку.

    — Что‑то у тебя много стали стрелять! — ворвался в пахнущий укропом и смертью зал недовольный голос генерала, как будто это сам Симаков каждый день убивал людей. — Следы, очевидцы?

    — Двое свидетелей, сейчас с ними работают. — Полковник начал говорить раньше, чем нажал танкетку и понял, что первая фраза получилась неполной. — Двое свидетелей, пулевое отверстие в полу, гильзы, пистолеты, автомат с глушителем. Один пистолет неизвестной конструкции. Экспертов вызвали. Будут результаты — доложу. Прием.

    — Куда ты пропадаешь? — раздраженно спросил Крамской. — Я половину не слышал. Будут новости — информируй, я на месте. Особо выясните, что там делал Шипулин. Надо спецсообщение готовить…

    О каждом случае гибели сотрудника милиции немедленно сообщают в Москву, в МВД. Но эта чрезвычайная мера не в состоянии защитить остальных.

    Потому что трагическое сообщение не влечет ввод в город батальона внутренних войск, чтобы покарать убийцу и отбить у криминального мира и приблатненно‑шелупенного мирка всякое желание поднимать руку на милиционера. Оно подшивается в папку и может послужить основанием для того, чтобы выдрать начальника погибшего. Но за утерю оружия дерут сильнее.

    Это так, к слову.

    — Я понял, — сказал Симаков. — Еще указания будут? Прием.

    Но из динамика рвались короткие гудки отбоя. Переведя дух, он нажал кнопку отключения. В этот миг и раздался тональный сигнал вызова.

    — Тэнь‑нь‑нь… Тэнь‑нь‑нь…

    Симаков покрутил свою трубку в руках, но она не подавала признаков жизни.

    — Откуда это?

    Сигнал повторился. Савушкин нагнул лобастую голову, будто принюхиваясь, покрутил головой, поймал направление и подошел к трупу, рядом с которым валялась маска.

    — Кажется, здесь. — Он осторожно опустился на колени и приблизил ухо к меховой куртке «пилот», будто хотел прослушать у лежащего биение сердца. — Точно здесь…

    — Аккуратно, — предупредил Симаков, когда зам полез под куртку.

    — Знаю… — На свет появилась крохотная и даже на вид очень качественная и дорогая рация с мигающим огоньком вызова.

    — Отвечать? — В выпуклых и вечно усталых глазах Савушкина загорелся азарт охотничьего пса, почуявшего дичь. На другом конце связи мог быть только соучастник преступления.

    — Давай! — Симакова тоже охватил азарт. Он был доволен, что сообщил генералу о пулевом отверстии в полу и пистолете неизвестной системы, — это показывало, что он умело работает на месте происшествия даже без эксперта и понимает все в деталях. Если сейчас удастся захватить тех…

    Савушкин нажал клавишу.

    — Слушаю, — коротко и мрачно сказал он. Именно так говорил бы парень, лежащий навзничь после того, что сделал. Если бы, конечно, остался жив.

    — Все нормально? — Чувствовалось, что человек на другом конце связи взволнован и напряжен.

    — Да. Но есть проблема, — тем же тоном импровизировал Савушкин.

    — Какая? Он жив?! — Кристально‑чистый эфир отчетливо донес то ли всхлип, то ли вздох.

    — Нет. Все умерли. Он и еще семеро. Потому надо встретиться. Сейчас же.

    Савушкин говорил короткими рублеными фразами, чтобы не выдать себя интонациями.

    — Почему так много?! Почему семеро?! — Напряжение невидимого собеседника перерастало в откровенную панику. В таком состоянии он вряд ли сможет по голосу распознать подставу.

    — По кочану! — огрызнулся вошедший в роль Савушкин. — Стройку напротив «Интуриста» знаешь?

    Убитый никогда не стал бы обращаться к Юмашеву на «ты». Но оперативник этого не знал. Как охваченный азартом рыбак забывает все, вываживая заглотившую живца щуку, он думал сейчас только об одном: выманить напуганного собеседника в известное место и подцепить сачком, а если станет дергаться — размазать словно кровавую пиявку…

    Банкир находился в таком состоянии, что не обратил внимания на допущенную ошибку.

    — Знаю…

    — Заезжай с Индустриальной прямо в подвал. Сейчас же!

    — Ну… Ладно… — неуверенно промямлил Юмашев. Рация отключилась.

    — Что там такое? — быстро спросил Тимохин, напряженно следивший за переговорами. Сейчас он был подтянут, бодр и абсолютно спокоен.

    — Они побили кучу народу… Я этого не хотел. — Банкир с трудом налил стакан воды, выпил залпом, но в конце подавился и долго не мог откашляться. Он понимал, что говорит ерунду. Даже косвенная, очень опосредованная причастность к специальным операциям научила его, что, отдав «острый» приказ, надо быть готовым к любым последствиям. Потому что исполнитель с одинаковой долей вероятности может нажать спуск снайперской винтовки либо заложить бомбу в переполненный «Боинг». Все зависит от конкретных обстоятельств проведения операции, главным в которой является цель, а не средства ее достижения. Но теоретически знать что‑либо — это одно, а услышать, что произнесенные тобой слова убили семерых посторонних людей, — совсем другое. Тем более что никогда раньше Юмашев не отдавал команд на ликвидацию.

    — И они назначили встречу… Наверное, в связи с этим…

    Юмашев встал, подошел к окну, потом к двери в комнату отдыха, зачем‑то заглянул туда. Он явно не находил себе места.

    — Дай мне эту свою таблетку…

    Тимохин отрицательно покачал головой.

    — Она может вывести вас из строя на шесть‑восемь часов. Вы собираетесь ехать?

    Банкир кивнул.

    — Тогда лучше немного выпить.

    — Питья не хочу…

    — Кстати, — насторожился начальник СБ. — А вообще встреча планировалась?

    — Только при чрезвычайных обстоятельствах… Если они выйдут из своего графика, я должен организовать «пересидку».

    Тимохин успокоился. В делах подобного рода всевозможные накладки и случайности неизбежны. А когда находишься в «поле», неважно — в чужой стране или в чужом городе, без помощи местных обойтись трудно.

    — Тогда поехали.

    Пока шел этот разговор, в «Маленьком Париже» поднялся настоящий ажиотаж.

    — Поднять всех, кто есть на местах! — кричал Симаков в трубку обычного телефона. — Сформировать три‑четыре группы по три человека! Каски, бронежилеты, автоматы! Скрытно, ты понял, — скрытно! — выдвинуться к стройке оперного театра… Двум группам блокировать выезд, остальным контролировать территорию! Все скрытно, не привлекая внимания! Ты понял?

    — Понял, — ошарашенно отвечал дежурный, совершенно не представляя, как десяток вооруженных автоматами людей в касках и бронежилетах могут скрытно действовать в самом центре миллионного города. Но с начальством не спорят.

    — И сюда пришли людей, мы остались без прикрытия, некому даже машину с трупом охранять! Где группа копается? Следователя прокуратуры подняли?

    — Так точно! Видно, за судмедэкспертом поехали… И к вам я направил ПА и два экипажа УО2, сейчас все подтянутся…

    — Надо двух следователей или даже трех! — внезапно додумался начальник РОВДа. — И судмедэкспертов столько же! Чтобы работали одновременно, а то до утра не управятся! Давай, шевелись!

    Положив трубку, он повернулся к заму.

    — Кто поедет на место?

    — Сейчас ребята найдут их машину, втроем и поедем… — отозвался Савушкин, нетерпеливо перебирая ногами. Симакин подумал, что хотя зам не дурак выпить и часто волокитит бумаги, но он настоящий опер. В такие минуты это проявляется особенно наглядно.

    У убитого с маской на лице Рожков нашел ключи от автомобиля, они с Макаровым рванули по улице, намереваясь попробовать их ко всем оставленным без присмотра машинам. Но далеко бежать не пришлось: дверца приткнутой к сугробу «шестерки», оставленной в пятидесяти метрах от ресторанчика, сразу же открылась.

    Макаров сел за руль. Рожков лег на заднее сиденье, Савушкин плюхнулся рядом с водителем.

    — Клац! Клац! Клац! — щелкнули передергиваемые затворы.

    — С Богом! — сказал Савушкин, и «шестерка» тронулась с места. Никто не знал, что их ожидает и чем кончится операция. В принципе не исключалась возможность, что кого‑нибудь убьют. Может, убьют всех троих. А могло и ничего не произойти. Половина спешно спланированных операций попросту проваливается. То же самое случается и с тщательно подготовленными. Заранее в милицейской работе ничего предсказать нельзя.

    Когда сзади взвыла сирена и их подрезала синежелтая машина ГАИ, все трое громко выругались.

    — Уходим, — утвердительно сказал Макаров.

    — Нет, еще стрелять начнут. Да и увяжутся в любом случае. Тормози, лучше разберемся по‑быстрому.

    Но мудрое решение Савушкина не встретило понимания у гаишников. Как только он вышел из машины, старший сержант направил на него пистолет.

    Лейтенант взял на прицел Макарова и Рожкова.

    — Выйти всем из машины! Руки на капот! — раздалась грозная команда.

    Савушкин заметил, что коллеги действовали вполне профессионально, и раз они обнажили оружие — это не простая проверка.

    «Машина в угоне», — понял он. И все стало на свои места. Преступники захватили тачку на дело, ее быстро объявили в розыск и, по мрачному юмору судьбы, обнаружили «шестерку» тогда, когда уголовный розыск задействовал ее в своей операции.

    — Это ошибка, ребята, — как можно миролюбивее сказал Савушкин. — Я подполковник милиции, замнач Центрального райотдела.

    — А я папа римский, — сострил сержант. — С каких пор подполковники катаются на угнанных машинах? Руки на капот, живо!

    Любой опер города знал Савушкина, Рожкова и Макарова в лицо, в подобной и даже более двусмысленной ситуации им не пришлось бы ничего объяснять, доказывать, предъявлять документы, — только подмигнуть, подать какой‑то знак или, если бы обстановка не позволяла и этого, пристально посмотреть. Их бы поняли и всячески подыграли, максимально поспособствовав выполнению задания. Но гаишники не знают оперативных тонкостей, да по большому счету они их и не интересуют. И заявление Савушкина им проще пропустить мимо ушей или изобразить недоверие. И дело не в тупости, не в неуемном служебном рвении и вообще не в личностных качествах гаишников.

    Дело в Системе.

    Задержание угнанной машины — серьезный показатель служебной деятельности. На профессиональном языке — «палка». «Рубить палки» — давать показатели. Как бы ни сложилась судьба задержанных в дальнейшем, какую бы правовую оценку ни получил сегодняшний угон (шутка, самоуправство, ложное заявление), «палка» намертво впишется в показатели работы сержанта и лейтенанта, а также представляемого ими подразделения в целом. В конце квартала, полугодия и года пресеченный угон будет фигурировать как большой успех, несмотря на то, что к этому времени он вовсе не будет считаться угоном. Поэтому гаишники меньше всего настроены «разбираться на месте», они не заинтересованы в том, чтобы «палку» вынули у них изо рта. И просто так их не отпустят.

    — Я тебе удостоверение покажу, — дернулся Савушкин, но сержант был на страже.

    — Руки на капот, я сказал! Сейчас засажу в ногу, тогда посмотрим, что ты покажешь!

    Из машины с поднятыми руками вылезали Макаров и Рожков. Они тоже поняли, что к чему, и не хотели нарываться на дурную пулю. Но лицо лейтенанта дрогнуло, и Савушкин понял, что он кого‑то узнал.

    Это меняло дело. Одно дело, когда на сто процентов не ясно, кто перед тобой — угонщики или менты. Ошибки случаются с каждым, и можно думать так, как тебе выгодно в данный момент. Но когда знаешь наверняка… Тут уж надо быть отъявленным негодяем, чтобы прессовать своих, к тому же очень смелым негодяем, ибо ясно, чем это все может кончиться. Лейтенант не был негодяем или не был очень смелым. Он опустил пистолет.

    — Товарищ майор…

    Пистолет сержанта тоже дрогнул и опустился. Ошибка становилась явной.

    «Молодец, Рожков, по всему городу бегает, везде нос сует, каждая собака его знает», — подумал Савушкин, и нетерпение вновь забурлило в его крови.

    — Я же сказал — уголовный розыск! — рявкнул он, извлекая удостоверение. — Вы срываете операцию!

    — Но машина в угоне, — для порядка проговорил лейтенант, пряча оружие.

    — Тогда пиши рапорт, что подполковник Савушкин разъезжает на угнанной машине, — бросил подполковник, прыгая на свое место.

    — Вот мудаки! — Макаров включил скорость и мягко тронулся с места. — Вполне могли засандалить!

    — Запросто, — согласился Рожков и задал вопрос, который мучил Савушкина с самого начала. — А если они нас издали распознают?

    Вопрос был риторическим, и на него никто не собирался отвечать. Все равно что спросить: «А если они стрелять начнут?» Это УР, уголовный розыск. На то работа, на то и риск. Но Рожков и сам не ожидал ответа.

    А вот Тимохин, задав аналогичный вопрос, весь превратился в слух.

    — Вы их видели?

    Огромный «Форд‑Фронтера» начальника СБ приближался к огромной, на квартал, стройке. Театр возводили больше двадцати лет, но готов был только каркас, напоминающий скелет гигантского доисторического чудовища.

    Съежившийся рядом Юмашев сделал отрицательный жест.

    — К, прислал человека, он передал мне рацию и тут же уехал. А те, когда прибыли, вышли на связь.

    Тимохин отметил, что начальник, как обычно, не назвал фамилии Куракина. И одобрил такую сдержанность, как и любое проявление конспирации. Но что‑то его беспокоило.

    — Как говорил с вами этот парень?

    — В смысле? — Банкир потер виски. От переполняющей его тревоги разболелась голова.

    — Как он говорил? Интонации, особые термины, повторы?

    Юмашев пожал плечами.

    — Да ничего особенного…

    — Он повторял слово «прием» после каждой фразы?

    Справа раскинулась обнесенная хлипким забором стройка, впереди слева маячила свечка «Интуриста». Через пару сот метров надо сворачивать на Индустриальную.

    — Нет… По‑моему, нет.

    — По‑вашему, или точно? — Когда в Тимохине просыпался борец с предателями, он не боялся показаться невежливым или чересчур настырным. Даже начальнику.

    — Нет. Точно нет. Заканчивал фразу как обычно.

    Тимохин свернул. Но не вправо, на Индустриальную, а влево — на стоянку перед гостиницей.

    — Почему…

    — Кое‑что проверим! — дерзко перебил Юмашева начальник СБ. Он тоже был охвачен азартом. Азартом противоборства. Впереди запахло ловушкой, и следовало проверить этот запах.

    Манера вести радиопереговоры не изменяется от разговора к разговору.

    Может, конечно, у рации находился другой человек… Но он тоже должен знать, что радиообмен включает концевое слово «прием». К тому же рация всегда у старшего. И вряд ли тот поручит ведение важного разговора с кем‑то другим…

    Швейцар не рискнул спрашивать гостевые карточки у столь солидных мужчин, и они беспрепятственно поднялись на восьмой этаж.

    — Служба безопасности! — Тимохин поднес к лицу коридорной удостоверение, которое по полиграфическому исполнению могло дать сто очков вперед удостоверению сотрудника центрального аппарата КГБ СССР, которое имелось у него когда‑то. Фотография здесь была наклеена вроде бы прежняя: строгий человек в подполковничьей форме, только она была цветной, и старый китель с трудом сходился на располневшем теле. Впрочем, этот маленький недостаток на снимке не выделялся.

    — Нам нужно зайти в любой пустой номер, выходящий на южную сторону.

    В системе «Интуриста» работает классно вышколенный персонал. Может быть, он и допускает какие‑то нарушения при работе с гостями, но на магические три буквы — «КГБ», «ФСК» или нынешние «ФСБ» реагирует с максимальной серьезностью и ответственностью. Правда, между Федеральной службой безопасности и службой безопасности «Тихпромбанка» существует огромная разница, но простые люди ее не видят, так как больше обеспокоены заботой о собственной безопасности. К тому же внешность, манеры и умение четко ставить задачи остались у Тимохина неизменными со времен обеспечения той, большой, государственной безопасности.

    Через минуту они оказались в обычном одноместном номере. Ничего особенного: простоватые обои на стенах, неновая мебель из светлого дерева, раздолбанный телефонный аппарат. Но им нужно было окно, а окно тут имелось замечательное: почти во всю стену. Раскинувшаяся внизу стройка была видна как на ладони. Предусмотрительный Тимохин извлек из внутреннего кармана четырехкратную подзорную трубу, раздвинул ее и приник к окуляру.

    — Вот так! — удовлетворенно сказал он сам себе.

    — Что там?

    — Сейчас, сейчас…

    Он не торопясь осмотрел огороженную территорию и передал трубу Юмашеву.

    — Слева у театра. И сзади. Видите? Я думаю, что это еще не все…

    Юмашев и сам рассмотрел вооруженных людей, прячущихся за железобетонными плитами. Ноги ослабли, и он опустился на застеленную чистым бельем кровать. Жалобно скрипнули пружины.

    — Значит, я разговаривал с милиционером…

    Начальник СБ никак не прокомментировал столь очевидный факт.

    — Выходит, они задержаны? Или убиты?

    — Могли еще потерять рацию. Но это маловероятно. Крайне маловероятно.

    — Не представляю, кто их мог остановить! Просто не представляю…

    Тимохин молчал. Что тут представлять. Всякое бывает. Факт налицо, подробности выяснятся чуть позже. Надо избавиться от основной улики.

    — Куда деть рацию? — спросил Юмашев. Их мысли работали в одном направлении. Что значит свои…

    — В воду. И все концы туда же.

    Уже в машине Юмашев сдавленно произнес:

    — Если бы мы к ним пришли — все!

    Это точно. Ни положение, ни связи в такой ситуации не сыграют роли. С одной стороны — куча трупов, с другой — прямые улики. Конечно, если трупы действительно имеются в наличии…

    — Значит, он жив? — будто читая мысли, спросил Юмашев.

    — Не факт, — подумав, сказал Тимохин. — Если они успели туда войти…

    Скорее сбой произошел при отходе. Во всяком случае, так бывает чаще всего. А чего мы гадаем? Сейчас посмотрим!

    Он направил «Форд» к «Маленькому Парижу». Вокруг стояло не меньше полутора десятков машин. Желто‑синие «Москвичи», «Жигули» и «УАЗы», ухоженные «Волги», «Рено» и «Мерседесы» без опознавательных знаков, но с антеннами раций на левом заднем крыле и радиотелефонов — посередине крыши. Здесь же две машины «скорой помощи» и два печальных серых фургона для перевозки трупов.

    — Нет, насчет кучи покойников они не наврали, — проговорил начальник СБ.

    — Вижу, — односложно ответил Юмашев. Он вспомнил старое поверье, будто при приближении убийцы к трупу из раны появляется кровь. Тогда в ресторанчике должны забить фонтаны… Картина предстала настолько отчетливой, что его замутило. Останавливаться у места преступления было нельзя, банкир глубоко вздохнул, пытаясь сдержаться, но ничего не вышло, и на выдохе его вырвало. Он успел нагнуть голову и запачкал только себя: полы пальто и отменно начищенные ботинки.

    — Отвези меня домой, — попросил он, и тон получился довольно жалобным.

    — Вначале надо избавиться от улики, Владимир Николаевич, — мягко ответил Тимохин. — Извините, но придется потерпеть.

    Через десять минут они оказались на набережной. Меньше суток назад они прогуливались по заснеженному Левому берегу и смотрели сюда, на узкую полоску свинцово‑серой воды. Сейчас полоска воды не казалась узкой — метров десять, а то и двенадцать. Для их целей хватило бы и небольшой проруби. Совсем близко, вздымая тупым носом волну, прошел трудяга буксир. Сквозь запотевшие стекла рубки виднелся смутный силуэт рулевого.

    Облокотившись на литую чугунную ограду, Юмашев глубоко дышал и постепенно приходил в себя. Вокруг никого не было.

    Тщательно оглядевшись, он достал рацию.

    — Пальцы?

    — Вода смоет…

    Тимохин вынул рацию из подрагивающей вялой руки. И неожиданно нажал клавишу вызова.

    — Слушаю, — раздался тот же угрюмый голос из другого мира.

    — Грубо работаете, браток, — с издевкой сказал Тимохин. И, не выключая, бросил изрыгающий отборную матерщину прибор в черную, со сплошным крошевом льда воду.

    Но река не хотела принимать улику: плотная ледяная шуга удерживала рацию на поверхности, течение медленно несло ее в сторону остановившегося вдали буксира. Две пары глаз напряженно следили за этим движением. Но постепенно шуга раздвинулась и рация исчезла.

    — Зачем ты это сделал? — устало спросил Юмашев. — Пижонство…

    Они вернулись к «Форду».

    — Вас домой? — спросил Тимохин.

    — Да нет, я уже отошел. И дел сейчас много будет. Давай в банк.

    Мягко хлопнули дверцы. После чистого студеного воздуха в машине особенно отвратительно воняло блевотиной.

    Глава вторая

    ИЗ ДВУХ ПОЛОВИНОК

    Как это могло случиться? Что бросило меня к пистолету? Почему так уверенно приклеилась к ладони ребристая рукоятка? Откуда мысль: «Лишь бы патрон был в стволе»? Как я смог стрелять в человека? В двух людей? Я убил двоих, причем сделал это с легкостью… Но я не способен на это…

    А изощренный расчет выстрелить в ногу, в коленную чашечку… Как я рассчитал, что иначе не успею опередить противника? Откуда узнал, что только мгновенный болевой шок автоматчика спасет мне жизнь?

    Халдеи уже позвонили. Японская полиция прибывает на место через три‑пять минут, американская через пять‑семь, московская милиция добирается пятнадцать‑двадцать, местные приедут через столько же: организация ниже, зато город меньше. Если у них хватит ума, то сразу начнут стягивать кольцо: оцепят район и пойдут к центру, фильтруя подозрительных лиц. Я похож на подозрительное лицо? Похож. Работал без маски и засветился полностью. Но приметы появятся после опроса свидетелей, да и оповещать станут неуклюже и долго, значит, на два часа я не отличаюсь от других прохожих. Это как минимум. И вообще, что есть против меня, кроме показаний? Словесный портрет мало что стоит, потому что он может в равной мере касаться того, который лежит на паркетном полу с пулей в мозгах. А вот нагар на руках… Если снимут парафиновый слепок, потом обработают в лаборатории и выявят частицы распада пороха… Надо купить водки и вымыть руки. Но «пальцы» на пистолете… Как я бросил его, не протерев! Хотя чего бояться? Я обезвредил налетчиков, убивших нескольких человек. По законам любой страны я действовал правомерно…

    Что там получилось, почему возникла стрельба? Кого убили и что угрожало лично мне? Я не расплатился за завтрак… Хотя, кажется, меня угощали. И вкусно пахло раками. Куда идти? В гостиницу, лечь отоспаться…

    Я ничего не сделал, да меня и невозможно найти… Ашот с Самвелом хорошие ребята, они меня не выдадут. Я же им помог: ведь свидетелей всегда убивают… Я спас им жизнь! Неужели все‑таки выдадут? А что они знают?

    Даже имени не спросили… Что накатило на меня? Ведь можно было спокойно сидеть в кабинке, может, и не заметили бы… Но что‑то прорвалось сквозь пленку, разделяющую мозг на два уровня, теперь я точно знаю, что эта пленка есть и что она разделяет. Будто безликий человек вынырнул из глубины и стал управлять моим телом… Я будто бы на время отключился…

    Безликий! А на кого был похож тот, который снял маску? Он сказал, мы вместе учились… В техникуме? Или в детдомовской школе? Нет, там его точно не было. Да и в техникуме я его не помню… Или… Он сидел в третьем ряду у окна! Точно! Но это не он там сидел, а я… Он называл какую‑то школу! Ко‑ми‑тет‑ская… Что это за школа? А что за фамилии он выкрикнул? Куракин? Анатоль? Из «Войны и мира»? Странно, я никогда не был знатоком классики…

    Как лучше уходить? Здесь прямолинейно‑квадратная застройка. Классика.

    И уйма проходных дворов. Вниз и влево, по проходнякам. Там что? Латинский квартал? Нет, Лысая гора. Прекрасное место, чтобы отсидеться и все обдумать. Но особо сидеть некогда, скоро закроют город. Нужны документы.

    Какая здесь явка? Черт, в голове ни одного адреса! Придется выходить на нелегальную сеть, хотя это и рискованно… Кто здесь резидент? Снова проклятая пустота! Попробовать легальную резидентуру… Телефон посольства… Опять нет! Какое посольство? В какой я стране? В каком городе?

    Старушка, кормившая голубей в большом дворе, окруженном разваливающимися гнидниками коммунальных пятиэтажек с железными наружными лестницами и едким духом длинного дощатого сортира в углу, неодобрительно смотрела на покачивающегося человека, вошедшего в давно пустующий, с ржавыми петлями, проем ворот. Пьяный? Непохоже. Его вроде дергало то вправо, то влево, бросало из стороны в сторону, но это не было шаткой походкой перебравшего алкаша. И одет прилично. Может, ищет кого?

    Человек подошел ближе. У него было белое, покрытое испариной и совершенно неподвижное лицо. Гипсовая маска. В войну она работала в санитарном поезде и видела такие лица у тяжело контуженных, потерявших память людей. Но у тех были пустые глаза, а глаза незнакомца переполняло нечеловеческое напряжение и отчаяние.

    — What is this country? What is this city? — с трудом выговорил он.

    Лоб сморщился, причем только правая половина, в то время как левая оставалась безмятежно гладкой.

    В другое время она бы приняла его за сумасшедшего, но в представлении простого советского, а ныне российского человека, сумасшедшими могут быть только свои, а среди иностранцев таковые не водятся.

    Старушка беспомощно развела руками и оглянулась по сторонам в поисках переводчика, хотя с переводчиками во дворе было негусто. И точно, лишь Сережка Воронов, по кличке Фонарь, выглядывал из своего подвала, но тот способен переводить только с тюремного жаргона на нормальный язык и наоборот, а поскольку с самого утра бухает с дружками, то сейчас, наверное, и этого не сделает.

    Человек повторил вопрос на другом, тоже незнакомом языке, потом на третьем. Диалог проваливался.

    — Не понимаю, милок, — виновато сказала старушка, но «иностранец» сразу перешел на доступную речь.

    — Где я? В какой стране? В каком городе? — теперь морщилась и щека, и подбородок, причем только на правой стороне лица.

    — Ой‑ей‑ей, милок, да ты, видать, заболел? — озабоченно протянула она, и тот согласно кивнул.

    — В Россию ты приехал, в Россию. В город Тиходонск…

    Незнакомец перестал морщиться.

    — Извините, бабушка, я не то хотел спросить. Мне к «Интуристу» нужно.

    Теперь он говорил по‑другому, не так как минуту назад, хотя, в чем состоит отличие, старушка объяснить бы не сумела.

    — Так это туда. — Она указала рукой в старой, многократно штопанной варежке. — Насквозь наш двор пройдете, через пустырь, и вверх. А там увидите.

    — Спасибо.

    «Иностранец» той же дергающейся походкой направился в глубину двора.

    — Чего он хотел? — откуда ни возьмись подскочил Фонарь. Телогрейку он набросил прямо на тельняшку с прорехой, в которую проглядывала волосатая татуированная грудь.

    — Тебе‑то чего? Иностранец дорогу спросил. «Интурист» ищет…

    — Пьяный? — жадно выдохнул Фонарь.

    — Нет, не пахнет… Болеет человек…

    — Значит, обкуренный! — пояснил Сережка сам себе и поспешно воротился в подвал. Через несколько минут он вышел уже с двумя дружками, и они хищно, будто принюхиваясь к следам, потрусили следом за бросаемым из стороны в сторону человеком.

    — Эй, эй, вы чего удумали? — тревожно закричала вслед старушка, но на нее никакого внимания никто не обратил.

    Они нагнали незнакомца на пустыре. Когда‑то городская архитектура выделила «пятно» под строительство стодвадцатиквартирной девятиэтажки, старые халупы снесли, поставили забор, начали рыть котлован, да на том все и застопорилось. Летом здесь рос высокий густой бурьян, в котором можно было пить вино, играть в карты, курить анашу, трахаться, колоться морфином, проверять украденные кошельки, сводить счеты и выяснять отношения, прятать «горячие», только с «дела» шмотки и делать еще массу вещей, требующих уединения и безлюдья, причем местные босяки использовали эти возможности на все сто процентов. Зимой, конечно, пустырь простаивал зря, но вполне позволял спокойно ошмонать ненароком забредшего сюда глупого обкуренного бобра.

    — Стой, мужик! — приказал Фонарь. Дружки обступили будущего терпилу сбоку и сзади.

    — Поделись деньгами, на бутылек не хватает…

    — Что? Кто вы такие? И что вам нужно?

    Глаза у терпилы были мутными и бессмысленными, но не испуганными, казалось, он просто не понимает, что происходит.

    — Щас объясню, — Фонарь махнул рукой, Длинный схватил бобра за руки, а Сашок поймал локтевым сгибом шею и оттянул голову, так что тот еле удерживался на ногах. Схема была отработана хорошо. Фонарь быстро обшарил карманы.

    — Ого! — Когда в руках оказались две пачки пятидесятидолларовых купюр, у Фонаря отвалилась челюсть. — Видать, и правда иностранец!

    Длинный и Сашок отпустили фраера. У них был уговор: если нашли деньги, вещи не брать.

    — Отдайте, ребята! Я вам сейчас все объясню…

    — Никакой он не иностранец! — догадался Длинный. — Чего б он такие бабки по пустырям таскал. Это наш…

    Если бы они вытащили триста‑четыреста тысяч рублей или сотню долларов, все было бы нормально: «сделали ноги» и запустили куш в привычный оборот. Но такая сумма испугала. Обычный человек не носит пачками баксы, а с необычными лучше не связываться: найдут и вывернут прямую кишку наизнанку… Это не менты, которые в последнее время тыкаются как слепые кутята, не добрые адвокаты и сговорчивые судьи…

    Богатый человек, избранный объектом кражи (блатной жаргон).

    — Ты кто? — тихо спросил Фонарь, и друзья взволнованно притихли. — На кого работаешь?

    Если бы бобер назвал Битка или Лакировщика, не говоря уже о Тахире, он бы немедленно получил деньги обратно вместе с корявыми, но искренними извинениями. Но он ответил как самый распоследний лох, не представляющий ни малейшей опасности.

    — Я сейчас не работаю… Временно… С завода уволился, в другое место не взяли…

    — Ах, не работаешь! — Голос Фонаря набрал былую крепость. — А откуда же у тебя такие бабки?

    — Я их нашел…

    Глумливый визгливый гогот вырвался из трех глоток.

    — А теперь мы их нашли! — Компания развернулась и неторопливо направилась восвояси. — Ну и жук! Нашел! Где, интересно, такие пачки валяются?

    — Стоять! — хлестко и страшно раздалось за спиной, смех оборвался. Но это был все тот же лох. Фонарь никогда бы не поверил, что он может так окрикнуть, будто борзой мент из уголовного розыска.

    — Быстро возврат, а то яйца поотрываю! — такими словами не бросаются, хотя они и соответствуют сложившейся ситуации. Если бы бобер держал пушку, все стало бы на места. Но пушки у него не было…

    — Чего?! Решил повыступать?! — угрожающе процедил Фонарь и двинулся навстречу. Ему показалось, что терпила как‑то изменился: поза, движения, взгляд… Но пока он еще ничего не понимал.

    Длинный приблизился первым, привычно обходя справа сзади, но вдруг раздался вязкий, как в тесто, удар, и он, дернув головой, опрокинулся назад, не издав ни звука и не подавая признаков жизни. Самого удара ни Фонарь, ни Сашок не видели, но пример товарища — самое впечатляющее, что есть на свете. Оба остановились, будто наткнулись на кирпичную стену. Но лох надвинулся на них, звук повторился, и на обледенелый снег опрокинулся Сашок. По позам подельников Фонарь понял, что без реанимации им не обойтись.

    — Отдаю все, забирай! — Дрожащая рука вытянулась вперед и выпустила деньги. Терпила небрежно сунул их в карман и как ни в чем не бывало пошел своей дорогой. Впрочем, нет, он изменил маршрут и вместо «Интуриста» направился вниз, к набережной.

    Фонарь провожал его взглядом, пока тот не пролез сквозь щель в заборе, потом наклонился к дружкам. Ни тот, ни другой не подавали признаков жизни. Громко икая. Фонарь, не разгибаясь, почти на четвереньках, бросился прочь от страшного места.

    * * *

    Осмотр места происшествия вначале шел как обычно. Обилием трупов теперь никого не удивишь, так же как убитым майором милиции. Просто увеличивается объем работы. В зале работали два следователя и два судмедэксперта, морщились в стороне затащенные с улицы понятые. На место приехал начальник РУОПа Нырков, по прозвищу Колорадский Жук, или просто Жук. Он озабоченно потоптался вокруг безжизненного тела Шипулина, осмотрел валяющийся «ПМ», а потом выдал смелую версию:

    — Похоже, это он застрелил бандитов!

    Симаков деликатно промолчал, но вернувшийся из неудачной засады Савушкин не стал церемониться.

    — Есть два свидетеля, бармен и официант. Оба говорят, что стрелял посетитель из третьей кабинки. Они могут его опознать.

    Жук насупился. Одно дело — подчиненный вступил в схватку с киллерами и геройски погиб в бою. Совсем другое, если он неизвестно зачем якшался с криминальными элементами и стал жертвой преступной междуусобицы.

    — Это еще надо проверить! — напористо сказал он.

    Но начальника РУОПа никто не слушал, все занимались своими делами.

    — В переносице пулевое отверстие диаметром… диаметром восемь миллиметров, — диктовал судмедэксперт, откладывая складную линейку с выдвижным щупом. — Раневой канал слепой, в затылочной части головы выходное отверстие отсутствует, глубина канала будет определена при секционном исследовании…

    — В переносице пулевое отверстие диаметром восемь миллиметров, — вторил коллеге другой судмедэксперт.

    — Это от «Макарова», кожа растягивается, и диаметр раны чуть меньше пули, — блеснул знаниями Нырков, обращаясь к Симакову, как бы склоняя того на свою сторону. — А у кого тут второй «Макаров»? Только один, у Шипулина…

    — Где ж он так стрелять навострился? — поинтересовался начальник РОВДа, но Жук пропустил замечание мимо ушей.

    Во втором кабинете следователь прокуратуры допрашивал Ашота. Самвел уже дал показания и стоял, безвольно облокотившись на стойку и дожидаясь, пока все закончится. Он еще не пришел в себя, но понимал, что ничего хорошего ему не светит. Криминалисты собирали гильзы, фотографировали, снимали на клейкие светлые и темные пленки окрашенные порошком отпечатки пальцев. Словом, шла обычная рутинная и крайне неприятная работа.

    Жук заглянул в первую кабинку. Блюда с раками здесь уже не было, потому что Макаров и сержантводитель доедали остывший деликатес в подсобке. Трупы двух мужчин ждали, пока настанет черед их осмотра. Кто они?

    Для Ныркова ответ на этот вопрос был очень важен. От того, в чьей компании трапезничал последний раз в своей жизни майор Шипулин, многое зависело и для него лично. Потому что, кроме официального следствия, предстоит служебное расследование, способное оказать существенное влияние на карьеру полковника.

    Лица убитых покрывала запекшаяся кровь. Жук осторожно обшарил карманы, вынул документы, прочел… И ощутил легкое головокружение.

    Тяжело ступая, он вернулся в зал.

    — Там Тахиров со своим телохранителем!

    С этого момента картина осмотра резко изменилась, будто включили ускоренную перемотку. Вскинулся Савушкин, бросился к телефону Симаков, забился в истерике Самвел:

    — Все, теперь точно конец, скажут — армяне подстроили!!

    Через двадцать минут в ресторанчик прибыли генерал Крамской с заместителями и прокурор области. Тахиров был куда более крупной фигурой, чем майор Шипулин.

    Раздираемый двумя половинками сознания Лапин, или никому в Тиходонске не известный Карданов, шел по Богатому спуску в сторону Лысой горы. В конце концов половинки притерлись друг к другу, хотя и неплотно, через острые углы. Он испытывал очень странные ощущения: обыденные вещи вдруг открывались с совершенно неожиданной стороны, выбранная цель произвольно менялась на другую, в привычные мысли и размышления неожиданно встревали свежие и ранее неизвестные.

    В попавшемся навстречу изможденном парне он безошибочно распознал наркомана, его тянуло в узкие улочки и проходные дворы, потому что по магистралям и проспектам патрулировали усиленные наряды милиции, он понимал, что необходимо срочно переделать паспорт, и знал, как это нужно сделать. Когда из подворотни шумно выкатилась пьяная компания, он мгновенно вычленил вожаков и понял, куда и как их ударит, если начнется заварушка. Он интуитивно чувствовал стоявшего за деревом человека, ощущал исходящие от окружающих биополя: спокойно‑доброжелательные, раздраженноозлобленные, мрачно‑ненавидящие и откровенно опасные. Вторая и третья разновидности преобладали над остальными.

    Он помнил, как расправился с грабителями на пустыре, и был уверен, что это сделал именно он, а не кто‑то другой. Он знал, что двое тяжело искалечены или убиты, но не испытывал страха или угрызений совести. И застреленные в кафе киллеры не вызывали сожаления — они сами избрали такой путь в жизни. Он почти вспомнил того, чье лицо было знакомо, они действительно учились вместе в закрытой школе: большое желтое здание за высоким, из стальных прутьев с острыми наконечниками, забором, никакой вывески, тихий московский район, который, наверное, сможет найти.

    В памяти появилось много нового, но все имело характер калейдоскопных стеклышек. Чтобы сложить цельную картину, следовало набраться терпения, выбрать время и кропотливо вращать волшебную трубу, угадывая проявляющиеся закономерности. Но и осколки сами по себе, в отдельности, тоже были интересны. Мерно покачивающаяся спина слона далеко внизу, словно он смотрит с бреющего полета, раздвигаются шуршащие заросли сухого желтого камыша, приятно будоражащее волнение охоты, придающая уверенность тяжесть штуцера, ожидание прыжка гибкого полосатого тела…

    Черный человек с выступающими надбровными дугами и ритуальными шрамами на щеках кривит толстые лиловые губы, обнажая острые треугольники зубов… Это прогрессивный общественный деятель, борец с колониализмом и большой друг Советского Союза, но почему он так мучительно долго считает деньги? Почему у него в руке кривой кинжал и что за сосиски он с таким упоением обгладывает? И черная девушка с точеной фигурой, исступленно дергающая тазом…

    Тихий полумрак уютной комнаты, чуть слышная музыка, блестящая палочка, и вкрадчивый шепот доктора Брониславского: «Я расслаблен, я совершенно расслаблен и спокоен…» Он повторяет это за ним, хотя не совсем спокоен, его волнует шприц с тягучей желто‑коричневой жидкостью. Это все Брониславский. Он знает, как сложить мозаику из обрывков воспоминаний, как уничтожить остатки корки, покрывающей часть мозговых полушарий.

    * * *

    Чебуречная Рубена была все еще закрыта. Что за глупости плел пацан?

    Разве стал бы Рубен звать случайного знакомого на такое дело? Но почему у него закрыто с того дня?

    Он зашел во двор, оглядевшись, скользнул к сараю с углем и дровами, толкнул хлипкую дверцу и проскочил в пахнущую пылью и паутиной темноту.

    Странно, Рубен всегда вешал навесной замок, когда уходил. Значит, он внутри! — пришла неожиданная мысль, которая раньше никогда бы не появилась, но сейчас казалась вполне естественной и очевидной.

    Он протиснулся мимо ларя с углем к маленькому лазу в кухню, и тот оказался открытым. Он пожалел, что выбросил «Макаров», а еще больше, что не взял другой — «ПСС», в карманах киллера наверняка имелись запасные магазины. Он чувствовал, что здесь, кроме него, кто‑то есть, но этот «кто‑то» не представляет опасности. На плите обычно лежали спички, сейчас они тоже оказались на месте, желтое пламя выхватило стол с пустой тарелкой, вилку и стакан. Здесь он ел шашлык с чебуреками и пил водку, с того дня ничего не изменилось. И вдруг он понял, что увидит сейчас в подсобке…

    Осторожно наступая на поскрипывающие половицы, он сделал последние шаги. Спичка погасла, он зажег следующую. Все они были здесь, вся веселая компания, так бурно развлекавшаяся в тот вечер. Но сейчас они не веселились. Они были мертвы. Еще не удушливый, но вполне отчетливый душок был запахом тления.

    Навалился грудью на стол Рубен, откинулся к стене Сурен, скорчился в углу третий, безымянный. Нет, не все. Четвертого мужчины нигде не видно… На полу, опрокинутая на спину, лежала рыжая девчонка с бесстыдно раздвинутыми ногами, с которых кто‑то снял жалкие разношенные сапоги. Из того места, которым она зарабатывала на жизнь, торчал пестик от ступки, в которой Рубен толок чеснок. Сапоги валялись тут же, а посветив вокруг рыжей головы, он среди закопченных гильз нашел то, что искал, — две изжеванные «беломорины».

    * * *

    — Точно в «Тихпромбанк»? — нарочито громко переспросил Нырков. Ашот испуганно кивал.

    — Так говорил, да. Хорошая работа, много денег… Нет, про деньги он не говорил, я сам подумал…

    — И ты подтверждаешь?

    Теперь кивал Самвел.

    — Похвалился: дело плохо было, совсем плохо, теперь в банк устроился, дело хорошо будет…

    Крамской, Симаков и Нырков переглянулись. О напряжении между «Тихпромбанком» и Тахиром знали все, подобная развязка не исключалась, правда, присутствующие здесь старшие офицеры милиции могли поспорить, что жертвой станет банкир. Но вышло наоборот… И неужели такая грубая работа? В первую же минуту выплывает юмашевский след…

    К служебным автомобилям на улице добавилось не менее двадцати машин группировки. Можно было бы в очередной раз удивиться быстроте, с которой утекает информация, но на этот раз причина была в другом: подогнавший заправленный «мере» Гуссейнов обнаружил убийство и мигом поднял братву.

    Из Степнянска вернулся Кондратьев и мрачной глыбой нависал над входом, ожидая, когда уедут первые лица. Прокурор области недолго задержался на месте, а Крамской все не выходил. Наконец ему надоело ждать.

    — Передай начальству, — Кондратьев протянул дежурившему на входе сержанту визитную карточку. — Скажи, у меня есть важные сведения.

    Первым прямоугольник с лазерной голограммой взял Савушкин, передал Симакову, а тот Крамскому.

    — Кондратьев Александр Николаевич, заместитель генерального директора АО «Прогресс», — медленно прочел генерал и выразительно посмотрел на Ныркова.

    — Пропустите, посмотрим, какие у него сведения…

    Заместитель гендиректора ворвался как ураган, бегло осмотрел бойню, подошел к начальству, протянул фотографии.

    — Неизвестные люди прислали. Сказали, что это наемный убийца, которого нанял «Тихпромбанк». Проверьте.

    Он бухнул вслепую, наугад, чтобы по ответной реакции понять, что известно на самом деле. Но попал в точку.

    — Ну‑ка, посмотри! — Нырков протянул фотографии Ашоту.

    — Он! Это он! — возбужденно выкрикнул тот, радуясь возможности оказаться полезным. — Вначале вот так ходил, как бродяга, а потом — вот так!

    — Да, все точно, — подтвердил и Самвел.

    Сидящий в среднем кабинете следователь прокуратуры ужаснулся столь грубому нарушению правил опознания, но делать замечание не рискнул.

    — Подождите! — воскликнул Нырков. — Так этот парень убит!

    — Нет, не убит, — приложив руки к груди, очень тихо и очень почтительно возразил Ашот. — Он застрелил этих, которые в масках, и убежал на улицу. Даже пальто вначале забыл, но потом вернулся…

    — Да, убежал, — эхом повторил Самвел.

    — Убежал, говорите? — распалился Нырков. — Тогда идите сюда!

    Тахирова, Шипулина и Садыкова уже увезли, менее важных сложили у стены, чтобы закончить с ними позже. Несправедливость неравенства продолжала действовать и после смерти.

    — А это кто? — Жук указал на труп второго киллера.

    Ашот протер глаза, Самвел ущипнул себя за ухо, Крамской сравнивал фотографию с лицом убитого. Они были идентичны. Дырка в переносице составляла единственное отличие. Если карандашом нарисовать на снимке кружок между открытыми пока глазами, то совпадение будет полным.

    — Что скажете? — торжествовал Нырков. — Никто никуда не убежал! Шипулин застрелил бандитов! А этот был с ними!

    — Уберите посторонних, — скомандовал Крамской. И повернулся к Кондратьеву:

    — Что вы всю улицу загромоздили? Убрать машины немедленно! И смотрите… У нас рейд по выявлению оружия и вообще… Чтоб никаких эксцессов!

    Что такое «эксцесс», заместитель Тахирова не знал, но догадался. Еще более отчетливо он понял, какова отныне позиция руководства УВД. Если дать повод, группировка будет немедленно разгромлена. Тяжело ступая между плохо затертыми красными потеками, он направился к выходу. Смерть Тахира все изменила. И его вряд ли оставят во главе азербайджанского клана. Придется драться за власть!

    — Если этот был с ними, то кто сидел в третьей кабинке? — спросил Крамской, и Нырков осекся. Действительно, один человек не может находиться сразу в двух местах. Значит… Это очень похожий человек или двойник.

    Кондратьев не слышал последнюю фразу генерала, но он подумал о том же самом. Если два свидетеля утверждают, что человек из банка застрелил нападающих и скрылся, то маловероятно, что он застрелил самого себя. Он просто «отрубил хвост». А дальше произошла обычная путаница. Но похоже, менты берут сторону банкиров и отмажут этого гада…

    — Размножить фотографии, раздать всем нашим, попросить друзей, намертво перекрыть город! — отдал он первую команду. — Убрать отсюда машины, стволы не носить, действовать крайне осторожно…

    — Струсил Кондрат! — услышал он осторожный шепоток Гуссейнова и, шагнув вперед, с размаху ударил того в челюсть.

    * * *

    — Дактокарты киллеров и отпечатки с пистолета немедленно проверить по нашему и центральному ИЦ. Этого, похожего, вскрыть немедленно! — приказал начальник УВД.

    Савушкин хотел было сказать, что трупы можно резать не раньше, чем через двенадцать часов после смерти, но, взглянув на лицо генерала, промолчал. Зато вышедший из подсобки Макаров не сдержался.

    — Там же еще кровь не свернулась, — негромко, но отчетливо произнес он, вытирая платком исцарапанные, пахнущие укропом пальцы. На реплику никто не обратил внимания.

    — Результаты доложить мне лично! — Крамской в упор посмотрел на Симакова, потом Ныркова. Оба кивнули.

    — Кому заниматься? — кстати поинтересовался Жук.

    Если следовать территориальному принципу, розыск должен вести Центральный райотдел. С учетом тяжести преступления и масштаба фигур убитых ответственность может быть возложена на городской и областной УР, хотя с Симакова и Савушкина ее никто не снимет в любом случае. Но, если признать, что расстрел связан с деятельностью организованных преступных группировок, на первый план выступает РУОП. То есть возникает конкуренция полномочий, причем в подобных случаях никто не стремится взять ношу на себя, скорей наоборот — перевалить ее на чужое плечо.

    — Всем заниматься, пока не раскроем! — отрубил Крамской. — Ввести план «Кольцо», размножить фотографии, показать по телевидению. Формулировка такая: «В связи с подозрением в причастности к тяжкому преступлению».

    — Как раки? — спросил Савушкин, когда дверь за генералом закрылась.

    — Отличные, — улыбнулся Макаров и понюхал руки.

    — Ну и нервы у тебя!

    — Не жалуюсь…

    — Только зря ты их здесь ел.

    — Почему? Не пропадать же…

    — Примета плохая.

    — Я в приметы не верю.

    — Ну ладно… Давайте, искать этого Лапина!

    А речпортовские уже давно инструктировали проституток, картежников, карманников, наперсточников, лоточников, контролеров автостоянок на вокзалах и в аэропорту, показывая фотокарточки Чокнутого, купленные у Димки за сто пятьдесят тысяч. Все, что были в доме, оптом.

    Официальные власти и криминалитет различного уровня начинали широкомасштабный поиск Лапина — Карданова.

    Прямо из машины по пути в управление Крамской связался с Юмашевым.

    — Ты слышал, что Тахирова убили?

    Как депутаты и руководители областного масштаба, они часто общались и в неслужебной обстановке, а потому обращались друг к другу по‑свойски.

    — Да, — бесцветно ответил банкир. — Слышал. У нас в последнее время были некоторые трения… Боюсь, что подозрения могут пасть на меня…

    Он надеялся услышать опровержение таким мыслям, но Крамской жестко ответил:

    — И все основания для этого имеются. Твой человек засветился там перед самым убийством.

    — Мой человек? — Спазм перехватил юмашевское горло.

    — Да, Лапин. У него, впрочем, есть и другая фамилия — Карданов. Но тебе, наверное, известны обе.

    — Почему… Мне ничего не известно… Этот тип устраивался ко мне, я его не взял — вот и все! Я не знаю, как он там оказался…

    — Кстати, он застрелил киллеров. И одного и другого. Причем сделал это мастерски. Словом, «отрубил хвост».

    — Его привел один сотрудник в отдел технической безопасности, — мямлил банкир. — У него ряд странностей, мы ему отказали… Я его никуда не посылал, да и мои люди тоже…

    — Совпадение? — недоброжелательно спросил генерал.

    — Не знаю… — упавшим голосом произнес Юмашев. — Я ничего не понимаю…

    Когда генерал отключился, он повернулся к сидевшему в кабинете Тимохину:

    — Ты видел фильм «Лифт на эшафот»?

    — Не помню, — удивился тот.

    — Там один человек тщательно спланировал убийство и организовал себе блестящее алиби. Но по стечению обстоятельств был обвинен в другом убийстве и казнен!

    — Какая тут связь? — не понял начальник СБ.

    — Прямая! Все сделано чисто, никаких следов к нам нети быть не может, только подозрения, голые подозрения! И вдруг этот идиот два дня «светится» у нас, а потом оказывается на месте акции и напрямую связывает нас с этим делом! Это он застрелил спецов… Причем мастерски! А вы все рассусоливаете, кто он такой!

    Юмашев в упор уставился на обалдевшего Тимохина.

    — Я вам скажу, кто он такой! Он человек К!

    Начальник СБ озабоченно задумался, взвешивая все детали и анализируя обстоятельства. Недоумение на его лице постепенно сменилось скептическим выражением.

    — К, направил его контролером? С лучшими из своих людей? И приказал их «зачистить» на рядовой по его масштабам акции? Абсурд! Так у него скоро никого не останется… И зачем было «подводить» его к нам?

    Юмашев тоже почувствовал слабость своей позиции.

    — Кто же его тогда «подвел» через этого Терещенко? Я не знаю, что с ним сделаю!

    — С ним уже ничего нельзя сделать. Он умер.

    — Что?

    — Сегодня ночью. Обширный инфаркт, чего удивляться… Хотя смерть его и не реабилитирует.

    Несколько минут в кабинете стояла тишина. Наконец Юмашев откашлялся.

    — Лапина, или кто он там, надо отыскать! В нем наше алиби! Ведь даже под пыткой, под «сывороткой правды», на полиграфе он не сможет сказать, что выполнял наше задание!

    Тимохин наморщил лоб.

    — Да, если только…

    — Что «если только»?

    — Если только его роль не состоит в том, чтобы сказать именно это.

    Он умел далеко просчитывать многоходовые, хитроумные комбинации оперативных игр, в которых бывает самый неожиданный конец.

    Юмашев это знал, а потому тоже задумался. Зачем тогда К, орал про бриллианты? Это не игра, это случайно вырвавшийся крик души… И зачем он собирался самолично прилететь в Тиходонск? Голова у банкира шла кругом, но бывший финансист тайных операций быстро вычленил суть и перешел от общего к частному. От непостигнутой теории к понятной конкретике.

    — Раз существует такая возможность, его надо «стереть».

    Тимохин еще немного подумал и кивнул.

    * * *

    Выкрашенный в защитный цвет «Як‑40», бортовой номер 05, специальным рейсом прибыл на военный аэродром под Тиходонском в семнадцать тридцать.

    В семнадцать двадцать пять через КПП аэродрома прошла черная «Волга» с дымчатыми стеклами и антеннами специальной связи. Дежурящие у шлагбаума солдаты беспрепятственно пропустили ее без досмотра и проверки документов. Не потому, что знали, за кем закреплен госномер «А 002 ТД» — не их салабонское дело вникать в такие тонкости, просто начальник караула лейтенант Евсеев отдал им соответствующее распоряжение еще час назад. Лейтенант тоже не знал, что машина принадлежит начальнику Управления ФСБ, — он выполнил указание ответственного дежурного, а тот, в свою очередь, получил приказ от командира части.

    Встречал самолет личный порученец генерала Лизутина. Он не знал прибывающего в лицо, но не рисковал ошибиться: на борту находился только один пассажир. Когда трап коснулся земли, в освещенном проеме люка показалась высокая широкоплечая фигура, будто вырезанная из черного картона.

    Ступив на бетон взлетной полосы, московский гость попал под слепящие лучи прожекторов и сразу обрел объемность тела, недовольно заслонился ладонью от яркого света, так что лицо закрыла тень растопыренной пятерни.

    Что‑то в его внешности показалось порученцу необычным, но в задачу майора не входил анализ необычностей, составлявших значительный объем ежедневной службы. Поприветствовав гостя, он открыл переднюю дверь, но тот не воспользовался любезностью и сел на заднее сиденье.

    Экипаж из самолета не выходил, что было странно. Два человека в камуфляжных комбинезонах «Снег» сбежали по трапу и стали у носа и хвоста «Яка», широко расставив ноги и положив руки на висящие поперек груди десантные автоматы «АКМС». Это казалось еще более странным, потому что аэродром хорошо охранялся, насколько можно применить слово «хорошо» к любому виду служебной деятельности современного военного ведомства.

    «Волга» выехала из освещенных ворот в густые зимние сумерки тиходонской степи, через пятнадцать минут добралась до трассы, а еще через полчаса въехала в город. В соответствии с приказом Лизутина майор сам вел машину, пассажир не проронил ни одного слова, и в салоне стояла напряженная тишина, нарушаемая еле слышным бормотанием и потрескиванием, будто где‑то вдали работала рация. Это, сноровисто настроив маленький японский приемопередатчик, москвич прослушивал служебную милицейскую волну.

    — Гора, Гора, я Двадцать четвертый, прием…

    — Двадцать четвертый, слушаю вас…

    — На контрольные посты ГАИ прибыли какие‑то люди с красными повязками, представились сотрудниками фирмы «Прогресс» и хотят участвовать в заградительных мероприятиях. Жду распоряжений, прием…

    — Какие люди? Документы у них есть?

    — Неизвестные люди. Молодые парни, из этих, нынешних. Показали удостоверения службы безопасности «Прогресса».

    — Развелось этих служб безопасности… Сейчас запрошу Второго…

    — Внимание, всем машинам в центре города получить фотографии разыскиваемого. Повторяю, ПА‑8,10,12,13,14,15 — прибыть на базу для получения фотографий по последней ориентировке…

    — Двадцать второй, я — Восемнадцатый, два подростка четырнадцати‑пятнадцати лет нанесли ножевое ранение сверстнику в районе автовокзала, скрылись в вашем направлении. Приметы…

    — Двадцать четвертый, я — Гора, прием…

    — Слушаю, Двадцать четвертый.

    — Второй не возражает, но держать их под контролем, без нарушений закона. Чтобы не вышло, что они мстят за своего Тахира под прикрытием милиции.

    — Чтобы так не получилось, надо гнать их в шею…

    — Нам сейчас не нужны осложнения. Приказано допустить к участию в заградмероприятиях, но на второстепенных ролях и под контролем наших сотрудников. Как понял? Прием…

    — Да понял я все… Конец связи.

    — Гора, я — Десятый, прием…

    — Десятый, слушаю вас.

    — Как фамилия разыскиваемого? Мы проверяем документы у подозрительного парня. Как должна быть фамилия?

    — Две фамилии. Лапин или Карданов…

    Человек на заднем сиденье выругался и вынул из уха крохотную капсулу, связанную с приемопередатчиком тонким витым шнуром. Потом выругался еще раз.

    — Что вы сказали? — спросил порученец.

    — Долбоебы! — повторил гость, и больше вопросов не последовало.

    Вскоре «Волга» подъехала к огромному, на квартал, шестиэтажному зданию, которое когда‑то безраздельно принадлежало Управлению НКВД СССР по Тиходонской области. Теперь здесь располагались УВД и УФСБ, а последнюю секцию в годы сокращения репрессивных органов отобрали вообще, передав местному училищу искусств. Москвич упруго выпрыгнул из машины и направился к большой, обитой медью двери. Порученец догнал гостя уже в вестибюле и сделал успокаивающий знак вскочившему прапорщику.

    — Пожалуйста на второй этаж, Матвей Фомич вас ждет.

    При нормальном свете он рассмотрел лицо пассажира спецрейса и понял, что показалось необычным: резко выструганный, с обрубленным кончиком нос и большие, без мочек, заправленные под шапку уши, придавали ему устрашающий, нечеловеческий вид. Когда в приемной гость разделся, впечатление усилилось: уши оказались огромными, вытянутыми вверх и остроконечными, такие бывают у хищных зверей, но не у людей. Разве что у оборотней…

    Порученец имел крепкие нервы и умеренно развитую фантазию, но порадовался, что не увидел всего этого раньше, когда незнакомец сидел за спиной в темной и пустынной степи.

    Майор собирался доложить, но москвич отстранил его и сам зашел в просторный генеральский кабинет.

    — Здравствуйте, Михаил Анатольевич! — Лизутин встал, обошел стол, дружески встретил прибывшего и увлек в уголок для неформального общения — к двум креслам по обе стороны журнального столика.

    Генерал был крупным мужчиной сановитого «номенклатурного» вида, вальяжный и уверенный в себе. Правда, в последнее время уверенности поубавилось: недавно ему исполнилось шестьдесят, поэтому увольнение на пенсию могло последовать в любой момент. Его тоже неприятно поразила внешность гостя. Казалось, что нечеловеческие уши обычно покрыты шерстью, а на острых концах шерсть распускается кисточками, как у рыси, и только на время официальных визитов звериное оволосение сбривается.

    — Как долетели? — доброжелательно поинтересовался он. — Гражданский аэропорт закрыт ввиду низкой облачности.

    — Уже открылся, — густым баритоном сказал гость. На вид ему можно было дать лет сорок пять, но Лизутину показалось, что это усредненное впечатление — в действительности разброс мог составить плюс‑минус пять лет.

    — Только что приземлился московский рейс.

    Генерал неприятно удивился. Незнакомец меньше часа в городе, а проявляет осведомленность большую, чем хозяин. Если бы он знал, что этим рейсом прибыли трое сопровождающих остроухого, то перестал бы удивляться и понял, что прием одного‑единственного самолета за сутки вызван не метеоусловиями, а совершенно другими причинами, далекими от капризов погоды.

    Теми же, которыми объясняется столь любезная встреча начальником УФСБ совершенно неизвестного ему человека.

    Остроухий неторопливо полез во внутренний карман, и Лизутин решил, что он хочет предъявить удостоверение или какое‑то секретное предписание, но тот извлек изящный серебристый цилиндрик, открыл его и вытряхнул темно‑коричневую сигару, от которой сразу же пошел крепкий горьковатый дух.

    Он держался очень уверенно и без малейших признаков почтительности, как будто привык по‑хозяйски входить к начальникам областных УФСБ и на равных держаться с генералами. «Может быть, он тоже генерал», — пришла внезапная мысль, и Лизутин вздохнул, окончательно упуская инициативу.

    Два часа назад по правительственной связи с ним соединился лично Директор Российской ФСБ и предупредил о прилете господина Михеева Михаила Анатольевича, которому надо оказать посильное содействие.

    — Но имейте в виду, это частный визит, — напоследок сказал Директор, чем окончательно сбил Лизутина с толку.

    Звонок Директора Службы заменяет все удостоверения, пропуска и рекомендательные письма, он свидетельствует о принадлежности человека к элите отечественной контрразведки или к высшим эшелонам власти, его исключительной надежности и облеченности самым высоким доверием. А последняя фраза как бы дезавуировала безупречность аттестации. Будто Лизутина предостерегали от безоговорочной оценки именно в таком самоочевидном ключе директорского звонка.

    — Насколько я понял, у вас произошло какое‑то ЧП по милицейской линии, — невозмутимо проговорил Михеев, сосредоточенно обрезая маленькой серебряной гильотинкой кончик сигары. Его действительно звали Михаил Анатольевич, так удобней, потому что человек привыкает к имени‑отчеству и может перепутать в тот момент, когда путать ничего нельзя. А фамилия Михеев была ненастоящей, она действовала только в обычном, легальном мире. В карманах у Михаила Анатольевича имелось удостоверение полковника Московского УФСБ, карточка депутата Государственной Думы и мандат сотрудника Администрации Президента России. Все документы были настоящими и выписаны на фамилию Михеева. В этом состоял парадокс: подлинные документы оформлены на вымышленную фамилию.

    Настоящая фамилия Михаила Анатольевича — Куракин, но документов на нее не было никаких, потому что под ней он существовал в нелегальном, конспиративном мире, где настоящие удостоверения не предъявляют, а в ходу исключительно легендированные «ксивы». Впрочем, подлинность вроде бы настоящей фамилии знающие люди могли поставить под сомнение, обоснованно предположив, что это просто оперативный псевдоним, полученный тогда, когда делался первый шаг на тернистом пути секретной деятельности.

    — В городе объявлен план «Кольцо», — продолжал Михеев, разогревая кончик сигары синеватым огоньком газовой зажигалки. На левой руке вызывающе сидел массивный золотой перстень с причудливой монограммой. В привычных Лизутину кругах таких не носили. — Распространяются фотографии какого‑то человека… Чем все это вызвано?

    — Простите, Михаил Анатольевич, — вкрадчиво проговорил Лизутин. — Вы прилетели час назад, этот час провели в моей машине по пути сюда. Насколько я знаю своего порученца, он вам ничего не рассказывал. Откуда же у вас столько информации о происходящих у нас событиях?!

    Белесые, мертвенно‑холодные глаза уставились на генерала в упор поверх газового пламени. Лизутину не пришлось работать «в поле», и сейчас он ощутил, как по позвоночнику от копчика медленно поднимается неприятный озноб.

    — Обычно я знаю все, что меня интересует, — со странной интонацией произнес остроухий. Генералу показалось, что он маскирует презрение.

    «Может, его прислали из‑за квартиры для Галочки? — мелькнула тревожная мысль. — Или из‑за этого кредита в "Тихпромбанке"?»

    Он не просил, Юмашев сам оформил двести миллионов на год под пять процентов, сам запустил деньги в оборот, сам погасил кредит… Он только подписал несколько документов и стал законным обладателем ста тридцати миллионов, полученных от «прокрутки». Ничего криминального по нынешним меркам тут нет, особенно когда одной ногой стоишь на узкой пенсионной тропке… Это раньше за подобные штуки могли с мясом оторвать погоны и заслать в спецколонию на пятнадцать лет, а еще раньше — без долгих церемоний прислонить к стенке… Но кто знает, какие веяния дуют сейчас в Москве… Народ обозлен, нужны козлы отпущения — зажравшиеся жирные коты, беззастенчиво пользующиеся властью. А он подходит на эту роль ничуть не хуже любого другого чиновника областного масштаба. Все зависит от того, с кого решат начать… Больше расспрашивать человека со звериными ушами Лизутину не захотелось.

    — Сегодня расстреляли известного бизнесмена Тахирова… С ним еще пятерых… Киллеров было двое, и их уложил этот самый Лапин‑Карданов…

    Что‑то изменилось. Сигара уже взялась, а желтоголубой огонек продолжал жечь свернутые табачные листы и закрученное в них табачное крошево.

    Белесые глаза превратились в незрячие стекляшки, теперь на генерала таращились два бельма.

    — Он как‑то оказался в том ресторанчике… Случайно или специально, пока никто не знает… И застрелил этих двоих. Причем, что интересно, попал каждому в переносицу!

    Горящий комочек вывалился из темно‑коричневой сигары и упал остроухому на брюки. Свободная рука мгновенно смахнула тускнеющий вишневый шарик на пол. Такой реакции можно было только позавидовать. В глазах вновь появилась осмысленность.

    — Это точно? Именно Лапин их нейтрализовал?

    — Есть два свидетеля.

    Все опять пришло в норму. Гость втянул дым, с силой выпустил, придирчиво осмотрел горящий конец. Он явно что‑то обдумывал.

    — Тогда ему надо дать орден. На худой конец, медаль. Но для награждения розыск не объявляют…

    Лизутин пожал плечами.

    — Этим занимается милиция. Я не знаю, чем они руководствуются.

    Михеев откинулся на спинку кресла, расслабился и теперь не торопясь выпустил несколько сизых колечек.

    — Я приехал за ним. Но эта шумная облавная охота портит все дело: загнанный человек легко решается на глупости. И еще: вторая фамилия не должна фигурировать ни в каких документах, тем более в широковещательных объявлениях. Про нее все должны забыть. Чем вы можете мне помочь?

    После короткого раздумья генерал повторил жест.

    — Это компетенция начальника УВД. Не знаю, сможет ли Крамской застопорить раскрученный маховик. Да и захочет ли… Не уверен, что моего обращения будет достаточно…

    — Я сам с ним поговорю. Просто представьте меня. И разъясните, что за подтверждением моих полномочий дело не станет. Если понадобится, в течение десяти минут ему позвонит министр МВД. Или премьер.

    Лизутин испытующе взглянул на собеседника. И безошибочно понял, что тот не блефует. И не шутит.

    Если есть человек — неважно, живой или мертвый, у него можно снять отпечатки пальцев. Разумеется, если он не пролежал полгода в земле или пару недель в воде — мацерация еще быстрее гнилостных процессов уничтожает папиллярные узоры. Если есть человек, живой или мертвый, и у него не отрублены кисти рук или отдельные пальцы, дактилокарта получится полной. В каждом из десяти квадратиков на плотном листе бумаги будет чернеть дуговой, петлевидный или узорчатый оттиск. Направленная инициатором розыска в былые времена по фототелеграфу в МВД СССР, а в настоящее время по компьютерной сети «Розыск» в МВД России дактилокарта «примеряется» ко всему массиву хранящихся данных. Соотношение узоров позволяет вывести формулу поиска, позволяющую из сотен тысяч хранящихся в информационном центре отпечатков выбрать нужные. Если, конечно, они зарегистрированы.

    Система дактилоскопического учета СССР накапливала сведения о судимых на всей территории страны, неопознанных трупах, преступниках, скрывшихся с места совершения преступления. В последнем случае человек со всеми имеющимися у него пальцами отсутствует, есть только отдельные отпечатки, неосмотрительно оставленные на стакане, выдавленном стекле, рукоятке ножа, полированной поверхности шифоньера, распитой в честь удачного «дела» бутылке и других предметах материального мира. В таком случае дактилокарта получается неполной, так же, как и формула поиска, здесь вступают в силу дополнительные признаки: особенности конкретного узора, дефекты кожи — шрамы, рубцы… Если в ИЦе хранится полная дактилокарта разыскиваемого, то хватит и одного оставленного «пальчика», чтобы ее разыскать.

    Если в Центре имеются лишь два‑три отпечатка, а инициатор розыска располагает одним‑двумя, но другими, вполне возможно, что их не удастся «состыковать» и ответ будет отрицательным.

    Старший эксперт ЭКУ УВД Тиходонской области майор Пилютенко располагал двумя полными дактилокартами и одной неполной. На полных в графе «Фамилия, имя, отчество» было написано: «Труп # 1 из «Маленького Парижа» и, соответственно: «Труп # 2 из «Маленького Парижа». На неполной имелись отпечатки большого, указательного и среднего пальцев левой руки с кофейной чашечки в третьем кабинете, большого и указательного правой с рюмки в третьем кабинете, большого правой с рукоятки пистолета «ПМ», большого левой с затвора этого же пистолета. В графе «Фамилия» карандашом было проставлено: «Лапин? Карданов?»

    По ИЦ УВД ни один из данных отпечатков не проходил, Пилютенко сканировал карточки и загнал их в сеть «Розыск», ожидая теперь ответа из ИЦ министерства. Здесь же нетерпеливо ходил из угла в угол начальник ЭКУ подполковник Витошин, котоЭКУ — экспертно‑криминалистическое управление. рому по субординации надлежало докладывать полученный результат генералу.

    В городском морге томился капитан Макаров, дожидаясь, пока вскроют не вылежавший положенных двенадцати часов труп. Когда отдаются команды с самого верха, на мелочи вроде соблюдения инструкций никто не смотрит.

    В ЭКУ картинка на экране монитора сменилась.

    «По запросу # 1 вам надлежит позвонить по телефону 292‑66‑06», — появилась неожиданная надпись.

    — Что за чертовщина? — удивился Пилютенко. — Зачем куда‑то звонить?

    Обычно они выдают разыскиваемую карточку с установочными данными или стандартный текст: «Интересующими вас материалами ИЦ МВД РФ не располагает…» И все…

    Экран мигнул еще раз.

    «По запросу # 2 вам надлежит позвонить по телефону 292‑66‑06», — появилась надпись ниже первой.

    — Ничего не понимаю…

    — Может, у них новая система обслуживания? — высказал предположение затихший сзади Витошин.

    «По запросу # 3 вам надлежит позвонить по телефону 292‑66‑06», — высветилась на зеленоватом экране третья надпись.

    — Точно, новая система, — пробормотал Витошин, переписывая номера, зачем‑то все три. — Сейчас позвоним от меня по межгороду…

    — Давайте вначале проверим… Еще утром никакой новой системы не было…

    Из стопки лежащих на столе дактилокарт Пилютенко наугад выбрал одну — Этот хорошо известен и у нас и в Москве. Подозревается в причастности к убийству на Мануфактурном, соседи опознали, — пояснил он, включил сканер, подождал короткого звонка и набрал на клавиатуре нужную комбинацию букв и цифр. Он испытывал непонятное возбуждение. Начальник не возражал. Оба нетерпеливо уставились на монитор. Томительно текли минуты.

    «Игонин Василий Михайлович, он же Жабин Василий Петрович, он же Клоповников Михаил Васильевич, кличка «Дуремар», 20 октября 1961 года рождения, уроженец Рязани, осужден 15 ноября 1977 года Рязанским горнарсудом по ст, ст. 144, ч. 2 и 145, ч. 2 У К РСФСР к трем годам лишения свободы, освобожден 18 декабря 1979 года условно‑досрочно. Судим 11 июня 1980 года Адлерским горнарсудом по ст, ст. 108, ч. 2,146, ч. 2, п. «б», 206, ч. 3 УК РСФСР к восьми годам л.с., освобожден 20 апреля 1988 года по сроку. Судим 15 августа 1989 года по ст. 224, ч. З УК РСФСР к двум годам л.с. условно…»

    — Вот, пожалуйста, вся биография, — прокомментировал Пилютенко. — Кражи, грабежи, разбои, тяжкие телесные, повлекшие смерть, наркотики…

    Все ясно и понятно, без всяких дополнительных звонков.

    — Ладно, пойдем позвоним, — хмуро отозвался Витошин. Он уже понимал, что столкнулся с какой‑то «чернухой», о которой ранее не имел ни малейшего понятия.

    Московский номер отозвался быстро, со второго сигнала.

    — Слушаю вас, — прозвучал в трубке официальный молодой голос. Привычная служебная интонация, только обычно отвечающий называет должность и фамилию, фамилию — обязательно.

    — Начальник ЭКУ УВД Тиходонской области подполковник Витошин. Мы давали запрос в ИЦ МВД на трех фигурантов по уголовному делу. Вместо ответа получили ваш телефон.

    — Да, я знаю, — упруго ответил неизвестный молодой человек, и Витошин удивился: когда он успел узнать? Значит, о запросе ему сообщили немедленно.

    — Кто проходит у вас под номерами один, два и три? — спросил молодой человек.

    — Один и два — неизвестные лица, расстрелявшие майора милиции и крупного бизнесмена. А третий — местный житель, убивший первого и второго.

    Мы бы хотели установить их личности. Судя по всему, их карточки у вас имеются?

    — Дело в том, что у нас недавно прорвало теплоцентраль и несколько помещений архива залило, — пояснил упругий голос. — Карточки, которые вас интересуют, находятся в поврежденном массиве. Идентифицировать их нельзя. Я записал все данные, когда реставрационные работы завершатся, мы сообщим вам нужную информацию. До свидания.

    — Одну минуту! — перебил гладкую речь Витошин. — С кем я говорю?

    — Капитан Соколовский, старший инспектор оперативно‑поисковой картотеки И Ц. Еще вопросы имеются? — Капитан говорил отстраненно‑холодно, но очень любезно.

    — Нет, спасибо.

    Положив трубку, начальник ЭКУ обернулся к эксперту.

    — Что скажешь?

    — Что залили горячей водой — это похоже на правду. А столь высокая четкость ответов… Странно как‑то…

    — Да, — задумчиво протянул подполковник. — Если карточки испорчены, то как они узнали, какие мы ищем? Похоже, что у них стоит сторожевой листок на каждую из трех дактилокарт. И они у нас узнали, в связи с чем проводится розыск…

    — Кто они?

    — Сейчас узнаем…

    Витошин извлек телефонный справочник МВД, нашел номер дежурного оперативно‑справочной картотеки ИЦ, набрал его.

    — Дежурный капитан Еремеев, — четко доложились на другом конце провода.

    Витошин представился.

    — Только что я говорил с капитаном Соколовским, но разговор прервали.

    Как мне с ним соединиться?

    — А кто такой капитан Соколовский? — вопросом на вопрос ответил дежурный.

    — Старший инспектор оперативно‑поисковой картотеки. Телефон 292‑66‑06.

    — Вы что‑то путаете, товарищ подполковник. Соколовский у нас не работает. И телефона такого в министерстве нет. Это вообще не наш коммутатор.

    — Спасибо… — растерянно сказал Витошин и положил трубку.

    — Что там такое? — спросил Пилютенко.

    — Нет у них Соколовского. И телефона такого нет, — подполковник был явно растерян.

    — Знаете что, Леонид Никитич, давайте я сейчас повторю запрос…

    Быстро переглянувшись, одолеваемые одними и теми же мыслями, офицеры вернулись к компьютеру. Эксперт быстро проделал необходимые манипуляции.

    Теперь минуты ожидания тянулись еще медленнее. Подполковник и майор застыли у монитора, охваченные одинаковым предчувствием. Предчувствие было слишком невероятным, такие развязки встречаются лишь в круто закрученных западных боевиках, нашпигованных секретами, тайнами, конкуренцией специальных служб и неожиданными смертями.

    Наконец изображение на мониторе сменилось, пришел ответ, и это был совсем не тот ответ, что сорок минут назад. Но тот, которого они подспудно ожидали.

    «По запросам # 1, # 2 и # 3 информационный центр МВД РФ никакими материалами не располагает».

    — А тот телефон? — выдохнул Пилютенко. Витошин кивнул. Семизначный номер был единственным подтверждением всего ранее происшедшего. Теперь по нему ответил молодой женский голос.

    — Я слушаю вас, — тот же обезличенно служебный оборот, та же энергичная упругость речи.

    — Мне капитана Соколовского, — попросил Витошин, чувствуя, как гулко колотится сердце.

    — Вы ошиблись, здесь такого нет.

    — А чей это номер?!

    — Номер служебный. Раз вы не знаете, кому он принадлежит, я ничем не могу вам помочь.

    Раздались короткие гудки. Начальник ЭКУ вытер пот со лба. Могло быть и по‑другому. Тот же мужской голос, не знающий капитана Соколовского.

    Или принадлежащий капитану Соколовскому, но не помнящему о состоявшемся разговоре. Или вообще отключенный телефон. Но ведь это не игры со звонками наугад: это официальная связь по каналам МВД! Здесь пахнет не розыгрышами и шутниками… Пахнет теми самыми строго засекреченными тайнами и неожиданными смертями, которые часто приходилось видеть в лихих боевиках… А сценаристы не всегда выдумывают сюжеты — взятое из жизни воспринимается гораздо достовернее…

    Витошина охватил страх. Девятнадцать тридцать, комплекс зданий УВД опустел, на доклад к генералу надо пройти сквозь безлюдные этажи ЭКУ, выйти на улицу, пересечь сто пятьдесят — двести метров пустынного темноватого двора, зайти на «черную», вечно не освещенную лестницу, подняться на второй этаж… Обычный, привычный путь, но сейчас на каждом метре могла подстерегать опасность.

    — Что с вами, товарищ подполковник? — будто сквозь вату донесся голос Пилютенко.

    Начальник ЭКУ встряхнул головой.

    — Ничего. Пойду доложу генералу…

    — Мне пойти с вами?

    — Пойдем…

    За окном густели сумерки. Они оба свидетели. Вдвоем лучше не идти.

    — Впрочем, дождись меня здесь…

    Начальник ЭКУ залез в сейф, покопался в груде отстрелянного оружия, выбрал крохотный дамский «браунинг», снарядил обойму четырьмя — больше не было, патронами. Взял мощный аккумуляторный фонарь, накинул шинель, сунул пистолетик в карман и вышел в гулкий пустой коридор. Он понимал, что его страх может выглядеть чистой паранойей и стать поводом для многочисленных насмешек, но сейчас ему было не до смеха. Перед тем как выйти на лестничную площадку, он светил фонарем, целясь из «браунинга» параллельно лучу, с такими же предосторожностями пробегал пролеты, словно по вражеской территории, пробирался по захламленному двору.

    Только выйдя в освещенный коридор второго этажа основного здания, он перевел дух. В приемной никого не было, рабочее время секретаря истекло.

    Оставив шинель и фонарь, Витошин зашел в кабинет к генералу. Высокий, ширококостный, с овальным, чуть вогнутым лицом, Крамской выглядел озабоченным и раздраженным. Он внимательно выслушал доклад, задал несколько вопросов и кивком отпустил подполковника. Потом еще раз просмотрел предварительный акт вскрытия киллера из «Маленького Парижа».

    Смерть наступила в результате слепого огнестрельного ранения головы с повреждением мозга, входное отверстие располагалось в переносице. На лбу под кромкой волос, на носу, вдоль подбородка и на скулах имелись тонкие малозаметные шрамы, характерные для косметических операций. Его сознательно сделали похожим на Лапина‑Карданова. Можно было бы гадать, кому и зачем это понадобилось, если бы не доклад Витошина.

    Генералы более осведомлены, чем подполковники. Крамской знал, что всеобъемлющие учеты МВД используют в своих целях и спецслужбы: когда‑то единый всемогущий КГБ, сейчас его части — Служба внешней разведки и Федеральная служба безопасности. Объявленные в розыск обвиняемые по делам специальной подследственности: доживающие свой век каратели, власовцы, полицаи, современные контрабандисты, международные наркодельцы, террористы… Фигуранты оперативных разработок: скрывшиеся предатели, перебежчики, «засветившиеся» агенты иноразведок… Кроме того, существуют особо ответственные сотрудники, носители чрезвычайно важных государственных секретов, которые могут внезапно исчезнуть, чтобы обнаружиться в виде безымянного трупа в одном из моргов или в подмосковном лесу. Жетон и удостоверение легко утрачиваются, а отпечатки пальцев всегда помогут установить личность.

    Дактилокарты перечисленных категорий лиц вносятся в картотеку МВД, но без установочных данных и каких‑либо сведений. Если поступает запрос, сотрудник картотеки немедленно информирует соответствующего офицера спецслужбы, а инициатору запроса предлагает телефон этого офицера. Причем информация идет только в одном направлении: снизу вверх. Инициатор запроса выкладывает все, что интересует спецслужбу, после чего выслушивает какую‑нибудь легенду типа истории о прорвавшейся ТЭЦ… А ФСБ узнает местонахождение интересующего ее человека и принимает свои меры.

    Интересно, какие меры будут приняты в этом случае…

    Резко звякнул аппарат бывшей «обкомовской» связи, по нему общались между собой ответственные руководители города и области.

    — Приветствую, Иван Васильевич! — услышал он голос Лизутина и понял, что уже сейчас получит ответ на свои мысли. — Сегодня прилетел из Москвы один человек, его фамилия Михеев, — начальник УФСБ замялся. — По крайней мере его так представил мой самый большой шеф. Понимаешь?

    — Лично?

    — Да, лично позвонил сегодня около трех. Попросил оказать максимальное содействие… — Лизутин снова замялся, но ничего пояснять не стал. — Но дело проходит по твоей линии…

    — »Маленький Париж»? — быстро переспросил генерал.

    — Да. Сейчас мой порученец ведет его к тебе. Он попросил отрекомендовать его. И сказал, что его полномочия могут подтвердить твой самый большой шеф и даже Богомазов. Мне показалось, он говорит правду.

    — Мне позвонит председатель правительства?!

    — Ты сможешь проэкспериментировать. Я тебе скажу только одно: он прилетел час назад, а уже в курсе того, что происходит в городе. И он не хочет шумихи вокруг этого Лапина.

    — Хорошо, разберусь.

    Крамской положил трубку. В былые времена, при всевластии КПСС, Комитет играл роль старшего брата по отношению к милиции, к его мнению прислушивались, а рекомендации рассматривались как руководство к действию.

    Но теперь положение изменилось. Крушение партии резко снизило политическую силу ее вооруженного отряда, а ресурсные возможности МВД всегда были несравненно выше. Ныне каждый существовал сам по себе и никто никому не мог указывать. Взглянув на часы, Крамской взял пульт и включил телевизор. Начинался местный выпуск новостей.

    В дверь коротко постучали. Порученец Лизутина вошел первым. Верхнюю одежду он снял в приемной, оставшись в поношенном черном костюме, видавшей виды белой сорочке и древнем черном галстуке.

    — Здравия желаю, товарищ генерал, — не слишком четко обозначив стойку «смирно», выпалил он. — По поручению генерал‑майора Лизутина представляю товарища Михеева, прибывшего из Москвы.

    Прибывший не посчитал нужным раздеться. Длинное приталенное пальто из черного кашемира, светлый шарф, шапка из неизвестного Крамскому, но, очевидно, очень дорогого меха.

    — Вы свободны, — небрежно кивнул он порученцу, раскованно пересек кабинет, протянул Крамскому руку.

    — Михаил Анатольевич.

    Как оказалось, он носил купеческий перстень.

    — Иван Васильевич, — привстал генерал, пожимая очень твердую кисть.

    Михеев снял шапку, и его уши в очередной раз за вечер произвели впечатление. Крамскому стало не по себе.

    — В приемной никого нет, не рискнул оставлять вещи, — доверительно сообщил гость, сбрасывая пальто на спинку стула у стола для совещаний.

    Поскольку генерал остался сидеть на своем обычном месте, он сел за приставной столик для посетителей. Похоже, это его не смутило.

    — Матвей Фомич, конечно, сказал вам о цели моего визита…

    — Нет, — ответил Крамской. — Только попросил принять вас. И сослался на некие высокие рекомендации.

    Всем своим видом генерал давал понять, что слишком большого впечатления они на него не произвели.

    Раздался пронзительный сигнал тон‑вызова. Крамской потянулся к своему пульту, потрогал трубку сотового телефона. Нет, вызывали не его. Михеев вытащил из внутреннего кармана пальто маленькую японскую рацию. Точно такую, как та, что нашли у убитого в «Маленьком Париже». Генерал впился взглядом в блестящую трубку. Гость вставил в ухо крохотную капсулу наушника, не желая, чтобы разговор был услышан.

    — На связи, — спокойно сказал он.

    Крамской вспомнил, что кто‑то по рации убитого киллера соединился с засадой. Уж не с этого ли аппарата? Кто сейчас вызвал остроухого? Как бы ни был велик радиус действия прибора, он не мог брать Москву. Значит, у Михеева есть люди в Тиходонске. Отсюда и поразившая Лизутина осведомленность…

    — Я все понял. Конец связи.

    — Хорошая рация.

    — Неплохая.

    — Сегодня мы нашли точно такую на месте убийства.

    — Ничего удивительного, бандиты оснащены сейчас лучше милиции. Но давайте перейдем к делу…

    — Одну минуточку…

    Дикторшу, критикующую городские власти за безобразную уборку снега, сменила заставка «УВД информирует». Генерал усилил звук.

    — Органами внутренних дел Тиходонска по подозрению в причастности к тяжкому преступлению разыскивается Лапин Сергей Иванович, тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года рождения, — раздался голос за кадром, а в кадре появилось лицо Макса. Куракин отметил, что тот мало изменился.

    И выглядел вполне осмысленно. — Может иметь документы на фамилию Карданов, — продолжал закадровый голос. Невозмутимость гостя испарилась.

    — Долбоебы! — рявкнул он. — Откуда у него документы на эту фамилию!

    — Всем, знающим о местонахождении ЛапинаКарданова, просьба сообщить по телефонам…

    Крамской выключил телевизор.

    — Что вас так взволновало?

    — Некомпетентность! — Гость не скрывал своего раздражения. В кабинете начальника УВД обычно так себя не ведут.

    — Мы раскрываем массовое убийство, — как полному идиоту пояснил генерал. — Думаю, что вполне компетентно. Этот человек — единственный, кто остался жив. Потому мы его и ищем.

    — Вы прекрасно знаете, что он ни в чем не виноват! Если он застрелил нападающих, то ему надо дать как минимум медаль! А скорей орден. Зачем травить человека, загонять в угол?

    — Мы не знаем достоверно, кто кого застрелил…

    — Не правда! — дерзко перебил гость. — А отпечатки пальцев на пистолете?

    Крамской оцепенел. Направленная в ИЦ МВД час назад информация прошла по тайным каналам и вернулась к остроухому Михееву. Значит, он и правда птица высокого полета…

    Плотно сомкнутые губы слегка скривились в усмешке. Гость заметил, что произвел впечатление.

    — Фамилии Карданов в природе не существует! И не должно существовать!

    Особенно в спарке с фамилией Лапин! Это может нанести серьезный ущерб интересам государства! Очень серьезный ущерб!

    Михеев навалился грудью на стол и, гипнотизирующе впившись взглядом в усталые глаза генерала, гвоздями вбивал ему в мозг каждую фразу. Крамской сдался. Сейчас он ничуть не сомневался, что страшноватый незнакомец может обрушить на его голову гнев министра, а то и председателя правительства.

    — Вторую фамилию мы уберем…

    — И еще… Надо смягчить розыск. Чтобы полностью исключить преследования, стрельбу и другие эксцессы… Жизнь К… Лапина тоже имеет большое значение для безопасности страны! Объявите, что он не преступник, а свидетель, может быть, герой… Предложите ему явиться добровольно. Соответственно измените свои ориентировки.

    — Это можно сделать только завтра. Сейчас маховик запущен и резкая остановка бросится всем в глаза.

    Михеев подумал. Пожалуй, генерал прав.

    — Тогда завтра с самого утра. А пока дайте своим команду не применять оружия.

    — Это реально.

    — Ну и отлично.

    Человек со звериными ушами встал и быстро оделся.

    — Вам нужна машина? — Крамской обозначил готовность помогать гостю.

    — Нет. У меня все есть.

    Дверь со стуком закрылась. Генерал долго смотрел вслед странному визитеру. Официальные действия ФСБ выглядели бы совершенно по‑иному…

    Разве что сложное оперативное мероприятие… На кого работал Тахир? На исламский мир? Поставки оружия в Армению и Чечню — такая информация по нему проходила… Оба киллера и Лапин пользовались одной «крышей». Под него был изготовлен двойник. Значит, операция готовилась очень серьезно.

    И ликвидация проведена блестяще… Зачем тогда рубить своих?

    Крамской придвинул фотографию — ту, неудачную. Придурочный малый с полуоткрытым ртом. И из‑за него поставлены на уши Тиходонск и Москва?

    Генерал ничего не мог понять.

    «Завтра расспрошу его, — подумал начальник УВД. — В крайнем случае — послезавтра. Никуда он из города не денется».

    Глава третья

    ЭКСФИЛЬТРАЦИЯ

    Тиходонск, 10 февраля, 19 часов 40 минут, минус восемь, ветер.

    Лапин‑Карданов зашел в несколько канцелярских магазинов. Обычных перьевых ручек и таблеток сухих чернил нигде не было. Молоденькие девчонки‑продавщицы не понимали, чего он хочет.

    — Вот стержни с любой пастой — и синей, и черной, и фиолетовой. Берите любую…

    — У сына в школе требуют, на чистописание, — мямлил он. — Именно такую ручку и такие чернила…

    В маленьком киоске недалеко от «Интуриста» ему повезло. Седенькая старушка порылась под прилавком и извлекла из покрытой пылью коробки запаянные в целлофан черно‑фиолетовые таблетки и деревянную ручку с пером «рондо».

    — Недавно это все в дефиците было, кому‑то из знакомых оставляла, — печально пояснила она. — А сейчас нет дефицитов. И разве хорошо?

    Выскочив из киоска, Лапин немного поколебался, но решил вернуться в гостиницу и исправить паспорт в номере, где никто не помешает. Уже подходя к солидным мраморным ступеням под огромным козырьком, он вдруг отчетливо понял, что этого делать ни в коем случае нельзя. Лучше зайти на главпочту и в обеспечивающей анонимность толчее сделать свое дело. Однако, проходя через парк, он заметил почти пустую стекляшку забегаловки под неоновым названием «Радуга» и завернул туда. Запахи пищи пробудили аппетит, он взял борщ, пельмени и чай с медом, подумав, добавил еще пирожок с картошкой. Попросил обычной воды «запить лекарство», добродушная толстуха за стойкой принесла полный стакан.

    Положив одну таблетку в пепельницу, Лапин плеснул на нее воды и принялся за еду. Мысли все время возвращались к «Маленькому Парижу» и к чебуречной Рубена, но они не могли перебить аппетит, что тоже было частью его нового состояния. Управившись с борщом, он откинулся на спинку стула, вытер взмокший лоб и машинально уставился на подвешенный в углу телевизор. Дикторша возмущалась тем, что город завален снегом, а его не убирают. «Ты бы пошла на Мануфактурный, там вообще никогда не чистили», — подумал он, переходя к пельменям и время от времени поглядывая в пепельницу. Таблетка постепенно растворялась. После пельменей он выпил чай с пирожком, довольно подмигнул пялящейся в телевизор толстухе, огляделся. В противоположном углу ужинали четыре молодых парня приличного вида, наверное, студенты.

    Повернувшись к ним спиной, Карданов достал ручку, обмакнул перо в блестящую черную жижу полурастаявшей таблетки, глянул на свет, чтобы не пропустить волосок, раскрыл и положил на пластиковую поверхность паспорт. Раз! Один‑единственный штрих изменил документ: Лапин превратился в Ларина. Нехитрый, но очень эффективный прием. При индивидуальной работе с ним, конечно, разберутся, да и в ультрафиолетовом свете дополнительный штрих не станет флюоресцировать, как спецчернила. Но при массовых проверках документов глаза «замыливаются» и не способны идентифицировать новую фамилию с разыскиваемой. Высохнув, сухие чернила станут неотличимы от специальных, а ультрафиолет используют только при паспортном контроле на границе… Он вдруг отчетливо увидел молодого краснощекого сержанта в фуражке с зеленым околышем, сующего на миг общегражданский паспорт Карданова под деревянный столик своей кабинки.

    — Лапин Сергей Иванович, — донеслось откуда‑то, издалека, и Карданов перенесся из зала вылетов Шереметьева‑2 в готовящуюся к закрытию «Радугу». На экране телевизора красовался он сам, диктор говорил о его причастности к тяжкому преступлению и предлагал всем, кто знает его местонахождение, сообщить в милицию.

    Студенты не обращали внимания на передачу, зато толстуха не сводила глаз с экрана. Карданов подул на паспорт, выудил твердую часть таблетки и бросил ее под батарею, сполоснул пепельницу, омыл перо и выплеснул фиолетовую водицу туда же. Ручку сунул в карман, проверил, высох ли один‑единственный изменивший документ штрих и спрятал паспорт. Потом сделал вид, что допивает чай.

    Местные новости сменились программой «Вести», и толстуха завороженно смотрела передачу об убийствах российских офицеров в Таджикистане. Лапин встал и спокойно направился к выходу. Никто не вскакивал, не показывал на него пальцем, не кричал, не бежал следом. На этот раз повезло. Но, когда по телевизору показали твой портрет миллиону зрителей, везение долго продолжаться не может.

    «Надо рвать из города, — пришла верная мысль. — Но сначала отвлечь внимание…»

    С того самого момента, как Лапин вышел из чебуречной, его жгло желание позвонить. Но пробудившийся совсем недавно в числе новых личностных качеств холодный расчет удерживал от нерациональных поступков. Тем, внутри, все равно не поможешь, какой смысл засвечиваться лишний раз…

    Теперь смысл появился.

    Звонить можно по‑разному. Обычный звонок, один из сотен за дежурную смену, вызовет реакцию вялую, медлительную и неуклюжую. Могут вообще не приехать, могут подослать патрульный автомобиль с ближайшего маршрута, два олуха в тулупах и валенках будут долго топтаться вокруг, дергать запертую дверь, светить фонариком в окна, расспрашивать соседей… Не исключено, что в конце концов они уедут, сообщив дежурному, будто сигнал не подтвердился. Если хватит ума, смелости и сообразительности взломать дверь, то колесо завертится, понаедут десятки людей в форме и штатском, сгрудятся желто‑синие «Жигули», «Москвичи» и «УАЗы», соберется толпа…

    И в том и в другом случае те, кто должен забрать трупы, навсегда забудут дорогу к «стремному» месту. Звонить нужно по‑другому. И Карданов знал — как.

    На выходе из сквера он присмотрел стоящий на отшибе телефон‑автомат, от него можно было быстро пройти на Богатый, Маркса или Малосадовую, мгновенно смешавшись с толпой. Диск легко провернулся, набирая универсальный для всех городов России номер.

    — Милиция! — сразу же отозвалась девчонкаоператор. Она ровным счетом ничего не решает — переключает рычажки на пульте, соединяя с тем или иным райотделом, да передает поступившие сообщения радисту, держащему связь с патрульными автомобилями.

    — Мне нужно поговорить с дежурным, — веско произнес Карданов. — Не с помощником, а именно с дежурным.

    Этой фразой он показал, что имеет представление о структуре дежурной части и знает, кто может принимать решения. Тем самым сразу выделив свой звонок из обычной массы.

    — Дежурный УВД майор Силков, — раздался несколько напряженный голос.

    Необычные звонки почти всегда сулят неприятности: контрольные проверки или тяжкие преступления.

    — Слушайте меня внимательно, майор. Я состою на связи в ФСБ, моего куратора нет на месте, а «линия» ваша, потому звоню вам.

    — Слушаю внимательно.

    Теперь напряжение исчезло, дело входило в привычную колею, неприятностей оно не несло, но шутить не позволяло и требовало максимальной ответственности.

    — Богатый спуск, двадцать два, чебуречная. Там внутри четыре трупа.

    Рубен, Сурен, еще один и девчонка‑проститутка. Все застрелены.

    Лапин перевел дух.

    — Понято, — четко ответил майор, не задавая ненужных вопросов. Информация подавалась вполне квалифицированно, что подтверждало ранее сказанное неизвестным абонентом.

    — Дверь заперта, но во дворе угольный сарай, он открыт, через него можно проникнуть в кухню. Там следует посадить засаду, за трупами придут…

    Он сам не знал, откуда эта уверенность, но был уверен, что не ошибается.

    — Вы меня поняли? Не посылайте туда патрульные машины, сообщите мою информацию начальнику уголовного розыска. Все надо сделать скрытно и очень аккуратно. Вы меня поняли?

    — Я все понял. Что‑нибудь еще? Может быть… — дежурный понизил голос. — Может быть, назовете псевдоним?

    — Зачем? Вы его будете проверять дольше, чем мое сообщение. Завтра к вам придет мой куратор за подтверждением, можете у него спросить.

    Последняя фраза показывала, что абонент знает порядок. Если он действительно осведомитель ФСБ, курирующий офицер обязательно зайдет за справкой, подтверждающей эффективность сообщения. Это важный показатель его работы, причем чем громче раскрытое дело, тем выше оценка агента и его куратора. А если милиция сработает плохо, обиженный офицер доложит своему руководству, как перегоняли прекрасную информацию, поднимется большой шум со служебным расследованием и прочими сопутствующими неприятностями. Поэтому дежурный майор, да и все остальные будут очень стараться сделать все как надо.

    — Я все понял, — ответил майор.

    — »СК», — блеснул Лапин кодовой аббревиатурой и положил трубку. Профессиональные связисты обозначают так конец связи.

    Теперь уходить. Из этого сквера, из этого города, из этой страны…

    Как уходил уже много раз… Аэропорты блокируются легче всего, поэтому предпочтительнее поезд. Составы на Москву идут через каждые час‑полтора…

    На вокзальной площади было довольно оживленно. Сновал во встречных направлениях прибывший и отъезжающий люд, тяжело разворачивались огромные частные автобусы, гаишники вопреки здравому смыслу гоняли провожающих и встречающих автовладельцев, но те как‑то договаривались, поэтому запрещающий въезд знак и переполненная машинами площадь существовали как бы в разных измерениях, по отдельности.

    Под яркими ртутными фонарями в открытую работали перекрасившиеся наперсточники: теперь они крутили «лототрон» и завлекали простаков бегущими по компьютерному монитору лошадьми. Возле бара и пиццерии прогуливались проститутки предпоследнего класса: ниже вокзальных по градации специалистов секс‑бизнеса идут только подвальные — откровенные бродяжки, инвалидки, опустившаяся пьянь. Усиленно добывали свой хлеб нищие — с жалобными плакатиками и без таковых, с младенцем или завернутым в пеленки поленом, выставляющие на всеобщее обозрение культю, изуродованную конечность или просто умело подвернутую под себя ногу.

    Для Карданова этот оживленный пятачок не являлся столь же обыденным местом, как для других людей. Для него он был пограничной полосой на пути эксфильтрации. Такой же, как взрыхленная земля перед туго натянутой проволокой, отгораживающей одно государство от другого. Там приходилось подолгу неподвижно лежать в импровизированном укрытии, часами рассматривая в бинокль каждый метр КСП, каждую деталь инженерных сооружений, изучая местную жизнь и вживаясь в нее. Поэтому перед тем, как направиться к кассам, он постоял на автобусной остановке, очень внимательно рассматривая, что происходит вокруг.

    У здания вокзала суровые омоновские патрули фильтровали лиц кавказской национальности, на площади обычные милицейские наряды проверяли документы у всех подряд. Выход на перрон перекрывали специфического вида кожано‑спортивные молодцы, ставшие привычной приметой новейшего времени, но почему‑то с архаичными повязками дружинников на мощных предплечьях.

    Контрольный режим был явно интенсивней обычного. Когда‑то при сходных обстоятельствах он прошел сквозь такие же заслоны в Бразилии. Или в Гондурасе… Только что он там делал?

    Лапин тряхнул головой, отгоняя не вовремя вспыхнувшую в мозгу загадку. Сейчас перед ним стояла более конкретная задача, чем ковыряние в собственном прошлом… В цветочном киоске у разбитного грузина, не опасавшегося омоновских проверок, Сергей сторговал за двести тысяч семь шикарных желто‑лимонных роз. Зажав под мышкой красиво оформленный букет, он принялся неспешно прогуливаться под столбом с часами напротив заброшенного фонтана — обычном ориентире для встреч на вокзальной площади. И сразу выпал из нервозного ритма контрольного режима. Потому что никуда не спешащий человек с дорогим букетом не привлекает настороженного внимания и не вызывает подозрений. Цветы выполняют роль отвлекающего фактора и переключают внимание проверяющих на других людей — издерганных, возбужденных, со странными сумками, свертками или пакетами в руках.

    Мимо проходил худощавый паренек лет семнадцати, и Карданов вежливо остановил его.

    — Я ожидаю девушку, — обаятельно улыбнулся он. — Не могли бы вы купить мне билет? За эту услугу я хорошо заплачу.

    Парень замялся.

    — Да дело не в деньгах… Там может быть очередь, а у меня есть только сорок минут.

    — Этого вполне хватит, — Макс протянул небрежно скомканные деньги. — Один билет до Москвы на ближайший поезд. Купе. Когда вернетесь, я дам вам на сто тысяч больше, чем здесь.

    — Чтобы не имело смысла убежать, — догадливо улыбнулся парень. — Билеты продают по документам…

    — Как раз подруга и должна подвезти паспорт, — спокойно объяснил Карданов. — Объясните это кассиру. Там для него есть сто тысяч. Пусть выпишет билет на Ларина. Сергей Иванович Ларин. Запомните?

    — Запомню… Я тоже Сергей Иванович.

    Через полчаса Лапин получил билет. До прихода поезда оставалось двадцать минут. Поблагодарив тезку, он расплатился и сделал вид, что продолжает ожидать не слишком пунктуальную подругу. Парень исчез в толпе.

    Когда свистнул электровоз и в просвете между зданиями замелькали вагоны, он огорченно взглянул на часы и побрел к вокзалу. Наблюдавший за ним продавец цветов сочувственно покачал головой. Но через двадцать метров походка Лапина обрела прежнюю упругость, шаг ускорился, на лице появилась улыбка, и из потерпевшего фиаско неудачника он перевоплотился в счастливого влюбленного, встречающего предмет своей страсти. Документы у таких не проверяют, но он сам полез за паспортом, предупредительно раскрыл и поднес к лицу упитанного младшего лейтенанта. Тот небрежно кивнул, открывая дорогу на перрон.

    Здесь, как и на привокзальной площади, тоже царило оживление, но другое — более организованное, целенаправленное и быстротечное. Провожающие обнимались с отъезжающими, встречающие напряженно всматривались в окна прибывающих поездов, звонко стукали длинными молоточками по колесным парам осмотрщики вагонов, громко смеялись сбившиеся в стайку проводницы в черных шинелях и тапочках на босу ногу, осматривались по сторонам закончившие путешествие пассажиры, в наспех наброшенной одежде курили, прогуливались, разминая ноги, подходили к многочисленным киоскам те, для кого Тиходонск был очередной крупной станцией на длинном пути, волокли тележки с чемоданами громкоголосые носильщики, тянули неподъемные сумки толстые выносливые тетки, важно проходили по своим делам железнодорожники в форменной одежде, подпирали стены и курили на низких скамейках, высоко обнажая ноги, потасканные проститутки, выгуливал тигрового боксера немолодой мужчина с чудаковатым лицом.

    Здесь тоже ходили патрули, но уже транспортной милиции, они фильтровали прибывших: отлавливали пьяных и бродяг, проверяли документы у кавказцев и прочей подозрительной публики, выясняли что‑то у проводниц, изредка заглядывали в плацкартные вагоны. На встречающих и отъезжающих транспортники, внимания не обращали — те уже прошли контроль, и сам факт нахождения на перроне свидетельствовал о том минимуме благонадежности, который позволял оставить их в покое.

    Лапин решил, что опасная зона преодолена, и его мысли опередили события. Направляясь к своему вагону, он уже прокручивал, что будет делать внутри, когда поезд отправится. Надо объяснить отсутствие багажа, купить спортивный костюм и зубную щетку, сумку — пассажир без вещей бросается в глаза. Из потока обыденно‑практических размышлений его вырвал неприятный взгляд. Не поворачивая головы, Карданов покосился. Растрепанная, плохо одетая девка в перекрученных чулках показывала на него своей товарке и, зло кривя губы, что‑то говорила. Это могло ничего не значить, а могло значить и очень многое. Когда на карту поставлена собственная шкура, случайности, совпадения и мнительность в расчет не принимаются. Оставлять за спиной непонятное нельзя.

    Шагнув в сторону, он остановился, повернулся, будто осматриваясь, и оказался с проститутками лицом к лицу.

    — Подержите букет, девчонки, — он сунул им цветы. Растрепанная спрятала руки за спину. Она казалась заторможенной и слегка покачивалась, но спиртным не пахло, только расширенные зрачки блекло‑голубых глаз выдавали причину такого состояния. Ей было не больше двадцати, но выглядела она на все сорок. Лапина поразил взгляд. Смотрела она в упор и с такой ненавистью, будто это Лапин сломал ей судьбу, посадил на иглу и выбросил на панель.

    Подруга сохранилась получше, хотя от нее явно пахло подвалом, а сбитый набок начес навевал мысли о кровососущих паразитах. Она взяла цветы и похабно захохотала.

    — Чего мне ими, подметать, что ли? Или ты решил пожениться? Это мы мигом! Только давай клевую хавку и бухло! И «капусту»! Правда, Лидка?

    Лапин нагнулся, будто завязывая шнурок, глянул назад. Метрах в десяти безразлично курили два динозавра с крохотными головками на могучих, упакованных в кожу торсах.

    — Поедем, отдохнем, — предложил он, выпрямляясь. — Я должен друга с телкой встретить. Баня заказана, стол накрыт…

    — А не пиздишь? — прищурилась она. — И потом, одной баней не отделаешься. Знаешь, сколько мы стоим?

    — Нет вопросов. Идите вперед, к тому выходу. Я встречу и подойду.

    — Видишь, Лидка! Это совсем другой…

    Растрепанная продолжала разглядывать Лапина в упор. На бледно‑синем лице контрастно выделялись густо намазанные темной помадой губы. Они шевелились, будто Лидка гримасничала. Но в этом шевелении угадывалось что‑то настораживающее. Он всмотрелся.

    — Чо‑кну‑тый… Чо‑кну‑тый… Чо‑кну‑тый… — беззвучно, по слогам повторяла она.

    Карданова будто жаром обдало.

    «Подстава! Засада! Эту блядь немедленно убрать!»

    Пальто на ней было старое, но достаточно толстое. Он скользнул взглядом по мертвенной маске лица, открытой шее, но остановился на тонкой, выставленной вперед ноге. Самое удобное, можно не поднимать руку со «стрелкой». Но пальцы впустую перебирали содержимое кармана — «стрелки» в нем не было. У него вообще не было оружия!

    — Пойдем, девчонки! К тому входу…

    — Ты что мне мозги ебешь! — пронзительно заорала Лидка. Разряд предстоящего скандала зигзагом пронзил вокзальную толчею. К ним повернулись неразличимые пятна чужих лиц, динозавры вытащили сигареты. Спокойным шагом Лапин двинулся дальше.

    — Ты кому фуфло гонишь! — ударил в спину истерический крик.

    Толпа сгущалась вокруг двух вокзальных проституток с букетом, стоившим больше, чем обе они вместе взятые. Пока никто ничего не понимал, в том числе и направившиеся к ним динозавры. У Лапина было около трех минут. Возле спального вагона плотно сдвинулась компания провожающих.

    Спрятавшись за ними, он нагнулся и быстро нырнул под вагон. Запахло креозотом, холодным железом, дымком разгорающейся печки и вымытым туалетом.

    Спиной он несколько раз зацепился за какой‑то шланг и выступы днища, но нырок закончился, и он благополучно выпрямился на второй платформе. Следующий путь был свободным, на третьем тоже стоял состав, пришлось опять нырять, далеко сзади послышался крик: «Украли деньги! Держи вора!» С четвертого пути отправлялся товарняк на юг, он вскочил на тормозную площадку, подавил инстинктивное желание задержаться и выбраться из города столь же примитивным, сколь и опасным способом, спрыгнул, пока состав не набрал скорость.

    Железнодорожные пути закончились, впереди поднимался довольно крутой склон западной части города. За ним располагался район, называемый в народе Тиходонск‑гора. Частный сектор, плотная застройка, узенькие кривые улочки. Сзади доносились крики разворачивающейся погони. Лапин нашел тропинку и побежал вверх. У выходного светофора со скрежетом тормозил товарный состав. Он все сделал правильно.

    Ярко светила полная луна, утоптанный снег казался бледно‑голубым, ботинки скользили, то и дело Сергей падал на четвереньки и по‑собачьи преодолевал особенно крутые участки. Острые льдинки кололи замерзшие ладони, сильно колотилось сердце, пересохло в гортани. Сказывалось долгое отсутствие тренировок. Утешало одно: впереди не ждут засады, никто не станет блокировать Тиходонск‑гору, оцеплять район, устраивать прочесывание и проводить облавы. Макс не ссорился с государством и не заслужил того, чтобы оно бросало на поимку все имеющиеся силы: милицию, внутренние войска, армию. Как было в том же Гондурасе.

    Самый трудный участок остался позади, он остановился, перевел дух и осмотрелся. С высоты обрыва открывался хороший обзор. На такой дистанции двуногих существ видно не было, связанные с ними суета и нервозность растворились в пространстве, осталось только монументальное, прочное и основательное, уменьшенное расстоянием, как перевернутым театральным биноклем. Ступенчатое здание вокзала, черные клавиши шпал на белом снегу, перечеркнутые отблескивающими ниточками рельсов, миниатюрные вагончики, невзаправдашние локомотивы, спичечные столбики фонарей… Игрушечная железная дорога производства ГДР — недостижимая мечта детдомовского мальчишки… С первого пути медленно потянулся на север длинный игрушечный состав. В одном из теплых, уютных и комфортабельных вагончиков пустовала его полка…

    Поезд ушел… Иногда эта присказка имеет самый прямой смысл. Проклятая сука нарушила все планы, но ничего не достигла. Преследователи побегают по перронам и успокоятся: мало ли что привиделось обколотой проститутке… Да и то — бегать скорей всего будут динозавры и их безмозглые «братаны», милиционеры походят степенно взад‑вперед и посчитают свою миссию выполненной. Какой интерес у бандитов? Отомстить за убитых дружков‑киллеров? Но почему они действуют в открытую и заодно с полицейскими?

    Дыхание пришло в норму, и Макс двинулся дальше. На превращенном в помойку пустыре его окружила стая голодных и злых собак. Псы лаяли, рычали, скалили зубы, он подобрал отрезок ржавой водопроводной трубы и, присев, выставил его перед собой. Обнаглевшие дворняги кидались было, но тут же отскакивали, кружились вокруг, подступали вплотную, но не осмеливались окончательно сжать кольцо. Вскоре он вошел в раскинувшийся на пологом склоне поселок, бездомные собаки отстали, зато из‑за ветхих заборов принялись брехать дворовые сторожа. Волны вспыхивающего и затихающего лая прокатились по узким темным улочкам, пронизав Тихо донск‑гору насквозь.

    Через полчаса Лапин выбрался на асфальт нового микрорайона, остановил потрепанный «жигуль» и доехал до местного центра, потом прошагал квартал пешком и вышел на стоянку такси. За сто долларов пожилой частник согласился отвезти его в Степнянек. Неновая, но ухоженная «Волга» мягко неслась с запада на восток. По путепроводу промчались над железнодорожными путями, слева осталось ступенчатое здание вокзала, но сейчас все это не имело к Лапину никакого отношения. Лежащий в кармане билет из Тиходонска до Москвы превратился в ненужную бумажку, от которой следовало избавиться, как и от любого не представляющего практической ценности документа. Он разорвал желтоватый бланк на мелкие кусочки и, приспустив стекло, выбросил мигом подхваченные ветром клочки. Водитель неодобрительно покрутил головой, но ничего не сказал. Он жил в то время, когда лучше не делать замечаний незнакомым людям, особенно когда не знаешь, что у них в голове, а что в кармане.

    «Волга» ходко шла по проспекту Маркса, официально переименованному в Большой — как до октябрьского переворота, но оставшемуся в памяти и лексиконе коренных тиходонцев под привычным названием. Справа промелькнул «Маленький Париж», на желтый свет пересекли Богатый спуск, слева проплыла свечка «Интуриста», в котором за Лапиным до завтрашнего утра оставался оплаченный номер. Но и гостиница, и номер уже не имели к Сергею отношения, пуповина, связывающая его с Тиходонском, лопнула, и он считал это вполне естественным, так же, как и путешествия без вещей, быструю перемену планов, преодоление постоянно возникающих препятствий… Карданов привык перемещаться в пространстве именно так.

    Машина миновала центр города, прошла сквозь Берберовку — район, исторически заселенный преимущественно армянским населением, вырвалась на Магистральный проспект, выводящий из города прямо на московскую трассу.

    Частный сектор с проросшими сквозь традиционно‑убогую советскую застройку трехэтажными дворцами из итальянского кирпича под красной черепицей или разноцветным металлопластиковым шифером, очередной путепровод через железнодорожные пути, роща‑лесопарк, красные и белые свечки авиагородка, справа, в отдалении, приземистое здание аэропорта, опять бесконечная роща с рекламным плакатом «Добро пожаловать в кемпинг»…

    На выезде из города недавно построили бензозаправку по типовому европейскому проекту, считалось, что бензин здесь не разбавляют, поэтому на ярко освещенном пятачке всегда стояли три‑четыре машины.

    — Бензина хватит? — спросил Макс. — А то заправься, я плачу…

    Он протянул три десятки. Ни один водила не откажется от такого предложения. «Волга» свернула на бетонную площадку и пристроилась за черной «девяносто девятой» с тонированными стеклами. Впереди стояла белая «восьмерка».

    — Пойду пока отолью…

    Карданов продрался сквозь голый кустарник и побежал между остовами деревьев в сторону трассы. Через сотню метров он нашел подходящее место для наблюдения. До КП ГАИ было метров пятьдесят. Кроме желто‑синей «Волги», у поста стояли два джипа. Динозавры в коротких, будто обрезанных курточках и с повязками на рукавах кучковались за спиной широкого, из‑за надетого поверх бушлата бронежилета, гаишника.

    Вот, подчиняясь взмаху светящегося жезла, затормозил «КамАЗ» с обтянутым тентом кузовом. Пока милиционер проверял документы, два динозавра осмотрели кабину, заглянули под тент. Юркая легковушка попыталась проскочить справа, но ее остановили другие динозавры и подвергли досмотру, не дожидаясь, пока освободится гаишник. Выезд из города был закрыт.

    Несколько минут Макс постоял, размышляя. Обойти пост по покрытой метровым слоем снега целине? Задача нелегкая, но выполнимая. Однако, когда он выйдет на трассу, вид у него будет веселый, а ночью водители и так избегают брать случайных пассажиров. Договориться, чтобы пожилой частник подобрал его через триста метров? Но кто знает, что спросят динозавры о причинах порожнего рейса и что он им ответит…

    Лапин осторожно вернулся к бензоколонке, но не вышел на освещенный пятачок, а пересек трассу и принялся «голосовать» въехавшим в город машинам. Остановилась только пятая или шестая — замызганная, несмотря на мороз, «Нива» с нервным очкариком неопределенного возраста.

    — До… Соляного спуска! — по привычке Лапин чуть было не назвал Богатый спуск.

    — Полтинник, — недовольно бросил очкарик. Это было очень круто, и он это знал.

    — Годится! — Макс ловко запрыгнул на высокое сиденье.

    Теперь они ехали в обратном направлении. Роща, кемпинг, аэропорт, авиагородок, опять роща, путепровод… Когда проезжали «Интурист», Лапину захотелось в насиженное место: ночевать где‑то надо, тем более он не знал, что делать дальше. Когда пересекали Богатый, порыв повторился.

    Сейчас квартира на Мануфактурном не казалась такой убогой. Умыться, попить чаю да завалиться с Тонькой под одеяло, она вон как классно строчит… Но Карданов знал, что ни в «Интурист», ни к Тоньке соваться нельзя. И он знал, как поступить, если аэропорт, вокзал и автомобильные трассы блокированы преследователями.

    — По Соляному налево, на набережную, — распорядился он.

    Оскальзываясь на обледеневшей брусчатке, «Нива» сползла по крутому переулку к белому, напоминающему трехпалубный теплоход зданию речного вокзала. Рядом торчал двенадцатиэтажный обелиск гостиницы «Якорь». Из ресторана внизу гремела музыка.

    — Опять налево…

    Подпрыгивая на ледяных кочках, вездеход прокатился вдоль вмерзших в лед речных трамвайчиков, плавучего бара «Скиф» и древнего колесного парохода «Дмитрий Донской». Дальше начиналась полоса чистой воды, в конце которой пришвартовался мощный буксир с тупым, чуть курносым, как у ледокола, форштевнем. В круглых иллюминаторах горел свет.

    Максу все стало ясно, но водитель не должен был догадаться, что именно его интересовало. Поэтому они проехали в сплошной темноте еще несколько кварталов до мрачных остовов парамоновских складов, которые ночью выглядели особенно зловеще. Очкарик стал нервничать. Внешне это никак не проявлялось, но Карданов безошибочно распознал биоволны страха.

    — Черт, ничего не узнаю, — пробормотал он себе под нос и уже в полный голос сказал:

    — Давай, друг, к «Якорю»! Надо пожрать да расслабиться… Потом, может, вспомню, где она живет…

    Только когда «Нива» вернулась к ярко освещенному речному вокзалу, водитель пришел в свое обычное состояние.

    — Коли трезвый впустую ездил, представляю, что ты по пьяни отыщешь…

    — брюзгливо буркнул он, принимая деньги. — Здесь, если хочешь знать, вообще нет жилых домов!

    — Нет и не надо! Другую найду…

    Дождавшись, пока «Нива» уехала, Лапин зашел в вестибюль вокзала и купил литровую бутылку водки и палку запаянного в полиэтилен сервелата.

    Потом двинулся к буксиру. Сходни были убраны, и он долго бросал ледышками в иллюминаторы, но они почему‑то все время стукались о борт. Наконец заскрежетало железо, откинулась квадратная крышка люка и на палубу вылез мелковатый матросик в ватнике и морской фуражке с «крабом».

    Лапин быстро вытянул вперед руку с зажатой бутылкой.

    — Чего надо? — агрессивный было тон мигом сменился добродушными нотками.

    — Погреться пустишь? — простецки попросился Макс. — Бабу ждал, замерз как собака…

    Обстоятельства были предельно понятными и вызывающими сочувствие.

    — Заходи… Сейчас сходни сброшу…

    * * *

    Бывают дни, которые до предела изматывают нервы, иссушают душу, высасывают все жизненные силы. Тогда хочется пораньше прийти домой, отогреться, поесть, выпить хорошо очищенной водки, принять горячую ванну и завалиться спать, предоставляя организму восстанавливать сожженные нервные клетки и нарушенный биоэнергетический баланс. Но такие дни имеют тенденцию растягиваться до суток, недель, иногда месяцев, будто кто‑то там, наверху, — не в высоких начальственных кабинетах, а еще выше, там, где по господствовавшим до недавнего времени атеистическим представлениям не существует ничего, кроме угольной черноты и смертельного холода, будто кто‑то могущественный и всевластный, управляющий всем ходом бренной земной жизни, нарочно не дает операм расслабиться и восстановиться, карая их за многочисленные грехи, совершаемые повседневно — по умыслу и расчету либо вынужденно, в угоду малоправедной Системе, которой они взялись служить, не щадя живота своего. С животами, правда, дело обходится более‑менее благополучно: если не поймаешь пулю или нож, отделаешься обязательным гастритом или язвой, позволяющими все же кое‑как существовать на этом свете. А вот с сердцами действительно выходит скверный расклад: чем дольше стаж на оперативной работе, тем выше процент смертей от инфарктов и тем ниже возраст, в котором они случаются.

    Вымотанные суматошным днем и неудачной засадой, опера Центрального ЮВД собирались расходиться, когда Савушкин вызвал к себе Рожкова, а тот, понимая, что это значит, притормозил остальных. Бросив в рот две таблетки мятной жвачки, чтобы забить запах распитой с Макаровым бутылки «Финляндии» и копченой колбасы, которой они эту бутылку закусывали, начальник УРа направился в другой конец длинного коридора, к кабинету, где бывал по десять раз на дню, получая очередные задания, обязательные «втыки» и нечастые благодарности.

    — Знаешь, где Рубен и Сурен? — спросил подполковник, как только Рожков показался на пороге. — В чебуречной, внутри, под замком. Там еще двое, все застрелены.

    — Откуда информация? — вскинулся майор.

    — Фээсбэшный агент позвонил на ноль‑два. Сказал — трупы будут забирать, надо сажать засаду.

    — Проверяли? — лихорадочно соображая, спросил Рожков. Заниматься новым делом не было ни малейшего желания, и лучше всего, если бы сообщение оказалось «туфтой». Но раз звонил человек «соседей»…

    — Нет, — качнул тяжелой головой Савушкин. Он тоже выпил с Симаковым по стакану «Кремлевской». Каждая должность определяет свой круг собутыльников, марка потребляемого продукта негласными правилами не регламентируется и определяется методом, который в социологии именуется «случайной выборкой».

    — Но скорей всего так и есть. Надо проверить и поставить засаду. Кого думаешь послать?

    Последняя фраза свидетельствовала о том, что сам подполковник не собирается участвовать в мероприятии. Рожков воспринял это как должное.

    Когда человеку под пятьдесят, в конце такого дня он уже не способен к активным действиям. Да и не дело замнача райотдела лично лазать по чердакам и подвалам, его задача организовать работу и обеспечить достижение поставленной цели.

    — Я сам пойду. С Макаровым и… Петровым. Пусть привыкает.

    — Смотри… — неопределенно протянул Савушкин.

    — Автоматы возьмем, но все равно надо прикрытие. Отделение СОБРа. Или ОМОН.

    — Организуем! — кивнул Савушкин. — Давайте быстро выставляйтесь. Входить надо через угольный сарай во дворе, он открыт. Аккуратно, по одному…

    Речь шла об общеизвестных вещах, но начальник УРа терпеливо слушал — подполковнику надо дать подробный инструктаж, чтобы выговориться и отвести душу.

    Через пятнадцать минут Рожков, чуть пошатываясь, забрел во двор чебуречной. Запах мятной жвачки выветрился, а водочный дух остался, поэтому любой встречный не усомнился бы в обыденности происходящего: крепко «врезавший» мужик ищет, где «отлить». Но в темном дворе никого не было, Рожков растворился во мраке, тихо скрипнули петли сарая. Выдержав интервал, тем же путем прошел Макаров, потом отчаянно волнующийся рыжий Петруша. Никто ничего не увидел, засада была поставлена чисто.

    * * *

    — Вы думаете, что меня очень просто сожрать?! Вот вам хрен! Подавитесь! Мы не в Азербайджане, мы в Тиходонске! И все связи Эльхана замкнуты на меня!

    Кондратьев рычал, как разъяренный медведь, и все присутствующие отводили глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом. И Гуссейн Гуссейнов, и Али Керимов, и Эльяс Кулиев, и Мирза Ибрагимов, и еще трое самых влиятельных в сообществе лиц. Совещание проходило в доме Тахирова, в том же гостевом зале, где за утренним чаем они строили планы на сегодняшний день. И эти планы не предусматривали организации похорон, борьбы за власть, сохранения единства и могущества Организации.

    Маленькая юркая женщина с ярко выраженной южной внешностью заглянула в зал, но тут же испуганно захлопнула дверь. И она, и вся остальная обслуга, и даже Аня‑Анджела пребывали в состоянии тревожной неопределенности. Все они, включая молодую супругу, не были самостоятельными фигурами, а только приложениями к Эльхану Тахирову, обеспечивающими различные стороны его жизнедеятельности. Со смертью вожака их судьбы повисли в воздухе. И особняк, и богатая обстановка, и автомобили, и сигнализация, и охрана — все это принадлежало не Анджеле, а группировке, ибо оплачивалось из общей кассы. Группировка могла отдать имущество вдове, а могла решить и по‑другому. Многое зависело от нового лидера: если он захочет, то просто вселится в дом, прибрав к рукам то, что здесь находится, включая и номинальную хозяйку. Поэтому Анджела тихонько сидела в спальне у телевизора, домоправительница, дворник, уборщицы, подавальщица, повар, водители тоже забились по углам, ожидая решения своей участи. Но все знали — этот вопрос будет вторым на повестке дня. Первоочередным является вопрос о мести.

    С него и начался тяжелый вечерний разговор. Кондрат попытался, как всегда, задавать тон, но что‑то ощутимо изменилось, будто в сорокатонном «БелАЗе» отказал гидроусилитель руля, и то, чего удавалось добиться легким движением кисти, стало требовать титанических усилий — до хруста позвоночника и треска спинных мышц.

    Обычно атмосфера «столов» была доброжелательной и непринужденной. Если Тахир отсутствовал, руководил Кондрат, его внимательно слушали, кивали головами, соглашались с предложениями или осторожно высказывали другое мнение, бурно возмущались действиями недоброжелателей или противников. Сейчас в зале висела настороженная, чтобы не сказать враждебная, тишина. Предложение отложить месть на месяц‑другой, дабы отвести от себя подозрения, явно не понравилось.

    — Когда все ждут нашего ответа, а мы молчим — это расценивается как слабость, — гулко сказал полный, с красным от избыточного давления лицом Эльяс. — Чего бояться подозрений? Сейчас все друг друга подозревают. Мы на них думаем, они на нас пусть думают. Побеждает не тот, кто больше думает, а тот, кто сильнее.

    — Думать тоже надо, — возразил Кондратьев. — Они сейчас настороже, всех своих вояк подняли по тревоге! До Юмашева и остальных никак не доберешься!

    Это был серьезный аргумент. Боевые группы «Тихпромбанка» состояли из отставных десантников, афганцев, спецназовцев. Очень серьезный народ. В другое время такой довод стал бы решающим. Но не сейчас. Когда он говорил от имени Тахира — было одно дело, когда от своего имени — другое.

    Тахир являлся гидроусилителем его распоряжений. Теперь приходилось колоссальным напряжением воли и сил удерживать руководство группировкой.

    Но руль то и дело заклинивало и выбивало из рук.

    — Очень просто доберемся! — резко сказал Гуссейнов. Нижняя губа у него была разбита и заметно распухла. — Стрельнем ночью из «мухи» три раза — всю квартиру разнесем, ничего от него не останется!

    — По многоэтажному дому в центре города из «мухи»? Ты с ума сошел?!

    Вся передняя стена рухнет, сколько людей погибнет!

    Гуссейн зло усмехнулся и поморщился от боли.

    — Их ты жалеешь, нас — нет! Эльхана тебе не жалко, хотя сколько ты с ним хлеб‑соль ел! А Юмашева жалко. Почему, интересно?

    — Да, интересно! — поддержал соплеменника Эльяс. И Мирза Ибрагимов закивал узкой, как дыня, головой. И остальные зашевелились, словно одобряя своим движением заданный вопрос. Они все были своими, а он — чужим.

    Тут Кондрат и взорвался.

    — Я знаю, вы давно хотите меня убрать, давно за глаза зовете чужаком!

    Думаете, пришел момент! Вот вам хрен! Подавитесь! Мы не в Азербайджане, мы в Тиходонске! И все связи Эльхана замкнуты на меня! Вы вообще ничего не знаете о сложных делах! — Кондратьев распалялся все больше и больше.

    — Что у нас с речным портом? Кто убрал Баржу?

    — Это весь город знает, — сказал Гуссейнов, по‑прежнему глядя в сторону. — С армянами не поделились.

    — Вот и все, что ты знаешь? — страшно улыбнулся Кондрат. Получилась не улыбка, а звериный оскал. — Тогда слушайте все! — Он обвел присутствующих взглядом, призывая в свидетели. — Гуссейн всегда был против меня, он думает, что самый умный. Если он такой умный, он должен знать, что делали мы с Эльханом в интересах Организации. А он пересказывает городские слухи. Те слухи, которые я сам запустил. Больше он ничего не знает. Поэтому сегодня я возьму его с собой и кое‑что покажу. И хочу, чтобы поехал кто‑то еще и увидел — кто умный, а кто дурак.

    — Куда ехать хочешь? — спросил Тагиров. Он был лояльно настроен к Кондратьеву и недолюбливал Гуссейна, а потому лучше других подходил на роль арбитра.

    — Тут близко, Анлар. В центре. Поехали. Никто не возражает?

    Возражений не последовало. Хотя и с треском мышц, но ему удавалось рулить. Его слушались. Это ничего не значило. Восточный менталитет…

    Будут кивать, улыбаться, а сзади набросят удавку и задушат к чертовой матери с такой же улыбкой. Только если почувствуют силу, прижмут хвосты…

    Внезапно в голову пришла удачная мысль. Четыре трупа — очень хорошая демонстрация силы. Чем больше людей их увидят, тем больше будет впечатление.

    — А еще лучше, давайте все поедем! — предложил он. — И каждому станет ясно, что к чему!

    — Поедем! — охотно вызвался Кулиев. Остальные наклонили головы в знак согласия.

    * * *

    Генералы КГБ всегда располагали возможностями большими, чем те, что вытекали из их официальной компетенции. Переименование ведомства ничего не изменило, а если и изменило, то только в сторону расширения границ дозволенного, вызванного всеобщим бардаком и окончательным расшатыванием устоев всего того, что еще сохранило устои.

    Мотя Лизутин и Семка Гагулин дружили еще тогда, когда не носили штанов с лампасами, да и лейтенантских погон не носили, а были зелеными слушателями Высшей школы КГБ СССР и жили в одной комнате строгого военного общежития. В те годы их дружба была самой искренней, не омраченной сравниванием жен, квартир, служебных достижений, завистью и расчетливостью. Линия карьеры Гагулина восходила покруче: он быстро попал в аппарат, где и проработал всю жизнь, дослужившись до заместителя начальника управления кадров ВГУ, а потом и до начальника кадров внешней разведки.

    Отношения простоты и равенства незаметно исчезли, хотя оба старательно делали вид, что ничего не изменилось. Но теперь Лизутин первым поздравлял однокашника с праздниками и юбилеями, отправлял с нарочным тугих серебристых, исходящих янтарным жиром рыбцов, плотно набитые банки с черной икрой, корзинки шелестящих, переложенных мокрыми листьями раков. В ответ товарищ сердечно благодарил и отдаривался сувенирами: английской шариковой ручкой, макетиком Эйфелевой башни, настенным календарем с красавицами в легких нарядах. Такой расклад, в общем‑то, свидетельствовал, что Гагулин тоже испытывает к Моте дружеские чувства: по аппаратным правилам подарки идут только в одном направлении — снизу вверх.

    Визит человека со звериными ушами всерьез встревожил начальника Тиходонского УФСБ. В особенности потому, что была непонятна его причина. Кем должен быть неизвестный Лапин‑Карданов, чтобы к его поиску был косвенно подключен Директор Службы? Фигурантом чрезвычайно важной оперативной разработки? Причем не просто фигурантом, а ключевой фигурой! Резидентом закордонной агентурной сети, решившим сыграть в свою собственную игру?

    Перевербованным разведчиком — двойником»? Если так, то все получает логическое объяснение и волноваться не о чем. Если не так…

    После долгих колебаний Лизутин накрутил московский номер.

    — Здравствуйте, Семен Васильевич! — дружески, но без малейшего намека на фамильярность произнес он. — Беспокою исключительно в силу крайней необходимости.

    — Ничего, Мотя, какие проблемы, — благодушно пророкотал Гагулин. Но Матвей Фомич уловил в голосе настороженность — не каждый день бывший соученик звонит в столь поздний час.

    — Тут у меня был человек… Михаил Ильич Хоботов, еле едет велосипедом…

    Последнюю фразу он произнес с расстановкой и особыми интонациями, которые долго вырабатывались в школе на практических занятиях по зашифрованной речи.

    — Я понял, — после паузы ответил генерал‑лейтенант.

    — И еще… Литовский Александр Павлович из Новосибирска. Кардан очень высокий.

    Если бы их подслушивали враги, они бы ничего не поняли. Но откуда взяться в России тем врагам? Здесь включают прослушку только свои, учившиеся в той же школе, у тех же преподавателей. Но и они могут не врубиться. Не сразу врубиться. Если только запишут на пленку и будут гонять много раз, как делается при серьезных разработках… Но два генерала не сделали ничего такого, что позволяло бы тратить деньги и ресурсы на их серьезную разработку.

    — Погоди, повтори третьего…

    — Это второй. Двойной.

    — А‑а‑а‑а… Думаешь, наши?

    — Похоже… Хорошо бы по всем файлам…

    — По всем?!

    — Я редко прошу…

    — Ладно, перезвони через час.

    Положив трубку, Матвей Фомич вытер пот со лба. Все‑таки Семка молодец. Не зажирел, не зазнался, не выдумывал причин для отказа… Вполне мог бросить трубку! А не бросил. И даже согласился поворошить все учеты.

    Это значит: закордонье и Россия. Гласный аппарат и нелегальная сеть. Конечно, про действующих нелегалов он не скажет. Но эти ребята не могут быть действующими нелегалами…

    Начальник управления тяжело вздохнул. Мир стал совершенно другим. И мир спецслужб тоже. Лет семь назад Гагулин попросту послал бы его на хер с такими вопросами. Несмотря на многолетнюю дружбу. Или сообщил бы во внутреннюю контрразведку про гнилой интерес периферийного генерала к совсекретным вопросам, не входящим в его компетенцию. Сейчас времена стали проще, а люди терпимее… И все же остается немало вариантов, при которых искренний ответ исключен. Мало ли какие закрутки бывают в разведке и контрразведке, мало ли какие оперативные игры, при которых совершенно неприметный человек вдруг становится чрезвычайно важной фигурой… Но в любом случае Семен намекнет — словом, тембром, интонацией. Или просто скажет — это наш человек, но дальше точка…

    Чтобы скоротать время, Лизутин включил рацию на милицейской волне.

    Достаточно было послушать эфир десять минут, чтобы сделать вывод: интенсивность поисков упала. И вторая фамилия больше не упоминалась. Ай да господин Михеев! Ай да господин Карданов! Не такие вы простые парни, как думают все вокруг! Сейчас узнаем, из какой вы кухни…

    Но, когда через час Матвей Фомич набрал номер московского кадровика, он испытал разочарование.

    — Это не наши, — сообщил Гагулин. — Ни в одном файле их нет. Я даже попросил поднять… Ну, ты знаешь что… Все впустую.

    В голосе генерал‑лейтенанта чувствовалось некоторое раздражение от дурной работы, выполненной в неурочный час. И это лучше всего свидетельствовало о том, что Семен не блефует.

    Потерев начавшую пробиваться щетину на щеке, Лизутин прошелся по кабинету, подошел к окну, подмигнул своему отражению в темном стекле.

    — Вот так, Матвей Фомич! Оказывается, это самые обычные люди, рядовые российские граждане…

    * * *

    Савушкин сидел в кабинете, перед ним на столе лежала допотопная милицейская рация, не идущая ни в какое сравнение с мощной японской штучкой убитого киллера. Подполковник ожидал сообщения от группы Рожкова, а чтобы не терять времени даром, проверял дела оперативной разработки, ведущиеся Центральным РОВД. Бланки строгой отчетности с грифом «сов, секретно» в правом верхнем углу и красной полосой наискосок были заполнены куриными почерками инспекторов УРа и ОБЭП и изобиловали орфографическими ошибками.

    Но низкий уровень общей грамотности был еще не самым большим недостатком важнейших оперативных документов. Удручало отсутствие фантазии, выдумки, профессионализма. Ни хитроумных комбинаций, ни изощренных, продуманных на много ходов вперед игр, ни тщательно замаскированных ловушек. Никаких признаков того, что испокон веку считалось мастерством сыщика. Прямолинейные задания, бесхитростные, в тон им, отчеты агентов, многие из которых выдуманы самими операми. Работа вроде бы и велась, но проку от нее было немного. Впрочем, такое сейчас происходило практически во всех сферах.

    — Второй, Второй, я — Пятый, прием, — с хрипами и сипением ожила рация.

    — Пятый, я — Второй, слушаю вас, прием, — поспешно отозвался Савушкин.

    — Все подтвердилось, четверо, трое мужчин и женщина, как поняли, прием.

    — Вас понял, вызываю поддержку, конец связи.

    Отключившись, Савушкин по телефону соединился с СОБРом.

    — Дежурный взвод задействован по плану «Кольцо», — сообщил ответственный дежурный. — В наличии одно отделение на случай ЧП. Его можно поднять по личному указанию генерала.

    Примерно то же ответили и в ОМОНе. Выругавшись, подполковник по селектору вызвал дежурного РОВДа.

    — Сформировать резерв для поддержки группы Рожкова! — приказал он. — Три человека, автоматы, бронежилеты, машина с прогретым двигателем. Готовность к выезду — одна минута!

    — Есть, — как и положено, ответил дежурный. Его дело выполнять приказ. Но и дежурный, и сам Савушкин понимали: найти в десять вечера, в период проведения специальных общегородских мероприятий трех свободных сотрудников и машину — дело не такое простое. На него может уйти и час, и два, и три… К тому же милиционер, участковый или опер, стрелявшие из автомата на полигоне раз в год, не идут ни в какое сравнение с бойцами спецподразделений, имевшими серьезный боевой опыт.

    Но подполковник сделал все, что от него зависело. И хотел сделать даже сверх того. Он снова нажал клавишу дежурной части.

    — Автомат и бронежилет ко мне в кабинет. Я тоже поеду в случае чего.

    — Есть, — невозмутимо отозвался дежурный.

    В чебуречной было темно: любой огонек мог демаскировать засаду. Макаров пробрался в зал и лег на пол справа от входной двери, положив рядом тридцатидвухсантиметровый «кипарис» со сложенным прикладом. Рожков и Петров остались на кухне, майор поручил напарнику стеречь люк в сарай, пока сам говорил с райотделом. Больше расположиться негде, потому что в подсобке лежали убитые. Рожков только на миг включил фонарь, но увиденная страшная картина так и стояла перед глазами Петруши. Помещение наполнял кисловатый запах, который мог равновероятно исходить либо от прокисшего теста, либо от трупов. Опытный Рожков предполагал первое, рыжий лейтенант — второе. Время от времени он издавал рычащий звук, сдерживая рвоту. Когда‑то каждый молодой должен пройти обкатку серьезным испытанием. Петруше не повезло: к обычному для первой засады страху добавлялось обычное отвращение к трупам. Сочетание сразу двух неблагоприятных факторов и множественность трупов делали испытание особенно жестким.

    — Пятый, я — Второй, как слышите, прием, — прорвался сквозь хрипы и шипение голос Савушкина.

    — Второй на связи, вас слышу.

    — СОБР и ОМОН задействованы в городской операции, я собираю резервную группу райотдела. Если кто‑то появится, дайте сигнал голосом или тоном.

    Ориентировочное время прибытия — восемь минут. Как поняли, прием.

    — Вас понял, конец связи.

    Рожков сдержал ругательство, чтобы еще больше не пугать лейтенанта.

    Если кто‑то появится, все решится за две‑три минуты. Или засада их задержит, или они уйдут. Может быть и по‑другому: они покрошат засаду, или засада положит их… Последнее маловероятно. Милиция не приучена стрелять первой, а начавший вторым всегда проигрывает. Да и вообще, если начнется заваруха, то надежда только на себя да на капитана.

    — Стрелять не побоишься? — тихо спросил начальник УРа.

    — В людей? Не знаю… Наверное, побоюсь, — невнятно ответил рыжий.

    — Ну и дурак! — грубо сказал Рожков. — Тут как в бою — или ты в яме, или он! На кладбище хочешь?

    Ответа не последовало.

    — Чего молчишь?!

    — Я не молчу… Я головой помотал…

    — Лучше яйцами помаши, пока тебе их не отстрелили! Если начнется — мочи как только можешь и ни о чем не думай! Ни о гестапо, ни о прокуроре! Об одном думай — чтобы своих не покрошить да в посторонних не попасть! Понял?

    — Понял, — уже уверенней ответил Петров. Грубый тон привел его в чувство.

    — Автомат на предохранителе?

    У них были обычные «АКМ» с исцарапанными деревянными прикладами.

    — Да.

    — Отщелкни вниз, до конца. А то переклинит мозги и забудешь. А передернуть никто не забывает — тут рефлекс железный…

    Наступила тишина, даже рыжий перестал рычать.

    — Холодно, — проговорил он, чтобы разбавить гнетущее молчание.

    — Если бы было жарко, пришлось бы сидеть в противогазах. Что лучше?

    Лейтенант не успел ответить. Тихий посвист Макарова известил о появлении тех, кого они ждали. Рожков дважды нажал тон‑вызов и отключил рацию — теперь она ничего не решала.

    Ко входу подъехал «рафик», выкрашенный в защитный цвет с красными крестами на бортах и на задней двери кузова — военная медицина. На другой стороне Богатого спуска остановились два джипа.

    Так неблагозвучно называют сотрудники службу собственной безопасности. Из микроавтобуса вышел человек, в котором Лапин, если бы он находился здесь, узнал бы четвертого мужчину с последней вечеринки Рубена. Но теперь тот был одет в милицейскую форму. К нему присоединился второй милиционер, а потом и два парня в белых халатах с хищными лицами и зажатыми в зубах по‑зековски изогнутыми «беломоринами».

    Парни достали носилки, а милиционеры спокойно поднялись на крыльцо, и «друг» Рубена принялся по‑хозяйски отпирать замок. Из джипов за происходящим наблюдали авторитеты тахировской группировки. Кондратьев первым вылез наружу и подал знак остальным, решив, что впечатление будет полнее, если они увидят картину в первозданном виде.

    Замок открылся, милиционеры зашли внутрь, следом проскользнули парни с носилками. Кондратьев, сделав приглашающий жест, вежливо пропустил Керимова, Ибрагимова и Кулиева, а Гуссейнову заступил дорогу и вошел сам.

    Макаров лежал у стены за створкой двери, в темноте его видно не было, но капитан понимал, что будет обнаружен в течение минуты. Обилие людей смутило его: втроем можно перестрелять десяток человек, особенно если начать первыми, но бескровно задержать их вряд ли удастся. Только если испугаются оружия, но сейчас все прут на стволы не задумываясь, пока хоть один не получит пулю… Пожалуй, с этого надо начинать — дать очередь под ноги, кого‑то зацепить. Тогда, может, и лягут…

    В зал зашли Гуссейнов, Тагиров и еще двое, они сдвигали столики, опрокидывали стулья, но не смотрели по сторонам — их внимание было обращено вперед, в подсобку. Откуда тут столько народа? Непохоже, что это преступники собираются вывозить трупы! Может, кто‑то позвонил в милицию и прибыла опергруппа с начальством и понятыми? Плохо, что он ничего не видит…

    Рожков тоже ничего не понимал. Он ожидал двух, ну трех, в крайнем случае четверых! А тут целая толпа, не таясь и не скрываясь… Что‑то не то!

    Луч фонаря обежал подсобку, высвечивая один труп за другим.

    — Всем видно? — громко спросил Кондратьев. — А почему тут темно?

    — Это я пробку вывинтил, — один из «санитаров» подошел к электрощитку, взобрался на табуретку.

    Одновременно во всех помещениях: в кухне, подсобке, зале, — вспыхнул свет. Он проявил оттенки смерти — трупные пятна, застывший на лицах ужас, брызги и потеки крови. Картина стала еще ужаснее. Но рассматривать ее не было времени. Рожков передернул затвор, и характерный металлический лязг больно ударил по нервам двенадцати человек.

    — Милиция! Всем лечь! — рявкнул майор, для убедительности поводя стволом, но черный зрачок автоматного дула зацепился за милицейскую форму — незнакомый старший лейтенант спокойно смотрел на начальника УРа.

    — Ложись, милиция! — закричал сзади Макаров, тоже дергая затвор, но и девятимиллиметровый глаз «кипариса» наткнулся на коллегу в звании капитана.

    С грохотом упал с табуретки «санитар», все остальные сохраняли полное спокойствие и невозмутимость.

    — Ни вас, ни нас не предупредили, выходит? — спросил старлей. — Ну и мудаки! Еще не хватало перестреляться!

    Именно так должен был реагировать любой милиционер в подобной ситуации.

    — Откуда вы? — резко спросил Рожков, не снимая напряженного пальца со спускового крючка. — Фамилия?

    Когда менты попадаются в столь сомнительной ситуации, веры им нет.

    Разбираться должны другие, официально действующие и всем известные должностные лица — дежурные, начальники, кадровики.

    — Мельников, полк ППС. Нас прислали проверить заяву…

    Он говорил, как настоящий сотрудник.

    — Петров! — не оборачиваясь, крикнул майор. — Ты живой?

    — Живой… — отозвался рыжий лейтенант.

    — Запроси дежурного по городу. Пусть пришлет машину для разбора.

    — Есть, — вяло ответил Петров. Затрещала рация.

    — А это кто такие? — продолжал опрос начальник УРа.

    — Они и позвонили в город. А сами ждали здесь…

    В глазах Мельникова плеснулся страх, и обостренным восприятием Рожков понял, что это ряженый, скорей всего из бывших ментов, знающий основы службы.

    — Кто у вас командир?

    — Что?

    Командир полка недавно сменился: Поляков уехал на учебу, на его место назначили начштаба.

    — Командир кто?!

    — А‑а‑а… Поляков…

    Рука лжемилиционера выскочила из кармана с крепко зажатым пистолетом, но побеждает тот, кто раньше начал, а Рожков уже давно держал противника на прицеле.

    — Та‑тах! — оглушительно бухнул сдвоенный выстрел короткой очереди, старлея отбросило назад, на Тагирова, тот тоже охнул — прошедшие навылет пули вошли ему в грудь. Два тела тяжело повалились на пол.

    — Охерел?! В своих стреляешь?! — истошно завопил «друг» Рубена в капитанской форме.

    У Рожкова помутилось в глазах. Самое трудное: разбираться на месте.

    Это потом время расставит все по местам, протоколы допросов, осмотров и акты экспертиз сделают картину ясной. А когда своей рукой застрелил двух человек, и еще непонятно — преступники они или ни в чем не повинные люди, боевой пыл быстро остывает. Автомат дрогнул.

    — Бах! — гулко ударило откуда‑то снизу. Это «санитар» палил с пола.

    Пуля просвистела у носа майора, он шарахнулся назад, но стрелять больше не мог, палец свело судорогой запрета.

    — Ложись! — заорал сзади Макаров. «Кипарис» стреканул над головами, Эльяс и Мирза присели. Кондрат лихорадочно щупал в кармане гладкий овал гранаты, но вытащить пока не решался и только свел вместе усики чеки.

    — Бах! Бах! — открыв огонь, «санитар» уже не мог остановиться, хотя непонятно было — в кого он целится: шагнувший назад Рожков ушел с линии огня. Второй «санитар» тоже обнажил ствол, но в этот миг на пороге кухни появился растрепанный рыжий парень с бледным лицом, горящими глазами и автоматом наперевес.

    — Ложись, гады! — истерически заорал он и вкатил очередь в живот второму «санитару». Тот рухнул рядом с трупом рыжей девчонки, засучил ногами и вытянулся во весь рост. Первый «санитар» выстрелил в очередной раз и промахнулся, в следующую секунду струя свинца достала и его.

    — Сдаюсь, не стреляй! — Эльяс рухнул на колени и сложил руки на затылке. Его примеру последовали Али и Мирза.

    — Ложись, всех перемочу! — чувствуя, что наступает психологический перелом, зарычал Макаров.

    Упал на колени Гуссейн, за ним «капитан», потом еще двое, последним плюхнулся на пол Кондрат. На миг его руки сошлись на уровне живота и тут же разъединились. В левой осталось стальное кольцо с двумя неровными проволочными хвостами.

    Макаров перевел дух.

    — Вы целы? — крикнул он в глубину чебуречной.

    — Целы! — взвинченно ответил Петров. Капитан отметил, что парень ведет себя вполне профессионально: прижавшись к стене, водит стволом из стороны в сторону, контролируя и лежащих без движения, и живых. На нем не было лица, и заметно дрожали руки с автоматом, но это сейчас не играло никакой роли. В проеме двери появился Рожков, заторможенный, как сомнамбула.

    — Наручники есть? — спросил он, хотя единственная пара была у него самого. Что‑то ударилось о пол и запрыгало по доскам, проскочив у Макарова между ног и закатившись в угол зала. По сравнению с произошедшими событиями это казалось мелочью. Хотя натянутые нервы выделили непонятный факт из окружающей действительности — он требовал объяснения. Неосознаваемая тревога охватила раньше, чем объяснение пришло: слишком быстро бежало время на поле боя. Оглушительно рвануло, полыхнуло огнем, посыпались стекла окон, неведомая сила оторвала капитана от земли и шмякнула о стену. Мир для Макарова перестал существовать, а путь к выходу освободился, и в него бросился тот, кто знал, что это произойдет, — Кондратьев. Следом рванулся Гуссейн. Остальные задержанные были полностью деморализованы и не двинулись с места.

    — Держи этих! — бессвязно выкрикнул тонким голосом Петров и побежал за беглецами.

    — Ложись! — в очередной раз выкрикнул майор, и на этот раз оставшиеся в живых ткнулись наконец мордами в грязные, замызганные доски.

    Сверху раздавался вой сирены, призрачно мигал синий маячок, вой приближался. На бегу расстегивая пальто, Кондрат мчался вдоль трамвайной линии, направляясь к пустырю заброшенной стройки. В руку удобно лег пластмассовый семнадцатизарядный «глок» — самая крутая контрабандная машинка на сегодняшний день. Снег хрустел под ногами, холодный воздух врывался в разгоряченное горло, рядом бежал Гуссейнов, который тоже достал пушку, но не пытался отстреливаться. Сзади, отставая метров на сорок, топал преследователь. Фонари не горели, вряд ли тот мог тщательно прицелиться, но страх все равно холодил беззащитные спины беглецов.

    До забора оставалось совсем немного, но Кондратьев вдруг понял, что попытка скрыться обязательно спровоцирует огонь, а на фоне светлых досок темные силуэты станут хорошими мишенями. Он остановился, повернулся, вытянул руку. «Глок» не надо готовить к стрельбе: ударник взводится автоматически при нажатии на спуск и автоматически выключаются два предохранителя. Фосфоресцирующие точки на целике и мушке позволяют точно наводить оружие в темноте. Ударил выстрел, и Петров упал. Это было слишком хорошо для первого выстрела, Кондрат заподозрил хитрость, но возвращаться добивать мента не было ни времени, ни смысла, тем более что Гуссейн уже пролезал в узкую щель, чернеющую вместо выбитой доски.

    Кондрат пролез следом, и сразу лицо опалила вспышка. Ничего не успев понять, он провалился в небытие, но не любивший случайностей Гуссейн педантично произвел контрольный выстрел, после чего побежал через пустырь к ярко освещенному проспекту.

    Суточная сводка пополнилась еще одним массовым побоищем: трое убитых и пятеро тяжело раненных. Пострадали два сотрудника милиции: лейтенант Петров получил пулю в легкое, а капитан Макаров погиб на месте. Примета подтвердилась.

    * * *

    Со скальной гряды в бинокль хорошо просматривалась граница. Нескончаемая цепь загнутых внутрь трехметровых столбов с туго натянутой на изоляторах колючей проволокой. По земле вьется перепутанная спираль с ножевидной насечкой. Чуть отступя от основного периметра идет предварительный, только столбы пониже, метра два с небольшим. Земля между ограждениями нашпигована противопехотными минами — обычными, без затей отрывающими ступню, и «лягушками», с воем взлетающими на уровень головы и веером рассыпающими зазубренные осколки.

    На километр в глубь территории отнесена взрыхленная контрольно‑следовая полоса, вдоль которой перемещаются фигурки в рубашках цвета хаки с завернутыми по локоть рукавами, защитных же шортах и широкополых шляпах.

    За спиной короткие автоматы, на натянутых поводках злые, отлично выдрессированные доберманы. Патрули появляются с пятнадцатиминутным интервалом, на ровных участках последующий постоянно видит предыдущий.

    Что они так охраняют? Сахарный тростник, древесину? Стратегически выгодное географическое расположение? Мнимую независимость и вполне реальные дороги наркотиков из Колумбии в Мексику? При таком свирепом режиме назначать передачу здесь было безумием! Уж лучше преодолевать заслоны ФБР… Впрочем, ориентировались не на его удобства: Джек Голл находился тут три дня и чувствовал себя гораздо свободнее, чем в Штатах. Все равно передача прошла нормально. Если бы напарник выполнил свою часть плана, сейчас они на быстроходном катере подходили бы к Гаване… Что случилось с двойником? Струсил? Или провалилась вся сеть? Нет, тогда бы никто не вышел на связь по аварийному сигналу и он не получил бы прыжковый баллон — призрачную надежду на спасение. В самом прямом смысле слова: если он попадется, его повесят без всяких дипломатических экивоков, даже если страна захочет за него вступиться. Впрочем, вступиться должны, он слишком много знает… Как бы там ни было, неосторожность или предательство, но утечка информации произошла.

    Рейнджеры уже должны знать о предполагаемом переходе, иногда кажется, что головы в шляпах поворачиваются в сторону горной гряды и внимательно всматриваются, тогда хочется оторваться от бинокля, чтобы разом разорвать дистанцию, но успокаивает мысль, что солнце находится за спиной и блики линз не выдадут его местонахождения. А рассмотреть человека на таком расстоянии среди беспорядочно навороченных серых каменных глыб и рыже‑черных осыпей практически невозможно.

    Открытый джип вынырнул из густой тропической зелени и пылит параллельно КСП — видно, пограничное начальство или местная контрразведка проверяет бдительность патрульных. Днем над скалами летал вертолет, не исключено, что завтра начнется прочесывание… Понадобится очень много людей, но за этим дело не станет — чем меньше и бедней страна, тем больше народа она может задействовать для подобных мероприятий. Теперь его судьбу решало время. И ветер.

    Солнце нырнуло за скалы, сразу стало сумеречно и прохладно. Во фляжке еще плескалось немного воды, и он несколькими глотками опустошил ее, засунул ненужный сосуд в щель между камнями, а сверху присыпал мелкими камешками вперемешку с глиной из осыпи. Оставалось ждать ночи и ветра.

    Темнота сгущалась, послышались шорохи, посвистывание, скрипы… Обитатели скал выбирались на охоту, причем каждый охотник мог сам оказаться дичью. Но голод сильнее страха. Ему есть не хотелось, хотя под ложечкой сосало и урчало в животе. У людей инстинкт самосохранения берет верх над всеми другими. Нашли ли уже машину? А если да, то «привязали» ли его к ней? Если да, то могли определить направление. А если определили, то уже приближаются к скалам. Если они рискнут прочесывать ночью… Бесконечное множество «если» сопровождало его в последние годы. А ведь в обычной жизни он терпеть не мог неопределенности…

    Подул вечерний ветерок, но довольно слабый, а главное, почти параллельный границе. Если направление изменится… Он лежал на камнях в облике оптового закупщика сахара, который на самом деле промышляет наркотиками: легкий кремовый костюм, белая шелковая рубаха с распахнутым воротом, яркий шейный платок, сандалии из желтой кожи. Титановый «дипломат» он утопил в проливе, трость с резным костяным набалдашником оставил в машине, а соломенную шляпу потерял, карабкаясь по крутым тропинкам.

    Если ее найдут, собаки легко возьмут след. Хотя вряд ли они рискнут лезть сюда в темноте.

    К полуночи ветер усилился. Теперь он дул прямо в сторону границы. Человек в перепачканном измятом костюме и нелепой сейчас белой рубахе встал, подтащил стоявшую чуть в стороне сумку, извлек компактный пакет, бросил озабоченный взгляд на звездное небо. Звезды демаскируют, хотя вряд ли от них больше вреда, чем от светлой одежды…

    Узкий тяжелый баллон соединялся коротким шлангом с ворохом тончайшей герметичной ткани. Он нащупал ремни, пропустил одну ногу в петлю, бросил в сумку бинокль и повернул вентиль. Послышалось шипенье, будто гигантская кобра надувала трехметровый капюшон. Звуки ночной жизни настороженно смолкли. Ткань быстро расправлялась, принимая форму шара, который с нарастающей силой стремился вверх. Ремень врезался в промежность, он почувствовал, что давно не мочился, но теперь ничего поделать было нельзя. Вставив ногу под обломок скалы, он уравновесил подъемную силу, а свободной ногой затолкал сумку в расщелину.

    Шар достиг полного объема и уже не увеличивался, только твердел и пытался оторвать исполняющую функцию якоря ступню. Он обхватил камень руками, прижался к шершавой поверхности грудью и разгоряченным лицом, чтобы продержаться лишнюю минуту‑две. Подъемная сила никогда не бывает лишней, лучше подальше улететь в глубь сопредельной территории, чем плюхнуться на нейтральной полосе, а тем паче — по эту сторону границы. Шипение стихало, но привычный звуковой фон не восстанавливался — будто что‑то постороннее вторглось в ночной мир скальной гряды. В чистый воздух вплелся еле различимый запаховый оттенок, обостренные чувства подсказывали приближение опасности.

    Газ закончился. Он явственно ощутил запах тлеющего табака. По крайней мере один из приближающихся людей курил. Хороший специалист не должен этого делать. Никотин притупляет рефлексы, а запах дыма отвлекает напарников и придает ситуации обыденность. Обыденность расслабляет, и можно не успеть выстрелить по мелькнувшей цели. Или даже не заметить ее. Он отпустил скалу.

    Черный шар бесшумно прыгнул в небо. От резкого рывка голова качнулась назад, на миг он потерял ориентировку — показалось, что тело не взлетает, а падает. Но это чувство тут же прошло. Далеко внизу в сплошном мраке отчетливо выделялся вишневый огонек. «Трое, — неизвестно по каким признакам безошибочно определил он. И с облегчением понял:

    — Прошляпили!» Не подняли головы, не среагировали на неожиданный светлый силуэт, вопреки законам природы летящий вверх. Ветер подхватил шар, упруго погнал к границе. Выстрелов не было. Только странный звук появился вдруг…

    Та‑та‑та‑та… Неужели вертолет? Нет, скорей «кукурузник». Но откуда здесь «кукурузник»? Они вообще по ночам не летают…

    Та‑та‑та‑та… Переполненный мочевой пузырь причинял неудобства, казалось, что сдавливающий тело снизу ремень вот‑вот выдавит его содержимое. Та‑та‑та‑та…

    * * *

    Проснувшийся Карданов‑Лапин понял, что это тарахтит дизель. Он лежал на узком деревянном рундуке, укрытый собственной дубленкой, и прижимался к мелко вибрирующему борту, от которого ощутимо тянуло холодом. Больше в кубрике никого не было. Только пустые бутылки, объедки и три стакана на узком столике напоминали о завершении вчерашнего дня.

    Мочевой пузырь не перестал причинять беспокойство и после пробуждения. Гальюн оказался совсем крохотным, с клепками на железных стенках и мутным кривоватым зеркалом. Лапин подумал, что обречен смотреть в кривые зеркала до конца своих дней. Но выглядел он, как ни странно, совсем неплохо. Не только потому, что накануне почти не пил: привычный облик излучал не свойственную ему раньше энергию и говорил о скрытой силе. Вот только щетина… Надо будет одолжить у ребят бритву…

    Он прошел в рубку. Толян стоял на руле, Иван был в трюме, у дизеля.

    — Очухался? — усмехнулся рулевой. — Наконец‑то! Только не пойму — с чего? Ты вчера и не очень‑то…

    Сам Толян не выглядел красавчиком: красные глаза, опухшая небритая физиономия. Но, судя по всему, это состояние было привычным — штурвал он держал уверенно. За окном, совсем рядом, проплывал пустынный заснеженный берег. Город остался позади.

    — Вишь, какой у меня фарватер! — ворчливо продолжил рулевой. — А ты хотел ночью идти! Тут и на свету чуть колыхнешься — и приплыл!

    Действительно, буксир шел по узкому каналу в темно‑белесом, припорошенном снегом льду. От бортов до ледяной кромки было не больше двух метров.

    — Выше пятнадцатого километра навигации нет. Зимой вообще — какая навигация? Надо на прикол становиться. Это вот мы ходим между портом и базой… Все водку пьют, а мы пашем. Нашли крайних! А тебе на базу зачем?

    — Есть дело, — неопределенно ответил Макс. — Раз меня к вам случаем занесло, зачем по земле кругаля давать?

    — Не по земле, а по суше, — поправил моряк. — Ты не брехал насчет стольника баксов? А то одного горючего сколько сожжем… Кэп вернется — шкуру спустит.

    — Не брехал. У тебя бритва найдется?

    Через сорок минут Лапин спрыгнул на причал центрального портового склада. Стояла тихая погода, из облаков выглянуло солнце, искрился на невытоптанных местах снежок. В чистом речном воздухе приятно пахло мокрой древесиной. На миг Сергею помстилось, что это и есть конечная точка его маршрута. Остаться здесь, работать крановщиком, электрокарщиком, грузчиком… Спокойная размеренная жизнь, никаких потрясений, тайн, пугающих открытий… Но в мире у каждого есть свое место. Здесь его никто не ждал.

    Между растрепанными штабелями бревен и досок, аккуратными пирамидами труб, ровными параллелепипедами бетонных блоков, тяжелыми грудами якорных цепей он пробрался к выходу. Несколько раз ему попадались смурные работяги, но никто не заинтересовался посторонним, бродящим среди океана материальных ценностей. Переступив через провисающую в открытых воротах цепь, он оказался на площадке, где ожидали клиентов три порожних грузовика. За десять тысяч напросился до трассы и легко запрыгнул в высокую кабину «КамАЗа».

    — Разве это жизнь? — сокрушался подвижный, бывалого вида водитель. — Раньше на куски рвали — то отвези, это привези… А сейчас машин больше, чем людей!

    — Поехали в Степнянск, — предложил Лапин. — Я заплачу, будто цемент везешь.

    — Полтинник, — запросил водитель.

    — Только заедем в Кузяевку на полчаса, — вмешался Карданов.

    — Идет.

    Оставив грузовик у ворот психбольницы. Макс отправился на поиски. По словам двойника из «Маленького Парижа», с его сознанием что‑то делал некий Брониславский. Ему и следовало задавать вопросы, но сначала его требовалось найти. В профессиональном мире почти все знают друг друга, поэтому Макс решил вначале найти доктора Рубинштейна.

    — Вспомнили! — скривилась молодая женщина в регистратуре. — Он давно в Америку укатил. А чего надо‑то?

    — Я аспирант из Петербургской военно‑медицинской академии, — отрекомендовался Макс. — Мне нужно проконсультироваться по диссертации.

    — А… — женщина подобрела. — Зайдите в отделение, там сейчас доцент Садчиков, у него и спросите.

    В отделении острых психозов Карданова дальше холла не пустили. Он стоял у выкрашенной белой краской решетки и ждал, рассматривая вытертую до основы ковровую дорожку. Остро пахло больницей, лекарствами, человеческой болью, из глубины коридора доносились неразборчивые выкрики. Через десять минут появился довольно молодой, но уже рыхлый Садчиков в отменно отбеленном халате и несвежей шапочке. Макс повторил ему ту же байку.

    — Мне посоветовали познакомиться с Брониславским из Москвы и Рубинштейном из Тиходонска, — завершил Карданов свою историю. — И тут такая неудача… Даже не знаю, что делать.

    Несмотря на нерасполагающую внешность, Садчиков проявил участие.

    — До Сан‑Диего вы вряд ли доберетесь, а до Москвы — свободно. Недавно в «Вопросах психиатрии» была статья Брониславского про раздвоение сознания. Вы занимаетесь какой темой?

    — Амнезии после сильных переживаний и катастроф, — брякнул Макс, чувствуя, что стоит на грани разоблачения.

    Доцент удивился.

    — В Сербского недавно защитился мой однокашник, Борисов его фамилия.

    Как раз по постстрессовым и посттравматическим амнезиям. Как могли утвердить две одинаковые темы?

    — У меня закрытая диссертация сугубо прикладного характера, — нашелся Карданов. — Амнезии рассматриваются как последствия боевых действий.

    Объяснение было встречено с пониманием.

    — Брониславский тоже в основном работает по закрытой тематике. То, что попадает в доступную печать, — это явно кусочки каких‑то больших работ. Но их никто не читал. И где он защитил докторскую, неясно… Обычно об этом сообщается, если речь не идет о секретном исследовании.

    Садчиков вздохнул.

    — Вы специально приехали в Тиходонск?

    Карданов скорбно кивнул.

    — Я бы с удовольствием вам помог, но совершенно нет времени… Вы ведь даже не позвонили!

    Не меняя выражения лица. Макс кивнул второй раз. Пауза затягивалась.

    Доцент опять вздохнул. Интеллигентному человеку трудно вот так сразу выставить приезжего коллегу на улицу. Необходим какой‑то жест доброй воли, маленький знак внимания, крохотное проявление гостеприимства или, по крайней мере, намек на таковое. Формальность для очистки совести.

    — Если хотите, я покажу вам статью. Может, и ехать больше никуда не придется.

    — Если вам не трудно, — благовоспитанно отозвался Карданов.

    Садчиков провел его в кабинет. Вместо бронзовой таблички «Профессор Рубинштейн Я. Н.» у входа висел застекленный листок с черными буквами лазерного принтера «Доцент Садчиков В. В. «. Внутри все было по‑прежнему. Старинный дубовый стол с крышкой, обтянутой зеленым сукном, массивные шкафы, набитые журналами и книгами по психиатрии.

    Пока Садчиков рылся в бумагах, Макс осмотрел корешки. «Вопросы психиатрии», «Российский психиатрический бюллетень», «Вестник общества психиатров», «Клиника психозов»…

    — Вот она, — Садчиков протянул раскрытый журнал.

    «Брониславский С. Ф., доктор медицинских наук, профессор, действительный член Всероссийского общества психиатров», — прочел Карданов над названием статьи и тут же спросил:

    — А что дает членство во Всероссийском обществе?

    Садчиков улыбнулся.

    — Ничего. Если не считать морального удовлетворения. Туда принимают видных ученых, это признание весомого вклада в науку. У них, правда, есть свой журнал, он рассылается по списку…

    Доцент показал на ряд зеленых корешков за стеклом.

    — Яков Наумович получал «Вестник», я уже нет.

    — Интересно… Можно взглянуть?

    — Пожалуйста. Там нет ничего особенного.

    Карданов и не искал «особенного». Он посмотрел, где издается «Вестник общества психиатров». В Центральном институте мозга. Запомнил адрес и телефон. Безразлично закрыл зеленую большеформатную книжицу, поставил на место. Больше его ничего не интересовало, но роль следовало доиграть до конца, и он прочел статью.

    Понятного в ней было мало из‑за перегруженности специальной терминологией, но смысл Макс уловил. При тяжелых формах шизофрении профессор Брониславский предлагал блокировать болезненное сознание личности, переводя пациента на другой, искусственно сформированный уровень психической деятельности. Подробно описывались методики: гипноз, электрическое раздражение отдельных групп нейронов, химические модификаторы, с помощью которых подлинные воспоминания и впечатления основного уровня переносились на запасной, а психотравмирующие обстоятельства «запирались» в блокируемом участке.

    «Экспериментальные данные подтвердили результативность предложенной методики лечения. Модифицированная личность сохраняла устойчивость на протяжении пяти‑шести лет. Материалами о более длительных сроках сохранения искусственного сознания автор не располагает. Поскольку нарушить стабильность вновь сформированного уровня могут всплески эмоций, ведущие к растормаживанию гипоталамуса, пациента следует ограждать от резких изменений привычного образа жизни, стрессов и острых ощущений», — предостерегал напоследок профессор.

    — О каких экспериментальных данных идет речь? — спросил Макс, откладывая журнал. — Боюсь, что я ничего не читал о модифицированном сознании.

    — Наверняка читали, — улыбнулся Садчиков. — Одно время газеты взахлеб смаковали так называемое «зомбирование» — создание закодированных слоев сознания: второго, третьего, пятого… В одной голове пять личностей, по условному сигналу происходит переход с одного уровня на другой. Мирный обыватель вдруг превращается в ловкого шпиона, потом — в безжалостного убийцу, потом опять в мирного обывателя, но уже другого, не помнящего ни о чем. И, наконец, при переводе на пятый слой кончает жизнь самоубийством. Идеальный агент для спецпоручений. Помните?

    — Честно говоря, нет, — искренне ответил Макс, чем удивил собеседника.

    — Ну как же! После путча девяносто первого года, когда несколько больших шишек из ЦК КПСС один за другим покончили с собой! Причем одним и тем же способом — выбросились из окна или с балкона. И все они имели отношение к партийному золоту! Тогда не было ни одной газеты, которая бы не смаковала эту проблему!

    — В то время я попал под машину и долго лежал в больнице, — проболтался Лапин. — И совсем не читал газет.

    — А больше об этом нигде и не писали. Ни одной серьезной публикации на эту тему не существует. И не может существовать, потому что зомбирование возможно только в фантастических фильмах. Хотя…

    Садчиков задумчиво покачал головой.

    — Ведь три человека действительно выбросились с балконов, один за другим! Это, как говорится, факт… Но…

    — Что?

    — Но отнюдь не медицинский.

    Доцент встал, давая понять, что лимит времени, который он смог выделить для гостя, исчерпан полностью.

    — Спасибо, — от души поблагодарил Карданов.

    На выходе из отделения он лицом к лицу столкнулся к симпатичной блондинкой в белом халате, наброшенном на брючный костюм. Женщина шла мимо, не обращая на него внимания, через секунду они бы разминулись, но тут на первый план вылез Лапин.

    — Здравствуйте, Зоя Васильевна!

    Раскосые лисьи глаза под тонкими полукружьями бровей взглянули в лицо встреченного мужчины.

    — Здравствуйте…

    Брошенный мельком взгляд задержался на знакомых чертах и вспоминающе сфокусировался. Карданов быстро прошел мимо. Спиной он чувствовал, что женщина смотрит ему вслед.

    Степнянск, 11 февраля 1997 года, 13 часов 50 минут.

    Степнянск — первая станция после Тиходонска на московском направлении. Осторожно выбирающийся из города фирменный скорый «Синяя ночь» идет сюда пятьдесят минут. В былые веселые номенклатурные времена начальники разных калибров отправлялись в столицу «решать вопросы», забив двухместные купе недоступного простому люду спального вагона тяжелыми, перехваченными ремнями коробками с донскими деликатесами и прихватив провожающими других начальников, рангом, естественно, поменьше. Пьянка начиналась еще до отправления, а тем временем белые и черные «Волги» (о «БМВ», «Мерседесах» и «Вольво» тогда и слыхом не слыхивали, а если и слыхивали, то только как об атрибутах измены, шпионажа, в общем — пороков вредоносной западной жизни) неслись по Восточной трассе в Степнянск.

    Через час чистенький состав подплывал к единственному перрону, и изрядно принявшие на грудь провожающие выпадали с высоких подножек в руки верных шоферов, безошибочно подгонявших машины прямо к месту остановки «СВ». Дальше «Синяя ночь» разгонялась до предельной скорости, выходя на финишную прямую, а доказавшие крепость бескорыстной мужской дружбы начальники поменьше, отмахав вслед шефам, расслабленно опускались на мягкие сиденья и возвращались восвояси.

    С тех пор многое изменилось: нарушилась вертикаль управления и на местах многие стали обходиться без дозволений и фондов Белокаменной, надобность в корректировке планов и вовсе отпала, «СВ» стали поступать в общую продажу, хотя теперь цена выполняла ту же фильтрующую функцию, что раньше обкомовская броня. Шустрые ребята с сотовыми телефонами, имеющие свой интерес в Москве, пересели на самолеты, а тяжелые коробки заменили тугие долларовые пачки. Но скорый фирменный поезд «Синяя ночь» продолжал с отменной пунктуальностью ежедневно прибывать на станцию Степнянск в восемнадцать часов сорок пять минут.

    Карданов‑Лапин без проблем взял билет, перекусил в частной пельменной, неторопливо прошелся по старинному бульвару, обсаженному заснеженными тополями, заглянул в собор, один из знаменитейших и крупнейших в Европе. Времени оставалось много, и надо было придумать, чем себя занять. В вестибюле единственной приличной гостиницы он поменял триста долларов, зашел в похожий на аквариум типовой провинциальный универмаг, купил бритвенный набор «Уилкинсон» — станок с плавающей головкой, одноименные гель и одеколон. Затем он привычно скупил белье, носки, мыло, полотенце, пасту, зубную щетку с дорожным футлярчиком к ней и прочую мелочь, необходимую в дороге. Чувствовалось, что у него большой опыт неожиданных путешествий.

    Покупки он вначале сложил в пакет, но, поднявшись на второй этаж, подошел к секции сумок и чемоданов. Сумки ему не приглянулись, он выбрал черный кейс‑атташе со стальной ручкой и шифрзамком. Чемоданчик привычно сидел в руке и приносил необъяснимое умиротворение, как будто он нашел то, что долго искал.

    Купив хлеб, сыр, йогурт, банку швепса, он два часа просидел в видеосалоне, где крутили жесткий боевик без ненужных длиннот, и в сумерках вернулся на вокзал. Из кассового зала вышли два человека, Макс разминулся с ними, но в памяти ворохнулось какое‑то неприятное чувство, он обернулся и увидел, что те пристально смотрят ему вслед.

    У одного было желтое лицо и синие мешки под глазами, второй нервно потирал руки, будто чесался. Глаза у обоих напоминали проржавевшие шляпки гвоздей. Лапин тут же вспомнил, где он видел эти устрашающие физиономии, а Карданов немедленно связал их с двойным убийством в подъезде на Мануфактурном. Безразлично отвернувшись, он двинулся дальше по перрону.

    Дуремар и Сушняк пошли следом.

    — Срисовал?

    — Ато!

    — »Мусор»?

    — Точняк.

    — Вот гады, город обложили и здесь достали…

    — Это он спецом… Выследил, сука!

    — Как? Мы сколько хат поменяли…

    — У него спросишь.

    — Сколько до паровоза?

    — Полчаса.

    — Надо быстрее.

    Они не обсуждали, как быть и что делать. Все совершенно ясно. Людей на перроне почти не было, дальний конец терялся в густеющих сумерках, справа начинался заснеженный пустырь. Здесь и предстояло остаться штемпу, вставшему на пути к укромной хавире в Рязани.

    Дуремар сунул руку под пальто и вцепился в деревянную ручку шила.

    Сушняк приготовил молоток. Карданов смотрел под ноги, крутил головой по сторонам, выглядывая палку, камень, отрезок трубы, арматурный прут, бутылку — любой предмет. Когда‑то он любил темы «Работа с предметом», и хотя сейчас не помнил подробностей, но знал, что самый обычный объект материального мира может стать очень эффективным оружием. Как назло, на глаза ничего подходящего не попадалось — все укрывал снег. Но зато в кармане лежал отрезок экранированного кабеля КЭО‑3… Нагнувшись на ходу, он приткнул кейс к бетонному столбу, освобождая руки. Незаметно достав серебристую змейку, Макс обернул один конец вокруг правой ладони, а второй переплел между пальцами левой, образовав крепкий зажим, который можно было мгновенно разжать.

    Перрон заканчивался ступеньками, он спустился на насыпь и сразу оказался в другом мире: темном, безлюдном и зловещем.

    — Куда это он?

    — Херего…

    — А мы чего?

    — Еще и лучше…

    — А пушку достанет?

    — Волков бояться…

    Преследователи тоже спустились по бетонным ступеням и ускорили шаг.

    Расстояние сокращалось, внезапно Карданов повернулся и пошел им навстречу. На узкой тропке мог свободно разместиться только один человек, поэтому Дуремар и Сушняк шли гуськом — Сушняк впереди, а Дуремар сзади. Маневр Макса насторожил Сушняка, но он не страдал избытком воображения и не стал размышлять, какую цель ставит перед собой «мусор» или кто он там есть. Когда расстояние сократилось до двух метров, Сушняк поднял молоток и, шагнув вперед, ударил сверху вниз, целясь в голову. Чужак вскинул грабли вверх, словно собирался сдаваться, стальной клюв беспрепятственно летел к цели, но вдруг напряженная рука налетела на невидимое пружинистое препятствие, и полет оборвался.

    Макс сделал резкое движение, петля захлестнула мертвенно‑бледное, с красными точками уколов запястье. Сушняк развернулся вокруг оси и получил жесточайший удар в позвоночник, который парализовал верхнюю часть тела и бросил его прямо на выставленное шило Дуремара. С противным хрустом острая холодная сталь скользнула между ребер, и это был последний укол, который получил Сушняк на этом свете.

    Дуремар не успел ничего понять: серебристый шнурок обвился вокруг шеи и врезался в хрящи гортани, шило вырвалось из ослабевшей руки и вместе с телом Сушняка улетело в водоотводную канаву, ржавые шляпки гвоздей высунулись наружу, слабый земной свет померк в глазах, из груди вырвался негромкий хрип, и все кончилось. За полторы минуты Макс разделался с обоими. Спец бы его похвалил.

    Через час человек, который на три четверти был Кардановым и лишь на остальную часть Лапиным, крепко спал на мягкой полке резво несущегося сквозь ночь скорого. В купе он был один. Во избежание неприятных неожиданностей ручка двери была намертво блокирована универсальным КЭО‑3.

    Проснулся он около полудня, впервые за последние дни чувствуя себя отдохнувшим. Прихватив с собой деньги, сходил в туалет, умылся. Соблюдая предосторожности, вернулся в купе, перекусил и стал смотреть в окно. Мимо проплывали невеселые пейзажи средней полосы, несколько скрашенные обильно выпавшим снегом. Впервые появилась возможность задуматься: куда и зачем он едет?

    Макс достал лаковую визитку Бачурина и ключи. Футлярчик явно импортный. Дорогая замша, ровная строчка стежков… Шесть лет назад такие в магазинах не продавались. И сами ключи — блестящая хромированная сталь, точная обработка. Их тоже не было в Магазинах, так же как и хороших замков — только тусклые примитивные штамповки. Похоже, все привозное. Где стоят замки, к которым подходят эти тяжелые красавцы? Тонька спрашивала несколько раз, пацан скалил мелкие зубы: «Ключи от квартиры, где деньги лежат! Надо только найти ту хату!»

    Сейчас вопрос выходил на первый план. Где ее искать? Пожалуй, это та квартира, в которой он с Машей встречал девяносто первый год. Напротив метро. Расположена на четвертом или пятом этаже дома с высокими потолками. Скорей всего сталинской постройки. Ладно…

    На сложенной вчетверо салфетке он аккуратно провел ровную линию. Линию своей жизни. Отметил основные этапы. Первая точка — тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год. Рождение. Вторая — шестьдесят девятый, появление в детдоме. Пятилетнего отрезка в памяти нет. Ни одного детского воспоминания, ни домашних запахов, ни лиц или рук родителей, ничего… Следующая отметка — семьдесят восьмой год, техникум. Потом восемьдесят первый — завод п/я 301. Восемьдесят второй — призыв в армию. И детдом, и техникум, и завод он помнит более‑менее полно. С восемьдесят второго по восемьдесят пятый служба в армии. Воспоминания только о первых месяцах.

    С восемьдесят пятого по девяносто первый — работа на зеленоградском заводе «Радиосвязь». Эти годы смазаны, туманны, помнит он их как‑то странно. Девяносто первый — его почему‑то опять занесло в Тиходонск, непонятная авария, не оставившая на теле никаких следов, Кузяевка, потом неврологический санаторий… Девяносто второй — снова тот же завод, только с новым названием — ПО «Электроника». Девяносто седьмой, когда началось раздвоение и в старой телесной оболочке обнаружился совершенно другой человек…

    «Если верить книгам учета, то вы не появлялись на свет…» «Три года в комитетской школе, потом в Особом учебном центре. И в экспедиции работали вместе, сколько раз я тебя прикрывал!.. Это Куракин нас подставил в Гондурасе!»

    Итак, первые пять лет жизни и еще девять — с восемьдесят второго по девяносто первый. Именно там скрыта загадка его личности, к которой приложил руку профессор Брониславский.

    Ключи в импортном футлярчике, Бачурин Евгений Петрович с целой кучей телефонов, Куракин, Брониславский… Комитетская школа, Особый учебный центр, экспедиция… Исходного материала для первичной отработки набиралось достаточно. Макс хорошо знал, как ведется спирально расширяющийся розыск от одной точки. А сейчас точек было семь…

    Постукивая на стыках рельсов, поезд несся в Москву.

    Часть Третья

    СЛИЯНИЕ УРОВНЕЙ

    Глава первая

    ОСНОВНОЙ УРОВЕНЬ. УЧЕБА

    18 апреля 1983 года, 19 часов 45 минут, Голицынский район Московской области, температура воздуха плюс четырнадцать градусов, дождь, шквальный ветер.

    Антенная головка «волновой канал» имеет шестнадцать вибраторов, Лапин начал вкручивать блестящие стерженьки разной длины с одного конца, сержант Пономарев — с другого. Мокрые цилиндрики норовили выскользнуть из пальцев, но он держал цепко, с ходу попадал в резьбу и быстро закручивал.

    — Наматывая мили на кардан, я еду параллельно проводам, — напевал он намертво привязавшийся мотив.

    Он неплохо закрепил навык: встретились они с сержантом почти посередине.

    — Молодец, шпан! — приблатненно цыкнул зубом Витек. — Довинчивай!

    И, пружинисто распрямившись, повернулся к вбивающим колья Курочкину и Муслимову.

    — Быстрей, шпанята, не уложимся — шкуру сдеру!

    — Готово! — Вовка подергал металлический штырь с проушиной для троса и отшвырнул кувалду.

    — Готово! — Лапин поднял длинную, ощетинившуюся вибраторами на все четыре стороны головку, поднес к подъемнику, Курина вовремя подскочил и приподнял трубу, так что Сергей с ходу вставил деревянное колено основания в верхнее кольцо, не потеряв ни секунды. Он отметил, что сегодня они работают слаженно и перекрывают норматив.

    — Ставь подъемник! — заорал Витек, как будто кто‑то этого не знал.

    Курица с Сергеем подняли трубу стоймя, уперли понадежнее в землю, Вовка и Витек натянули две растяжки. Лапин, отпрыгнув, закрепил третью. Дождь сек лица и руки, тросики резали пальцы, бушлаты цвета хаки, несмотря на водоотталкивающую пропитку, набухли и потяжелели. Ветер раскручивал Г‑образно торчащий «волновой канал», Сергей наступил на одну из волочащихся по земле фал, веревка натянулась, и вращение прекратилось.

    — Мертво! — доложил Курица, попытавшись пошатать подъемник.

    — Поднимаем!

    Начиналось самое сложное.

    Высота антенны четырнадцать метров — десять дюралюминиевых секций по метр сорок. Каждую нужно просунуть в кольца подъемника, последующая поднимает предыдущую, намертво соединяясь с ней конусообразными сопряжениями. Есть еще два яруса растяжек — на восьми и тринадцати метрах. Даже при нормальной погоде установка ее требует изрядной сноровки и большой ловкости. А в сильный ветер…

    Раз! — резким движением Витек сунул снизу вверх первую секцию, головка поднялась на метр с лишним. Два! Головка выдвинулась еще выше. Три!

    Когда в дождь поднимаешь что‑то вверх, вода заливает глаза, попадает в рукава и за воротник, течет по телу, всасывая с кожи тепло и оставляя взамен пупырчатый озноб.

    — Сейчас бы самогоночки засадить, — оскалился Курица то ли в усмешке, то ли в страдальческой гримасе.

    — Цепляй, салабон! — раздраженно крикнул сержант. — Тебе еще до самогоночки надо двести рыбьих хвостов схавать!

    Каждый день на завтрак для разнообразия стола солдату полагался разносол. В качестве такового с удручающим постоянством выступала маленькая ржавая селедка. Поэтому срок службы измерялся в хвостах или погонных метрах сельди. До дембеля каждому предстояло обглодать семьсот хвостов или съесть сто сорок метров пряно‑соленой рыбешки.

    Иногда меню разнообразили бурые соленые помидоры или кислая квашеная капуста, но овощи поедались старослужащими, начиная с ранга «черпака», поэтому без двухсот хвостов не обходился никто. Самогонка и прочие вольности так же дозволялись после сорока метров селедки.

    Курица подпрыгнул, по‑обезьяньи ловко вскарабкался на подъемник, вставил в паз хомут, надел перемычку, принял от Вовки с Сергеем концы тросиков и защелкнул карабины.

    — Готово! — Он тяжело плюхнулся на землю, попав в лужу и взметнув облако брызг, на которые никто не обратил внимания, потому что они не могли ничего изменить.

    — Держать! — Витек погнал секции дальше, хотя теперь это было труднее — приходилось преодолевать сопротивление трех человек, растягивающих тросы каждый в свою сторону.

    Темное небо расколол ослепительно белый зигзаг, ударил раскат грома.

    Курица втянул голову в плечи и ослабил растяжку, металлический штырь сразу прогнулся, заваливаясь в сторону.

    — Дай ему по жопе, Кардан! — рявкнул сержант, но Петька сам выправил положение.

    — Чего очкуешь, если не повезет — и пернуть не успеешь! — перекрывая шум ветра, крикнул Муслим. — Сгоришь в кочерыжку, а грома не услышишь…

    Так что не дергайся!

    Из пелены дождя материализовался Трофимов. Он был в дождевике с накинутым остроконечным капюшоном. Лапин подумал, что лейтенант совсем не вымок, и еще раз ощутил, какая бездна существует между солдатом и офицером. В армии неравенство людей проявляется наглядней, чем где‑либо. Исключая, пожалуй, тюрьму.

    — Быстрей, ребята! — даже не приказал, а попросил начальник узла связи. Его призвали после института, и, как все двухгодичники, он был человеком больше штатским, чем военным. — Проверяющий копытом землю роет, сказал, не уложимся в норматив — со всех погоны снимет…

    — Вам‑то чего бояться, — с трудом загоняя очередное колено, выдохнул Витек. — Вернетесь на гражданку, плохо, что ли…

    — Разговорчики! — заорал вынырнувший словно из‑под земли Усков. Он тоже был в плащ‑накидке, но длинный, вечно вынюхивающий недостатки нос не умещался под капюшоном и был покрыт дождевыми каплями. — Пока вы возюкаетесь, враг вас десять раз накроет!

    — Как раз наоборот, — Витек устало распрямился, сделал знак, и Курица полез цеплять средний ярус. — Пока мы молчим, бояться нечего. А только выйдем в эфир, тут и начнут накрывать — и снарядами, и бомбами, и ракетами…

    — Так ты к чему призываешь?! — изумился прапор. — К саботажу? Может, еще дезертировать хочешь?

    — Успокойся «Виктор Иванович, — устало сказал лейтенант. — Пойдем лучше аппаратуру проверим.

    — Надо его к Воробьеву отвести, — напоследок пригрозил Усков. — Пусть разберется, что за птица.

    Трофимов и прапор залезли в кузов «Цветочка», или радиорелейной станции дальней связи «РДС‑69». Криво улыбаясь, сержант продолжал подсовывать очередную секцию и выдавливать сооружение на следующие метр сорок вверх. Сейчас это была вообще каторжная работа. Но сердце грели приятные воспоминания.

    У Ускова была злющая жена столь же дурного нрава, сколь и наружности.

    Наверное, судьба так мстила прапору за отвратительный характер и постоянные издевательства над солдатами. Но Витек придумал собственную месть, причем очень коварную и изощренную.

    Время от времени, поругавшись с супругой, прапор оставался ночевать в казарме. А глупый салабон Кардан на четвертом месяце службы залез на смазливую и вечно смеющуюся Лариску с третьей фермы, хотя все знали, что к ней и на метр лучше не приближаться без общевойскового комплекта химической защиты. Новичкам везет, повезло и Кардану — из всего разнообразия венерических и иных дурных заболеваний ему выпали всего лишь лобковые вши, именуемые в просторечии мандавошками. Он травил кровососущих паразитов одеколоном, жег спиртом, ловил и давил ногтями, так что они лопались с противным хрустом, оставляя на пальцах красные пятнышки. Но, несмотря на явное физическое превосходство, обеспечивающее победу в локальных столкновениях, добиться окончательного перелома в затянувшемся единоборстве Лапин не смог, так как механическое воздействие было малоэффективным, а вши размножались в геометрической прогрессии. Не видя другого выхода, он решил обратиться за советом к сержанту, который знал решительно все.

    Усков в очередной раз затеялся устраиваться на ночлег: послал Курочкина в каптерку за чистым бельем, а Муслимову приказал взбить матрац и подушку на пустующей в конце казармы кровати. Как раз в этот день смущенный и готовый перенести положенную порцию насмешек и издевательств, Лапин подошел к Пономареву со своей бедой. Но против ожидания и вопреки существующим правилам, Витек не стал насмехаться над салабоном, не стал даже задавать скабрезных вопросов. Он мгновенно посерьезнел, задумался и заговорщически поднес палец к губам.

    — Давай об этом не болтать, — шепотом произнес он, оглядываясь по сторонам. Такая забота о репутации молодого солдата тронула Сергея до глубины души. Он отнес ее на счет высшей мужской солидарности: бывают моменты, когда все шутки отбрасываются в сторону.

    — Возьми пузырек или баночку и налови туда штук десять, — по‑прежнему шепотом сказал сержант.

    Лапин подумал, что тому необходимо сделать какой‑то анализ или проверить, каким химикатом лучше разделаться с неистребимыми тварями. Уединившись в кузове «Цветочка», он отрешился от задач боевой и политической подготовки, занявшись скрупулезным делом, требующим точности, быстроты, а главное, незаурядной выдержки и терпения.

    А Пономарев между тем крутился, как организатор облавной охоты. Он снарядил Муслима за двумя бутылками вермута и плавлеными сырками, а сам принялся увиваться вокруг прапора, выказывая почтение и оказывая всевозможные знаки внимания. Усков решил, что сержант метит в первый приказ на дембель, и принял вид недоступный и строгий. С таким же видом он соизволил взять сверток с бутылками. Ровно через час прапор был готов. Завалившись на взбитую и свежезастеленную койку, Усков тонко сопел на вдохе и похрапывал на выдохе.

    Лапин к тому времени тоже выполнил поставленную задачу и принес баночку с несколькими десятками цепучих насекомых.

    — Знаешь, что это? — торжественно спросил сержант, осматривая добычу.

    — Бактериологическое оружие!

    И командным голосом приказал:

    — Рядовой Лапин, для выполнения боевой задачи за мной, шагом марш!

    Подойдя к лежащему на спине Ускову, Витек потрусил баночкой, будто солил густо заросшую грудь и выбивающийся из‑под форменных штанов к пупку мысок курчавых волос.

    — Атака закончена! — доложил он неизвестно кому, а Лапину пояснил с укоризной:

    — Между прочим, использование биологического оружия запрещено международными законами!

    — А я что? — смешался тот.

    — А ты производитель такого оружия! Знаешь, что будет, если Воробьев узнает? — Но тут же сменил гнев на милость. — Теперь заметай следы! Не знаю, как Воробьев, а Ус ков узнает — точно зашибет! Дуй в парк, отлей керосина и намочи везде, где есть волосы. А потом сбрей все к чертовой матери!

    Обрадованный Сергей побежал использовать чудодейственный рецепт, обещающий стопроцентное избавление от паразитов. А через неделю история получила продолжение: жена Ускова вызвала прапора на КПП и при большом стечении народа остервенело лупцевала по физиономии и при этом громко кричала: «Вместо денег заразу в дом носишь!» После прилюдной расправы тот добрых десять дней жил в казарме, причем пребывал в постоянной задумчивости и озабоченно высчитывал что‑то, загибая пальцы.

    Воспоминания развеселили сержанта, он засмеялся и, перекрывая шум ветра, крикнул:

    — Кардан, помнишь, как ты мандавошек ловил и в ведро бросал? А сам все свою песенку напевал, чтобы им веселей было!

    Он вытолкнул последнее звено и упер основание антенны в землю. Через три минуты станция вышла в эфир, а после окончания учений подполковник из штаба округа за перевыполнение норматива объявил благодарность отделению сержанта Пономарева. В расположение части они вернулись только к середине следующего дня.

    Первое, что услышал Сергей, войдя в казарму, его не обрадовало.

    — Лапин, давай к Воробьеву! — возбужденно выпалил стоящий «на тумбочке» Чурек. — Он тебя уже три раза спрашивал!

    У Сергея прошел холодок между лопаток. Никаких особых прегрешений он за собой не знал, но к особисту вызывают не каждый день, поэтому он стал перебирать все грешки, которые мог вспомнить. Самоволки, чуть‑чуть самогонки, неудачный опыт близкого общения с женским полом… За это можно перетягать весь личный состав!

    «Может быть, за прапора?» — мелькнула тревожная мысль. Тогда все сходится — больше никто не поражал командиров биологическим оружием! Правда, непосредственно поражал Витек, но само оружие было его, лапинским, значит, он выходил соучастником…

    Но капитан встретил его миролюбиво, сразу стало ясно, что ни о какой ответственности речи нет.

    — Ты рапорт на учебу подавал, в училище связи? — Воробьев был кряжистым, широкоплечим, с круглым добродушным лицом. Его боялись не самого по себе, как Ускова, а за ту должность, что он занимал.

    — Подавал, — кивнул Сергей и облегченно перевел дух.

    — Пришла разнарядка на одно место, — Воробьев заглянул в лежащую перед ним бумагу. — Но это школа КГБ.

    — Почему КГБ? — поежился от грозной аббревиатуры Сергей.

    Особист по‑свойски подмигнул.

    — Наверное, правительственная связь. Двенадцатое управление Комитета.

    Оформляйся, какая тебе разница, где учиться. Зато служба будет поинтересней. Да и рекомендуют тебя.

    Лапин понятия не имел, кто его может рекомендовать, а потому пропустил эти слова мимо ушей. Он вдруг почувствовал какое‑то изменение своего положения в окружающем мире. Бесправный рядовой первого года службы сидит в кабинете особого отдела как в какой‑то ленинской комнате и на равных разговаривает с грозным капитаном Воробьевым. Причем тот с ним доброжелателен, вполне откровенен и доверителен, даже приоткрывает завесу над государственными секретами! Они вроде как коллеги. Одно это сразу отделяло Лапина от всех остальных военнослужащих полка. Если он согласится, то станет своим во множестве таких, внушающих простым людям страх, кабинетах. Если откажется, новое ощущение исчезнет и он сольется с серой массой рядового армейского быдла.

    — Что скажешь? — поощряюще улыбался особист. — Или надо подумать?

    — Я согласен, — быстро ответил Сергей.

    Москва, 15 октября 1986 года, учебно‑тренировочный полигон Высшей школы КГБ СССР, 11 часов 40 минут.

    Никто из курсантов не знал, что в действительности ждет их в четвертом секторе. Кто говорил — особая, напичканная датчиками кукла, кто клялся, что приговоренный к высшей мере преступник. Тех, кто прошел испытание, сразу увозили на загородную базу, так что утечка информации исключалась. Неизвестность угнетала, и Карданов обрадовался, когда наконец настал его день.

    Первые три сектора Макс преодолел успешно и чувствовал, что укладывается по времени.

    Вначале была обычная полоса препятствий: глухой двухметровый забор, бассейн с водой, шест и длинная доска на пятиметровой высоте, канат, коридор с тяжелыми поленьями, хаотично раскачивающимися на длинных цепях, двухметровая яма, узкий подземный лаз, выходящий в охваченный огнем бетонный бункер. Забор он перепрыгнул легко, от холодной воды захватило дух, мокрая одежда и ботинки скользили по шесту, но выручила крепость рук, высоты он никогда не боялся и пробежал по доске играючи. Как водится, ожег руки, скатываясь по канату, набил кулаки, плечи и предплечья о поленья, высушил в огне комбинезон и слегка опалил виски.

    На втором этапе надо было подняться по пожарной лестнице на пятый этаж и пробежать по полутемному чердаку среди разорванных взрывом человеческих тел, то ли настоящих, то ли муляжных, мнения и здесь расходились, хотя запах стоял специфический… Но, поскольку дотрагиваться до рук, ног и внутренностей не требовалось, никто особенно в суть проблемы не вникал, тем более что существовала более насущная забота: отбиться от двух неожиданно нападающих «противников» в зловещих черных масках. Одного Макс сбил задней подсечкой, второго ударом локтя в челюсть, сэкономив секунды, уходящие обычно на борьбу.

    Тяжело дыша и пошатываясь, он ворвался в третий сектор. Со всех сторон гремели выстрелы, то тут, то там высвечивались фигуры мишеней. Стрелять можно не во все: враги перемешивались с заложниками, а распознать, кто есть кто, надо всего за две секунды. Макс работал со «стечкиным» — прикладистой и довольно надежной машиной, если палить одиночными, а двадцатипатронный магазин позволял не тратить время на перезарядку.

    Бах! Бах! Бах! Результативность огня прямо пропорциональна числу выстрелов, поэтому меньше двух‑трех раз он на спуск не нажимал. Бах!

    Бах! Пот заливал глаза, но вытирать его некогда, промах можно компенсировать вторым выстрелом, если успеешь и если не всадишь добавочный заряд в заложника. Обостренное чутье подсказывало Максу результаты стрельбы.

    Бах! Бах! Промах… Бах! Бах! Бах! Хорошо… Бах! Бах! Бах! Зацепил кого нельзя… Бах! Бах! Оба в цель. Бах! Бах! Бах! Не понял… Все? Нет!

    Бах! Бах!

    Затвор заклинило в заднем положении, но цели больше не появлялись, и свет, ворвавшийся в открытую дверь, стал сигналом окончания упражнения.

    Наступила такая тишина, что Максу показалось, будто он оглох, но звонкий обычно щелчок затворной задержки глухо прорвался сквозь набившуюся в уши невидимую вату. Все это он осознавал на бегу, пряча «АПС» в портативную кобуру и проверяя, насколько надежно заперлась защелка. Хищно изогнувшись, он расстегнул клапан и выхватил из кармана‑ножен остро заточенный боевой нож. Вырезы рукоятки намертво соединились с закостеневшими пальцами.

    Сейчас Макс не думал о загадке четвертого сектора, он превратился в снаряд, целеустремленно мчащийся к цели и не имеющий возможности изменить траекторию. Но за следующей дверью ничто не напоминало учебно‑тренировочные помещения — обычная жилая комната: платяной шкаф, диван, на который небрежно брошена фуражка с васильковым «комитетским» околышем, стол с дымящейся чашечкой кофе, развернутый задом телевизор со снятой крышкой, во внутренностях которого, мурлыча что‑то себе под нос, ковырялся самый настоящий человек. В спортивном костюме и тапочках.

    Вначале Макс зацепился за фуражку, потом за кофе, потом за ремонтирующего телевизор человека. Каждая зацепка тормозила убийственный снаряд.

    Он перепутал помещения! Тир и полигоны, учебные сектора выглядят совсем не так! Это общежитие обслуги! Перед ним даже не списанный обществом смертник, а ни в чем не виновный военнослужащий, причем свой, сотрудник Системы, какой‑нибудь прапорщик Иванов с выслугой в пятнадцать лет! Надо срочно бежать дальше, искать настоящий четвертый сектор! Но почему он не поворачивается на шум?

    — »Наматывая мили на кардан, я еду параллельно проводам…» — разобрал он монотонное мурлыканье.

    Психологи полигона перестарались. Макс шевельнул кистью, и нож сам изменил положение: если раньше клинок смотрел вперед, то теперь развернулся острием к локтю, для удара с замахом. Скользящий шаг, второй, рука взлетает вверх и падает вниз, блестящая сталь входит под левую лопатку, тело напрягается и обрушивается вперед, сбивая с тумбочки рассроченный телевизор, что‑то теплое брызжет на руку, он рывком выдергивает нож, лезвие уже не блестит, из раны толчками выбивается кровь, тяжелый агональный вздох… Макса замутило, и он выбежал наружу. Кукла действительно чертовски походила на человека!

    Измученная физическая оболочка Макса Карданова, забыв про усталость, огромными прыжками неслась по коридору к выходу, душа омертвела, а сознание отключилось, но заметило вывеску на грубой железной двери: «4‑й сектор». Макс будто получил пулю под дых и чуть не упал. Значит, все же ошибка! В руке он сжимал окровавленный нож, на ладони тоже потеки крови… Вроде бы жидкая, ненастоящая, но сейчас показалось — обычная, человеческая… Неужели… Но несколько минут назад вывески не было, он должен был свернуть в третью дверь справа и туда свернул! И не бывает таких совпадений, чтобы он перепутал дверь, попал в жилую комнату и находящийся там человек напевал дурацкую песенку, привязавшуюся к нему несколько лет назад и обусловившую армейскую кличку, а впоследствии оперативный псевдоним! Такого не может быть! Табличка — еще одно испытание устойчивости нервной системы…

    Подобрав в углу кусок грязной ветоши, он вытер руки, протер нож и спрятал его в ножны, после чего спокойно вышел на белый свет. Его сильно качало.

    — Слушай, Карданов, ты что, совсем охерел! — заорал выбежавший навстречу разъяренный Бизон. Сердце Макса покатилось куда‑то вниз. «Все, трибунал!» — Ты Косте Белову локтем челюсть выбил!

    — Сказали же — в полную силу, как в настоящем бою… — промямлил он.

    — Мало ли что сказали! Сам должен соображать, — Бизон немного успокоился. И уже другим тоном добавил:

    — А зачем ты нашего техника зарезал?

    У Макса словно камень с души свалился.

    — Пусть не попадается под руку!

    Бизон пристально смотрел на него, уголки губ подергивались все сильнее, наконец он расхохотался и обнял курсанта за плечи.

    — Ну ты зверь! Так еще никто не отвечал! — И, понизив голос, добавил:

    — По песне догадался?

    Макс сделал удивленное лицо.

    — По какой песне?

    — Ладно! — Инструктор сильно хлопнул его по спине. — Я нарочно ее поставил. Подсказка. Ты бы никогда не ударил!

    — Не понимаю, товарищ майор!

    Бизон перестал улыбаться.

    — Почистить и смазать оружие, отчитаться за патроны, привести себя в надлежащий вид и убыть на базу номер два!

    — Есть, товарищ майор! — четко, как и положено, ответил Карданов.

    Подмосковье, 20 октября 1986 года. База №2 Высшей школы КГБ СССР.

    Из пятнадцати экзаменующихся восемь не прошли четвертый сектор. Еще двое прошли, но впали в истерику у ложной таблички при выходе. Всех десятерых перевели на профиль, не связанный с диверсионно‑боевыми действиями. Один хотя и выдержал испытание, не захотел продолжать учебу и подал рапорт на увольнение.

    С оставшимися руководство школы провело индивидуальные беседы. Точнее, парные беседы, потому что вызывали по двое.

    — Вы прошли полный теоретический курс, всестороннюю практическую подготовку, успешно выдержали тестирование и контрольные испытания, — веско говорил генерал‑лейтенант Бутко. Начальник школы выглядел гражданским человеком, форму он надевал только по большим праздникам, но курсанты знали, что почти всю жизнь он провел за кордоном, работая по линии нелегальной разведки. И, несмотря на молодость, понимали, что это значит. — Сейчас в инстанциях, — начальник многозначительно поднял палец, а его замы понимающе кивнули, — в самых высоких инстанциях рассматривается предложение КГБ СССР о создании нового подразделения. Точнее, о воссоздании необоснованно и преждевременно упраздненного подразделения, существовавшего еще в системе НКВД СССР.

    У Бутко было вытянутое костлявое лицо с выдающимися скулами и болезненно запавшими глазами, на правой щеке торчала довольно большая бородавка, о которую постоянно цеплялся взгляд Карданова. Ходили упорные слухи, что начальник «на вылете» и замполит с замом по учебной работе ведут подковерную борьбу за еще не освободившееся кресло.

    — Вы слышали что‑нибудь о подразделении «Л»? — спросил Бутко.

    — Никак нет! — рявкнул Гена Прудков. В последнее время его постоянно ставили в пару к Карданову и даже поселили в одной комнате.

    — Нет, — качнул головой Макс.

    — И слышать не могли, — сказал генерал, а замполит подтверждающе кивнул. Он походил на упитанного хомяка и, хотя любил рассказывать курсантам про свои ценные вербовки, никогда не выезжал за рубеж, сделав карьеру в парткомах центрального аппарата. — Эта служба занималась ликвидацией предателей и изменников Родины, врагов советской власти и Коммунистической партии, которые скрылись за границей, надеясь избежать возмездия…

    — Справедливого возмездия, — добавил замполит, и генерал недовольно повел бровью, после чего хомяк замолчал. Длинный и тощий, похожий на жердь зам по учебе сидел как истукан, пристально рассматривая курсантов водянистыми глазами, словно проверяя в очередной раз их благонадежность.

    Про него вообще ничего не было известно, как про длинный стол под красным сукном, за которым восседали все трое.

    — В последнее время случаи предательства и перехода на сторону противника участились, поэтому целесообразность воссоздания подразделения «Л» вполне назрела.

    Начальник сделал паузу, давая курсантам возможность осознать услышанное. Макс уже понял, о чем пойдет речь. И знал, что он ответит.

    — Вам предлагается пройти подготовку для работы в новой службе, — произнес начальник школы. — Какие есть возражения?

    На несколько минут в помещении воцарилась тишина.

    — Возражений нет, — произнес Макс.

    — И у меня тоже…

    Обычно Прудков говорил быстро и уверенно, а сейчас проблеял, словно баран перед закланием. Он хотел стать резидентом под дипломатической «крышей» в какой‑нибудь богатой европейской стране — Австрии или Швейцарии… Но понимал: отказ от ответственного задания навсегда закроет такую возможность.

    — Хорошо, что вы оправдываете доверие, — чуть улыбнулся Бутко. — В таком случае мы направим вас на шесть месяцев в Особый учебный центр для прохождения углубленной специализации. Но есть еще одна деталь…

    Курсанты насторожились. Обычно такие добавления не сулят ничего хорошего.

    — Вы будете работать в паре…

    Карданову это не понравилось. Генка не вызывал каких‑либо конкретных претензий, но что‑то в нем настораживало. То ли бессмысленный взгляд, то ли стремление винить во всех своих бедах и неудачах окружающих, то ли вспышки немотивированной агрессивности.

    — В оперативных целях вам необходимо внешнее сходство. Когда пары подбирались, то учитывалась конституция, рост, тип лица. Для окончательной доводки товарищу Прудкову придется подвергнуться несложной пластической операции для изменения внешности… — Генерал выдержал еще одну паузу. — Вопросы есть?

    — Почему мне операцию? — запальчиво спросил Генка, хотя всегда был исключительно почтителен с начальством и никогда ему не возражал. — Тогда давайте жребий бросим!

    — Отвечаю, — доброжелательно произнес генерал. — Жребием такие дела не решаются. Один из вас должен быть первым номером, а второй его прикрывать. Первому номеру необходима совершенно естественная внешность, поэтому изменению подвергается номер второй. В вашей паре учебные, боевые и психофизиологические показатели выше у Карданова, поэтому роль первого номера отведена ему. Я ответил на ваш вопрос?

    — Ответили… — после некоторой заминки нехотя произнес Прудков.

    — В таком случае можете быть свободны. Желаем успехов в дальнейшей учебе и последующей работе.

    Когда они вышли, Генка повернул к Карданову возбужденное, исполненное обиды лицо.

    — Видишь, как получается! Я из‑за тебя должен рожу резать! А ты в стороне! Подумаешь, показатели у него выше! Ну и что, что показатели?

    Так мне из‑за этого под нож ложиться?!

    Чего‑то подобного и следовало ожидать. Карданов почувствовал себя виноватым, хотя прекрасно понимал, что никакой его вины тут нет.

    — При чем здесь я? Не хочешь — возьми и откажись.

    — Да, откажись! Умный какой! Я откажусь, меня выгонят, а ты поедешь резидентом в Вену! Молодец, хорошо придумал!

    В этом был весь Генка Прудков, отныне его напарник.

    Место, координаты которого неизвестны, 28 апреля 1987 года, Особый учебный центр КГБ СССР.

    — Борсхана, независимое развивающееся государство социалистической ориентации на юге Африки, расположена между ЮАР и Намибией, площадь пятьсот шестьдесят тысяч квадратных километров, население шесть с половиной миллионов человек…

    — Шесть миллионов пятьсот шестьдесят тысяч, — брюзгливо поправил Крымский. — Или для вас шестьдесят тысяч человек значения не имеют?

    — Имеют, товарищ полковник! — покаялся Макс и получил знак продолжать ответ. — Президент — прогрессивный общественный и политический деятель Мулай Джуба, видный борец за освобождение Африки от колониального господства и большой друг Советского Союза. Полезные ископаемые: золото, алмазы. Исключительно важное стратегическое расположение, позволяющее осуществлять радиотехнический контроль Западного полушария. Наличие советской базы атомных подводных лодок…

    — Не базы, а пункта ориентации и ремонта, — теперь вмешался Желудев, и Макс согласно кивнул:

    — Так точно, товарищ подполковник! Высокая активность ЦРУ, попытки политической переориентации, в 1984 году с нашей помощью предотвращен государственный переворот. Зона жизненно важных интересов СССР в этом районе мира. Условия оперативной работы четвертой категории сложности…

    — А почему? — прервал Карданова третий член комиссии полковник Журавский. — В Штатах уровень сложности пять, на то они и главный противник. А в дружественном социалистическом государстве — четыре! Как так может быть?

    Макс обескураженно замолчал. А ведь действительно…

    — Не знаю… В учебниках написано про государственный и политический строй, а в лекциях — про четвертый уровень сложности…

    — Ладно, — добродушно сказал Крымский. — Это вопрос не курсанту…

    Тем более что Владимир Михайлович и сам вряд ли сможет дать однозначный ответ. — Все трое понимающе переглянулись.

    — Вы свободны!

    Через несколько минут объявили итоги экзамена по оперативно‑политической обстановке в странах мира. В строю стояли два курсанта, похожие как братья‑близнецы. Карданов получил «отлично», Генка — «хорошо». Начальник ОУЦ полковник Крымский поздравил обоих с окончанием учебы и пожелал успехов в предстоящей работе. Никакие дипломы и свидетельства здесь не выдавались: совсекретные справки переправят специальной связью и вошьют в личные дела. Нагрудный знак тоже не полагался, его заменило крепкое рукопожатие Крымского.

    — От души желаю тебе в Борсхану не попадать, — шепнул полковник, наклонившись к уху Карданова, и дружески подмигнул.

    — Что он тебе сказал? — ревниво допытывался потом Генка. Его шрамы зажили и практически не различались. Но он был обижен. И за более низкие оценки, и за посредственные результаты тренажерных тренировок. Причем обижался не на себя, а на Крымского, Журавского, Желудева, Спеца, на тренажер и, конечно же, на Карданова. «Если бы ты из кожи не лез, учился нормальненько, средне, вот и были бы мы на равных, — болтанул как‑то он.

    — Им тут особенно выбирать не из кого, ставили бы четверки как миленькие и тебе и мне, и обоим хорошо было бы! Они же нас нарочно стравливают, неужели не понятно? Тебе надо быть отличником, а я остаюсь виноватым, как всегда!»

    — Да ничего особенного он не сказал, — отмахнулся Макс. — Пойдем пока с Савченко попрощаемся.

    Напарник поджал губы.

    — Ты иди, а я у вертолета посижу. Это же твой друг… Мне он трояк влупил — вот и все прощание!

    Спец, как всегда, толокся в тренажерном зале возле виртуального имитатора реальности, напоминающего сложный спортивный снаряд для тренировок космонавтов. Зависший в неестественной позе распахнутый сенсорный скафандр был похож на выпотрошенный труп, а подполковник увлеченно составлял программу очередного упражнения, в изобилии нашпигованную такими и еще более жуткими трупами. На шум шагов он сторожко вскинул крупную голову с коротко стриженными седыми волосами.

    — Закончили? — Яркие голубые глаза сейчас не отблескивали ни льдом, ни сталью.

    Макс кивнул.

    — Через полчаса вертолет. Попрощаться зашел.

    — С ним? — Спец кивнул на тренажер. Он одушевлял машину и под предлогом доводки и контроля программ часами висел на растяжках, выделывая головокружительные трюки. Он любил жить в виртуальной реальности, воспроизводящей всевозможные опасности и дающей возможность испытать острое чувство риска. Хотя долгие упражнения съедали ресурсы нервной и сердечно‑сосудистой систем, о чем сам Савченко неоднократно предупреждал новичков. «Он больной, — говорил Генка. — Когда‑нибудь он так и умрет на тренажере». Макс тоже опасался, что в конце концов это произойдет.

    — И с ним тоже, — Карданов погладил хромированную сталь опорной стойки.

    — Ты неплохо работаешь, — сказал Спец. — Но я тебе скажу то, чего раньше не говорил.

    Он подошел почти вплотную — глыба мышц и навыков убийства, боевой робот. Терминатор из одноименного фильма.

    — Ты хочешь, чтобы все было по правилам. В тебя прицелились, ты выстрелил. Вроде самооборона. Тебя послали на ликвидацию отпетого негодяя с отвратительной харей — моральное самооправдание. Как в кино. Здесь черное, а вот здесь — белое.

    Подполковник Савченко вздохнул. Он не был роботом, потому что белая футболка сильно взмокла под мышками и на груди, явственно ощущался запах рабочего пота. А Терминаторы не потеют.

    — Только в жизни так не бывает. Негодяй может быть красавчиком, он чей‑то муж, чей‑то отец, чейто сын, его жена может оказаться рядом в момент ликвидации… Это не имеет никакого отношения к делу. Если ты хоть на миг задумаешься — провалил задание и сам сгорел! Поверь, я знаю много примеров…

    Спец левой рукой потер грудь.

    — И дуэлей устраивать не надо, ждать, пока он вынет оружие, повернется лицом — это дурость и больше ничего. Даже не глупость, а дурость.

    Есть возможность выстрелить в затылок — пали! И даже не задумывайся, хорошо это или нет! Потому что, если задумываться, не надо было сюда идти!

    Убивать всегда нехорошо, и есть очень много чистоплюев, которые тебе про это охотно расскажут. И они же осуждают врагов, предателей, требуют для них высшей меры! Но… Чтобы они сами подыхали! Здесь вынесли приговор, а он там сразу и помер. А гады не хотят подыхать, они очень живучи, потому что других в землю кладут и их жизни в себя всасывают… Так что приходится кому‑то работать… Как в любой работе, тут своя техника безопасности, и ее надо соблюдать.

    Макс кивнул.

    — Я это все понимаю. А как на месте выйдет — не знаю. Тренировки — это одно, а взаправду — совсем другое…

    — Верно. Вот у напарника твоего все хорошо выходить будет. Гораздо лучше, чем на тренажере.

    — Почему?

    — Не знаю. Вернее, объяснить не могу. Но попомнишь мое слово!

    Только…

    Савченко на миг задумался, словно взвешивая — говорить или нет. Но потом решился и наклонился к уху ученика, как недавно начальник ОУЦ.

    — Скорей всего не придется вам этим заниматься. Отдел «Л» решено не создавать. Там, наверху, посчитали, что это незаконная деятельность, нарушающая международное право. Как будто те гады ничего не нарушают!

    — Это точно? — опешил Макс.

    — Да. Только никому ни слова, пока вам официально не объявят.

    — Вот оно как… Может, и к лучшему… Честно говоря, мне не по душе это дело, если взаправду.

    — Ну, назад уже не отыграешь. Ты получил такую специальность, что делать дело все равно придется. Не сейчас, так через пять лет, десять, не в одном подразделении, так в другом.

    Видно, лицо у Макса изменилось, и Спец не захотел омрачать последние минуты общения. Улыбнувшись, он хлопнул начинающего Терминатора по плечу.

    — Хотя, может, и обойдется — в жизни всякое бывает! Давай, беги к вертолету, а то опоздаешь!

    Из глухого чрева транспортного вертолета не определишь ни направления полета, ни маршрут. Через три часа грохота и мелкой вибрации они, щурясь, вылезли на бетонку подмосковного военного аэродрома. И вновь окунулись в обычный человеческий мир. Оба получили десятидневные отпуска, причем Карданова неожиданно вызвали к замначу Школы по тылу и вручили ключи от двухкомнатной квартиры, чему он был несказанно удивлен. С жильем в Комитете было получше, чем везде, но обычно точкой отсчета становилась однокомнатная хрущевка где‑нибудь на окраине, полученная через трипять лет службы. А тут сразу, почти в центре, рядом с метро и сразу две комнаты. Фантастика!

    — За что тебе вдруг? — оскорбленно спросил Прудков. — Опять за учебу и показатели? Так за это оценки повыше ставили! Квартира‑то при чем?

    Жить‑то всем где‑нибудь надо! А ты опять за мой счет!

    Карданов почувствовал, что напарник его откровенно ненавидит.

    — Почему за твой? Ну, хочешь, давай вместе там жить будем!

    — Ну да, молодец. Все будут знать, что Прудков в улучшении жилищных условий не нуждается и квартиру ему давать не надо! Так и останусь у тебя вечным квартирантом! Хорошо придумал, спасибо! — с горечью ответил Прудков, и его новое лицо, лицо Макса, приняло выражение обиды, характерное для Генкиной физиономии. Будто сквозь маску проступил подлинный облик.

    Когда отпуск кончился, Карданову и Прудкову объявили, что создание службы «Л» отложено на неопределенное время, а им предстоит другая работа. Гораздо более серьезная, конспиративная и ответственная. Это удивило обоих, ибо они считали, что более серьезной и ответственной работы попросту не существует.

    Глава вторая

    ОХОТНИКИ И ДИЧЬ

    Тиходонск, 11 февраля, 12 часов 40 минут, минус три, солнце.

    — Ты просто не понимаешь, о чем идет речь! Не о Лапине, не о наших к нему претензиях. — К, разговаривал с Юмашевым как строгий, но доброжелательный учитель интерната для умственно отсталых с двенадцатилетним дебилом.

    Они гуляли по Левому берегу, там же, где два дня назад Юмашев обсуждал с Тимохиным судьбу Тахира. Если это можно было назвать прогулкой.

    Встречу назначил К., но вывез его сюда Юмашев. За прошедшие сорок два часа здесь ничего не изменилось. Тот же чистый, с речным запахом, воздух, те же проволочные остовы зонтиков, тот же плотный, укатанный ветром снег, на котором еще можно разобрать две цепочки полустертых следов. А в городе, раскинувшемся на противоположном берегу, изменилось многое. Недаром километровый отрезок пляжа с трех сторон блокирован черными джипами. Кроме штатной охраны, Тимохин задействовал и боевиков. Хотя после событий прошлой ночи, когда застрелили Кондратьева и убили или захватили почти всех авторитетов тахировской группировки, вероятность мести существенно снизилась. Точнее, отодвинулась на неопределенное время.

    — Меня интересует другое. Как вы пробили блокаду? Что он сказал? Дословно. Кто при этом присутствовал? Как процедура фиксировалась?

    К, остановился и впился высасывающим взглядом в зрачки банкира. Он знал, что умеет вселять в сердца людей страх, даже когда звериные уши прикрыты шапкой. Потому что биоволны прямой и вполне реальной угрозы исходили от него постоянно. Сейчас поток отличался особенной силой.

    Но банкир стоял на своей земле, в окружении своих людей. Бывают моменты, когда авторитет и могущество чужака не стоят ничего, если он не может немедленно и эффективно защититься от грубого физического насилия: выстрела, удара ножом, наброшенной на шею удавки… Сейчас как раз выдался такой случай.

    — Ты ведь один здесь? — спросил Юмашев.

    Только очень далекому от мира спецслужб и криминала человеку этот невинный вопрос мог показаться и в самом деле безобидным. К, посмотрел на банкира по‑новому, с интересом, и усмехнулся одним уголком рта. Юмашеву померещилось, что если губа отодвинется дальше, то выглянет длинный и острый волчий клык. Эта усмешка показала, что с К, не следовало так говорить. Он никогда не оставался беззащитным. Никогда и нигде.

    — Хочешь спустить меня в прорубь? — казалось, у него даже улучшилось настроение. — И списать под какую‑нибудь легенду?

    Улыбка стала шире, но клыки не показались. Пока. Руки он держал в карманах. При посадке в машину его незаметно проверили детектором, и металла массой больше пятидесяти граммов не обнаружили. Но дело не в металле. «Если сердце из железа, и деревянный кинжал хорош», — говорят грузины. Стилеты из особо прочного дерева не раз использовались наемными убийцами, да и взрывчатку детектор не заметит. Правда, уровень К, не таков, чтобы подрываться с недругом. Да и повода особого пока нет… И все же Юмашев испытывал сильное беспокойство.

    — Знаешь, что такое «Консорциум»?

    Юмашев кивнул:

    — Ты забыл, кто его создавал.

    — Создавался скелет. Потом он оброс плотью, нарастил мускулы, вооружился… Не думаю, что ты представляешь наши возможности…

    Банкир пожал плечами.

    — Кое‑какие слухи доходили… Про размах международного бизнеса, про учредителей. Болтали даже, что «Консорциумом» и государством управляют одни и те же люди…

    — Во всяком случае, нам отдают долги исправней, чем Центробанку. Например, задолженность Заира России составляет тридцать пять миллионов долларов и считается невозместимой в этом веке. Между тем тот же Заир исправно возвратил «Консорциуму» двадцатимиллионный кредит. А знаешь почему?

    — Почему?

    Юмашев полностью упустил инициативу и попал под гипнотизирующее влияние собеседника. Тот улыбнулся еще шире.

    — Потому что нам отдать приказ о ядерном ударе гораздо проще, чем официальным властным структурам! И гарантия исполнения будет стопроцентной! Причем никакие накладки не смогут его замедлить!

    Банкир подавленно молчал, К, улыбался с торжеством победителя. Он явно не врал.

    — Но в данный момент это не имеет значения, правда? Кругом твои люди, и то, что далеко и потом, не играет никакой роли, важно только то, что здесь и сейчас. Да?

    Тяжелая твердая ладонь похлопала по ватному плечу.

    — А что это у тебя?

    Рука в тонкой черной перчатке ткнула Юмашева в грудь. Он опустил голову и увидел на серо‑черной буклированной ткани щегольского пальто яркую красную точку. И хотя Юмашев никогда не был оперативником и видел подобные штуки только в кино, он почувствовал, что его бросило в жар.

    Красная точка являлась маркером лазерного целеуказателя. Она показывала прильнувшему к оптике невидимому снайперу место, куда попадет пуля.

    Откуда у Куракина взялся снайпер, как он узнал, где будет происходить разговор, каким образом сумел замаскироваться?.. Вопросы промелькнули один за другим, но ответ нашелся лишь на последний: стрелок лежит на заснеженном льду в белом маскхалате. И попадет в левую часть груди, ближе к сердцу.

    — Вижу, я убедил тебя не делать глупостей. — К. еще раз хлопнул бывшего коллегу по плечу, и точка исчезла. — Теперь давай отвечай!

    Улыбка соскользнула с лица, как сдернутая маска, тон стал резким и требовательным. К, обозначил свои возможности, расставив все по полочкам. Юмашев подумал, что если он захочет, то боевое звено штурмовых вертолетов вынырнет из‑за черной рощи и разнесет шесть джипов вместе с охранниками.

    — Я пошутил. Мы не пробили блокаду. Просто при испытании на полиграфе выявились блокированные участки, и я хотел выяснить у тебя подробности.

    — И выяснил?

    Гипнотизирующие глаза были почти лишены ресниц, зрачки сужены до размеров булавочной головки.

    — Разве ты забыл непременное правило Комитета: меньше знаешь — дольше живешь?

    Юмашев покаянно вздохнул, как двенадцатилетний дебил, нассавший в постель.

    — Я допустил ошибку… Ты же знаешь, мне можно доверять! К тому же я уже ничего не помню! — В его голосе чувствовались убеждающе‑просительные нотки.

    — Это хорошо, — похвалил К. И как о сущей безделице спросил:

    — А как получилось, что он завалил моих людей?

    — Не знаю. Какая‑то случайность…

    — Ты веришь в случайности?

    — Его привел наш сотрудник для трудоустройства… Звучит наивно, но дело действительно в простом совпадении! Во всяком случае, мне ничего больше не известно…

    — Как фамилия сотрудника? Я хочу с ним поговорить!

    — Терещенко. Но он умер…

    — Тоже случайность?

    Внезапно Юмашев понял: это не беседа. С него учиняют спрос. Вникать в тонкости никто не будет: виноват — отвечай! И особенно дотошно выяснять наличие и степень вины тоже не будут. Есть факт, этого достаточно.

    — А кто еще его знал? Кроме умершего?

    — Терещенко говорил про какого‑то дельца с завода. Он ему звонил насчет Лапина, потом тот перезванивал…

    — Номера телефонов в вашей фирме фиксируются?

    — Да, все аппараты с определителями. А Терещенко сразу угодил в больницу и наверняка не успел сбросить.

    — Отлично! — вроде бы обрадовался К. — Тогда прокатимся к тебе и проверим. А потом надо пообедать. Я проголодался на свежем воздухе. Ты знаешь приличный ресторанчик? Только давай не в «Маленький Париж»!

    Он оглушительно захохотал, хотел обнять банкира за плечи, но вовремя отдернул руку и просто плечом к плечу пошел со старым товарищем к машине.

    Москва, 12 февраля, 18 часов, минус двенадцать, ветер, снег.

    На новой территории, будь это лес, город или страна, следует оборудовать для себя «точку». Вырыть землянку, подобрать просторное дупло, выбрать безопасный район, снять номер или квартиру, арендовать или купить дом. Только после этого можно приступать к выполнению задания.

    Макс договорился с таксистом за сто баксов в час и уже проездил около трехсот. Отыскав очередной круглый вестибюль метро, тот медленно объезжал вокруг, останавливался и ждал, пока пассажир в очередной раз скажет «нет». Ждать приходилось недолго. Водителю было за пятьдесят, он много повидал на своем веку и ничему не удивлялся.

    — Нет, значит, погнали дальше! — бодро приговаривал он, включая передачу. — Будем ездить, пока не найдем. Или пока деньги не кончатся. Как в гарантии на машину: два года или двадцать тысяч пробега — что раньше наступит… Если бы вы еще какой‑то ориентир запомнили, глядишь, дело быстрей пошло!

    — Там есть цирк! — вдруг сказал Макс. — Я смотрел из окна на метро, а справа в квартале был цирк! Только что он этого не помнил и вдруг словно отдернулась какая‑то шторка. — И внизу в лотке продавали апельсины! А слева магазин «Океан», и туда стояла очередь!

    Водитель хмыкнул.

    — Знаешь, сколько в Москве лотков? И «Океанов»? А вот цирков всего два. А рядом с круглым метро — один. На Вернадке.

    «Волга» резво рванулась к цели, и на этот раз пассажир не сказал «нет». Когда машина сворачивала с проспекта Вернадского на Ломоносовский, Макс узнал место. Слева здание цирка, справа круглый выход метро. В створе с ним в нескольких сотнях метров большой Г‑образный жилой дом.

    Если смотреть из окна, метро будет впереди, а цирк справа. А слева должен располагаться «Океан»…

    — Давайте туда, — Карданов показал рукой. Он ощутимо волновался. Магазин должен был стать окончательным подтверждением реальности примет недавнего сна. Иначе все идет прахом… Мало ли что может человеку присниться!

    Но зеленая неоновая вывеска оказалась именно там, где он ее и видел.

    Выстрел наугад попал точно в цель.

    — Ну что? — с неподдельным интересом спросил водитель. Его, видно, тоже охватил азарт поисков. Каждому нормальному человеку должно быть небезразлично дело, которое он выполняет.

    — Приехали, — скрывая эмоции, ответил Макс. — Давайте во двор…

    Когда «Волга» развернулась и уехала. Лапин опечалился. Таксист был единственным человеком, которого он здесь знал, продолжением ниточки Тиходонск — Степнянск — «Синяя ночь» — Казанский вокзал — искомый дом. Иллюзией связи с привычными местами. Теперь ниточка оборвалась и он остался с гигантским городом один на один. Мороз забирался под брюки, влажноватый снег норовил облепить лицо. Было сиротливо и бесприютно. Длинное серое здание под прямым углом стыковалось со смежным домом. Большинство квартир светилось, но многие оставались темными, ожидая хозяев. Его никто и нигде не ждал. Сергею не верилось, что он тоже сумеет зажечь свет в одном из окон.

    Тем временем Карданов деловито осматривал запертые двери пяти подъездов. Решетки домофонов, россыпи кнопок под ними, еще ниже — круглые ручки с прорезями замочных скважин. Подойдя к первому подъезду, он вытряхнул из замшевого футлярчика ключи и приготовил самый маленький. Предметы из прошлого наконец обретали смысл. Но ключ вошел только наполовину, и Макс двинулся к следующей двери. Здесь тоже ждала неудача. В третью скважину ключ вошел, но не повернулся. К четвертой не подошел вообще.

    Зато пятая дверь открылась сразу. Прошлое соединилось с настоящим.

    Просторный и довольно чистый вестибюль показался знакомым. Три ряда почтовых ящиков вдоль длинной стены тоже навевали какие‑то ассоциации.

    Над ними висел указатель жильцов: на синем фоне белые фамилии и номера квартир. Ни одной знакомой фамилии Макс не увидел.

    Наверх он пошел пешком, надеясь, что интуиция подскажет, к какой из квартир на четвертом‑пятом этаже надо попробовать остальные ключи. Но интуиция молчала. Одинаковые двери — деревянная планка или декоративный пластик поверх броневого листа — слепо смотрели закрытыми стальными веками глазами замочных скважин. Подбирать ключи наугад было рискованно — вполне могли принять за квартирного вора.

    Макс поднялся на шестой этаж, когда к мусоропроводу вышла неопределенных лет женщина в халате и с ведром в руках. Она пристально уставилась на него, и он решил, что уже заподозрен в тайном умысле на кражу.

    Прижимаясь к стене, Карданов осторожно обошел неожиданного свидетеля и двинулся дальше.

    — Валерий Сергеевич, — раздалось за спиной, и он решил, что женщина зовет соседа, чтобы поделиться подозрениями. Инстинктивно он ускорил шаг. — Валерий Сергеевич! Подождите, вы куда?

    Макс обернулся. Женщина обращалась к нему. Он застыл на месте.

    — Что с вами, Валерий Сергеевич? Зачем вы идете на седьмой этаж? И почему не здороваетесь?

    — Извините. — Карданов слабо улыбнулся. — Я попал в аварию и почти потерял память. Я вас не помню.

    — Мы же рядом живем! Я — в сто двадцать третьей, а вы — в сто двадцать четвертой!

    — Извините. Это болезнь.

    Макс медленно спустился на площадку и сразу увидел свою квартиру. Она отличалась от остальных обычной дубовой дверью — шесть лет назад еще не было моды на стальные облицовки.

    — Вас спрашивали несколько раз какие‑то люди… Сказали — сослуживцы… Но те небось знают, куда вы уехали! Я уж подумала — шпионы…

    Женщина смотрела очень серьезно.

    — Почему вдруг шпионы?

    — А квартира‑то чья? Минатомэнерго! Меня много раз предупреждали, особенно когда только дом заселили…

    — Когда они приходили? — с безразличным видом спросил Макс.

    — Первый раз с полгода назад… И совсем недавно… Оставили телефон, просили позвонить, если вы появитесь. Прям я им так и разбежалась звонить! Что я, порядков не знаю?

    — Как вас зовут?

    Женщина удивилась.

    — Валентина Андреевна. Неужто и вправду позабыли? А я всех хорошо помню. Дольше всех первые жили, Петя с Таней. А потом началась чехарда: поживут два‑три года и уезжают. Правда, все серьезные, культурные, ничего не могу сказать! Но все парами — муж с женой, муж с женой. Только вот вы одинокий. И тоже дольше всех прожили… Да еще вернулись! А ведь никто не возвращался…

    — Валентина Андреевна, мы еще поговорим, но чуть позже. Я устал с дороги. А вы пока никуда не звоните. Успеется…

    Она кивнула.

    — Заходите, я вас покормлю. У вас же нет ничего! Почитай, пять лет проездили… Даже шесть!

    — Спасибо, не сегодня.

    Сейфовый ключ легко вошел в прорезь и мягко провернулся один и второй раз. Крестообразный отщелкнул засов и втянул защелку. Дверь открылась.

    Лапин‑Карданов с замиранием сердца зашел в незнакомую квартиру. Свою квартиру, в которой не был шесть лет.

    Тиходонск, 11 февраля, 14 часов 15 минут, минус два, легкая облачность.

    Установить контакт Лапина на ПО «Электроника» Юмашев поручил начальнику своей информационной службы, и тот блестяще справился с заданием, уже через час доложив результат. Проверка телефонного аппарата покойного Терещенко выявила два связанных между собой звонка. Восьмого февраля он позвонил в ПО «Электроника», девятого ему звонили из фирмы кабельного телевидения. Объединяло оба звонка то, что на другом конце провода находился Григорий Михайлович Мелешин. Митяев успел даже навести о нем некоторые справки.

    — Жучара еще тот! — сообщил он — Организовал свое дело, «кинул» соучредителей, тянет детали с «Электроники», не платит своим работягам…

    «Крышей» у него какие‑то блатные. Адрес фирмы…

    Юмашев слушал начальника разведки внимательно, а его гость — человек с холодным немигающим взглядом и нечеловеческими ушами — рассеянно рисовал электронной ручкой на экране наладонного компьютера. Но безразличие было притворным: и фамилию, и адрес он записал совершенно точно.

    — Так ты угостишь меня сегодня обедом? — спросил К., поднимаясь. — Только зайду кое‑куда…

    Через комнату отдыха он прошел в туалет. Почти сразу служба технической безопасности зафиксировала радиовсплеск из здания банка, но расшифровать его не смогла. По внутренней связи Тимохин встревоженно доложил начальнику.

    — Не надо искать источник, я знаю, в чем дело, — успокоил его Юмашев.

    На миг к нему вернулась уверенность в себе. Руководитель крупного банка, за ним большие деньги, серьезные связи, охрана, он узнает о том, что делал в сортире К., еще до того, как тот вышел из него! Почему он теряется, когда тот рядом? Неужели все дело в каком‑то животном магнетизме, подавляющем волю и вызывающем страх? Ну и что, если тот привез с собой нескольких головорезов и сумел их умело расставить? У него есть не менее опасные люди, и их гораздо больше!

    Юмашев вздохнул полной грудью. Сейчас он спросит: всегда ли мочеиспускание К, вызывает импульс радиоволн? Пусть знает, что они здесь тоже не пальцем деланные… Но, когда человек со звериными ушами вернулся, прилив уверенности прошел. И проявлять излишнюю осведомленность ему расхотелось.

    — Поехали, что ли? — спросил К. Юмашев поспешно поднялся. Святой долг хозяина — накормить гостя.

    — Поехали! — ответил он и вышел из кабинета вслед за приезжим.

    * * *

    Мелешин тоже собирался обедать. Настроение у него было скверным, причем скверность эта напрямую связывалась с бывшим подчиненным Сережкой Лапиным. Жалкий, никчемный человечишка, которого он кормил и в прямом и в переносном смысле, оказался не только неблагодарным и крайне опасным психопатом, но и предвестником несчастий.

    Мало того, что чуть не задушил и отобрал деньги, как матерый урка!

    Из‑за него испортились отношения с Терещенко, и непонятно было, чего тот хочет: то глотку рвет за этого засранца, то на хер посылает! А с деятелями из банка лучше не ссориться, себе дороже обойдется… Послал ребят разобраться с ним, а те не вернулись. Сушняк позвонил, орал в трубку, чуть ухо не лопнуло, что он их под «мокруху» подставил, грозился под молотки пустить. И очень просто: уколется, подстережет и проломит башку!

    Да и с работой начались проблемы: выполнение оплаченных заказов застопорилось, сегодня приходили клиенты с Алексеевской, 40, скандалили, грозили заявить в милицию, даже про налоговую полицию чего‑то вякали…

    Кто бы мог подумать, что с этим получокнутым доходягой окажется связанным такое множество неприятностей! А вчера его идиотскую рожу показали по телевизору и объявили, что он подозревается в тяжком преступлении!

    Весь город говорит об этом — в кабаке застрелили самого Тахира, а с ним еще чуть не десяток человек! Как жалкий засранец оказался замешанным в такой истории и каким боком она обернется для самого Мелешина, оставалось только гадать. Если бы можно было каким‑то образом изменить прошлое и никогда не иметь никаких дел с Чокнутым, оказавшимся довольно зловещим типом, даже близко не подходить к нему…

    Голова шла кругом, хотелось хорошенько встряхнуться, отдохнуть и придумать что‑то путевое для поправки дел. Мелешин решил сегодня уже в фирму не возвращаться: собрать корешков, пообедать и махнуть в сауну с девочками, а там, расслабившись, посоветоваться и обрешать все вопросы. И по новой «крыше», и по монтажникам… Да и по Лапину обозначиться, мол, никаких общих дел у них нет, мало ли что позвонил из‑за него Терещенко, за этим совершенно ничего не стоит. Информация расходится быстро, все, кому надо, узнают… План был настолько хорош, что у Григория Михайловича улучшилось настроение. Но реализовать свою чудесную задумку ему не удалось.

    Когда, одевшись, он направился к выходу из кабинета, дверь резко распахнулась, пропуская двух человек. Их внешний вид говорил о силе, а движения и манеры — о жесткой, не признающей преград решительности. Они были похожи как братья или сотрудники системы, подбирающей людей по определенным признакам. Глубоко надвинутые шапки, явно сросшиеся у одного и почти сросшиеся у другого брови, глаза, как бездонные зрачки пистолетных стволов, прямые короткие, с деформированными переносицами носы, маленькие рты с недобро сжатыми губами, квадратные подбородки, мощные шеи, уходящие в воротники одинаковых кожаных курток, широкие штаны и одинаковые черные ботинки. Ни одной броской детали, ни одной особой приметы. По таким лицам очень трудно составлять фотороботы или словесные портреты.

    — Вы из милиции? — спросил перетрусивший Мелешин.

    — Хуже! — коротко ответил первый и крюком снизу опрокинул его на пол.

    Второй неторопливо, по‑хозяйски запер дверь, как делал это сам Мелешин, собираясь отодрать Динку из приемной. Сегодня секретарша отпросилась, у конструкторов не было работы и они ушли с двенадцати, лишь на входе должен был сидеть дядя Ваня, но Мелешин с пронзительной ясностью понял, что ни дядя Ваня, ни кто другой ему не поможет, он находится в полной власти незнакомцев, и они могли беспрепятственно сделать с ним то, для чего пришли.

    — Где твой дружок Лапин?

    Тот, который нанес удар, наклонился и впился в мутные жидкие глаза развратника и проходимца твердым гипнотизирующим взглядом. Мелешин застонал. Лапин преследовал его, разрастаясь в размерах значимости и приобретая черты мистически‑неотвратимого рока.

    — Никакой он мне не дружок, работал у меня, три дня назад мы поссорились, и он уволился, где он, я не знаю и вообще ничего не знаю…

    Тяжелая оплеуха прервала поток его красноречия.

    — Что он тебе рассказывал?

    Сам по себе Лапин и то, что он рассказывал, заведомо не могли никого интересовать, столь выраженный интерес говорил только о том, что этот шизофреник действительно встал поперек дороги серьезным людям… Но не мог же он стрелять в Тахира! Хотя почему… Смог же его душить! И очень ловко получилось!

    Путаясь и коверкая слова, Мелешин попытался передать содержание последнего разговора, но уже после второй фразы последовала новая оплеуха.

    — Что он тебе рассказывал?

    Цикл повторялся несколько раз, наконец допросчик повернулся к напарнику:

    — Толку не будет. Давай…

    Зловеще блестящая игла вошла в синюю вену, и поршень вытолкнул полтора кубических сантиметра тягучей желтоватой жидкости. В голове у полупарализованного страхом Мелешина все помутилось, и он перестал соображать.

    Его мозг разросся до огромных размеров и плавал в гигантском аквариуме с теплой приятной жидкостью, откуда приходили вопросы, на которые следовало дать как можно более полный и правдивый ответ. Но ответы не отличались от тех, которые давались ранее.

    — Ясно! — Допросчик махнул рукой, и шприц впрыснул в набухшую вену два кубика морфина. Для «нарка» — новичка это была смертельная доза.

    * * *

    Юмашев повел К, в «Деловой двор». Когда‑то так в народе прозывался кабак, расположенный на первом этаже гостиницы «Южная» и официально носивший одноименное название. Но запрещенные в то время предприниматели, артельщики, деловики всех мастей называли его по‑своему. Вырвавшись из подполья в перестроечную вольницу, предприимчивые люди открывали свои точки, и ностальгические воспоминания породили волну названий в стиле «ретро». Теперь «Деловым двором» стал уютный ресторанчик на углу Большого проспекта и Крепостного переулка.

    Они сидели в уютном кабинете, рассчитанном на восемь человек. Дорогая мягкая мебель, обитые шелком стены, приглушенный свет из замаскированных светильников создавали непринужденную и немного интимную атмосферу. Интиму можно было добавить, потому что дверь запиралась на защелку, а вышколенные официанты без вызова не входили. Но Юмашев и К, не приглашали высококлассных девочек, в терпеливом ожидании прогуливающихся по мраморному вестибюлю или попивающих соки у обтянутой натуральной кожей стойки бара. Они остались наедине и с аппетитом обедали, хотя прием пищи в данном случае являлся не самоцелью, а одной из форм приятного и доверительного общения.

    — Как это называется? — поинтересовался К., когда подали раскаленные керамические горшочки, покрытые вместо крышек слегка подгоревшими лепешками.

    — Чанахи. — Банкир отодрал припеченный к горшочку край лепешки и сунул ложку в клубы поднимающегося пара.

    К. последовал его примеру. Ему не хотелось делать то, что обязательно следовало сделать. Во‑первых, Юмашев был своим. Во‑вторых, он сам виноват, что в горячке выболтал строго конфиденциальную информацию. Но банкир ее воспринял, и в этом состояла его вина, обусловливающая обязательные и непреложные последствия.

    Ароматный золотистый отвар был обильно сдобрен душистым перцем, разваренные кусочки мяса, картофеля и овощей таяли на языке. Обжигаясь, К. жадно заглатывал ложку за ложкой, время от времени припадая к фужеру с холодной минералкой, но это мало помогало: рот горел, и трудно было понять — от перца или температуры.

    — Надо завернуть в лепешку зелень и откусывать маленькими кусочками, вот так, — Юмашев показал. — Тогда богаче ощущается вкус…

    Гость попробовал.

    — Действительно…

    Сигнал вызова оторвал его от приятного занятия.

    — Мы закончили, — сказал невидимый абонент. — Он ничего не знал. Жду на связи.

    Ничего не ответив, К, отключился. Суровая деловая жизнь вмешивалась в обычное человеческое времяпрепровождение, напоминая о делах печальных, неприятных, но необходимых. И все же трогать Юмашева не хотелось. В конце концов, это не какая‑то мелкая сошка, подлежащая обязательной зачистке в силу непрогнозируемого поведения. Банкир относился к категории секретоносителей высшей категории и знал правила игры.

    Сейчас Юмашев завороженно смотрел на микрорацию, точно такую, какую накануне они с Тимохиным утопили в реке. Все, что было связано с изящным приборчиком: и напряженное ожидание результатов акции, и подстроенная оперативниками ловушка, в которую они за малым не попались, и бойня в «Маленьком Париже» — все это сейчас всколыхнулось в душе и требовало выхода.

    — Почему вы вспомнили про него через столько лет? — внезапно задал он вопрос, который задавать не следовало. Не следовало проявлять никакой заинтересованности, нельзя было напоминать о своем знании, в сложившейся ситуации необходимо было все забыть, вполне искренне и по‑настоящему.

    Вопрос показывал, что он не забыл. Очень серьезная ошибка. Но Юмашев никогда не — был оперативником.

    — Почему? — К, с прежним аппетитом вновь принялся за чанахи. Хотя фамилии не назывались, оба прекрасно понимали, о ком идет речь.

    — Он же носильщик, курьер. Получил, отвез, отдал. Обкатанная привычная схема, отклониться от нее даже на миллиметр невозможно. Он никогда и не отклонялся. В очередной рейс отправился как обычно, его проводили, проконтролировали вылет. Обычный рейс, но необычный день — 19 августа девяносто первого. В Москве танки, социальный катаклизм, все рушится…

    Самолет вернули. А здесь уже неразбериха: жгут документы, переделывают паспорта, каждый прикрывает свою задницу… Кавардак, людей на местах нет, телефоны не отвечают, система контроля не действует… И он выпал из жесткой схемы…

    К, рассказывал очень подробно, чтобы успокоить свою совесть. И сам заново анализировал произошедшее. Он в очередной раз прихлебнул минералку. Спиртного К, не употреблял, Юмашев тоже не стал заказывать водку.

    Чанахи кончилось, и гость отодвинул горшочек.

    — Все думали, что он передал чемоданчик, как всегда. Блокировку сознания по инерции провели, но в спешке, с большими огрехами. Он должен был две недели находиться под медицинским контролем и только после закрепления запасного уровня с сопровождением отправиться к месту новой жизни. А поехал сразу и без сопровождения. И вместо Красногорска оказался здесь, в Тиходонске.

    К, промокнул салфеткой жирные губы.

    — Его никто не курировал, как положено, никто не знал, что он отклонился от маршрута. Заниматься этим попросту стало некому: распалась Система, умерли люди… Когда писались приказы и составлялись инструкции, такого просто нельзя было предположить! Но это произошло… На пять лет про него забыли.

    — А почему завертелась карусель? Еще когда прибыл Бачурин, я понял, что это неспроста, — спросил Юмашев, не подозревая, что до предела облегчает задачу собеседника.

    — Да потому, что я встретил человека, который должен был получить посылку! И узнал, что он ничего не получал! А когда тот услышал, какой кусок вырвали у него изо рта, он чуть не съел меня!

    — Как «чуть не съел»?

    К, сделал неопределенный жест.

    — В самом прямом смысле. Это очень своеобразный человек. Хотя в свое время был большим другом Советского Союза.

    Он вздохнул, потянулся, хрустнул длинными сильными пальцами.

    — Так выяснилось, что чемоданчик по назначению не дошел. После этого и завертелось…

    — Да‑а, — протянул Юмашев, не зная, что сказать.

    — Закажи кофе. И какое‑нибудь пирожное.

    К, был сладкоежкой. В конце концов, у каждого есть свои слабости.

    — Да‑да, конечно, — банкир потянулся к кнопке звонка.

    — И еще. Мне нужна будет машина до аэродрома.

    — Уже уезжаешь? — удивился Юмашев.

    — А что мне здесь делать? Его и так вовсю ищут, даже по телевизору показывали. Наверное, найдут… Я тебя попрошу держать это под контролем, как только его захватят, позвони, я тут же прилечу. И напомни Крамскому о нашей договоренности, он знает о какой.

    — Конечно, — кивнул Юмашев. Владевшее им последние часы напряжение спало, и он испытал облегчение. — Может, по рюмочке ликера? Или коньячку?

    — Ликера, — благодушно согласился К. Чувствовалось, что он тоже стал спокойней.

    Официант принес кофе и пирожные и тут же получил новый заказ.

    — Только не какую‑нибудь химию, — предостерег Юмашев. — Натуральный ликер!

    Почтительно кивнув, официант исчез. Черный кофе соблазнительно дымился в белых чашечках, словно на телерекламе.

    — Позови кого‑нибудь из своих, — попросил К. и потянулся к сахарнице.

    Юмашев повернулся к двери. Длинный палец нажал на завиток перстня, и маленькая капелька упала в чашку банкира.

    — Слушаю вас, — четко обозначился на пороге кабинета Тимохин.

    — Мне нужна машина на час. Без сопровождения, только водитель. Проинструктируйте, чтобы он беспрекословно исполнял мои указания.

    — Сделаем!

    Начальник СБ исчез. Официант принес ликер.

    — За успехи, — предложил хозяин.

    — За успехи, — согласился гость.

    Они чокнулись и принялись смаковать кофе с ликером. Отличный обед получил достойное завершение.

    Одеваясь, К, сильно взмахнул пальто и смахнул со стола чашки, рюмки и две тарелки.

    — На счастье, — сказал банкир.

    У выхода из «Делового двора» они попрощались. К, задержал теплую руку банкира в своей, испытующе глядя ему в лицо. Оно чуть порозовело, выдавая хорошее самочувствие и высокий жизненный тонус. Тропин уже всосался в слизистую рта и стенки желудка. В течение двух‑трех суток он загустит кровь, и тромб закупорит сердечную или мозговую артерию. Потому у К, был столь жадно‑ищущий взгляд. Но обнаружить никаких признаков обреченности в облике Юмашева он не смог.

    Сев в джип начальника СБ, К, поехал в северную часть города. На одном из перекрестков он приказал остановиться, и в машину подсели трое молчаливых, серьезного вида мужчин с длинными дорожными сумками в руках.

    — На военный аэродром, — скомандовал К.

    Через час выкрашенный в защитный цвет «Як‑40», бортовой номер 05, взлетел, сделал вираж и взял курс на Москву.

    * * *

    Квартира была почти полностью такой, как он видел во сне. Правда, потолки пониже, да обычные, а не арочные окна. Две просторные комнаты, квадратный холл, большая кухня. Старая мебель шестидесятых годов: прямые плоскости, сдвижные стекла, полировка. Все в приличном состоянии, только пыль кругом. Странно, за шесть лет пыли должно было скопиться гораздо больше… И потом, кто платил за свет, газ, телефон, кто ремонтировал краны?

    Он направился к шифоньеру и, взявшись за ручку дверцы, вдруг опережающим зрением увидел содержимое: кожаное, на подстежке, пальто, длинный плащ с погончиками на приподнятых плечах, серый и черный костюмы, пара брюк… Его вещи, которые он носил в той, прошлой жизни.

    Макс распахнул дверцу. Действительно… Все было на месте, только сильно сдвинуто вправо, будто оставшимся пространством пользовались другие люди. Шесть пустых вешалок и одна со стареньким женским халатом подтверждали такое предположение. Из костюмов ему больше нравился серый, он надел пиджак, подошел к зеркалу. Чуть тесноват, и покрой устарел: однобортный, приталенный, удлиненный, с высоким шлицем.

    Машинально сунул руку во внутренний карман: записная книжка, две авторучки. Тут же в мозгу прозвучал сигнал тревоги: настоящая ручка только одна, вторая — опасное оружие! Осторожно извлек обе, сразу определил, какая настоящая, а какая нет. Осмотрел «стрелку». На вид обычная многоцветная шариковая ручка, но он знал, как она устроена на самом деле, где выключается предохранитель и что надо нажать для выстрела.

    Быстро пролистав записную книжку, обнаружил несколько десятков телефонов совершенно неизвестных ему людей. Практически все номера были московскими. Фамилия Бачурин показалась знакомой. Подумав несколько минут, он достал привезенную из Тиходонска визитную карточку. Точно, Бачурин Евгений Петрович, только в карточке пять телефонов, а в книжке один и совсем другой. Вот вообще человек без фамилии, только начальная буква:

    К. Михаил Анатольевич. А вот почему‑то на букву А — Смулева Маша…

    Сердце пропустило удар, он понял, что это ЕЕ телефон. Набрать? Прислушавшись к себе, он понял, что совершенно не готов к разговору. О чем можно говорить с девушкой из сна?

    Захотелось выпить. За Лапиным такого не водилось. Макс уверенно прошел к секретеру, точно зная, что находится в баре: белый мартини, несколько початых бутылок виски, французское сухое вино, скорее всего «Бордо». Но на этот раз он ошибся. Кроме наполовину опорожненной поллитровки «Русской», там ничего не оказалось. Это был уже прямой сигнал о том, что здесь жили посторонние люди. С другими вкусами, но достаточно дисциплинированные, чтобы не шарить по карманам чужой одежды и тем самым сохранить себе жизнь.

    Водку Макс пить не стал, а продолжил обследование квартиры. Внимание привлек письменный стол, он открыл правую тумбу, вытащил средний ящик, перевернул… Его действиями руководила все та же опережающая осведомленность, и когда он поддевал дно, то знал, что это вовсе не дно, а искусно подобранная по текстуре и тщательно подогнанная фанерка — простейший, но достаточно надежный тайник.

    Так и оказалось. Когда фанерка отскочила, Макс увидел три паспорта, два в голубых обложках — советские дипломатические. И в темно‑зеленой — американский. Во всех красовалась его собственная фотография, только фамилии разные: Валерий Сергеевич Остапенко, Макс Витальевич Карданов, Роберт Уильям Смит… Кроме паспортов, он обнаружил несколько пропусков — заламинированные прямоугольники с затейливым красочным рисунком, водяными знаками, цветной фотографией и типографским текстом. В те времена, когда цветные ксероксы и лазерные принтеры были сверхдорогой экзотической диковинкой, а громоздкие, с вечной вонью нашатыря, аппараты электрографического копирования, все эти рожающие бледно‑серые копии ВЭГИ и РЭМы прятались за железными, с сигнализацией, дверями и находились под строгим и непрерывным надзором КГБ и разрешительной системы МВД, — один вид этих документов внушал несомненное доверие и почтительный трепет.

    Один пропуск разрешал Максу Витальевичу Карданову проходить в любые помещения, блоки и сектора, другой запрещал контроль и досмотр его машины, вещей и следующих с ним лиц, третий обязывал руководителей органов КГБ, МВД, командиров воинских частей, представителей власти и управления, гражданских начальников всех рангов оказывать ему полное содействие.

    Неприятно резко зазвонил телефон. Человек со множеством фамилий на миг застыл, но тут же встал и направился к аппарату. В нем почти ничего не осталось от Лапина, а то, что осталось, уже не определяло его поведения, поэтому он знал: это не случайный звонок, кто‑то хочет связаться с ним и знает, что он находится здесь. Человек резко снял трубку.

    — Да! — с непривычной для себя грубоватой властностью бросил он.

    — Здравствуйте, Макс Витальевич! — раздался незнакомый мужской голос.

    — Вы вернулись так неожиданно, мы даже не поверили, когда узнали…

    «Как узнали?» — хотел спросить Лапин, но для Карданова это не было тайной. Позвонила добрая соседка Валентина Андреевна. Очевидно, она состояла на связи и имела соответствующее задание.

    — Вы попали удачно — квартира освободилась, и мы не собираемся ее больше занимать, ведь скоро они вернутся…

    Максу хотелось спросить — кто и откуда должен вернуться, но из смысла разговора явствовало, что он должен это знать, значит, задавать такой вопрос было нельзя.

    — Когда они должны вернуться?

    — Тридцатилетний срок истекает в девяносто девятом, но новый адвокат обещает добиться помилования уже в этом году.

    — Да, два года по сравнению с тридцатью решают все вопросы, — туманно сказал Макс, понимая, что его слова можно толковать как угодно.

    — Не обижайтесь, пожалуйста. Мы делали все возможное, но, к сожалению, оказались бессильны…

    Мужчина на другом конце провода был молод и, судя по интонациям, очень старался произвести благоприятное впечатление.

    — Я не обижаюсь.

    — Вас искали прежние коллеги. Они оставили Валентине Андреевне телефоны, по ним мы установили, кто они такие. Но Валентина Андреевна им звонить не станет, она звонит только нам. Вы понимаете?

    — Да.

    Догадка Карданова полностью подтвердилась.

    — У вас есть проблемы? Пока вы работали в Экспедиции, кураторство приостанавливалось, а потом вы исчезли, не дав о себе знать. Но мы помним о своих обязательствах и готовы их выполнять.

    Были ли у него проблемы? Пожалуй, нет. Потому что проблемы возникают на фоне обычной человеческой жизни. А его жизнь сплошь состояла из одних проблем. Его проблемой была жизнь. Или жизнь была его проблемой. В подобных случаях никто не может помочь…

    — Алло, Макс Витальевич! Вы меня слышите?

    — Слышу.

    Какая‑то мысль навязчиво вертелась в подсознании, но не улавливалась, как тонкий, на грани восприятия, комариный зуд.

    — У меня нет проблем.

    — Отлично. Телефончик наш не забыли?

    — Я много ездил, все записи растерял… Напомните на всякий случай.

    Невидимый молодой человек с расстановкой продиктовал цифры, Макс записал их в лежащем на телефонном столике блокноте с вырванными листками.

    Комариный зуд становился все явственней и осознаваемой. Кураторство, круглосуточный телефон, дядя Леша.

    — А как Алексей Иванович? — неожиданно для себя спросил он у готового отключиться собеседника.

    Тот не удивился.

    — Подполковник Веретнев уже год на пенсии. Но часто бывает у нас, он все такой же бодрый и энергичный, любит давать советы. Хотя это вы испытали на себе в полной мере, не так ли?

    — Пожалуй… Напомните мне и его номер.

    Окончив разговор, Макс снова заглянул в свою записную книжку. Оба только что полученных телефона в ней были. Первый обозначался словом «Центр», а второй незнакомой еще минуту назад фамилией «Веретнев». Он вырвал листок со свежими записями и следующий за ним, на котором могли пропечататься цифры, разорвал на мелкие клочки и спустил в унитаз. Судя по состоянию блокнота, с ним так обходились постоянно.

    Теперь надо было вернуть в прежнее состояние тайник. Макс подошел к перевернутому ящику. Под грозными пропусками белел какой‑то прямоугольник очень белой и даже на вид плотной бумаги. Фотография! Медленно‑медленно он повернул ее изображением к себе.

    Безупречно ровный изумрудный газон, солдат королевской гвардии в красно‑черном мундире с белым поясом и надвинутой на глаза черной мохнатой шапке, сзади величавая твердыня Виндзорского замка… А на переднем плане мужчина и женщина с мальчиком лет четырех‑пяти. Женщина небольшого роста и довольно хрупкая, в белом платье с синим бантом, белой шляпке и босоножках на танкетке, она улыбается, закрываясь левой рукой от бьющего в глаза солнца, а правой держит ладошку мальчика в матросском костюмчике, который смотрит в объектив не по‑детски серьезно и печально. За другую ладошку держится худощавый мужчина со спортивной фигурой, в легких светлых брюках, рубашке апаш и теннисных туфлях. Он тоже широко и счастливо улыбается.

    Лапин — Карданов — Остапенко — Смит безошибочно понял, что на снимке они. А между ними — он сам. В любой своей ипостаси он всегда был крепок на слезу и стойко переносил неприятности и удары судьбы. Но сейчас почему‑то ему захотелось плакать. Он встал, прошел к бару и прямо из горлышка отхлебнул противную, неважно очищенную водку. Один глоток, второй, третий… Срабатывал принцип «чем хуже, тем лучше»: по мере того как он без закуски и перерывов вливал в себя обжигающую жидкость, его отпускало — таял в груди ледяной ком и переставала звенеть опасно натянутая струна.

    Он уже много лет не пил, особенно так, и сразу опьянел. Чуть покачиваясь, отнес на кухню пустую бутылку, подошел к телефону и набрал номер подполковника Веретнева. Он не знал, как к нему обращаться и каким из имен назваться, но, когда Алексей Иванович отозвался, на волю вырвался детдомовец Сережа Лапин.

    — Дядя Леша, это я! — закричал он и заплакал навзрыд.

    Глава третья

    ПОДУРОВЕНЬ ДЕТСТВА

    Москва, 15 мая 1969 года, 11 часов. Первое главное управление КГБ СССР, кабинет начальника ПГУ.

    — Почему вы не поставили вопрос об их отзыве в феврале, когда поступила информация из МИ‑5? — Дочитав последнюю шифрограмму, генерал‑полковник Бондаревекий в упор посмотрел на начальника нелегальной службы. У него всегда был тяжелый взгляд, а сейчас Сергееву показалось, что шеф настроен откровенно враждебно.

    — Виктор Сергеевич, наш источник не давал стопроцентной гарантии, что речь идет именно о Птицах. А с учетом их разведывательных перспектив, в особенности контакта с Беном, принимать крайние меры по неполным материалам было сочтено нецелесообразным. Я вам докладывал наше решение, и вы его одобрили…

    Бондаревекий едва заметно поморщился. Недавно ему стукнуло пятьдесят три, из них тринадцать лет он руководил разведкой. Чуть полноватое овальное лицо, большой, увеличенный залысинами лоб, плавающие под веками зрачки светло‑серых глаз, нос «уточкой» и выраженные носогубные морщины, спускающиеся к углам большого, жестко сжатого рта, — все вместе это производило впечатление уверенного и чуть презрительного ожидания. Волосы с годами редели, но не седели, и сохранившийся еще чубчик мыском выдавался вперед и тщательно зачесывался вправо.

    — Мы дали Птицам указание приостановить деятельность, свернуть оперативные контакты, прервать до особого распоряжения все связи с Беном, спрятать шифры, спецчернила, аппаратуру. То есть приняли меры для полной безопасности замкнутой на них сети, — продолжил доклад Сергеев, Он только подходил к «полтиннику» и имел на погонах пока одну шитую звезду генерал‑майора. В отличие от начальника ПГУ у него была густая, но совершенно седая шевелюра, ровной линией проводящая границу большого плоского лба. Прямые брови, глубоко посаженные глаза с навсегда сложившимся прищуром много знающего человека, длинный прямой нос, нависающий над верхней губой, округлый, с почти затянувшейся ямочкой подбородок.

    От этих двух людей зависели карьеры, судьбы и жизни сотен разбросанных по всему миру официальных разведчиков, действующих под посольскими прикрытиями, нелегально внедренных в чужую страну офицеров, живущих на свой страх и риск, и агентов, рискующих больше всех и обреченных в случае провала на ненависть сограждан и несмываемый ярлык предателя своего народа, передающийся по наследству детям, а в консервативных странах и внукам. Решение, принятое в этом кабинете, заставляло крохотные фигурки на шахматной доске мира дергаться, напрягать нервы и мышцы, преодолевать естественные чувства брезгливости и отвращения, рисковать, лгать, актерствовать и лицемерить, нарушать все библейские заповеди ради выполнения задания Родины, хотя вся Родина — миллионы рабочих, колхозников, служащих, творческой интеллигенции, студентов, учащихся пенсионеров — понятия не имела ни о каком задании. Родина в подобных случаях персонифицировалась в генерал‑полковнике Бондаревском и генерал‑майоре Сергееве, хотя их решения и санкционировались Председателем КГБ, а в особо важных случаях докладывались даже в Центральном Комитете.

    Но и Бондаревский с Сергеевым, и тем более высокое начальство, не говоря о цековских небожителях, не вникали в детали планируемой оперативной игры и суть сложных комбинаций. Они считали главным — определить направление работы. Дав задание Паре вступить в доверительные отношения с сенатором Паттерсоном, они с удовлетворением читали шифрограмму о том, что цель достигнута.

    Как Хелен стаскивала трусики в придорожном мотеле под жадным взглядом шестидесятипятилетнего теряющего потенцию старика, как ворочалась под стокилограммовой тушей, как пыталась нащупать и пробудить к жизни вялое мужское достоинство, как чмокала переполняющимся слюной ртом, ощущая густой запах пота от огромной, покрытой седыми волосами мошонки, и сдерживая позывы рвоты, как метался по берегу Питер, зная о том, что происходит за зашторенными окнами симпатичного фанерного домика, — все это в шифрограмме не описывалось, да руководство и не интересовало. Потому что существовала коммунистическая мораль и парткомы нелегальной службы, ПГУ и КГБ в целом призваны были блюсти ее, требуя от разведчиков высоконравственного поведения в любых условиях. Официально предполагалось, что Хелен добилась дружбы с сенатором, заманив его самой передовой в мире марксистско‑ленинской идеологией. Как она ухитрилась это сделать, не раскрывая принадлежности к советской разведке, было непонятно и потому выводилось за скобки и оставлялось без рассмотрения, как все непонятное.

    — И что вы скажете по последней шифровке? — спросил начальник ПГУ.

    Она поступила сегодня утром. Птицы сообщали о плотном наружном наблюдении, прослушивании телефонов и других признаках близкого и неминуемого ареста.

    — Я думаю, Виктор Сергеевич, они не склонны паниковать. Наверняка опасения обоснованны. Они не могли нигде проколоться, скорей всего это предательство. Кто‑то из перебежчиков. Сейчас мы анализируем, кто мог располагать косвенной информацией.

    — А их просьба? — Недобрые глаза генерал‑полковника испытующе рассматривали Сергеева.

    Тот ненадолго задумывался, хотя уже «обсосал» ситуацию со всех сторон.

    — Их вытащить невозможно, Виктор Сергеевич. А пацана — можно попробовать. Хотя это большой риск.

    — А оставлять его с ними — меньший риск? — Бондаревский достал пачку привозного «Мальборо», закурил, развеял дым рукой, прищурился. — Они просто перейдут на ту сторону всей семьей. Даже если не захотят добровольно, МИ‑5 сумеет их принудить, манипулируя мальчишкой. А мы не можем рисковать Беном. Это вопрос большой политики. Мнение ЦК будет однозначным: сделать все, чтобы Бен уцелел! Уцелел любой ценой! Мальчишку надо вытаскивать…

    Генерал‑полковник щелчком сбил зажигалку, она со стуком опрокинулась на полированную поверхность стола.

    — Я никогда не читал столь вызывающих шифрограмм…

    Начальник управления нелегальной разведки ничего не ответил.

    Птицы поставили ультиматум: забрать сына и обеспечить ему нормальные условия жизни. Только в этом случае они гарантируют молчание. Они собирались проверять, в каких условиях будет жить мальчик. Если Центр не выполнит своих обязательств, они тут же забудут про свои. Это действительно было неслыханной дерзостью.

    — С другой стороны, их можно понять… — Начальник ПТУ глубоко затянулся и с силой выпустил дым так, что белесое облако окутало Сергеева.

    Тот не переносил запаха табака и у себя в управлении запретил курить, но сейчас приходилось терпеть.

    — Натянутые нервы, стрессовая ситуация, беспокойство за сына… И все же почти угрожающий тон… Мы бы и так позаботились о мальчике. Но у них ведь нет родственников, значит, вариант один — детский дом. А каковы у нас детдома? Мне кажется, они несколько отличаются от английских…

    Бондаревский встал, подошел к окну, отдернул шторы. Солнце осветило мрачный интерьер кабинета: темные дубовые панели, темная мебель, громоздкие стальные сейфы в углах.

    — Как они смогут проверить? — не оборачиваясь спросил он. — Из Уормвуд‑Скрабс проверять что‑либо чрезвычайно трудно. Или они блефуют?

    Бондаревский резко обернулся. По лицу шефа Сергеев понял, что тот уже продумывает все детали предстоящей операции, которые ему придется докладывать на самом высоком уровне уже сегодня.

    — Вряд ли блефуют, Виктор Сергеевич, — почтительно не согласился он.

    — Птицы — очень талантливая оперативная пара. Они что‑нибудь придумают.

    Вокруг них будут вертеться журналисты, стоит намекнуть на сенсацию, и те приедут в Москву и вынюхают в этом детском доме все‑все… И чем кормят, и какое белье, и как обращаются с детьми… Или через адвокатов. Да та же МИ‑5, неужели она не окажет услугу, за которой может последовать полное откровение советских шпионов?

    — Пожалуй… Тогда придется создавать образцовый детдом где‑нибудь на периферии, иностранцев там меньше, каждый на виду. Обеспечивать его оперативное прикрытие. Но это не решает всех проблем…

    Генерал‑полковник сел обратно в глубокое кожаное кресло, привезенное из Вены. Сергеев внимательно и преданно смотрел на шефа, ожидая продолжения прерванной мысли.

    — Пацан может сболтнуть лишнее. Жизнь в Англии, родители, операция по его вывозу… Детские воспоминания очень яркие. Если в провинции забьет фонтан столь экзотической информации, то она может дойти до вражеских ушей. Сколько у нас диссидентов, церковников, прямых агентов иноразведок!

    Начальник нелегальной службы напряженно молчал. Из сказанного вытекает только один вывод, но в данной ситуации он явно неприемлем. О чем тогда идет речь?

    — В Институте мозга сейчас занимаются блокировкой сознания. Это наша тема, ее курирует техническое управление второго главка. Свяжитесь с ними и обговорите подробности. Мальчишку загипнотизируют, и он забудет все лишнее. Это не больно и совершенно безвредно. Что вы молчите?

    Пристальный взгляд недобрых глаз внимательно наблюдал за реакцией подчиненного. Не дай Бог промелькнет брезгливость или неодобрение! Но ничего подобного генерал‑лейтенант не проявил.

    — Я… я… я вас понял, Виктор Сергеевич. Все уточним, все выполним.

    Когда на одной чаше весов интересы большой политики, а на другой — воспоминания какого‑то мальчишки, никакие сомнения недопустимы.

    — Ну ладно… — Бондаревский помягчел. — Кому думаете поручить вытаскивание пацана?

    — Надо подумать, взвесить…

    — А чего много думать? Там есть этот демагог Веретнев. Он умеет на собраниях глотку драть. Вот пусть и работает. Чтобы понял, что к чему…

    Со своими все храбрые. Пусть с МИ‑5 в кошки‑мышки поиграет!

    — Есть, Виктор Сергеевич! Его и пошлем!

    Лондон, 18 мая 1969 года, 16 часов, квартира американцев русского происхождения Томпсонов.

    — Ты все понял?

    — Да. А почему мама плачет?

    — Она не плачет. Ей лук в глаза попал.

    — А где лук?

    — Повторяем еще раз: ты ложишься на пол за передним сиденьем, я накрываю тебя одеялом…

    — Зачем? Сейчас не холодно…

    — Это игра, я тебе сто раз объяснял!

    — А с кем игра?

    — С одним дядей. Он большой и рыжий.

    — Как дядя Генри?

    — Почти. Только дядя Генри старше. Я накрываю тебя одеялом, и ты лежишь тихо…

    — Почему тихо?

    — Потому что это игра. Я еду, а потом заезжаю во двор и останавливаюсь. И говорю: «Беги!»

    — Кому говоришь, мне?

    — Конечно, тебе. Ты открываешь дверцу, быстро выходишь и бежишь вперед. Туда, куда бы ехала моя машина, если бы могла проехать. Но она не сможет проехать, там узко.

    — А я смогу пробежать?

    — Ты сможешь. Ты выбежишь на улицу, там тебя встретит дядя и посадит к себе в машину.

    — А что дальше?

    — Дальше вы уедете.

    — А где будешь ты?

    — Во дворе.

    — А мама с нами поедет?

    — Нет, мама останется дома.

    — Я не хочу… Мне не нравится такая игра…

    — Не хнычь! Ты никогда не плакал, ты же мужчина!

    — Я еще маленький мужчина…

    — Ты хочешь помочь мне и маме? Что молчишь? Отвечай!

    — Хочу… Но я не хочу уходить от вас к чужому дяде…

    — Это не навсегда. Мы скоро встретимся.

    — Очень скоро?

    — Ну… Может быть, не очень…

    — Мама совсем сильно плачет! И без всякого лука!

    — Пойдем, нам пора…

    Потрепанный серый «Остин» выезжает из подземного гаража. Почти сразу в хвост пристраивается черный «Плимут». «Наружка» не скрывается, это психологическое давление, подготовка к аресту. Впереди тоже их машина, в любой момент они могут сомкнуть клещи. Хоть бы не сейчас, еще полчаса, даже меньше. Слон уже должен быть на месте, он выехал давно и наверняка отсек «хвост». Скорость, поворот, вот этот двор… Резкий вираж, тормоз…

    — Беги!

    Он не поворачивается, потому что спазм перехватил горло и слезы могут хлынуть в любую секунду. Хлопает задняя дверь. Мальчик в неприметной одежде изо всех сил бежит в глубину двора. Том тоже выскакивает наружу и с решимостью раненого кабана бросается назад, к воротам.

    Мальчик пробежал сводчатую арку, замешкался, оглянулся…

    — Сюда, малыш, сюда! — На улице волнуется высокий рыжеватый человек, нервно крутящий головой.

    — Когда придут папа с мамой?

    — Скоро! Давай быстрей! — Хлопают дверцы, автомобиль резидентуры резко берет с места. Через пятнадцать минут он въезжает на территорию советского посольства. Слон не может выйти из машины, у него дрожат руки и ноги.

    В подворотне три британских контрразведчика легко преодолели сопротивление Тома и надели на него наручники.

    — Странно, они никогда себя так не ведут, — недоумевающе сказал старший группы.

    Волосы у Алексея Ивановича уже не были рыжими и густыми. Но фигуру борца‑тяжеловеса он сохранил, как и густой рокочущий баритон.

    — У меня с первых месяце начались проблемы, — нервно гудел он. — Почему надо в Центр «сувениры» посылать? Сапоги для чьей‑то жены, дубленку для дочери? Ведь нас‑то совсем другому учили: кристальная честность, неподкупность и все такое… Раз вякнул, два, потом смотрю — косятся, вот‑вот под задницу дадут. Ну, думаю, надо перестраиваться… Может, и привык бы, да тут это дело подвернулось…

    Веретнев бросил на стол папку с пожелтевшими вырезками из английских и советских газет. «Шпионский процесс в Олд‑Бейли», «Супруги Томпсоны — кто они? «, «Приговор шпионам — тридцать лет тюрьмы», «Международная провокация империалистических спецслужб», «Клевета на оплот мира»…

    — Меня послали за длинный язык… Операция была рискованной, дипломатическое прикрытие не бронежилет… Англичане обычно крайностей не допускают, но в острых акциях все может быть — упал в люк или под колеса, и дело с концом… МИД — ноту протеста, цинковый гроб самолетом в Москву, жене единовременное пособие… Впрочем, у меня и тогда жены не было…

    Они сидели на кухне однокомнатной квартиры в блочной девятиэтажке на краю Орехова‑Борисова, за окном простиралась ночь, на столе стояла почти опустошенная квадратная бутылка виски «Джек Колсон» и явно не подходящая к ней российская закуска: колбаса, сыр, болгарские соленые помидоры и маринованные корнишоны. И Карданова, и Веретнева в свое время долго учили, что такое несоответствие может выдать их с головой, но сейчас все конспиративные ухищрения остались в прошлом, а при отсутствии необходимости пить двадцатипятиграммовые порции виски с содовой и кусками льда, заедая солеными орешками, русского мужика можно заставить только под дулом пистолета.

    — Но все прошло гладко, я тебя принял, привез в посольство, потом вывез из страны… В чемодане с диппочтой вывез. Накачали тебя снотворным, дырочки незаметно навертели, чтоб воздух шел… Вообще‑то за это орден полагается, а мне только премию дали — семьдесят или семьдесят пять, не помню…

    Лицо Алексея Ивановича густо покрывали морщины, кожа на шее висела складками, в глазах постоянно прописались красные прожилки. Чувствовалось, что он много пьет. Макс отметил это, хотя и сам был изрядно поддатым.

    — Да не в орденах дело! Привез я тебя в Москву, настрадался пацан, намучился, попал наконец на родину, и что? Тут же дают команду на гипноз везти, объясняют: безвредно, забудет неприятности, вроде еще и полезно!

    А ты ходить разучился, какался под себя, говорить не мог! Месяц лечили в больнице, вышел тихий, забитый, не узнаешь никого! Я опять вылез — разве можно так с сыном героев обращаться, они вон как держатся: ничего не признали, даже слова про СССР не сказали!

    Бывший разведчик разлил остатки янтарной жидкости по рюмкам.

    — А мне — политическую незрелость. И вместо Англии — в Тиходонск, обеспечивать оперативное прикрытие образцового детдома! Так и просидел там девять лет, до семьдесят восьмого, пока ты в техникум не поступил.

    Потом отозвали: острота ситуации прошла, полный контроль заменили выборочным. Семь лет в Московском управлении: проверка благонадежности туристов, выезжающих в капстраны. Скукота! А чего, собственно, их проверять? За свои деньги едут и там никому на фиг не нужны! Другое дело — откуда бабки? Ехали‑то кто — торгаши, профсоюзники, партийцы… Но пусть их ОБХСС проверяет! Тоже незрелые мыслишки… Короче, как достиг возраста, сразу стали выпихивать на пенсию… Довел два контрольных дела: нелегалы‑пенсионеры, поумирали оба… И будьте здоровы! Твое дело передал одному желторотику, правда, старательный…

    Веретнев поднял рюмку.

    — Давай за твоих родителей! Железные люди! Они в любой момент могли все для себя изменить. Стоило только открыть рот. АН нет, молчат, уже двадцать восемь лет!

    Они выпили. Карданов поморщился и закусил помидором, Алексей Иванович не закусывал.

    — Конечно, английская тюрьма по сравнению с советской — санаторий. Но двадцать восемь лет! Мы о них информацию постоянно имели. Через адвокатов, да и среди журналистов были наши агенты. Хотя с журналистами они не очень. Но здоровы, держатся бодро… Это внешне. А что там внутри — понятно… Самое главное — ради чего? Страну просрали, на куски развалили, мировое значение потеряли, за что тридцать лет сидеть? За агента этого говенного, как его… Бена! Не знаю, кто он, да хоть сама английская королева! Толку‑то! Не самоцель же этот агент, а основную игру профукали… Они‑то, может, этого всего и не знают, не осознают, тогда им легче… Дай Бог, скоро выйдут!

    Веретнев зачем‑то посмотрел на свет пустую бутылку и с сожалением поставил ее под стол.

    — А твое контрольное дело я вел до конца. Раз в полгода интересовался. Когда ты в училище связи попросился, я тебя слегка в другом направлении подтолкнул, к нам… А ты хорошо пошел! Если бы не эта дурацкая Экспедиция… Там мы уже ничего не контролировали! Последний раз я с Тобой в восемьдесят седьмом встречался, ты как раз «Вышку» заканчивал. Про Тома с Лиз рассказал, фотку подарил… Тоже пришлось с начальством сражаться. Зачем, говорят? Какая польза?

    Дядя Леша скривился.

    — Действительно, какая? Если сын про родителей узнает, какой с этого навар? Я идейную прокладку проложил: мол, в воспитательных целях, героический пример, будет самоотверженней выполнять задания партии по ликвидации подлых предателей! Это сработало. Так ты все и узнал. Кто ж думал, что тебя опять кодировать станут!

    Веретнев стукнул могучим кулаком по столу, так что попадали рюмки.

    — Значит, помнишь, что возил, а что возил — не помнишь?

    — Деньги. Доллары, фунты, марки. Чаще доллары. Большие суммы.

    — Они неспроста тобой заинтересовались через столько лет. Видно, ты что‑то не довез. А они только сейчас хватились; Деньги‑то ничьими не бывают, на них всегда хозяев полно. Это только людей беспризорных до хрена, они никому не нужны…

    Макс кивнул.

    — Скорей всего. Но если не довез — куда дел?

    — В том‑то и вопрос. К этим твоим соваться — голый номер! Вишь, сколько телефонов у этого Бачурина… Чуть что — сразу башку оторвут, — задумчиво произнес Веретнев. — Надо жирную гниду доктора за яйца щупать.

    Поуродовал пацаненка и вышел как ни в чем не бывало, сука. «Вероятные осложнения», видите ли! Я б ему с удовольствием мошонку дверью зажал…

    Только как его найти?

    — Я знаю как. — Макс рассказал свой план. Веретнев задал несколько уточняющих вопросов и в целом замысел одобрил.

    — Ты только одного не учел, — остро взглянул бывший разведчик. — Как только он тебя усыпит, то сделает что захочет. Или свяжет, или вызовет кого, или вообще с ума сведет. Надо, чтобы кто‑то сзади стоял и в затылок его жирный поглядывал!

    — Верно… Я почему‑то думал, что он не станет темнить. Но это ошибка.

    Алексей Иванович мрачно улыбнулся.

    — Ничего, мы ее исправим. Я подежурю, пригляжу за ним…

    Карданов посмотрел на часы. Два часа ночи.

    — Чего глядишь? Остаешься у меня, завтра отсюда и двинем.

    — А та квартира чья? — вспомнил Макс.

    — Птиц… — машинально ответил Алексей Иванович и чертыхнулся.

    — Извини. Это их квартира. Петра и Татьяны. Лиз и Тома… Я их настоящих имен‑то и не знаю. Потом, после суда, их вещи вывезли по описи и стали туда пары нелегалов запускать на время подготовки. А в восемьдесят седьмом тебя туда поселили…

    И без всякого перехода спросил:

    — У тебя оружие есть?

    — »Стрелка»…

    — Это что? — удивился Веретнев.

    Макс показал.

    — Никогда не встречал! — еще больше удивился Алексей Иванович. — Завтра научишь. Я тоже кое‑что найду. Попривычней!

    За стеклом простиралась темная московская окраина. На миг Карданов почувствовал себя так, будто находился в джунглях Борсханы. Но тут жила Маша. И встреча с ней должна расставить все на свои места, разбив заклятие злополучного тысяча девятьсот девяносто первого года.

    Заснул он сразу и глубоко, без сновидений.

    Глава четвертая

    ОСНОВНОЙ УРОВЕНЬ. РАБОТА

    Москва, 15 мая 1987 года. Старая площадь. Центральный Комитет КПСС.

    Атрибутика и церемониал любого действа имеют очень большое значение для его восприятия. Когда с тобой беседуют один за другим все более важные начальники, когда ты буднично заходишь в кабинеты, в которых мог оказаться раз в жизни, если бы произвел в Америке социалистическую революцию и удостоился Золотой Звезды Героя Советского Союза, а в некоторые не попал бы даже в этом случае, то начинаешь осознавать всю грандиозность происходящего.

    Вначале его принял сам начальник Школы, этой чести редко удостаивались обычные курсанты, причем встреча продолжалась около получаса и носила характер дружеской беседы. Макс не мог понять, чего от него хотят, потому что вопросы были разнонаправленными: с какого года в партии, есть ли взыскания, хорошо ли знает Устав КПСС, как относится к политике партии и правительства, что думает о мировой революции… Он было заподозрил, что его собираются направить в зарубежную точку, и сразу подумал, какую физиономию скорчит Прудков, если дело кончится должностью в венской резидентуре. Швы разойдутся!

    Но вместо того, чтобы сообщить о новом назначении, генерал‑лейтенант Бутко лично отвез Макса в Ясенево и представил начальнику Первого главка генерал‑полковнику Чегрышеву, живой легенде, которого вблизи видывал не всякий ветеран разведки. Чегрышев тоже проговорил с ним не менее получаса, в основном выяснял отношение к руководящей роли партии и партийной дисциплине. Теперь в сознание Карданова закралась мысль, что его выдвигают на партийную работу — скорее всего в партком Школы. Это было удивительно, ибо никакой активности по партийной линии он не проявлял, да и вступил‑то по обязательной армейской разнарядке, чтобы не отставать от других.

    После беседы начальник разведки пригласил желторотого лейтенанта в свою «Чайку», вместе с ним приехал на площадь Дзержинского и провел к Председателю — верховному и полновластному хозяину судеб тысяч чекистов, несущих службу на различных ступенях самой могущественной Системы СССР.

    Генерал армии Рябиненко оказался маленьким и довольно невзрачным человечком лет пятидесяти семи. Усталый, изжеванный жизнью мужчина далеко не богатырского и не решительного вида, с болезненным лицом, в очках и черном, оттеняющем нездоровую белизну кожи костюме. Снова имела место четвертьчасовая беседа, теперь о преданности партии и партийном долге.

    Можно было подумать, будто изучается его благонадежность, но Макс понимал, что она уже многократно изучена и если бы не имела десятикратного запаса прочности, то его бы даже не подпустили к приемным тех генералов, которые столь расточительно тратили на него свое государственное время.

    — Как вы относитесь к международному коммунистическому движению? — строго спросил Председатель в конце беседы.

    «Зашлют нелегалом в Чили!» — подумал Макс, а вслух ответил:

    — Полностью поддерживаю!

    Наконец Рябиненко позвонил куда‑то по белому «кремлевскому» аппарату с золотым гербом на диске и почтительно договорился о встрече, назвав фамилию Макса. Пригласив Карданова в личный лифт, генерал армии спустил его во двор и в бронированном «ЗИЛе» повез неизвестно куда, потому что, ошарашенный таким необыкновенным приближением к высшему начальству, тот уже не представлял, где будет конечная остановка.

    Но поездка оказалась недолгой. Величественное здание высшей для Комитета и для всего советского народа инстанции поразило строгой тишиной, атмосферой необыкновенного порядка и высочайшей дисциплины, застывшими парными нарядами часовых — один в армейской, другой в гэбэшной форме.

    Председатель мгновенно утратил все свое величие, превратившись в обычного посетителя, правда, не рядового, потому что в мраморном вестибюле его дожидался деловитый человек в черном костюме, черных туфлях, белой рубашке и черном галстуке с двумя пропусками в руках. Макс понял, что это некоторое послабление, иначе им пришлось бы идти в бюро пропусков, а Рябиненко томиться в ожидании, пока подчиненному оформят необходимую бумагу.

    Поразило и то, что Председатель, как простой смертный, предъявлял часовым не служебное удостоверение, а пропуск и партийный билет. Достав свой партбилет. Макс впервые почувствовал, что это не книжка для отметок об уплаченных взносах, а очень важный и значимый документ, пожалуй, единственный признаваемый в этих стенах. Здесь царила особая атмосфера, существовала своя шкала ценностей и своеобразная субординация. Совершенно очевидно, что встретивший их человек занимал самую низшую ступеньку в цековской табели о рангах, может быть, его эта самая табель и вообще не предусматривала, но генерал армии. Председатель КГБ СССР держался с ним как минимум на равных.

    Человек в черном по мраморным, застеленным ковровой дорожкой ступеням проводил их на второй этаж, в просторный, хорошо обставленный кабинет, на дверях которого белела табличка с типографским текстом: «Паклин Валентин Владимирович». Судя по поведению провожатого, размерам и обстановке кабинета, его лощеный хозяин являлся очень большим начальником, и Макс решил, что сейчас его судьба наконец определится. Но он поторопился.

    — Здравствуйте, Макс Витальевич! — привстав, крепко пожал ему руку Паклин — моложавый мужчина лет тридцати; пяти с подтянутой фигурой и быстрыми движениями. Он был одет в местную униформу — черный костюм, белую рубашку и черный галстук. Если заглянуть под стол, наверняка обнаружатся черные туфли. — Я инструктор Международного отдела Центрального Комитета. Судя по тому, что вы здесь находитесь, вы успешно прошли все проверки и испытания. Поэтому я задам вам только один вопрос: доверяете ли вы партии?

    — Конечно, доверяю! — горячо откликнулся Карданов, понимая, что основную роль играет не сам ответ, прогнозируемый на все сто процентов, а его искренность, правдивость и эмоциональность.

    — А как вы относитесь к братским компартиям зарубежных стран?

    — Очень хорошо!

    — Иного я и не ожидал, — удовлетворенно кивнул Паклин. — Сейчас мы пройдем к заведующему сектором товарищу Пачулину Виктору Панфиловичу.

    Название должности и фамилию он выделил особым тоном и, заметив, что на Макса все это особого впечатления не произвело, несколько огорчился.

    — Товарищ Карданов, очень редко рядовой член партии попадает в это здание, в кабинет к инструктору ЦК. Но быть принятым заведующим сектором… Такой чести удостаиваются единицы. Товарищ Рябиненко может подтвердить.

    — Это точно, лейтенант, — впервые подал голос генерал армии.

    — Я понимаю, — заверил Макс. — Просто я волнуюсь.

    Универсальное и очень благородное объяснение, потому что чиновнику любого присутственного места приятно, когда люди волнуются на приеме.

    — Хорошо, — чуть заметно улыбнулся инструктор, но тут же построжел лицом, встал и осторожно снял трубку одного из доброго десятка телефонных аппаратов. — Докладываю, Виктор Панфилович, товарищи Карданов и Рябиненко у меня. Есть!

    В очередной раз Макса поразило, как разговаривал Паклин: стоя навытяжку, хотя неведомый Виктор Панфилович заведомо не мог его видеть. Что это — въевшееся в плоть и кровь понимание субординации? Неосознанная демонстрация верности и уважения? Искреннее признание верховенства собеседника? Намертво вбитые правила партийной дисциплины? Или просто идиотизм? Последнее предположение он тут же отверг: идиотизм иррационален и вряд ли мог насаждаться в столь серьезном учреждении. Скорее это слепая вера, обожествление руководства, партийная преданность.

    — Вы можете быть свободны, — обратился Паклин к генералу. — А вы пройдите со мной.

    Они пешком преодолели два лестничных пролета. На следующей площадке стоял парный смешанный офицерский караул, на одном лейтенанте была фуражка с васильковым околышем, на другом — с краповым. «Разные ведомства, разные хозяева, труднее сговориться», — отметил Макс, проходя на этаж, который отличался от предыдущего так же, как прекрасное отличается от очень хорошего. Вместо финского пластика «под дуб» — настоящие ореховые панели, вместо обычного паркета — узорчатый цветной, вместо ковровой дорожки — настоящие ковры, в холлах — глубокие кожаные диваны и комфортные солидные кресла, в которых, правда, никто не сидел. Поражали безлюдье и тишина, можно было услышать полет мухи, если бы таковая здесь оказалась, хотя представить это было совершенно невозможно.

    Но вдруг из резко распахнувшейся двери в коридор выпал человек в генеральском мундире с перекошенным лицом и отвисшей, мелко трясущейся челюстью. Глубокое рваное дыхание и тихие стоны гулко отдавались под высоким ослепительно белым потолком. Такого же цвета было лицо бедняги, разукрашенное вдобавок багровыми пятнами. Ему явно не хватало воздуха, он сорвал галстук, рванул ворот зеленой рубахи, и маленькие зеленые пуговицы запрыгали по узорчатому паркету. Человек в форме генерал‑полковника (назвать его генералом было нельзя, потому что генерал не может иметь такой облик, разве что бывший генерал…) сделал несколько нетвердых шагов, качнулся к стене и, ухватившись за верхний срез ореховых панелей, попытался идти, но это у него плохо получалось. Привычной свиты — орды заместителей, помощников, адъютантов, ординарцев, вестовых рядом не оказалось, наверное, впервые за многие годы. Карданов шагнул было помочь, но Паклин поймал его за рукав. Сам Валентин Владимирович шел с деловито‑отстраненным видом, как будто коридор по‑прежнему был пустым и тихим.

    Очевидно, он воспринимал окружающий мир только таким, каким тот должен быть, не обращая внимания на различные мелочи, делающие должное сущим.

    — Он сейчас умрет, — встревоженно сказал Карданов, и голос прозвучал неприлично громко. Губы инструктора досадливо шевельнулись.

    — Удивительная незрелость… — расслышал Макс вырвавшийся из души шепот, а в следующую секунду адресованное ему разъяснение, данное обычным, хорошо поставленным голосом. — Не паникуйте. Здесь специально дежурят врачи. Сейчас ему окажут квалифицированную помощь.

    Паклин ускорил шаг. Сзади послышался стук упавшего тела. Обернувшись, Макс увидел неподвижно распростертое поперек коридора тело. Но самое удивительное, что к нему действительно спешили две фигуры в белых халатах.

    — Не отвлекайтесь, товарищ Карданов! — сухо бросил инструктор.

    Они оказались в просторной приемной с двумя секретаршами, молодой и не очень, и крепким парнем типичной внешности комсомольского активиста, скорей всего референтом или порученцем. При виде вошедших он настороженно шевельнулся.

    — Виктор Панфилович нас ждет, — как пароль произнес Паклин и беспрепятственно распахнул двустворчатую полированную дверь.

    Этот кабинет затмевал все предыдущие, виденные Максом сегодня. Он долго шел к дубовому столу, за которым сидел крупный седовласый мужчина в темно‑сером костюме, белой сорочке и голубоватом, с отливом, галстуке.

    Очевидно, некоторые вольности одежды допускались только с определенного уровня.

    — Идите работайте, — сразу сказал он, отпуская Паклина, и по некоторому замешательству последнего Макс понял, что это отступление от обычного порядка.

    — А вы садитесь. — Пачулин указал на кресло, подождал, пока за инструктором закроется дверь, и обратился к посетителю, хотя и строго, но доброжелательно. — В условиях растущего в мире движения коммунистических и рабочих партий, усиливающейся борьбы стран Азии и Африки против империализма и колониализма наши идеологические противники пытаются всеми силами задушить прогрессивные веяния. Мы не можем безразлично наблюдать за этим с позиций невмешательства. Необходимо оказывать помощь коммунистическим лидерам и передовым отрядам угнетенного рабочего класса.

    Вы согласны со мной?

    — Согласен, — кивнул Карданов. Он уже вообще ничего не понимал. Если бы он всю жизнь выступал против поддержки Прогрессивных мировых сил, то сегодняшние беседы были бы объяснимы. Хотя тогда его переубеждали бы в совсем другом месте и совершенно иными методами.

    — Причем эта помощь должна быть не только моральной, но и материальной…

    Карданов молчал, ибо не знал, что сказать. Если бы он был богачом, то подумал, что его хотят выставить на крупную сумму и подыскивают благовидный повод. Может, где‑то там открылось наследство?

    — Мы должны субсидировать лидеров прогрессивных движений, коммунистические газеты, финансировать акции протеста… Ведь эта работа требует очень больших расходов!

    Виктор Панфилович перешел на доверительный тон и немного наклонился вперед.

    — Знаете, во сколько обходится первомайская демонстрация?

    Макс отрицательно покачал головой.

    — Нет, не знаю.

    Он чувствовал себя дураком.

    — Материальная помощь должна быть хорошо замаскированной и конспиративной. Чтобы не подорвать авторитета наших друзей, не дать повода объявить их «агентами Кремля» и подвергнуть судебному преследованию как «подрывных элементов».

    Завсектором встал, обошел стол и сел рядом с Максом, создавая неофициальную атмосферу. Он вовсе не был небожителем — обычный мужик с одутловатым лицом и мешками под глазами.

    — Поэтому банковские переводы исключаются. Остается только одно — передавать наличные деньги из рук в руки… Так?

    — Получается так, — согласился Карданов.

    — Вопрос в том, как это сделать? Задействовать зарубежные резидентуры? Но их сотрудники находятся под постоянным контролем местной контрразведки! Значит — постоянный риск, а это недопустимо. Чрезмерно расширяется круг осведомленных лиц: планирование операции, ее проведение, обеспечение, прикрытие… Участвуют практически все оперработники.

    И это в каждой стране. А ведь в последние годы все больше предательств!

    Надо учитывать и психологический фактор… Ведь ситуация очень щекотливая с морально‑этических позиций… Наши друзья предпочитают иметь дело с одним человеком. Причем не относящимся к разведке. Партийные дела должны осуществлять партийные органы!

    Пачулин вернулся на свое место, переводя беседу опять в строго деловое русло.

    — Вам предлагается поработать специальным курьером ЦК по связям с зарубежными компартиями. Что вы на это скажете?

    — Мне? — глупо переспросил Макс.

    — Вы будете переведены в действующий резерв КГБ с сохранением выслуги, присвоением очередных званий и всеми льготами. Кроме того, у нас вы получите двойное денежное довольствие, безотчетные командировочные в валюте, кремлевский вещевой и продовольственный пайки. Отработав пять лет, вы выберете себе любую должность в любом ведомстве.

    Виктор Панфилович смотрел испытующе, но, похоже, не сомневался в ответе. От предложений, сделанных на таком уровне, обычно не отказываются.

    И действительно. Макс почувствовал, что у него язык не повернется сказать «нет». К тому же, при всей неожиданности предложений, никаких оснований для отказа он не видел.

    — Это очень высокое доверие партии. Всю меру этого доверия вы осознаете позднее, когда приступите к работе. Итак?

    — Я согласен, — без колебаний ответил Карданов.

    — Очень хорошо. — Пачулин встал. Хотя он тоже не отличался ростом и внушительным телосложением, но воспринимался как крупный и сильный человек. То ли все дело в биополях, то ли в обстановке.

    — Тогда мы с вами пройдем сейчас к заведующему Международным отделом товарищу Евсееву.

    Тон был таким, как будто Макса собирались отвести к самому Господу Богу. Примерно так оно и было, потому что в ЦК КПСС разрывы между должностями увеличивались в геометрической прогрессии с возрастанием должностного уровня. Поэтому на иерархической лестнице товарищ Евсеев возвышался над товарищем Пачулиным настолько же, насколько сам товарищ Пачулин возвышался над безымянным провожатым в черном костюме.

    В коридоре не осталось никаких следов происшедшего. Не было ни безжизненного тела в генеральском мундире, ни врачей, ни даже пуговиц от форменной рубашки. Снова воцарились стерильная тишина и спокойствие, но Максу все чудились отголоски астматических вздохов.

    К Евсееву пришлось заходить через две приемные. В первой сидели секретарши и референты, во второй — два крепыша в штатском со специфической внешностью волкодавов. Один из них обвел фигуру Макса квадратной рамкой металлодетектора, после чего второй распахнул входную дверь. Очередной сегодняшний кабинет хотя и был больше и лучше предыдущих, уже не поразил Макса. Может, он просто устал, а может, неприятная сцена в коридоре выбила его из колеи…

    Но само собой родилось очередное умозаключение — это вместилище запредельной власти! Если Председатель КГБ СССР, генерал армии, скованно держится в присутствии товарища Паклина, значит, инструктор ЦК как минимум приравнен к его званию. Тогда товарищ Пачулин равен маршалу, а товарищ Евсеев… Кому равен заведующий отделом (в новейшей грамматике это слово пишут с большой буквы) ЦК КПСС? Генералиссимусу? Но ведь это еще не вершина иерархии: есть секретари, кандидаты в члены Политбюро, члены Политбюро, наконец, возглавляющий пирамиду Генеральный секретарь… Выходит, их власть настолько безгранична, что просто не имеет аналогов!

    Имевший скромный опыт общения с суетливыми, напоказ жизнерадостными замполитами, Макс даже не подозревал, сколь могучему божеству они служат! Потому что понятия не имел о смешанных офицерских караулах, о доведенных мимоходом до инфаркта генерал‑полковниках, об уходящей в заоблачные выси пирамиде власти.

    — Здравствуйте, Макс Витальевич!

    Генералиссимус оказался гораздо вежливее и обходительнее своих подчиненных: он встретил гостя посередине кабинета, пожал ему руку и даже не побрезговал запомнить имя‑отчество ничтожного лейтенантишки. Карданов промычал что‑то невнятное, потому что не знал, как обращаться к генералиссимусу.

    — Меня зовут Леонид Васильевич, — поощряюще улыбнулся хозяин. — Должность мою вам назвали, а как зовут, забыли…

    Макс ощутил, что от Пачулина пошла волна тревоги.

    — Поговорим о деле, — усадив Макса в мягкое кресло и сев рядом, начал Леонид Васильевич. Пачулин стоял столбом, пока движение пальца не позволило ему тяжело опуститься на стул. — Вам предстоит выполнять чрезвычайно ответственную работу. Настолько ответственную, что ее просто не с чем сравнить. Достаточно сказать, что одна ваша ошибка способна скомпрометировать международное коммунистическое движение, подорвать авторитет Советского Союза и обречь на судебное преследование наших верных и преданных друзей.

    Генералиссимусу было под шестьдесят, но выглядел он хорошо: не разжиревший в отличие от многих высокопоставленных номенклатурщиков, контактный и доброжелательный или, по крайней мере, старающийся казаться таковым. Властное лицо, крупный нос с красной полоской на переносице, гладкая кожа, живо блестящие глаза, спортивная фигура. Светлый костюм, песочные, в цвет сорочки, летние туфли с дырочками, кремовые галстук и носки, аккуратная прическа, ровно подбритые виски…

    — Отныне вы не подчиняетесь никому, кроме меня и… — Евсеев помедлил, будто взвешивая, стоит ли делать то, что собирался. — И товарища Пачулина.

    Макс расслышал, как завсектором перевел дух.

    — Конечно, Генеральному секретарю вы тоже подчиняетесь. Вполне возможно, что вам придется докладывать ему о результатах некоторых заданий.

    Такие случаи бывали. Хотя и нечасто.

    Карданову показалось, что он спит и видит сон. Он — приближенное лицо Генерального секретаря и заведующего Международным отделом ЦК! Что скажет об этом Генка Прудков?

    Леонид Васильевич выдержал паузу, давая собеседнику возможность осознать сказанное.

    — Непосредственное руководство Экспедицией осуществляет товарищ Куракин, курирует ее управляющий делами ЦК товарищ Горемыкин. Но ни одному из них вы не сообщаете о содержании ваших заданий. Ни характер перевозимого отправления, ни его стоимость, ни адресат, ни обстоятельства передачи не должны быть известны никому, кроме нас троих. Вы меня поняли?

    Если есть вопросы — задайте.

    — Что это за Экспедиция? — хрипло спросил Макс и прокашлялся. — Извините.

    Но генералиссимус не обратил внимания на мелкую оплошность.

    — Существует обычная экспедиция — почта, посылки, бандероли. А есть отдел, переправляющий помощь нашим друзьям. Его условно назвали вторая экспедиция. Или просто Экспедиция — с большой буквы. Посвященные знают, что это такое. Но круг посвященных очень узок. Пять‑семь человек, не больше. Почти все сотрудники Экспедиции, а их там около тридцати, понятия не имеют об истинных задачах своего подразделения. Центральная фигура Экспедиции — специальный курьер, то есть вы. Задача остальных — обеспечить выполнение вами задания. Документы, визы, билеты, прикрытие, охрана — одним словом, техническая сторона дела.

    Хотя голова у Макса шла кругом, он заметил порез на шее генералиссимуса — видно, дрогнула рука при бритье. Эта деталь сразу изменила восприятие: несмотря на не имеющую аналогов должность и беспримерное могущество, Евсеев обычный живой человек из плоти и крови, он бреется, ест, пьет, пьянеет, оправляется, трахается точно так же, как какой‑нибудь мужик с тиходонского завода п/я 301, и при этом его величие и высокопоставленное положение никак не проявляется. Больше того, если бы он заснул в казарме, как прапорщик Усков, и сержант Пономарев проделал бы с ним ту изощренную шутку, ему тоже пришлось бы пережить скандал с супругой и несколько дней вонять керосином… Хотя нет, нашлись бы другие лекарства…

    Макс вонзил ноготь себе в ладонь, прогоняя идиотские мысли. Наверное, он недостаточно закален в идейном отношении, если во время беспримерно серьезного разговора в голову лезет подобная ерунда… А может, это стабилизирующая реакция психики, «заземляющей» происходящее…

    — В техническом отношении вы должны выполнять распоряжения Куракина: прибыть в такое‑то время в такое‑то место и т, н. Но не больше. Содержательную сторону, вашей работы определяют Генеральный секретарь и Международный отдел. Вам что‑то непонятно?

    — Необходимо планирование операций, их обеспечение на месте, последующий «коридор» ухода. Кто станет заниматься всем этим?

    — Механизм отработан. Вы будете составлять схему каждого задания и передавать ее нам. А мы поручим Рябиненко разработать конкретный план и обеспечить его на месте силами внешних резидентур. Если понадобится, и вы будете контактировать с нашими разведчиками. Но никто из них не должен знать конечного результата. Может, кто‑то догадается, но догадку, как говорится, к делу не пришить. Вы меня поняли?

    Карданов кивнул.

    — Тогда последнее. Щепетильность заданий, кроме всего прочего, связана с тем, что вы будете получать под отчет очень крупные суммы. В ряде случаев они передаются без всяких расписок. Поэтому мы должны быть на сто процентов уверены в вашей кристальной честности и безоглядной искренности. После каждого задания вам придется проходить испытание на детекторе лжи и психологическую проверку. Это заодно разгрузит вашу нервную систему. И Виктор Панфилович, и товарищ Горемыкин тоже регулярно подвергаются такой процедуре. Возражений нет?

    — Нет.

    Это условие вообще показалось Максу мелочью. Его беспокоило другое.

    — Можно вопрос, Леонид Васильевич?

    — Пожалуйста, — благосклонно кивнул Евсеев.

    — Мой напарник тоже будет задействован в этой работе? Он мой двойник, нас готовили работать в связке…

    — Как вы посчитаете нужным. Если от него будет польза… Но он тоже не должен знать сути и содержания операций. Только обеспечивающие функции. У вас есть просьбы, проблемы, требующие решения?

    — Насчет напарника… У него нет квартиры…

    Евсеев едва заметно улыбнулся каким‑то своим мыслям и кивнул Пачулину:

    — Запиши, Виктор Панфилович. И позвони Горемыкину.

    Он встал и протянул Карданову руку.

    — До свидания. Нам придется часто встречаться. Перед каждым заданием.

    Макс не знал, что сказать, и сказал первое, пришедшее в голову:

    — Служу Советскому Союзу!

    Вторая экспедиция располагалась в двух шагах от Красной площади, в двухсотметровом проулке, где бредущие от метро «Площадь Ногина» провинциалы уже начинали расспрашивать про ГУМ. Здесь было несколько «хитрых» подворотен без вывесок и других опознавательных знаков, зато глухие ворота, легкие полосатые шлагбаумы с двухцветными (красный — зеленый) светофорами и несущие службу солдаты выдавали их специальное назначение.

    Осведомленные люди знали, что здесь располагаются вспомогательные службы ЦК КПСС, а неосведомленные рядом с историческим и торговым центром Москвы задумывались над совсем другими проблемами.

    Их ворота были вторыми, если заезжать с улицы 25‑го Октября. Имелись еще несколько выходов, в том числе и потайных, но тогда Макс об этом не знал. Он только вышел от Петра Георгиевича Горемыкина, управляющего делами ЦК КПСС. Насколько он начал понимать партийную иерархию, это была хозяйственно‑техническая должность, однако монументальность фигуры, величавость манер, обстановка кабинета, количество телефонов и обслуживающей челяди наводили на мысль, что в действительности Петр Георгиевич занимает более высокую ступеньку цековского государства.

    — Вторая экспедиция входит в состав Управления делами и подчиняется мне, — с такого разъяснения начал он беседу. — Непосредственно руководит там Михаил Анатольевич Куракин, он из ваших и сидел все время на контактах с фирмой Рябиненко. Может быть, вы его знаете…

    Горемыкин был высок, толст и медлителен, с большой яйцеобразной головой, то ли бритой до блеска, то ли облысевшей до такого состояния. Узкие, явно привозные очки с затемненными стеклами придавали ему экстравагантный вид и скрывали глаза. А вообще он производил впечатление не полностью ожившей статуи в обычной униформе: однотонный костюм, светлая сорочка и галстук.

    — Не приходилось, — ответил Карданов. — Я же только начинаю работать.

    — Возможно, пользуясь вашей неопытностью, Куракин попробует подмять вас под себя. Но вы должны помнить о своем статусе. Вы — специальный курьер ЦК. Вам уже говорили, кому вы подчинены. И больше никому. Милиция, прокуратура, суд, КГБ — не властны над вами. У вас будут специальные документы. Обычно их вполне хватает. Но на всякий случай я вам дам свою визитную карточку. В любой сложной ситуации, которая может возникнуть на территории СССР, эти телефоны помогут вам найти выход. Если проблемы возникнут за рубежом, можете обращаться к нашим послам от моего имени — они сделают все, что в их силах. Да и не в их силах тоже…

    На полированный стол лег твердый глянцевый прямоугольник с золотым тиснением. Это была большая диковинка. Макс не удержался и заглянул: Горемыкин Петр Георгиевич, три служебных телефона, три домашних… Хотя должность скромно не указана, каждому ясно, что это очень непростой человек…

    — Материальные вопросы: квартира, машина, поликлиника, санаторные путевки, продукты и одежда, — все это тоже будет обеспечено по вашим потребностям. Ваша просьба насчет напарника удовлетворена, он получит однокомнатную, улучшенной планировки на Юго‑Западе, неподалеку от метро. Кажется, все. Мой помощник отвезет вас…

    Через несколько минут Макс познакомился с Куракиным. В отличие от всех остальных он не сразу обратил внимание на звериные уши, оценив вначале тяжелые плечи, крепкую круглую голову на короткой шее и пристальный гипнотизирующий взгляд. Уши только дополнили картину. С таким человеком лучше не враждовать. Но и дружить с ним Макс бы не хотел.

    — Какой у вас опыт работы? — сразу спросил Куракин, хотя прекрасно знал ответ.

    — Семьсот двадцать часов чистого времени боевых операций на тренажере виртуального моделирования, — с достоинством ответил Макс. — Это соответствует пяти годам плотного оперативного стажа.

    — М‑да, — Куракин плотнее сжал губы. Атака не удалась. — А что это такое?

    Он достал из ящика стола толстую многоцветную ручку, покрутил перед лицом Карданова, написал несколько слов в настольном блокноте. Получалось, что начальник второй экспедиции действительно держит обычную ручку. Но зачем задавать вопрос, ответ на который очевиден? Спец рассказывал про «стрелку», показывал фотографию — она выглядела как серебристый цилиндрик диаметром с карандаш. Он говорил, что разрабатывается многозарядный вариант…

    — »Стрелка», — буднично сказал Макс, не вдаваясь в подробности.

    — Молодец, — криво усмехнулся Куракин. — Бизон научил? Или Спец?

    — А кто это? — искренне удивился Карданов.

    Куракин одарил его долгим тяжелым взглядом, который должен был отбить охоту шутить.

    — Стрелять пробовал?

    — Только на тренажере.

    Начальник нажал кнопку селектора.

    — Бачурина ко мне!

    Через несколько минут в кабинет вошел человек, который мог быть двойником начальника второй экспедиции, только уши нормальные, человеческие.

    Возможно, когда‑то они тоже работали в паре.

    — Новый курьер, оперативный псевдоним Макс Карданов, — представил Куракин. — Весь опыт на виртуальном тренажере. Обучишь работать со «стрелкой» и другим снаряжением.

    — У меня вопрос! — неожиданно вскинулся Макс, озабоченный мыслью, которая внезапно пришла в голову. — Я новый курьер, а куда делся старый?

    — Срок работы в этой должности пять лет. Потом происходит замена.

    Твой предшественник вернулся к себе в подразделение, на ту должность, которую сам и выбрал.

    Это в равной степени могло быть и правдой и ложью. Макс всмотрелся.

    Глаза и лицо Куракина ровно ничего не выражали.

    Прага, 7 августа 1987 года, жара, плюс тридцать в тени.

    Самолет из Москвы приземлился по расписанию, черная «Волга» советского посольства подъехала прямо к трапу, сорокалетний водитель, слишком солидный для простого шофера, напряженно вглядывался в открывшийся проем люка. Макс вышел первым и сразу узнал резидента ПГУ, фотографию которого ему показали перед вылетом. Стараясь как можно небрежней держать увесистый черный атташе‑кейс, Карданов сбежал по трапу. Кейс был тяжелым сам по себе: титановый корпус гарантировал сохранность содержимого и позволял использовать его как бронещит при огневом нападении. Кроме того, один миллион долларов сотенными купюрами вытягивал на десять кило.

    Валюта, тем более в таких количествах, запрещена к вывозу из СССР, да и к ввозу в ЧССР тоже. Но в Шереметьеве проблем, естественно, не возникало, а здесь разрешить их призван представитель посольства.

    — Здравствуйте, Андрей Викторович.

    — Здравствуйте, Макс Витальевич.

    Резидент тоже видел фотографию Макса. Они крепко пожали друг другу руки. Машина тронулась и вскоре беспрепятственно выехала за ворота аэропорта.

    «В братских странах работать легко, — вспомнил Макс напутствие Евсеева. — Но расслабляться все равно нельзя, могут произойти любые неожиданности. От провокаций империалистических спецслужб до нападения обычных бандитов». Впрочем, как можно расслабиться, имея при себе такую сумму, он не представлял.

    — Как там Москва? — вежливо спросил резидент. То, что он лично сидит за рулем, показывало, какое значение с подачи Евсеева придал Рябиненко простой операции.

    — По‑прежнему, — ответил Макс. — Жарко. Дома и асфальт раскаляются, сил нет.

    Уловив нежелание продолжать беседу, Андрей Викторович замолчал. Судя по возрасту и должности, он как минимум подполковник. И ему, наверное, досадно выполнять роль шофера при зеленом лейтенанте.

    — Приехали, — сказал резидент, остановив машину. Макс и сам уже увидел черную, с золотыми буквами, вывеску: «Проблемы мира и социализма».

    Издательство и журнал». По другую сторону подъезда висела точно такая, но на чешском языке.

    Внутри было довольно пустынно. Карданов внимательно изучил схему расположения помещений и потому сразу нашел кабинет директора. Навстречу ему поднялся кряжистый, простоватого вида мужчина в дешевых очках с круглой оправой. Весь его облик никак не соответствовал ни конспирации, ни тайным операциям спецслужб, ни секретным финансированиям.

    — Вы очень точны, — улыбнулся директор и запер дверь. Он говорил по‑русски почти без акцента.

    Не тратя времени зря, Макс отпер чемоданчик. Несмотря на стандартный вид, он имел сложный и прочный замок.

    — Считайте!

    Простоватый очкарик принялся сноровисто извлекать пачки банкнот, быстро проверять контрольные ленты и привычно складывать их в открытую тумбу обшарпанного стола.

    — Один, два, три, четыре, — по‑русски приговаривал он. Глядя на мелькающие руки директора, Макс понял, что через них прошло немало миллионов. И этот растечется через пражские гостиницы и карлововарские санатории в карманы гостей из Индии, Ирана, Латинской Америки…

    — Девяносто восемь, девяносто девять, сто! — Директор захлопнул тумбу и широко улыбнулся. — Как в аптеке! Правильно? У вас есть такая поговорка! Сейчас я напишу расписку, а потом переложу все в сейф… Как раз на этой неделе приедут представители наших филиалов — из Англии, Италии, Алжира…

    Макс отметил, что очкарик много болтает. Впрочем, он для него — посланец ЦК, пользующийся самым высоким доверием…

    — Готово! Теперь можно по рюмочке?

    Макс спрятал расписку в портмоне, а портмоне положил во внутренний карман легкого пиджака.

    — Спасибо. Нет времени. Дайте мне лучше старых журналов или любых ненужных бумаг. Чтобы набить чемодан.

    Второе предложение выпить он получил от затомившегося в машине Андрея Викторовича. Понял ли резидент, зачем московский гость посещал «Проблемы мира и социализма», сказать трудно, но на увесистый чемодан взглянул с удивлением. Напряжение отпустило, и Макс с удовольствием бы пообедал и выпил, но обратный рейс вылетал через сорок минут. Они еле успели, и перекусил он уже в самолете.

    Ужинал Макс дома. Самая первая специальная поездка заняла у него один день. Она действительно оказалась несложной.

    Нью‑Йорк, 13 октября 1989 года, 20 часов по местному времени.

    Посадка была нелегкой: из‑за низкой облачности и грозы диспетчеры аэропорта Кеннеди навели громоздкий «Ил» на полосу только с третьего захода, и каждый последующий крут усиливал панику в салоне. Карданов сидел в первом ряду, рядом с пилотской кабиной, командир корабля знал, что на борту находится человек, чьи указания обязательны для исполнения, как только он назовет пароль, но сейчас никаких команд Макс отдавать не мог, а потому сидел молча, зажимая ногами черный «атташе», и ждал разрешения своей судьбы, как и остальные сто пятьдесят пять мужчин и женщин.

    За иллюминатором змеились молнии, машину то и дело подбрасывало, сзади молились на английском и ругались по‑русски. «Когда сядем, таможенники будут либеральней», — подумал Макс, хотя его, как обладателя дипломатического паспорта, это не беспокоило. Но ход мыслей отражал специфику настроя личности: он не допускал, что самолет разобьется, потому что впереди предстояла важная операция и он должен обеспечить ее любой ценой. Иначе сорвется очередной съезд Коммунистической партии США, который должен на весь мир заявить о поддержке прогрессивных преобразований, происходящих в Советском Союзе. В черном «атташе» находились восемьсот тысяч долларов наличными и несколько кредитных карточек, по которым подставные владельцы карликовых торговых фирм Джека Голла получат еще полтора миллиона в счет оплаты поставок вина и рыбных консервов в Молдавию и на Украину.

    За два с небольшим года Макс уже перевез около шестидесяти «отправлений» на сумму, которую затруднился бы определить. Миллион Компартии Португалии, девятьсот тысяч — КП Греции, восемьсот тысяч — КП Израиля…

    Коммунисты Эквадора, Боливии и Люксембурга получили по двести пятьдесят тысяч, Народная партия Панамы — двести, КП Мальты — сорок, а КП Непала, Лесото и партия Авангарда Сомалийского народа — по десять тысяч долларов.

    Иногда операции проходили гладко, иногда не очень. В Сомали по нему стреляли из советского «ППШ», но удалось загородиться чемоданчиком, и пули устаревшего автомата не смогли одолеть титановую броню. По пути в Израиль чуть не угодил в ловушку «Всемирного джихада», точнее, угодил, но сумел вырваться прежде, чем она захлопнулась, оставив за собой два трупа бородатых арабов.

    Он выполнил все задания, не позволяя кому либо себе помешать. Но сейчас на пути встала, стихия. Прудков сидел в хвосте, у него больше шансов, если он останется жив, то заберет «дипломат», по крайней мере не пропадут деньги, хотя операция провалится: Голл не примет посылку ни от кого, кроме него. Да никто и не знает ни адресата, ни контактных точек…

    «Ил» коснулся бетонки и тяжело пробежал мимо здания аэровокзала, шеренги высоких, с округлыми носами «Боингов», приземистых, на маленьких колесиках, «Геркулесов», почти касающихся земли провисшими брюхами…

    Теперь начиналась работа.

    Предъявив дипломатический паспорт, он беспрепятственно миновал пограничный и таможенный контроль, прошелся по залу прилета, набрал вымышленный номер из ближайшего автомата. Он не проверялся, но знал, что советский дипломат вполне может быть взят под превентивный контроль ФБР. Таможенники действительно проявляли лояльность, и вскоре прошедший досмотр седой, чуть прихрамывающий человек в мешковатом мятом дождевике направился в туалет. Растрепанные черные усы и очки в массивной оправе придавали ему чудаковатый вид, через плечо висела желтая дорожная сумка. Это был второй номер, Генка Прудков.

    Макс вошел следом в просторный, светлый и удивительно чистый зал без специфических запахов и внуковско‑шереметьевской толчеи. Почти все кабинки были свободны, и он занял соседнюю. Дверь в зал больше не открывалась, что свидетельствовало об отсутствии плотного наблюдения. Значит, целенаправленного интереса к ним еще не проявляли. Макс отпер кейс, извлек тщательно упакованный пакет, а чемоданчик вместе с удлиненным демисезонным пальто и темно‑синей шляпой через верх передал напарнику. Взамен тут же получил дождевик и яркую сумку. Он взглянул на часы. Сейчас в аэропорту появились сотрудники советского посольства, в том числе и установленные разведчики, которые враз сконцентрировали на себе внимание агентов ФБР.

    Второй номер вышел из кабинки, вымыл руки, разглядывая себя в зеркало, смыл чуть заметные остатки клея над верхней губой. Теперь он выглядел неотличимым от прибывшего дипломата. Придерживая пальцем черный «атташе», Карданов‑2 вернулся в зал и через несколько минут был тепло встречен представителями посольства, которые, обступив гостя со всех сторон, быстро повели его к машине.

    Карданов в парике, очках и усах, мятом дождевике и с приметной сумкой через плечо, покинул туалет через четверть часа. Силы ФБР уже оттянулись на перспективные фигуры, он никого не интересовал. Старательно прихрамывая, Макс вышел на площадь и взял такси до Брайтон‑Бич. Отпустив машину, он прошел несколько кварталов и, не обнаружив наблюдения, вновь нанял таксиста. Третьеразрядный отель «Луна» находился в получасе езды, там всегда имелись свободные номера, Макс попросил четыреста третий — в конце коридора рядом с запасной лестницей. Ровно в полночь он незамеченным спустился вниз, дошел до перекрестка и, открыв заднюю дверь, сел в черный «Линкольн», который немедленно тронулся с места.

    — Все в порядке? — спросил человек за рулем. На нем был черный плащ с поднятым воротником и надвинутая на глаза шляпа, но специальный курьер легко узнал Джека Голла.

    — Да. — Макс положил на переднее сиденье увесистый пакет.

    — Передайте господину Евсееву: чтобы мы могли продолжать действовать эффективно на теперешнем уровне, нам требуется два миллиона долларов. Но в силу особых обстоятельств возник серьезный кризис, и, чтобы выбраться из него, нам надо еще два миллиона.

    — Я передам, — ответил Карданов. Несмотря на выполненное задание, настроение у него было скверным. Голл никогда не писал расписок и редко пересчитывал деньги, поэтому любые шероховатости могли выйти для курьера боком. Если Джек заявит, что недополучил сто тысяч, — кому поверят?

    — Всего четыре миллиона, — повторил главный коммунист Америки, останавливая машину на плохо освещенной улице.

    — Передам. — Макс выбрался наружу и побрел к стоянке такси.

    Евсеев требовал личного отчета по крупным суммам и политически важным партиям, поэтому через тридцать четыре часа он передал просьбу по назначению. Всегда сдержанный и корректный, Леонид Васильевич неожиданно выругался.

    — На те деньги, что он от нас получил, можно было давно устроить революцию! А у него одни разговоры! И кризисы… Каждый новый кризис возникает, когда он покупает новую виллу!

    Макс всегда терялся, когда при нем говорили о вещах, во много раз превышающих его компетенцию.

    — Мне можно идти?

    — Конечно, спасибо за службу, — совсем другим, мягким тоном проговорил Евсеев и протянул руку на прощание.

    — Здесь доктор Брониславский, он работал с Пачулиным и Горемыкиным.

    Вы можете сразу проехать к нему.

    Кроме личного отчета Евсееву, обязательным последствием передач крупных сумм являлось психологическое обследование. Макс привык к нему довольно быстро. Он не понимал, почему аналогичным процедурам подвергаются заведующий сектором и управделами ЦК, тем более что им этот процесс не нравился и подчинялись они только в силу партийной дисциплины.

    Брониславский уже ожидал в приемной со своим чемоданчиком — плоским кожаным «дипломатом» с закрепленными в специальных гнездах шприцами, ампулами, разборным метрономом и черным ящичком электросна. Они спустились к машине, где рядом с водителем сидел Куракин. После ответственных рейсов он лично встречал Макса.

    — Как самочувствие? — жизнерадостно улыбаясь, спросил доктор. — Кошмары по ночам не беспокоят? Провалов памяти нет?

    — Да нет… Все нормально.

    — А сны? Детские воспоминания, сказочные сюжеты?

    — Я же говорил, что вообще не помню ничего о своем детстве.

    — Ах да… Такое бывает. Особенности развития личности, становление механизмов памяти…

    Через час машина подъехала к небольшому особнячку в глубине огороженного забором зеленого двора. Куракин с водителем остались на местах, а Брониславский с Максом прошли внутрь. Помещение напоминало частную клинику: уютные комнаты, современное медицинское оборудование, малочисленный, хорошо вышколенный медицинский персонал. В полутемном кабинете Карданов привычно раскинулся в кресле, напоминающем зубоврачебное, только с откидным шлемом, закрывающим голову пациента до бровей. Вначале внутривенный укол, затем Брониславский включил стационарный метроном, достал тускло блестящий шарик и вытянул руку, чтобы взгляд пациента имел точку сосредоточения.

    — Вы спокойны… Вы совершенно спокойны и расслабленны… По телу разливается приятная усталость…

    Макс послушно повторял слова формулы расслабления и чувствовал, как сознание погружается в белесый туман и тело утрачивает четкие очертания.

    В последнее время доктор даже не включал «генератор сна» — то ли сказывался введенный в вену препарат, то ли Брониславский блестяще владел гипнозом… Это была последняя промелькнувшая в сознании мысль. Карданов провалился в небытие, заново переживая события последней поездки. Идущие от шлема провода подсоединялись к компьютеру, и на мониторе Брониславский видел четкую линию основного ментального уровня с зубчиками всплесков эмоций. Затушевать ее, заглушить, загнать в подсознание — тут много ума не надо, с этим справится любой квалифицированный психотерапевт. А вот синхронно наложить ложные воспоминания запасного уровня, так, чтобы в нужный момент они встали на место основного — совсем другое дело, эту ювелирную работу может выполнить только доктор Брониславский. И он с азартом принялся за дело.

    Через полтора часа Макс вышел на улицу. Как всегда после сеанса, ему хотелось спать. Но с этим неудобством можно было мириться.

    10 сентября 1990 года, нейтральное воздушное пространство над Атлантическим океаном, высота 10 тысяч метров, борт самолета «Ту‑154».

    До сих пор ему везло. Обычно операции проходили гладко, а если случалось попадать в переделку, как в Сомали, Гондурасе и Израиле, то удавалось выйти практически без потерь. Но сейчас Макса почему‑то одолевали дурные предчувствия. Хотя объективно никаких предпосылок для них не было: развивающаяся страна социалистической ориентации, его ждет сам господин президент, все спецслужбы и полиция на этот раз должны играть не против него, а за… И все же…

    Описав пологий вираж, лайнер лег на посадочную прямую. Тут же вспыхнул экран телевизора.

    — Вы вошли в воздушное пространство суверенного государства Борсхана, — строго сообщил темнокожий диктор в легком европейском костюме. — Мы всегда рады гостям, но при этом надеемся, что они прибывают к нам с открытым сердцем и чистыми намерениями. Нарушение законов Борсханы сурово наказывается, что является одним из залогов процветания самого развитого государства Африканского континента. А сейчас вы познакомитесь с нашей столицей Харара, которую по справедливости называют жемчужиной Африки…

    Диктор говорил на хорошем английском и выглядел умным и цивилизованным человеком. Почему же с Борсханой связаны глухие нехорошие слухи? Даже не склонный к преувеличениям полковник Крымский советовал ему не попадать сюда. Но специальный курьер не выбирает маршрутов. Евсеев долго беседовал с ним вчера, объяснял про стратегическую важность этого форпоста социализма в Африке, напомнил про базу подлодок, обеспечивающую выполнение их боевых задач, и по секрету поведал о планах строительства спутникового центра радиотехнической разведки, нацеленного на Западное полушарие. Никогда ранее столь обстоятельная беседа с курьером не проводилась, и Макс расценил ее как предостережение. В конце прозвучало и настоящее предостережение, облеченное, правда, в крайне завуалированную форму:

    — Верьте всему, что вам станут говорить. Ничего не подвергайте сомнению. Ни с чем не спорьте…

    На экране тем временем плыли десятки блочных пяти — и девятиэтажек.

    Конечно, эти кварталы не отличались разнообразием, напоминая московские новостройки семидесятых годов, но по крайней мере показывали, что Борсхана действительно ушла от соломенно‑глиняных хижин. Как раз об этом и принялся говорить оказавшийся в кадре президент товарищ Мулай Джуба.

    — Идя новым курсом, мы достигли невиданных успехов, выйдя на первое место в Африке. Темпам роста нашего благосостояния завидуют развитые государства Америки и Европы! — важно говорил толстый африканец в белом одеянии и красном тюрбане на круглой голове. — Протяженность шоссейных дорог в Борсхане около десяти тысяч километров. Мы переселили всех наших жителей из джунглей в современные дома, снабженные необходимыми достижениями цивилизации. Благодаря изменению структуры питания резко возросла продолжительность жизни нашего народа. Теперь, когда все вволю едят мяса и молока, она составляет сто двадцать лет. А ведь еще совсем недавно мужчины умирали в тридцать пять, а женщины в сорок лет!

    «Что за чепуха, — подумал Макс. — Неужели никто не редактирует его выступлений? Как можно за десять лет правления определить, что люди стали столько жить?»

    Знакомое ощущение падения прервало крамольные размышления. Карданов крепче прижал к себе тяжелый черный «дипломат». Самолет заходил на посадку. Как ни старался Карданов рассмотреть в иллюминатор только что увиденные новостройки, это ему не удавалось: внизу всплошную простирались джунгли.

    Выйдя из самолета, он наконец увидел то, что искал. Домов было ровно три, они вплотную примыкали к летному полю, два имели явно нежилой вид.

    Похоже, что гостям Борсханы прокручивали ленту, действительно отснятую в Москве, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что через несколько минут обман раскроется. Небольшой аэровокзал походил на дворец, тут многочисленные кадры о встречах и проводах Мулай Джубой гостей государства ничуть не грешили против истины.

    Правда, гости в Борсхану особенно не рвались: по трапу спустились около пятнадцати человек — все африканцы. Они почему‑то не торопились покидать посадочную полосу — сгрудились в тени под крылом самолета и переминались с ноги на ногу в томительном молчании.

    Макса уже ожидала машина — открытый «Кадиллак» с мрачным шофером в белой национальной одежде. Зато четверка мотоциклистов сопровождения была одета в тропический вариант американской военной формы. Кортеж осторожно проехал под взметнувшимся к яркому небу шлагбаумом. Макс заметил, что аэропорт окружен плотной цепочкой автоматчиков.

    Над шлагбаумом был натянут красный полотняный плакат с белой надписью по‑английски: «Добро пожаловать в свободную Борсхану!» По обе стороны стояли двухметровые фотографии улыбающегося президента. Портреты заметно выцвели на солнце.

    Через пару сот метров дорога нырнула в джунгли, и Карданов вдруг понял, что государство Борсхана — это блеф. Кроме трех домов, аэровокзала и единственной асфальтовой дороги, здесь ничего не было. Только джунгли и населяющие их племена. Впрочем, еще должен быть дворец президента и база советских подлодок. И, конечно, армия. Ну и обязательно суверенитет.

    Солнце палило нещадно: вмонтированный в часы Макса термометр показывал тридцать семь градусов в тени, к этому добавлялась очень высокая влажность, тело распарилось будто после бани. Но внезапно он похолодел и мгновенно высох. Впереди справа показался столб с фонарем, но, когда расстояние сократилось, он с ужасом увидел насаженную на шест человеческую голову. «Нарушитель закона», — гласили красные буквы на белой табличке. Он не успел прийти в себя, как слева промелькнула еще одна голова, потом еще… На километровом отрезке Макс насчитал восемь «нарушителей закона». Чем‑чем, а количеством казней Борсхана действительно могла потягаться с другими государствами континента. Но почему пояснительные надписи выполнены на английском? Значит, предостережение адресовано приезжим? А какое им дело до соблюдения законов гражданами Борсханы?

    Вскоре Макс получил ответ на этот вопрос. Последняя голова была белой.

    Стоящий на обочине танк «Т‑34» стал предвестником близости президентской резиденции. На броне сидели два совершенно голых аборигена и курили сигары. Зигзагообразный поворот прикрывали два старых советских бронетранспортера‑амфибии «БТП‑52». Судя по интенсивному шевелению придорожных кустов, там скрывалась живая сила. «Как бы не залепили очередь по дурости», — поежился Макс. При низком уровне организации и дисциплины такой вариант вполне возможен. Оставалось надеяться, что наглядная демонстрация последствий нарушений закона повышает ответственность борсханских солдат.

    Замок открылся неожиданно: огромное белое сооружение, причудливо сочетающее мотивы мавританской и древнекитайской архитектуры. Толстые башни и золотые купола соседствовали с изогнутыми черепичными крышами и невесомыми колоннами. На высоких мачтах развевались узкие черно‑золотые флаги. Диссонансом в это великолепие врывался грубый забор из колючей проволоки, натянутой между бетонными столбами. А поперек ворот стоял еще один танк. Когда кортеж приблизился, он пыхнул сизым дымом и откатился в сторону, открывая проход.

    По неосознанной привычке Макс оценил систему охраны и расстановки постов. С наружной стороны вдоль проволоки замерли солдаты в тропической форме цвета хаки: шорты, рубашки с короткими рукавами и широкополые шляпы. Вооружены они были автоматами «ППШ» с объемистыми дисковыми магазинами. На территории несли службу рослые аборигены в набедренных повязках и головных уборах из ярких перьев, с копьями в руках и утыканными гвоздями палицами у пояса.

    Слуга в белом одеянии с поклоном встретил Макса на мраморных ступенях и проводил в небольшой зал на первом этаже. Навстречу курьеру вышел Мулай Джуба — точно такой же, как на телевизионном экране. Он улыбнулся и пожал Максу руку.

    — Как долетели? Как доехали? Как здоровье? — последовали вопросы, составляющие обязательную формулу гостеприимства. Но прозвучавшая вслед за этим фраза вызвала недоумение. — Президент сейчас обедает, но приказал немедленно провести вас к нему.

    Мулай Джуба сделал приглашающий жест и двинулся вперед.

    «А это тогда кто? Двойник президента? Или власть переменилась и у них теперь другой президент? Но старого по местным традициям не оставляют в живых…» — Макс терялся в догадках.

    Следуя за двойником, он поднялся по полукруглой лестнице на второй этаж. У больших резных дверей из черного дерева стояли часовые с копьями. Один из них заступил дорогу и, издав горловой звук, протестующе показал на чемодан Макса. Двойник сказал что‑то в ответ, указав на дверь, и воин нехотя отступил. Они оказались в огромном высоком зале с узкими сводчатыми окнами. За массивным столом в одной набедренной повязке сидел человек, не имеющий ни малейшего сходства с Мулай Джубой. Скошенный лоб с выступающими надбровными дугами и ритуальные шрамы на щеках придавали ему устрашающий вид. Слева и справа стояли совершенно голые женщины с кувшинами в руках. Очевидно, они исполняли роли официанток.

    Молодые, подтянутые, с развитыми грудями — словно статуэтки из черного дерева.

    — Президент Борсханы Мулай Джуба! — торжественно произнес двойник. — Он не говорит по‑английски, поэтому я буду переводить.

    — А вы кто? — ошарашенно спросил Макс.

    — Я его брат Тилай Джуба, но сейчас больше ни слова…

    Поклонившись, Тилай Джуба разразился длинной речью, указывая на гостя.

    Человек за столом никак не реагировал, он сосредоточенно обгладывал нечто, похожее на сосиску.

    — Поклонитесь, — прошипел брат.

    Макс подчинился. Ему не верилось, что этот полуголый дикарь с перемазанным жиром лицом и есть прогрессивный общественный деятель Африки и большой друг Советского Союза. Скорей всего он вообще ничего не знает про Советский Союз!

    Отбросив косточку, человек протянул руку к огромной сковороде. Левая статуэтка мгновенно приподняла крышку, и он, повозившись внутри, вытащил очередную небольшую колбаску. «Какие‑то странные у них сосиски, с косточками», — подумал Макс. Правая статуэтка налила что‑то из кувшина в большую деревянную кружку. По‑прежнему не обращая внимания на вошедших, Мулай Джуба отхлебнул, фыркнул и принялся сосредоточенно глодать аппетитно поджаренный коричневый цилиндрик.

    Но вдруг он прервал свое занятие и что‑то прорычал. Официантка слева слила ему на руки, вместо полотенца он использовал густое оволосение в низу живота обеих женщин.

    — Президент говорит, чтобы вы отдали ему деньги!

    Карданов замешкался. В таких условиях ему еще не приходилось производить передачу. Но другого выхода не было. Здесь настолько отчетливо ощущалась атмосфера пренебрежения к человеческой жизни, чья бы она ни была, что Макс прекрасно понимал: одна промашка — и его голова будет выставлена на придорожном шесте. И не поможет визитная карточка товарища Горемыкина, да и авторитет СССР не сыграет никакой роли. Он даже не сможет захватить никого с собой, потому что «стрелку» на этот раз ему не выдали. «Там не ожидается никаких опасностей», — объяснил Куракин.

    — Отдавайте! — Тилай Джуба больно толкнул его в спину.

    Макс подошел к столу и зацепился взглядом за недоеденную «сосиску».

    Это была не сосиска. Это был наполовину обглоданный человеческий палец.

    Перехватив его взгляд, Мулай Джуба зарычал и смахнул все на пол, освобождая место. Макс отпер чемодан. Его мутило. Одна из голых женщин незаметно оказалась между ним и каннибалом. Она и поставила кейс на стол, а Максу властным жестом приказала вернуться на место. Он ощутил будоражащий аромат благовоний и обратил внимание, что у женщины развита не только грудь, но и широчайшие мышцы спины — верный признак специальной силовой подготовки.

    Тилай Джуба сел на пол и показал, чтобы Макс сделал то же самое. Не понимая зачем, спецкурьер опустился на прохладный мрамор. Дело сделано, пора в обратный путь. Самолет летает сюда раз в неделю, и опаздывать на рейс ему не хотелось. Хотя без него командир взлететь не должен…

    Но он понял, что ждать придется долго. Потому что Мулай Джуба принялся разрывать контрольные ленточки и считать деньги, неловко перебирая купюру за купюрой. В чемодане находились восемьсот тысяч долларов, дикарю предстояло перебрать восемь тысяч банкнот.

    В практике спецкурьера это был первый случай тотальной проверки. Причем такой, от которой многое зависело — по исходящему от Тилай Джубы отчужденному напряжению Макс понял: если пересчет не удовлетворит президента суверенной Борсханы, его жизнь повиснет на волоске. Припомнились обычаи восточных деспотий: раб, принесший дурную весть, подвергался казни. Сейчас специальный курьер второй экспедиции был таким рабом. Но в отличие от несчастного гонца совершенно не представлял, что именно может вызвать гнев тирана… Нехватка в пачке одной купюры? Теоретически возможность ошибки существовала, хотя и близкая к нулю. Помятая или сморщенная банкнота? Надорванная контрольная лента? Еще какая‑нибудь ничего не стоящая ерунда, на которую в обычном мире не обращают внимания…

    Томительно текли минуты, росла на столе куча стодолларовых бумажек, неподвижно застыли голые женщины — только упругие животы чуть шевелились в такт дыханию. Время от времени Мулай Джуба кривым кинжалом делал зарубки на ребре стола. Его лицо окаменело. Плоский и широкий нос покрывали капли пота, вывернутые, наружу толстые лиловые губы разошлись, открывая редкие, заточенные треугольником зубы.

    Через полтора часа пересчет закончился. Некоторое время президент сосредоточенно рассматривал зарубки, потом в очередной раз издал нечленораздельное рычание.

    — Почему мало денег? — перевел его брат. — Обещали гораздо больше!

    — Я не определяю сумму. Мое дело — только доставить чемоданчик по назначению, — сказал Макс чистую правду и тут же понял, насколько неубедительно она звучит. Потому что здесь он отвечал за все, связанное с деньгами.

    Мулай Джуба сделал знаки, черные статуэтки направились к спецкурьеру.

    Макс оцепенело сидел в прежней позе, не зная, что делать. Сильные руки сорвали его с места и в мгновение ока подтащили к столу. Раз! Умелая подсечка сбила его на колени. Два! Обе руки оказались за спиной, подтянутые к лопаткам. Три! Черные ноги намертво зажали голову. Теперь он был беспомощен, как закованный колодник.

    Толстые лиловые губы приняли форму буквы О, треугольные зубы зловеще блестели, кривой клинок привычно рыскал из стороны в сторону, словно прицеливаясь.

    — Если обещали еще, значит, я привезу их в следующий раз! — приглушенно выкрикнул Макс. Тилай Джуба поспешно перевел. Воцарилась тишина.

    Макс чувствовал, как колеблются чаши весов, на одной из которых лежала жизнь, на второй — смерть. Клинок замер. Президент внезапно потянулся к удержавшейся на краю стола сковороде, приподнял крышку и заглянул под нее. Шеей Макс ощущал раскрывшиеся складки и влажный жар женского тела, но это не производило на него никакого впечатления: все его существо следило за Мулай Джубой, фиксируя любое движение, жест, взгляд.

    Сейчас он действительно был великим и всемогущим правителем, независимо от того, каким государством управлял и какую армию имел. В данный момент для Макса президент Мулай Джуба превосходил по могуществу и Горемыкина, и Евсеева, и Генерального секретаря, и всех других руководителей родного государства. Ответ на какой важный вопрос ищет он в этой закопченной сковороде?

    Влажные складки стали тереться о шею, вначале едва заметно, потом ощутимее и наконец вполне откровенно. Мулай Джуба бросил крышку на место и воткнул в стол кинжал. На весах судьбы жизнь перевесила. Теперь треугольные зубы выглядывали не из людоедского оскала, а из жутковатой улыбки. Впервые вождь издал вместо рычания некое подобие визга. Зажимавшая голову колодка развернулась, и горячая промежность переместилась с шеи на лицо Макса. Сильные пальцы вцепились в волосы, не давая пригнуться.

    Черные мускулистые ноги чуть согнулись и принялись энергично посылать таз взад‑вперед, так что распластанное нутро скользило от подбородка до лба и обратно, ощутимо цепляясь за нос и оставляя за собой слой остро пахнущей слизи.

    Вернувшийся с того света Макс не пытался освободиться. И не потому, что его крепко держали. Пережитый стресс требует разрядки: водки или женщины. И хотя происходящее вряд ли можно было отнести к известным формам разрядки, оно приносило странное облегчение. Поскольку глаза были закрыты, дворец и его обитатели исчезли, осталось только не испытываемое ранее возбуждение, всплывшее из первобытных глубин мужского организма, из тех времен, которые не требовали заворачивать конфету секса в обертку цивилизованной атрибутики.

    И когда гладкие бедра сильнее сдавили голову, а темп скользящих движений приблизился к апогею, высокообразованный посланец самой развитой и могучей страны мира сделал то, что не могло прийти в голову ни ему самому, ни пославшим его ответственным руководителям, но естественно получилось у внезапно пробудившегося прапращура: высунул язык и вонзил его в раскаленную, соленую и совершенно чужеродную плоть, которая отозвалась сильной пульсацией и струей горячей жидкости, залившей и без того мокрое лицо. Резкий гортанный крик прорвался даже в зажатые уши, но в следующую секунду голова и лицо освободились, да и руки оказались свободными, он услышал визгливый хохот Мулай Джубы, тяжелое дыхание женщины за спиной и увидел обмякшую рядом с ним на полу экзотическую партнершу.

    Она постепенно приходила в себя и целеустремленно шарила по его телу, причем он чувствовал, что вполне оправдывает ее ожидания, хотя вернувшаяся оболочка цивилизации сковывала и делала невозможным дальнейшее развитие событий. Низким, будто охрипшим голосом она обратилась к своему повелителю, тот сделал запрещающий жест и что‑то сказал брату.

    — Когда привезешь следующие деньги, она тебе сделает то, что ты сделал ей, — перевел тот.

    Не отпуская приглянувшийся ей орган, женщина жалобно просила о чем‑то, но запрещающий жест повторился. На этот раз перевода не последовало.

    Президент перестал смеяться и вновь полез в сковородку.

    — Аудиенция закончена, — сказал Тилай Джуба.

    Пошатываясь на ослабевших нотах, Макс вслед за своим провожатым вышел на лестницу. Попытки вытереть мокрое скользкое лицо ни к чему не приводили: руки тоже были мокрыми и скользкими. Он достал платок. Тилай Джуба держался индифферентно, как будто ничего особенного в зале на втором этаже не произошло. Может, по здешним меркам так оно и было.

    — О чем она просила? — не удержался Макс.

    — Хотела отрезать ваш диск, — пояснил брат президента. — Чтобы завялить и вешать на шею в праздник любви.

    — Черт!

    Как будто кто‑то вынул фильтр из ноздрей — Макс ощутил неприятный остро‑жирный запах и испытал потребность немедленно вымыться с мылом и продезинфицировать лицо спиртом.

    — Значит, мне повезло…

    — Дважды. В большей мере в том, что оставалось достаточное количество пальцев. Мулай Джуба очень любит этот деликатес, особенно белый. Если бы запас закончился, вам пришлось бы его пополнить. Тогда и Майра получила бы, что хотела…

    — Белый?! — Платок оторвался от лица. — А чья это голова на шесте?

    — Вашего советника.

    — ??!

    Тилай Джуба кивнул.

    — И что теперь будет?

    — Ничего. Пришлют нового.

    — После того, что случилось? Никогда!

    — Ну почему же… Это был третий.

    Хлопнув в ладоши, Тилай Джуба позвал слуг. Те принесли воду, мыло и виски. Макс долго мылился, зажмурившись, плескал в лицо светло‑желтую сорокаградусную жидкость, полоскал ею рот, но внутрь пропустил только несколько глотков. Здесь надо оставаться трезвым, чуть расслабишься — поотрезают все к чертовой матери и сожрут или повесят на шею! Последний раз он ел на борту во время полета, и сейчас даже маленькая доза спиртного затуманила сознание.

    Макс посмотрел на часы. Ого! Самолет, конечно, улетел. Командир может подождать час, два… Но не четыре же!

    — Не волнуйтесь, — заметив его жест, сказал Тилай Джуба. — Вы успеете.

    Макс с сомнением поскреб подбородок.

    — По расписанию самолет уже давно взлетел.

    Тилай Джуба гордо распрямился и выпятил грудь.

    — В Борсхане самолеты летают не по расписанию, а по разрешению. А такое разрешение будет дано, когда вы окажетесь на борту.

    «Или когда бы я оказался на сковородке», — подумал Макс.

    Тилай Джуба протянул руку на прощание.

    — Расскажите там обо всех своих впечатлениях и о том, что видели. И передайте, что я согласен, — со значением произнес он последнюю половину фразы.

    Через полтора часа самолет Харара — Москва взлетел, заложил над Атлантикой прощальный вираж и лег на курс. Макс понял, что забыл во дворце титановый «дипломат». Но это было не самой большой из возможных потерь.

    — Принесите мне виски! — поймав за рукав симпатичную стюардессу, попросил он. — Целую бутылку. И поесть. Если надо, я заплачу…

    Глава пятая

    ОХОТА ЗА ОХОТНИКАМИ

    Москва, 13 февраля 1997 года, 9 часов 30 минут, минус десять, снег, ветер.

    Макс проснулся с головной болью, но еще больше болела душа, он чувствовал себя проданным и преданным. Привычки похмеляться у него не было, а у Веретнева была, но в доме не нашлось ничего спиртного, и тому пришлось ограничиться остатками рассола.

    Позавтракали яичницей, Макс ел без аппетита, Алексей Иванович, наоборот, — чуть не проглотил вилку, а напоследок, собрав кусочком хлеба перемешавшийся с маслом желток, отправил в рот и его. Выпив кофе, отставной разведчик взбодрился окончательно.

    — Давай Володьку возьмем, — неожиданно предложил он. — Верный парень, головорез — каких мало, засиделся без работы…

    Без правильной работы, — туманно уточнил Веретнев, направляясь к телефону.

    Макс не возражал и не задавал вопросов. Все предельно ясно: если человек, которому ты доверяешь, привлекает к делу третьего, значит, он отвечает за него головой.

    — Все нормально, — вернулся на кухню Алексей Иванович. Он был уже одет, а в руке держал маленький пистолетик, на первый взгляд с двумя вертикально расположенными стволами. Но понимающий человек определял, что солидное для такого малыша дуло одно, а над ним глухой кружок втулки возвратной пружины.

    — Видал? «Фроммер‑беби», венгерский. Четыреста граммов, можно без кобуры в кармане носить, зато девятимиллиметровый! Мне он привычней, чем твоя ручка…

    Оружие исчезло в кармане длинного солидного пальто. Веретнев выглядел вполне респектабельно, вряд ли какому‑нибудь муниципалу придет в голову его обыскивать. Машину он держал на стоянке в трех кварталах от дома.

    Вполне приличный «БМВ» пятой модели завелся сразу, шипованные скаты хорошо держали дорогу, но снежная круговерть затрудняла обзор, поэтому Алексей Иванович шел на небольшой скорости.

    В условленном месте их уже дожидался друг Веретнева — крепкий мужик в куртке с поднятым воротником и без головного убора. Макс сидел сзади, туда же полез и мужик. У него была крупная голова, коротко стриженные седые волосы и отливающие льдом ярко‑голубые глаза.

    — Всем привет, — начал он и осекся, рассматривая Макса. — Карданов! Вот так штука! А я слышал, ты куда‑то пропал… У кого из знакомых ни спрошу — никто не знает… Чего уставился, будто не узнаешь?

    — Его блокировали, Володя, — не оборачиваясь, пояснил Алексей Иванович. — Сейчас попробуем прокрутить это дело обратно.

    Человек присвистнул.

    — Вот это да! Я про такие штуки только краем уха слыхал! Чем же ты это таким занимался?

    Макс пожал плечами. Он чувствовал себя дураком.

    — Совсем меня не помнишь? И тренажер не помнишь?

    Что‑то ворохнулось под растрескавшейся коркой, сковывающей основной уровень личности. Амстердам, плечевая кобура, «кугуар», неожиданный крик: «Херня за триста долларов в минуту!»

    — Спец? Извините… По имени не помню…

    — А ты меня по имени и не знал! — От избытка чувств Спец так хлопнул его по плечу, что чуть не сломал ключицу. Макс поморщился и немного отодвинулся. — Вот суки! Значит, заблокировали! А теперь что?

    Веретнев и Макс принялись посвящать Спеца в свой план. На скорости пятьдесят километров «БМВ» пробивался сквозь пургу к Институту мозга.

    Москва, 13 февраля 1997 года, 10 часов 15 минут.

    Огромный, из дымчатого стекла, тетраэдр «Консорциума» был хорошо виден и с Фрунзенской набережной, и из Лужников, и с обзорной площадки МГУ. Сейчас темную поверхность залепил снег, и пирамидальное здание напоминало айсберг, что было символично, ибо в «Консорциуме» соотношение видимой и скрытой деятельности тоже равнялось одному к семи, а может, и еще больше.

    Хотя отопление работало отменно, огромные стеклянные поверхности излучали тепло в пространство, и в кабинетах было не больше восемнадцати градусов. Но Куракин никогда не обращал внимания на бытовые неудобства.

    Сейчас он вызвал к себе ближайшего помощника и обсуждал проблему, на которую их взгляды резко расходились.

    — Квартира контролируется? — поинтересовался он для разминки, хотя заранее знал ответ.

    — Периодически, — сказал Бачурин. — Для постоянного контроля нет оснований: ведь он не помнит, где жил. И нет никакой уверенности, что он в Москве!

    Они были очень похожи, как внешне, так и внутренне, испытывали друг к другу симпатию и уже давно работали вместе. А потому каждый прекрасно чувствовал настроение другого.

    — Мы не знаем, что он помнит, а что нет. Судя по всему, кое‑что в нем проявляется, — терпеливо объяснял Куракин. — Почему он застрелил Прудкова? Да потому, что не мог ему простить Гондураса! Значит, вспомнил? В Москве прошла его основная жизнь. А квартира — единственная зацепка, если по основному уровню.

    — Единственная? А девчонка? А Школа? — возразил помощник. — А если брать запасной уровень, тогда полк связи в Голицыне и завод в Зеленограде. Не поставишь же везде засады!

    — Думаешь, игра не стоит свеч? — недобро прищурился Куракин.

    — Брось, Миша, какая игра! Ты гонишься за пустышкой!

    — Если считать пустышкой чемодан бриллиантов на три миллиарда долларов…

    — Да откуда ты взял этот чемодан? — разозлился Бачурин. — Три миллиарда в сраную Борсхану? Да она вся, вместе с этими гомиками Мулаем и Тилаем столько не стоит!

    — Какой ты умный! — теперь вспылил шеф. — Ты помнишь трансферты в начале девяносто первого? Помнишь, сколько проконвертировали мы силами Экспедиции? Пять миллиардов долларов по шестнадцать рублей! По моим прикидкам, всего было переправлено вдвое больше!

    — Ну и что? Безналичные расчеты, номера счетов ни тебе, ни мне не известны. Все равно что воздух прошел через руки. Подул ветерок, и нет его…

    — А это что? — Человек со звериными ушами сделал широкий круговой жест. — Здание, мебель, штаты, финансирование и все прочее! Откуда? Из того воздуха?

    Бачурин махнул рукой.

    — Чужой каравай… Помнишь поговорку? А ты раскрываешь рот на чемодан бриллиантов… Так он тебя и дожидается! Если вообще такой чемодан был…

    — Так вот слушай, — сдерживая ярость, Куракин навалился грудью на стол. — Когда я двадцать второго уничтожал документы, уже там, в отделе, то нашел расписку, знаешь, обычную их расписку: «Товарищ Евсеев принял под отчет то‑то и то‑то…» Оказалось, восемнадцатого августа он получил из Гохрана ограненных бриллиантов на сумму три миллиарда долларов! А девятнадцатого Карданов со своим чемоданчиком полетел в Борсхану! Причем я дозвонился до Леонида Васильевича, спросил: может, с учетом обстановки отменить вылет? А тот в ответ: пускай летит! Ну и полетел! А самолет вернули! Только контроль в Шереметьеве уже был снят! А в Экспедиции кавардак, и телефоны отключены! Но чемодан‑то был у него в руках! И он его куда‑то запрятал, перед тем как явиться к профессору! Вот откуда я взял чемодан с бриллиантами!

    Куракин пристукнул ладонью по столу. Он пришел в возбуждение и тяжело дышал. Мысль о том, что где‑то безнадзорно лежит «дипломат» с неслыханным, даже по нынешним разбойным временам, богатством, приводила его в неистовство.

    — Но почему ты решил, что он вез бриллианты? — спокойно спросил помощник. — Разве не мог тот же Евсеев, сам или с кем‑то из секретарей, прикарманить камешки и отправиться в далекие и спокойные края? Кстати, тут он что‑то нигде не мелькает!

    — Товарищ Евсеев? Прикарманить? — тоном благородного негодования начал Куракин. Но закончил совсем по‑другому:

    — Конечно, мог! За милую душу! — Он снисходительно улыбнулся. — Но…

    Но дело в том, что в предшествующие дни товарищ Евсеев больше ничего в подотчет не получал!

    — И что?

    — Да то! — взорвался Куракин. — С чем тогда летел Карданов? С чемоданом говна? И почему Евсеев настаивал на его отправлении? Просто чтобы пошутить?

    — Логично, — сказал после некоторого раздумья Бачурин. — Логично. Ну и что мы будем с этой логикой делать?

    — Для начала поговорим с профессором. Его привезли?

    Помощник взглянул на часы.

    — Должны.

    — Тогда заводи! А сам подожди у себя, чтобы не нарушать доверительности…

    За прошедшие годы Брониславский заметно раздался в середине туловища, в таком случае следует шить костюмы на заказ, а он продолжал покупать стандартные, поэтому пиджак туго обтягивал живот, складками обвисал на плечах и балахоном болтался внизу.

    — Давно не виделись, Сергей Федорович, — чуть привстал К., протягивая через стол барственно расслабленную руку.

    — Да, Михаил Анатольевич, жизнь разводит, — важно прогудел профессор.

    Но К, видел, что важность напускная, за ней скрываются растерянность и страх. Доктор прекрасно понимал, что неспроста через столько лет его выдернули из дома и привезли сюда, напоминая о делах, про которые он хотел забыть навсегда.

    Постоянные заботы и нечистая совесть старят людей, Брониславский потерял роскошную густую шевелюру, зато приобрел висящие щеки и второй подбородок, что сделало его похожим на старого бульдога. Выпяченная нижняя челюсть и отвисающая губа усиливали сходство.

    — У нас с вами возникли проблемы, — сразу перешел к делу К.

    Брониславский насторожился.

    — При чем здесь я? Я выполнял команды, идущие с самого верха! Я не могу и не хочу за них отвечать!

    Облысение его явно травмировало. Он старательно зачесывал волосы с левого виска на правый, эта уловка не могла скрыть тыквенного цвета темени, но выдавала комплекс, владеющий знатоком чужой психики.

    — Пока речь об ответственности не идет. Я даже не стану напоминать вам фамилии Пачулина и Горемыкина. Мало ли людей выбрасывается с балконов!

    Психиатр побледнел и сник. Теперь с ним можно было работать. Куракин тоже неплохо знал человеческую психологию. Причем его знания носили исключительно прикладной характер.

    — Речь пойдет о другом вашем пациенте, — спокойно продолжал человек со звериными ушами. — О Максе Витальевиче Карданове. Вы с ним работали дважды. Первый раз его звали Сережа Лапин, и ему было всего‑навсего пять лет…

    — И что? У ребенка была постстрессовая депрессия, и я оказал ему помощь… Обычная психокоррекция!

    — По поводу первой помощи никаких проблем не появилось. А вот вторая оказалась некачественной. — К, покрутил на пальце массивный золотой перстень. — Похоже, он многое вспомнил. И у него могут возникнуть претензии. К вам — в первую очередь.

    — Кто делает укол — шприц или врач? Так вот, я только шприц. Какие ко мне могут быть претензии?

    — Почему блокировка оказалась некачественной? — резко спросил К.

    Разглагольствования соучастника, который хотел вынырнуть из дерьма чистеньким, его раздражали.

    — Не правда, — решительно возразил Брониславский. — Все выполнено на самом высоком уровне. Просто гарантированный срок существования модифицированной личности пять‑шесть лет. Его можно продлить, но для этого пациент должен находиться под постоянным контролем и ограждаться от потрясений и ситуаций, вызывающих всплески эмоций. Острые ощущения разрушают уровень наложения — при интенсивной работе мозга блокированные участки вовлекаются в процесс и сливаются с остальными. Я всегда предупреждал об этом. И предыдущие кодировки прошли без осложнений.

    К, с трудом удержался от комментария. Из трех предшественников Макса один умер от белой горячки, один в пьяном виде попал под поезд и один повесился. У профессора были своеобразные представления об осложнениях.

    Впрочем, они совпадали с его собственными.

    — К нему может полностью вернуться память? — Остроухого интересовали вполне конкретные вещи.

    — Вряд ли. Детский уровень потерян навсегда… А взрослый… Скорей появятся фрагментарные картинки, особенно при попадании в знакомую обстановку… Известные люди, вещи, ситуации — все это актуализирует соответствующие заглушенные воспоминания. А чем больше брешь в запасном уровне, тем слабее оставшаяся часть.

    — А снять блокаду можно? — нетерпеливо спросил К. — Вы могли бы его раскодировать?

    — Я?! Гм…

    На лице Брониславского проступило выражение недоуменного изумления.

    — С технической стороны это несложно, особенно когда шестилетний срок миновал. Но с нравственной… Представляете, каково заглянуть в глаза человеку, у которого ты отнял его «я»? По своей воле никто не пойдет на такое!

    — Все ясно, Сергей Федорович, спасибо за полезную беседу. Вас отвезут куда вам нужно. И еще…

    Направившийся было к двери психиатр застыл, будто услышал за спиной щелчок взведенного курка.

    — Готовьтесь к технической стороне процедуры. А нравственные проблемы я беру на себя.

    Так и не обернувшись, Брониславский вышел.

    Тиходонск, 13 февраля 1997 года, 10 часов 40 минут, минус три, солнечно, действуют оперативные планы «Кольцо» и «Перехват».

    На этот раз оперативное совещание в «Тихпромбанке» закончилось довольно быстро. Митяев доложил анализ ситуации. По мнению информационной службы обстановка за последние двое с половиной суток изменилась в лучшую сторону. Самым свирепым мстителем за Тахира был Кондратьев. После его гибели к руководству группировкой фактически пришел Гуссейнов, для которого все происшедшее было только полезно, ибо расчистило путь к власти. Новый вожак формально обозначил намерение рассчитаться с виновными, но особого рвения проявлять не станет. Если доказать, что Лапин действовал сам по себе и не имеет никакой связи с банком, вопрос о мести отпадет и Гуссейнов охотно пойдет на примирение.

    — Какие есть мнения по этому поводу? — спросил Юмашев, обводя взглядом сотрудников службы безопасности и информационной службы.

    — Выводы правильные, — высказался за всех Тимохин.

    — Пожалуй, — согласился председатель правления. У него было хорошее настроение и прекрасное самочувствие. — Но теперь надо найти Лапина! Как идет эта работа?

    — Дома он не появлялся, — доложил Ходаков. — Наши ребята установили, что несколько дней он жил в «Интуристе», но десятого не пришел ночевать, хотя номер был оплачен до утра. Пока других сведений нет.

    Юмашев вздохнул. Он никогда не думал, что столь ничтожная фигура будет играть в его судьбе столь важную роль.

    — Тогда по местам. Поиски продолжать, контактировать с милицией и со всеми, с кем можно…

    Присутствующие прекрасно поняли, кого он имел в виду.

    Вернувшись к себе в кабинет, Ходаков сел за стол и принялся рисовать на плотном, иссиня‑белом листе дорогой финской бумаги неразборчивые узоры. Первый раз в жизни ему не хотелось работать. Плести невидимые сети, расставлять ловушки, изучать слабости людей и использовать их в своих интересах, загонять кого‑то в угол…

    Кедр вспоминал Зою. Когда она надевала колготки, он зажег свет и убедился, что белые ноги чисто выбриты, значит, у нее есть постоянный любовник. Тогда это его не тронуло, но сейчас сердце жгла ревность. Надо позвонить и договориться о встрече… В былые времена она откликалась охотно, но как будет сейчас, он не знал… Бросить к чертовой матери все дела и укатить с ней в Эмираты? Жаркое солнце, ласковое море в феврале… Никогда раньше он не мог себе этого позволить. А сейчас такое путешествие вполне реально. Кедр почувствовал, что больше всего на свете хочет оказаться за тысячи километров отсюда, на горячем песке, возле комфортабельного отеля, рядом с женщиной, которую, оказывается, любил и любит до сих пор.

    Прозвонил телефон, по многолетней привычке он мгновенно сорвал трубку.

    — Ходаков!

    — Наконец‑то! Вчера целый день не могла тебя застать…

    — Зоя?!

    — Твой Лапин приходил к нам позавчера. Искал Рубинштейна. Интересовался профессором Брониславским из Москвы. Собирался ехать к нему.

    Лиса всегда излагала информацию четко и лаконично.

    — В Москву? — Все, о чем Кедр только что думал, вылетело из головы.

    — Да, в Москву.

    — Молодец!

    Перед глазами все еще стояли ее гладкие белые ноги с аккуратными пальчиками, но они отодвигались на задний план.

    — Давай встретимся? — по инерции спросил Кедр.

    — Когда?

    Действительно, когда? Новая информация требовала срочной отработки, и планировать сейчас ничего нельзя.

    — Я тебе позвоню.

    — Через шесть лет? — Чувствовалось, что она обижена. И есть за что.

    Но сейчас неподходящее время для выяснений.

    — Я тебе позвоню, — повторил он и положил трубку.

    Через несколько минут Ходаков и Тимохин сидели напротив Юмашева, который по ВЧ связывался с Москвой.

    — Тебе что‑нибудь говорит фамилия Брониславский? — спросил банкир, когда связь установилась.

    — Нет, а что? — ответил К.

    — А то, что Лапин отправился к нему.

    — Он в Москве?

    — Да.

    — Ну и ладно, — безразлично произнес К. — У меня к нему уже нет вопросов. Произошла ошибка.

    — Бывает, — столь же равнодушно сказал Юмашев и положил трубку. — Быстро! — азартно заорал он в следующую секунду. — Возьмите Степана, и в аэропорт! Я оплачиваю спецрейс, не позже двух вы должны быть в Москве!

    Возле двери банкир придержал Тимохина за рукав и шепнул на ухо:

    — Если при нем окажется чемодан, загляни — там могут быть очень большие деньги.

    — Быстро! — за тысячу километров от Тиходонска заорал Куракин. — Собрать людей и найти Брониславского! Группа домой, группа — на работу!

    Квартиру Макса — под контроль!

    Начинался последний этап охоты. Самый опасный для дичи. Но и для охотников тоже, если дичь способна за себя постоять.

    Метель прекратилась, пушистый снег лежал на мостовой и тротуарах, ребристые скаты «БМВ» нарушили нетронутую белизну тихого переулка на Сретенке. Четырехэтажный фасад массивного здания, выстроенного по архитектурным стандартам пятидесятых годов, растянулся почти на квартал. У массивной деревянной двери висела чуть покосившаяся вывеска: «Центральный научно‑исследовательский институт мозга». Жители соседних домов могли подтвердить, что она появилась совсем недавно: раньше здание окутывала глухая репутация секретного объекта. И охрана была соответствующей: бдительные подтянутые молодые люди в военной форме.

    Теперь в вестибюле сидел пенсионер с огромной треугольной кобурой, в которой помещался допотопный потертый «наган» — бессменное оружие ВОХРа.

    Он читал газету и вяло взглянул в сторону открывающейся двери.

    — Где издательство журнала общества психиатров? — уверенным голосом спросил Макс, поднеся к лицу вохровца свой старый пропуск, разрешающий проход всюду.

    Тот загипнотизированно махнул рукой:

    — На второй этаж, четвертая дверь справа.

    Подойдя к нужному помещению. Макс принял совершенно другой облик и робко постучался. В издательство вошел застенчивый аспирант, горящий желанием выполнить поручение своего шефа.

    — Профессор Брониславский перестал получать «Вестник», — заискивающим тоном обратился он к строгой даме в официальном темном жакете и белой блузке. — Уже два месяца. Как только переехал на новую квартиру, так и все…

    — Разве он переехал? — Дама повернулась к картотеке, выдвинула ящик, порылась. — У нас никаких изменений нет: Гороховский переулок, дом восемь, квартира двенадцать.

    Сморщившись, Макс хлопнул себя по лбу.

    — Это я виноват! Сергей Федорович посылал меня, а я забыл… Он поменялся на проспект Мира, сто пятьдесят пять, квартира тридцать.

    И пока дама вносила в карточку исправления, канючил:

    — Дайте мне хоть один журнальчик… И не говорите, что я пришел только сегодня… Вообще ничего не говорите… А так я положу журнал, будто принесли с задержкой… А предыдущий могли из ящика украсть…

    Вышел он подбодренным и с двумя журналами: не избалованные взятками мелкие клерки любят бесправных неудачников. Но к дедушке с «наганом» вновь вернулся властный и уверенный в себе человек.

    — А где найти профессора Брониславского? — строго спросил он.

    — Кто ж его знает! — Тот отложил газету. — Он ведь не здесь работает.

    Приезжает иногда, когда совет заседает. Спросите на третьем этаже, там Петр Федорович, ученый секретарь, он должен быть в курсе.

    Но в планы Макса не входило «засвечиваться» прежде времени.

    — Ладно, по телефону узнаю, — вроде как сам себе сказал он. А обращаясь к вохровцу, добавил:

    — Устав караульной службы запрещает на посту пить, есть, спать, курить, отправлять естественные надобности и иными способами отвлекаться от несения службы. А вы газету читаете! Непорядок!

    — Виноват! — молодцевато подскочил тот и спрятал газету под стол.

    Когда дверь за Максом закрылась, дедок сплюнул и вернулся к прерванному занятию.

    * * *

    Коммерческий спецрейс из Тиходонска прибыл во Внуково в четырнадцать тридцать, сделав над Москвой три лишних круга, пока заканчивали расчистку полосы. В просторном салоне «Ту‑134» находились только четыре пассажира: у левого борта сидели Тимохин с Ходаковым в официальных костюмах комитетчиков или служащих банка, а через проход — два мускулистых парня в широких брюках и свитерах, с малоподвижными лицами и уверенными глазами людей, привыкших побеждать. Эта специфическая внешность является приметой последнего времени, она характерна для ментов и бандитов. Неуловимые признаки восприятия каждого человека говорили, что парни относятся скорее к первой категории.

    Степан и Хохол были наиболее серьезными «торпедами» «Тихпромбанка».

    Начинали они свою карьеру в восемьдесят втором году рядовыми в Афганистане, там же остались на сверхсрочную. Когда в восемьдесят девятом «ограниченный контингент» покинул горную республику, оба уволились из армии и ступили на тернистый, засасывающий сильнее наркотика путь «солдата удачи». Они умели делать только одно и занимались этим все последующие годы в Карабахе, Приднестровье, Абхазии, Чечне.

    К тридцати трем годам, изрядно порастратив нервы и «посадив» здоровье, оба вернулись на отдых в Тиходонск, где и попали в поле зрения Тимохина раньше, чем группировки Тахира, Креста или Лакировщика. Это и определило их дальнейшую судьбу: оба вошли в «убойный отдел» службы безопасности «Тихпромбанка» и до сих пор только получали зарплату — случаев продемонстрировать свое профессиональное мастерство пока не представлялось. Командировка в столицу стала первым заданием, и оба были настроены выполнить его с надлежащим блеском.

    Юмашев позвонил своим московским друзьям, и прилетевшую четверку встретил на выходе с летного поля человек стандартной «комитетской» внешности, лицо которого показалось Тимохину смутно знакомым. Очевидно, когда‑то они ходили по одним коридорам. Человек отвез прибывших в безликую трехкомнатную квартиру на Таганке, которая явно предназначалась для конспиративных встреч с агентурой, оставил ключи и доверенность на черную «Волгу» с форсированным мотором, после чего немедленно исчез.

    Следуя разработанному плану, Тимохин набрал телефонный номер, но, когда другой конец линии отозвался, говорить не стал. Просто он хотел убедиться, что Куракин на месте. Все четверо вышли во двор и погрузились в «Волгу». Тимохин был единственным, кто хорошо знал Москву, поэтому он сел за руль. Через пятьдесят минут они подъехали к громаде «Консорциума» и остановились в отдалении, наблюдая за входом. Когда не знаешь, где будут развиваться события, надо следить за человеком, который обязательно окажется в их эпицентре.

    * * *

    «БМВ» оставили во дворе дома номер четыре и по одному двинулись по нужному адресу. Восьмой номер носила квадратная одноподъездная восьмиэтажка, обложенная желтой отделочной плиткой. Макс со Спецом нырнули в подъезд, а Веретнев остался на противоположном тротуаре, внимательно рассматривая редких прохожих. Внутренняя дверь запиралась кодированным замком, но Спец поковырялся шилом в щитке управления, и замок открылся.

    Они осмотрелись. Чистая лестница вела наверх, слева ждали пассажиров два лифта, за лифтовыми шахтами находилась дверь в подвал. Она оказалась открытой, Макс на всякий случай заглянул, но там было темно.

    — Ладно, давай наверх! — распорядился Спец.

    Двенадцатая квартира располагалась на четвертом этаже, на звонок никто не отозвался. Из‑под деревянной рейки выглядывал край стального листа, но Спеца это не смутило.

    — Лучше зайти, — вслух рассуждал он. — Тогда срабатывает фактор внезапности, а если раньше придут жена или дети, у нас будут заложники. Довод против: может, у них сигнализация…

    Услышав про заложников, Макс напрягся.

    — Наверняка есть сигнализация. Лучше не рисковать.

    — Пойдем с Лешкой посоветуемся, — сказал Спец, и они запрыгали по лестнице вниз.

    Как раз в это время к Веретневу подошли двое незнакомцев.

    — Кого ждем, дядя? — фамильярно спросил крутоплечий крепыш в кургузой, едва прикрывающей зад курточке. Второй грамотно стал сзади. У него тоже была мощная фигура и узкая сплюснутая голова, на которой еле помещалось вытянутое лицо.

    — Вам какое дело? — дерзко ответил подполковник. Руки он держал в карманах и сразу навел «фроммер» крепышу в живот.

    Простой обыватель не отвечает так борзым молодцам. Почувствовав породу, те изменили тон.

    — Охранно‑сыскная служба, — на свет появилось красное удостоверение.

    — Сейчас должен приехать наш клиент, поэтому мы проверяем безопасность места.

    — Сколько красных корочек развелось, — пробурчал Веретнев и левой рукой извлек еще не просроченное удостоверение ФСБ. Перед выходом на пенсию многие менты и комитетчики заявляют об утере служебных удостоверений. Строгий выговор пугает пенсионера гораздо меньше, чем лишение «ксивы» — привычной индульгенции от действительных и мнимых грехов, следствием которого является ощущение полной беззащитности, свойственной основной массе российских граждан, твердо знающих, что живут в обществе, разделенном на две категории: прессующих и прессуемых.

    Заглянув в удостоверение, крепыш увял и хотел было отчалить, но подполковник удержал его за рукав.

    — Минуточку! Сейчас разберемся, из какой такой вы службы! И почему превышаете полномочия?

    Из подъезда вышли Спец и Карданов. С индифферентным видом они направились в сторону оставленной машины.

    — Молодые люди, попрошу подойти ко мне, — властно позвал Веретнев. Те быстро перебежали узкую улицу. — Попрошу быть понятыми при проверке этих граждан, — сказал бывший разведчик.

    — Да бросьте, — трепыхнулся крепыш. — Сейчас мы позвоним по мобильному, и вам прикажут нас отпустить!

    — Прикажут — отпустим, — пообещал Веретнев, чем несколько подбодрил задержанных.

    Контролируя каждое движение охранников‑детективов, их завели в подъезд и спустили в подвал. Там оказалось некое подобие красного уголка из былых социалистических времен: небольшой зальчик с пятью рядами стульев и столом президиума. Две стосвечовые лампочки ярко освещали помещение, сильно пахло пылью, хотя стол и стулья выглядели довольно чистыми.

    — К стене! — приказал Спец. — Руками упереться, ноги расставить!

    Такая активность «понятого» насторожила задержанных.

    — Так вы заодно! Кто вы такие? — вскинулся узколицый, не выполняя команды.

    Крепыш вдруг впился узнающим взглядом в лицо Макса.

    — Тебя что, щипцами тащили? К стене, я сказал!

    Крепыш прыгнул молча, но Макс основанием кулака ударил его за ухо, и тот со всего маху грохнулся на бетонный пол. Из‑под лица резво побежала струйка крови.

    — И‑йя! — выкрикнул узкоголовый, выбрасывая ногу вперед. Спец легко уклонился, как будто они жили в разных временных ритмах. Для подполковника Савченко время шло вдвое быстрее, чем в обычном мире. Протянув руку, он спокойно взял противника за шею, сдавил, и тот упал на колени, тряся головой, как бык на бойне после удара молотом между рогов.

    Обоих обыскали, отобрав два пистолета «ПМ» с разрешениями, удостоверения охранников «Консорциума», один сотовый телефон и старую фотографию Карданова размером шесть на четыре со следами резинового клея на обороте.

    Не говоря ни слова. Спец достал из кармана кусочек лески и стал завязывать ее двумя петельками. Макс вспомнил, что когда‑то он это уже видел.

    Мертвой хваткой зажав кисть узкоголового. Спец надел одну петельку на большой палец, а в смежную вставил обычную шариковую ручку и принялся быстро крутить ее. Леска стянула палец, он побелел, раздался стон, но Савченко не отвлекался от работы. Каждому, а узкоголовому в первую очередь, стало ясно, что сейчас леска прорежет кожу и пойдет врезаться вглубь, пока не ампутирует палец. Только Спец и Макс знали, что кость таким образом не перерезать.

    — Бачурин нас послал, — кривясь от боли, выговорил узкоголовый.

    Спец не прекращал своего занятия.

    — Сам Куракин приказал, ой, хватит, больно!

    Спец как будто не слышал.

    — Нас двое, машина во дворе, задание: встретить доктора и обеспечить его безопасность… Ой‑ой‑ой!

    Движения Спеца замедлились.

    — Проверять подозрительных, задержать того хмыря с фотографии, сразу сообщить на базу… Сказали, что он один, обманули, суки! Ой, ну хватит!

    — Как вы выходите на связь? — спросил Спец.

    — Через каждый час…

    Электронная трель вызова громко отдалась в замкнутом пространстве.

    Спец раскрутил ручку назад, узкоголовый перевел дух. Макс протянул ему телефон. Спец вынул шило. Он ничего не говорил, не предупреждал, не пугал, а оттого его уверенные действия выглядели еще страшнее.

    — Да, я, — прижав трубку к уху, ответил узкоголовый. — Он поссать пошел. Все нормально. Я понял. Так что, нам всю ночь тут торчать? А‑а‑а…

    Ладно. Все.

    Спец ничего не спрашивал, но шило задавало во‑прос. И отвечать на него следовало правдиво.

    — Доктора повезли домой. Скоро будет здесь.

    — Сколько с ним человек? — поинтересовался Макс.

    — Один. Может, двое.

    Больше вопросов не последовало, и узкоголовый посмотрел на лежащего неподвижно напарника.

    — Вы его убили…

    — А ты думал, только вам дозволено убивать? — нехорошим тоном спросил Спец. — Нет, если влез в эти игры, будь готов отправиться на тот свет, когда подойдет момент. Для тебя он уже подошел…

    Он не шутил. Узкоголовый помертвел лицом.

    Макс протестующе покачал головой.

    — Давай без крови.

    — Это против правил. Чему я тебя учил? Есть только одна гарантия…

    — Сейчас не тот случай, — поддержал Макса Веретнев. — Спеленай их, как ты умеешь, и все.

    Спец помолчал, размышляя.

    — Ладно. Но если поднимут шум… Мы‑то будем рядом, услышим!

    В кармане у Савченко оказался целый моток лески. Он хитрым способом связал вначале узкоголового, а потом начавшего приходить в себя крепыша, у которого нос был расплющен в лепешку. Руки «охранников» оказались сзади, привязанными к ногам. Если дергаться, затягиваются петли на больших пальцах.

    — Это китайцы придумали, — пояснил Спец. — Будете трепыхаться — останетесь без пальцев. Это не шутка и не угроза. Кровь перестанет поступать, гангрена, и все! А полежите тихо, я через часок позвоню вашим и скажу, где искать. Какой номер?

    — Единица в памяти, — ответил узкоголовый.

    Кивнув, Спец заклеил обоим рты лейкопластырем. Уходя, они заперли подвал.

    Во дворе стоял стандартный черный джип. Теперь за руль сел Спец, Макс рядом, Веретнев залез на заднее сиденье.

    — Уж больно вы лихие! — пробормотал он. — Я так не могу. Меня другому учили.

    — Ничего, Леша, научиться никогда не поздно! — хмыкнул Спец. — Я из тебя такого террориста сделаю!

    Он выехал на улицу и, не выключая двигатель, остановился напротив подъезда. Настывший салон быстро прогревался.

    Томительно тянулись минуты. Внезапно зазвонил телефон, Веретнев вздрогнул.

    — Что будем делать? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Макс.

    — Дай сюда! И сидеть тихо!

    Взяв трубку, Спец нажал клавишу ответа, но говорить ничего не стал, а провел микрофоном по рулевому колесу и отключился. Макс понял, что он имитирует неисправность аппарата. Звонок повторился. Спец не реагировал.

    Телефон звонил долго, будто тупая ржавая пила водила по натянутым нервам.

    В конце переулка показался точно такой же джип. Дважды мигнули фары.

    Спец мигнул в ответ. Второй джип подкатил к подъезду. Тонированные стекла обеих машин не позволяли определить, сколько человек находится в каждой из них. Дверца открылась, на тротуар вылез грузный мужчина в дубленке и меховой шапке — пирожке». Издав короткий сигнал, привезший его автомобиль тронулся с места. Спец тоже дважды нажал на клаксон, прощаясь с «коллегами».

    Мужчина не торопясь направился к двери.

    — Он? — спокойно спросил Спец.

    — Черт его знает… — напряженно отозвался Макс.

    — Вроде был не такой жирный, — пробурчал Веретнев.

    — Больше некому! — сделал вывод Макс. — Леша, приведи его!

    Веретнев выскочил на улицу.

    — Одну минуточку, доктор! — окликнул он, подбегая и берясь за рукав дубленки. Теперь он узнал Брониславского, и это узнавание оказалось обоюдным.

    — Вы… Он снова прислал вас…

    — Прошу в машину, доктор, там обо всем поговорим!

    * * *

    Через час у дома номер восемь по Гороховскому переулку собралось не меньше десятка машин «Консорциума». Из подвала извлекли двоих охранников. Крепыш говорить не мог, у него было сотрясение мозга, узкоголового опрашивали несколько раз, последним проводил допрос‑беседу лично Куракин. Охранник рассказал почти всю правду, умолчав лишь о своей откровенности с нападавшими.

    — Значит, трое! — Куракин зло ударил кулаком в ладонь. — Откуда же он взял себе подмогу?

    — Очень серьезная подмога, — освобожденный показал изуродованный палец. — Профессионалы!

    — Да‑а‑а… — Куракин задумался. Дело осложнялось. Раз у Макса нашлись друзья, значит, есть и жилье, и транспорт, и документы… Схему розыска надо менять.

    Из квартиры профессора спустился Бачурин.

    — Жена пришла десять минут назад, дома все в порядке, но пропал его чемоданчик с препаратами и оборудованием. Раньше он его брал, когда работал по вызовам, а последние годы вообще не трогал…

    — Все понятно! — Куракин нервно переминался с ноги на ногу. Помощник никогда не видел шефа в таком возбуждении.

    — Надо пройтись по связям Макса! Возьми личное дело и выжми из него все, что можно! Проверьте девчонку, ее окружение! Но скорей всего это те, из Школы… Слышал же, что говорит Вьюн, — профессионалы!

    — Где сейчас столько людей взять?

    — Где хочешь бери! Поднимай всех, отзывай с отдыха!

    — А те, что дежурят у его дома?

    — Снимай! Он туда сейчас все равно не сунется!

    К скоплению автомобилей подъехала стоявшая в отдалении «Волга».

    — Кто это там? — недоуменно поморщился Куракин.

    Тимохин и Ходаков вышли из машины.

    — Юмашевские… Как они здесь оказались? Ладно, неважно! Они тоже ищут Макса, вот тебе и дополнительные силы!

    — Понял, — кивнул Бачурин.

    * * *

    Вся процедура деблокирования заняла немногим более часа. Перед ее началом Веретнев отозвал профессора в сторону и упер в толстый живот кургузый ствол «фроммера».

    — В жизни бывают всякие накладки, ошибки, неблагоприятные совпадения, — внушительно проговорил он. — Но сейчас ничего подобного произойти не должно. Иначе… — Зачесанные через голову волосинки сбились, открывая желтую кожу. Доктор тяжело дышал и поджимал живот, чтобы не касаться ужасного предмета.

    — Иначе я спущу тебя по кусочкам в унитаз! — рявкнул Спец. Он не шутил. Дело происходило в квартире Алексея Ивановича, и избавиться от трупа другим способом было бы затруднительно.

    Желтая лысина покрылась крупными каплями пота. До сих пор Брониславский напрямую не соприкасался с неприятными вещами. Он имел отношение к «острым» операциям, но оно всегда носило опосредованный характер. Кабинет, тишина, привычная профессиональная работа: зомбирование, блокирование памяти, наложение искусственного уровня… Несколько раз пришлось вводить пациента в состояние откровенности для предстоящего допроса, но он сразу же ушел и не видел, что было дальше. А когда лично не воспринимаешь боль, смерть и кровь, то можно не задумываться, что все это вообще существует, а тем более в непосредственной связи с тобой. Действительно, какое отношение имеет распростертое на асфальте под балконом тело с давними сеансами психологического обследования? Ровно никакого!

    Но сейчас перед ним стояли как раз те люди, которые занимались именно неприятными вещами, и в живот упирался инструмент, не предназначенный ни для каких благородных целей — только для того, чтобы переводить живые существа в мертвое состояние. И он — Сергей Федорович, профессор Брониславский, доктор медицинских наук, ведущий психиатр Москвы, председатель и член десятков ученых и специализированных советов, — в любой момент мог превратиться в холодный и бесчувственный труп. Доктор испытал прилив дурноты и с трудом удержался на ногах.

    — Что вы, что вы, за кого вы меня принимаете? Разве я бандит с большой дороги? — залепетал он. — Я сделаю все так, как надо!

    И, опасливо оглядываясь, прошел в комнату, где в полумраке, перед ритмично пощелкивающим метрономом лежал в кресле Карданов.

    — Я расслаблен, я совершенно расслаблен и спокоен, — донесся до подполковников вкрадчивый шепот.

    — Следи за этим гадом, а я схожу горючего возьму, — сказал Веретнев, надевая пальто и прихватывая объемистую сумку.

    Вскоре он вернулся с добрым десятком бутылок, привычно, на скорую руку соорудил стол. Они со Спецом налили по полстакана, не чокаясь и без тостов выпили.

    — Получается, Макс вроде как второй раз сейчас рождается, — задумчиво произнес Алексей Иванович. — У него ведь все отняли — детство, собственную жизнь, даже имя. А теперь вспомнит все, ну и что?

    Он снова разлил водку, толстыми ломтями напластал копченой колбасы.

    — Да и что, собственно, он вспомнит? Имя ведь у него так и не появится. У него вообще нет имени!

    Пораженный внезапной догадкой, бывший разведчик выставил перед собой руку с заметно подрагивающими пальцами.

    — Есть оперативный псевдоним — Карданов Макс Витальевич, — Веретнев загнул мизинец. — Есть псевдоним прикрытия — Лапин Сергей Иванович, — он загнул безымянный палец. — Есть множество рабочих псевдонимов, я их и не знаю, надо в личном деле смотреть, — Алексей Иванович быстро позагибал оставшиеся три пальца на этой ладони и, словно по инерции, три на следующей.

    — Тут ничего необычного, псевдо у всех есть. Я, например, прозывался Слоном. Но мое родное имя всегда в метрике и в паспорте было вписано!

    Веретнев приподнял стакан и, прищурясь, глянул поверх, будто прицеливаясь в Спеца.

    — А как его зовут на самом деле? Он в Англии родился, опять же под псевдонимом! Псевдонимы государство дает, оно же и легенды разрабатывает. Но главное, как тебя мать с отцом нарекли, какую фамилию они тебе передали! И вот здесь закавыка выходит. Потому что Птицы ему настоящего имени не дали! И фамилию свою не передали — кто ее знает, их настоящую фамилию? Это государственный секрет, хранится за семью замками и семью печатями! Вот и получается, что он человек без имени! Так и будет жить под псевдонимом, если дети пойдут — и им псевдоним передаст. Только нехорошо это. Не по‑христиански.

    — А мы много по‑христиански поступали? — приподнял свой стакан и прищурился Спец. — Или те, кто нас посылал? Или те, кто ими командовал? Или те, на самом верху?

    Веретнев подумал.

    — Мало. Но это не правильно. Давай выпьем, чтобы отпустились нам наши грехи. Мы приказы исполняли, с нас спрос меньше.

    Глухо звякнули стаканы.

    — Готово. — Из комнаты, щурясь на свет, вышел Брониславский. Выглядел он довольно спокойно, из чего профессионалы сделали вывод, что работа выполнена как положено.

    — Все наложения сняты. Кроме подуровня детства, я объяснял, почему это невозможно: там запасной уровень не создавался, просто стерты воспоминания, ничего не осталось… А во всем остальном он переведен на основной личностный уровень. Сейчас он проспит пару часов, а потом полностью придет в себя. Не исключена фаза возбуждения — выплеск воспоминаний, столько лет скованных блокадой… Надо приготовить какой‑нибудь расслабляющий препарат…

    — Водка годится? — в лоб спросил Веретнев.

    — Ну, в общем, да…

    — А ты сколько выпьешь? — Подполковник набулькал полный стакан.

    — Да я не собирался… Ну за компанию граммов сто пятьдесят.

    — Придется пить от души! Не вязать же нам тебя, как тех бандитов!

    — А чего, можно и связать! — вмешался Спец. — Подумаешь, пальцы отвалятся — меньше пакостить будет!

    — Да нет, я лучше выпью…

    Когда Карданов проснулся, было около двух часов ночи. В квартире воняло перегаром, на диване раскинулся хозяин, а Спец спал на матраце, положенном под дверью ванной. Из‑за двери доносился тяжелый храп Брониславского. Макс ощущал себя поновому: будто спала пелена, окутывавшая сознание многие годы. В голове интенсивно роились мысли, появлялись и пропадали какие‑то образы, требовалось немедленно куда‑то бежать и что‑то делать. Быстро одевшись, он хотел написать записку, но не знал, что писать. Нервозная взвинченность искала выхода, и он выскочил на пустынную ночную улицу.

    Долго шел неизвестно куда и, лишь увидев огонек такси, понял, что ему надо делать. Через пятьдесят минут он вошел в свою квартиру. Раздевшись, прошел на кухню, погладил стену, принюхался. Нет. Походил по комнатам, поводил руками по обоям. Тоже нет. Зашел в ванную, потрогал кафельную стену, принес стамеску и стал расковыривать шов. Просунув лезвие в щель, поддел плитку, она отскочила с сухим щелчком. Оторвал соседнюю, потом еще одну и еще… Пошатал кирпичи, они поддавались, и он стал вынимать их один за другим. Открылась черная дыра, из которой тянуло холодом. Он зажег спичку.

    Его дом буквой «г» был пристроен к соседнему. Между стенами остался полуметровый промежуток, закрытый со всех сторон. Когда много лет назад он догадался об этом, то решил оборудовать тайник. На крайний случай, которые при конспиративной службе возникают не так уж редко. Подрагивающее желтое пламя развеяло мрак. На металлических уголках в отгороженном от внешнего мира междомовом пространстве лежал черный атташе‑кейс. Макс осторожно втащил его в ванную, стер тряпкой толстый слой пыли. К ручке проволокой был прикручен маленький, потускневший от времени ключ с чересчур сложной для обычного «дипломата» бородкой.

    Это был не обычный «дипломат». Титановый чемоданчик спецкурьера. Тяжелый, секретный и очень ценный. Его следовало доставить по назначению любой ценой. Сохранить от всех опасностей. Защитить от нападений. Не допустить попадания в чужие руки. Надежно спрятать в случае непредвиденных ситуаций.

    Нервозное возбуждение прошло. Он сделал то, чего требовал измученный неоднократными вмешательствами мозг. Крепко прижав кейс к туловищу, Макс прошел в спальню, засунул чемоданчик под кровать, лег и мгновенно уснул.

    В кухне и гостиной остался гореть свет.

    Два освещенных окна на темном фасаде были видны издалека. С проспекта Вернадского они казались огнями маяка, притягивающими усталых путников.

    От «Юго‑Западной» по трассе, разбрасывая по сторонам грязный снег, несся джип, отставая на сотню метров, как привязанная, держалась за ним черная «Волга».

    — Как думаешь, они не разыгрывают комедию специально для нас? — спросил сидящий за рулем Тимохин. Ходаков протяжно, до хруста в челюстях зевнул.

    — Непохоже. Зачем им нужна такая колготня? Отшили бы нас — и дело с концом.

    — Вообще‑то верно.

    — Никто нас не отошьет, — подал голос сзади Степан. — Если что, мы их всех сделаем! И этих двух быков, и их хозяина, да и остальных в случае чего… Только скажите…

    Сидящий в джипе Бачурин как будто ощутил всплеск угрожающей энергии.

    «Где они взяли таких зверей? — ни с того ни с сего подумал он про привезенных тиходонцами бойцов. — С ними могут возникнуть проблемы… Не хочется класть людей… Придется считаться с ними, если не дойдет до крайности. Ну а там — как выйдет…»

    Дьявольски хотелось спать. Приехать в «Консорциум», доложиться шефу — и на койку в гостевой комнате часа на два‑три… А справа сейчас будет дом Карданова… Бачурин повернул голову и наткнулся на горящие окна. Он не поверил своим глазам. «Наверное, в другой квартире, отсюда точно не определишь, — подумал он. — С чего бы Макс полез к себе? Такого просто не может быть! И глаза закрываются…»

    — Ну‑ка сворачивай, — скомандовал он водителю. Две туши на заднем сиденье недовольно зашевелились. Они и так рыскали по Москве всю ночь, кому‑то звонили, поднимали из постели недовольных людей, задавали однообразные вопросы, на которые получали невразумительные ответы. Пора и отдохнуть, куда еще сворачивать!

    Джип сделал правый поворот, за ним последовала «Волга» с тиходонцами, добросовестно работавшими в связке с московскими коллегами.

    Глава шестая

    ОСНОВНОЙ УРОВЕНЬ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

    Москва, 5 июня 1991 года, 15 часов, Центральный Комитет КПСС.

    Макс никогда не думал, что будет ожидать аудиенции у Генерального секретаря ЦК. В огромной, обшитой дубовыми панелями комнате совершенно не было посетителей, только заведующий приемной за огромным дубовым, опутанным кабелями и шнурами многочисленных телефонных аппаратов столом, ухоженные, средних лет, строго официального вида женщины — машинистка и стенографистка — за столиками поменьше, два личных телохранителя в штатском, не спускающие с Карданова внимательных глаз.

    Убранство и обстановка незначительно отличались от помещений, в которых ему приходилось бывать ранее, но стерильная атмосфера отличалась коренным образом. Здесь намертво вытравлен человеческий дух — все, кто находился в приемной, являлись штатными единицами, нацеленными на наилучшее выполнение своих функций. Невозможно было представить, чтобы стенографистки пили чай или болтали по телефону, а завприемной улыбался. Вряд ли они ходили и в туалет, во всяком случае, в рабочее время.

    За двойными дверями главного кабинета страны стоящий навытяжку Леонид Васильевич Евсеев делал доклад Генеральному. Сейчас он не показался бы Максу генералиссимусом — обычный чиновник, скованный и робеющий перед начальством. Так же держался инструктор Паклин перед завсектором Пачулиным, а Пачулин, в свою очередь, — перед завотделом Евсеевым. Теперь Евсеев преданно ел глазами Генерального и не садился, несмотря на полученное разрешение.

    — В конце концов, это подрывает авторитет всего международного коммунистического альянса, компрометирует лидеров африканского освободительного движения и дело борьбы с империализмом. Очень уязвима и наша позиция дружбы и поддержки Борсханы. Президента нельзя даже показать мировой общественности, под его именем всегда фигурирует брат, получивший надлежащее образование и выглядящий достаточно цивилизованно.

    — Да, мне показывали фотографии, — Генеральный задумчиво пожевал губами. — Но все ли воспитательные возможности мы использовали? Все‑таки воздействие через советников — очень мощный инструмент…

    По цековской субординации, высказавшись, младший по рангу не мог повторяться. Поэтому Евсеев молчал. Но при упоминании советников лицо его приняло такое выражение, что Генеральный осекся.

    — Ах, да… Но неужели это правда? Может… Может, ЦРУ подбрасывает нам ложную информацию? Это нельзя сбрасывать со счетов! Очернить наших друзей пытаются любыми способами! В том числе и выдумывая ужасные небылицы! Нам отсюда, издалека, трудно все правильно рассмотреть, разобраться и сориентироваться…

    Этот вопрос выносился на уровень Генерального многократно, первый раз сразу же, как стало известно о судьбе первого советника. Но решение не принималось, потому что суть его запутывалась многословными туманными рассуждениями о добре, гуманности, провокациях и взвешенности. Сейчас дело грозило соскользнуть на наезженные рельсы.

    — Простите, товарищ Генеральный секретарь…

    — Если он не получил образования, так это не умаляет его организаторских качеств, многие вожди в нашей истории тоже не имели образования.

    А внешность… Кто из нас выбирает себе внешность? А? Что вы сказали?

    — Простите, товарищ Генеральный секретарь. — То, что сейчас делал Евсеев, по аппаратным меркам было отчаянной смелостью, граничащей с безумием. Можно было потерять место и отправиться в периферийный обком или послом в ту же Борсхану. А из‑за чего рисковать? Ведь не тебя съедают…

    Но Леонид Васильевич считал своим долгом сделать то, что делает. — В приемной сейчас находится наш специальный курьер…

    Лицо Генерального оживилось, он заулыбался.

    — Этот товарищ делает очень нужное и важное дело. Он помогает объединению вокруг нас многих коммунистических и рабочих партий.

    — Он не так давно побывал в Борсхане…

    — Да? — Улыбка стала еще шире.

    — Он лично видел голову нашего советника на колу, видел, как Мулай Джуба ест человечину, и ему Тилай Джуба передал свое согласие. Кроме того, по приказу Мулай Джубы его телохранительницы надругались над ним. Он может рассказать вам обо всем этом.

    По мере того как заведующий Международным отделом говорил, улыбка сползала с лица Генерального, в конце он погрустнел и надолго задумался.

    Ему явно не хотелось из первых рук узнавать об ужасах Борсханы и принимать соответствующее решение. Но спецкурьер ждал в приемной, и оснований для отказа его принять не имелось.

    — Ну хорошо, пусть зайдет…

    Когда Макс переступал порог, он почти ощутимо почувствовал щелчок невидимой мембраны, отделяющей этот главный кабинет от остального мира.

    Эта мембрана отсеивала все события, не вошедшие в официальные документы, предназначенные для Генерального. Он прошел сквозь невидимую преграду и мог рассказать хозяину кабинета всю правду, что, собственно, и входило в его задачу.

    Генеральный, известный по иконостасу Политбюро и индивидуальным портретам всей стране, оказался маленьким и довольно невзрачным человечком, совершенно не похожим на руководителя высшего ареопага страны. Макс не увидел ни властной значимости, ни спокойной уверенности, ни проглядывающей изнутри вельможной интеллигентности, которую так умело находили в зауряднейших лицах придворные фотографы и ретушеры.

    Обойдя стол. Генеральный за руку поздоровался со спецкурьером и предложил сесть, чем тот не преминул воспользоваться, не беря примера со стоящего столбом Евсеева.

    — Мы знаем о вашей чрезвычайно ответственной и нужной работе, — сказал Генеральный, явно имея в виду не себя с Евсеевым, а одного себя. — Мы вам полностью доверяем. И потому хотим услышать ваши впечатления о визите в Борсхану и о руководителе этой страны.

    — Чуть не съел меня этот руководитель, — прерывисто вздохнул Макс, вспоминая пережитое. — Он жареные пальцы очень любит, наставил кинжал и полез в сковородку — есть там еще или нет. Хорошо, что были. Он накануне нашего советника убил, голову на шесте выставил, а пальцы, значит, еще оставались. Иначе и мне бы конец!

    Генеральный долго молчал, глядя в сторону и нервно барабаня пальцами по пружинящему зеленому сукну. То, что рассказывал курьер, настолько чудовищно не соответствовало образу друга Советского Союза и прогрессивного общественного деятеля, что он не знал, как нужно реагировать. Но отмолчаться было нельзя, и он повернул голову к Максу.

    — А вы ничего не путаете?

    — А что тут можно спутать? Пальцы вот так видел, вблизи… Как сосиски, только он их обгладывает, я еще подумал: откуда в сосиске косточки?

    — Достаточно! — Генеральный выставил перед собой ладонь, будто защищаясь от первобытного натурализма повествования.

    — Что вам сказал Тилай Джуба на прощание? — поспешно вставил Евсеев, понимая, что сейчас аудиенция будет прервана.

    — Так и сказал: расскажите в Москве обо всем, что видели, и передайте, что я согласен.

    — Спасибо, — глядя в сторону, сказал Генеральный. — Вы свободны.

    На этот раз обошлось без рукопожатий. Макс направился к двери.

    — Подождите меня в приемной, — услышал он голос Евсеева. Снова щелкнула невидимая мембрана, и Макс оказался в обычном мире. Он взглянул на часы. Пятнадцать двадцать. Он пробыл в главном кабинете страны треть часа.

    Через пять минут вышел Евсеев. Для переполненного впечатлениями Макса время пролетело незаметно, и он никогда не задумывался, что обсуждалось за закрытой дверью в эти пять минут.

    Москва, 14 февраля 1997 года, 8 часов 50 минут.

    Макс проснулся успокоенный и полный сил. Настроение было приподнятым, он чувствовал себя полноценным человеком. Хотелось есть, но в квартире не было ничего съестного. К тому же не терпелось рассказать кому‑нибудь о своих новых ощущениях и пробудившихся воспоминаниях. Неужели он действительно пережил головокружительные приключения, залетал в такие верхи, встречался с самим Генеральным секретарем?

    Он заглянул под кровать. «Дипломат» был на месте. Теперь следовало решить, что с ним делать. Там находились деньги, много денег. Когда‑то они принадлежали партии, а теперь — никому. Это было странно и непривычно. Он взвесил чемоданчик на руке: около восьми килограммов. Восемьсот тысяч долларов. Мысль заглянуть внутрь даже не появлялась: курьеру строжайше запрещено открывать кейс, это приравнивалось к измене. Надо посоветоваться с Алексеем Ивановичем…

    Макс набрал номер.

    — Доброе утро, Алексей Иванович!

    — А! Куда ты пропал?

    — Я у себя. Сейчас приеду. Надо о многом поговорить.

    В ста метрах от дома стоял микроавтобус, луч лазерного звукоснимателя упирался в окно квартиры Карданова.

    — Сейчас он выходит, — доложили Куракину, едва Макс успел положить трубку.

    Тот переглянулся с помощником. Оба, не сговариваясь, посмотрели в сторону черной «Волги». Степан и Хохол мрачными глыбами опирались на капот и багажник — Тимохин направлялся к микроавтобусу.

    — Пусть пока работают с нами, — высказался Куракин. — Решить вопрос никогда не поздно. Только выбрать время и место…

    Тимохин был уже совсем близко. Куракин двинулся навстречу, улыбнулся, протянул руку.

    — Чего такой хмурый? Не выспались? Наши тоже всю ночь на ногах…

    Тимохин вяло ответил на рукопожатие.

    — Только что звонил в Тиходонск. Юмашев умер.

    — Как?! — искренне изумился Куракин. — От чего?

    — Тромб в сердце. Мгновенная смерть.

    — Хорошо хоть мгновенно… Но об этом потом, сейчас наш клиент выходит.

    — Дать моих людей?

    — Нет. Его просто так не возьмешь. У нас одна хитрость приготовлена.

    * * *

    …Макс оделся, взял «дипломат». Вспомнил раннее утро 21 августа, танки на улицах, владеющее всеми напряжение и собственную отстраненность: он улетал, его ждала Борсхана, каннибал с треугольными зубами. Он почему‑то больше думал о Майре — первобытные инстинкты рвались из глубин его существа, хотя не были облачены в какую‑нибудь определенную форму.

    Строгий и задумчивый Евсеев передал чемоданчик, высказал обычное напутствие и глянул с каким‑то странным выражением. Так же смотрел на него человек из ПГУ, с которым он встретился после визита к Генеральному.

    Бывший коллега расспросил о подробностях: из какого материала дворец Мулай Джубы, какого размера комната приемов, как тот открывает посылку и пересчитывает деньги… Макс так и не понял, зачем это нужно…

    Открывая наружную дверь, Макс подумал, что он вторично отправляется в одно и то же путешествие. И еще подумал: если бы самолет тогда не вернулся, вся его жизнь могла сложиться совсем по‑другому. И наверное, лучше…

    Он не стал вызывать лифт и пошел пешком, чемоданчик он держал в левой руке, а «стрелку» — в опущенной в карман правой. Когда переносишь отправление, надо соблюдать максимальную осторожность. Вывернув на нижнюю площадку, он сразу увидел молодую женщину, явно пристраивавшуюся в углу, чтобы оправиться. Задранная одежда, спущенные до колен колготки и трусы, густо заросший лобок.

    — Ой, извините, живот схватило! — заученно сказала она.

    Макс отвернулся, проходя мимо. Что‑то в этой сцене было ненатуральным и странным. Справа зашипело, будто лопнул паропровод высокого давления, желтый пар окутал его голову. Макс резко повернулся — зажав нос, женщина направляла на него струю из ярко‑красного баллончика. На миг показалось, что это Майра, но он тут же потерял сознание.

    Куракин с помощником и двое «торпед» медленно шли к подъезду. Внезапно дверь резко распахнулась, и Элка, жадно хватая ртом воздух, выбежала на улицу. Ее шатало, из‑под пальто выглядывали спущенные колготки.

    — Туз, Сопло, вперед! — приказал Куракин. — Осторожно, задержите дыхание!

    Боевики, грохоча башмаками, бросились вперед. Прохожие оборачивались.

    Сейчас соберется толпа.

    — Где Иван? — не разжимая губ, спросил Куракин.

    — Да вот он, — отозвался Бачурин.

    Человек в милицейской форме шел вдоль дома. Это всегда успокаивает обывателя. Элка пришла в себя, засунула руки под пальто и сделала несколько извивающихся движений, будто натягивала сброшенную для маскировки змеиную кожу. К подъезду подкатила черная «Волга». Опасной пружиной выпрыгнул наружу Хохол.

    — Э‑э‑э, так не пойдет! — Куракин крутанул на пальце перстень и быстро двинулся к эпицентру событий. Помощник шел справа, отставая на шаг.

    Так работает слаженная боевая пара.

    «Торпеды» выволокли бесчувственное тело Макса. Делали они это грамотно: руки на плечах, ноги вроде немного двигаются — обычное дело, друзья ведут пьяного приятеля. Туз нес черный «дипломат». Зрачки Куракина расширились. То, что он высчитал умозрительным путем, обрело вполне реальную форму.

    — Теперь ты понял, откуда я взял чемодан? — чуть обернувшись, бросил он на ходу. — Понял, какая это пустышка?

    — Понял, шеф, — покаянно отозвался Бачурин. — Я и вправду не верил!

    — Теперь страхуй меня все время! Глаз не спускай!

    Куракин выхватил из мощной кисти Туза увесистый кейс. Макса запихивали в «Волгу», внезапно он открыл глаза и встретился взглядом с остроухим.

    — Ты?! — Дернувшись, он освободил руку и сунул ее в пальто.

    — Бац! — прямой правой пришелся в скулу, откинув голову назад. Куракин сноровисто проверил карман и вытащил «стрелку». «Вовремя», — подумал он.

    — Что это? — спросил подоспевший Тимохин.

    — Ручка, — ответил остроухий. — Думал, у него там оружие…

    — А чемодан? Там есть и наша доля!

    Степан вылез из машины и расстегнул куртку. Хохол отошел чуть в сторону и сделал то же самое.

    — Какие проблемы? — Куракин ласково поглаживал «стрелку». — Пойдем в автобус, глянем, что внутри! Может, там и делить нечего! Только надо за ним присмотреть, Макс парень шустрый…

    — Я останусь, — вызвался Ходаков. Он сидел за рулем и никак не вмешивался в ход событий.

    — Давай, — кивнул Тимохин, а Степан протянул наручники:

    — Наденьте, пока не очухался…

    Куракин с «дипломатом» в руках направился к микроавтобусу. Чуть отстав, двигался Бачурин, щупая глазами Тимохина, который следил за каждым движением человека со звериными ушами. Сопло и Степан шли следом, наблюдая за хозяевами и контролируя друг друга. За ними важно шагал лжемилиционер. Замыкали процессию Хохол и Туз, настороженные и агрессивные.

    Москва, 5 июня 1991 года, 15 часов 20 минут — 15 часов 25 минут, ЦК КПСС, кабинет Генерального секретаря.

    После ухода спецкурьера Генеральный некоторое время сидел молча.

    — А, гм… Как над ним надругались? — неожиданно спросил он.

    — Заставили лизать промежность телохранительнице, — помолчав, ответил Евсеев. Завотделом никогда не думал, что станет разговаривать с Генеральным секретарем на столь щекотливую тему. — Он очень боялся, что подхватил какую‑нибудь болезнь, обращался к врачам. Но все обошлось.

    Кстати, он не указал об этом в рапорте. Мы сами узнали.

    — Гм… Как это дурно. Такое не может быть терпимо! И мы этого терпеть не станем!! — Голос Генерального постепенно усиливался, и последнюю фразу он прокричал. — Хотя я и не сторонник подобных методов, но тут без них не обойтись!

    Он вынул из подставки чистый лист бумаги и черными чернилами написал:

    «Совершенно секретно. Экз, единственный.

    Особая папка. Без протокола.

    Решение Политбюро.

    1. Учитывая, что президент Борсханы Мулай Джуба занимается каннибализмом, с особой жестокостью убил трех советников, направленных к нему Центральным Комитетом, с особым цинизмом обошелся со специальным курьером ЦК и таким образом дискредитирует идею борьбы против империализма и колониализма, подрывает авторитет лидеров национально‑освободительного движения и компрометирует дружбу Советского Союза с народами Африки, согласиться с предложением Международного отдела о замене Мулай Джубы на посту президента его братом Тилай Джубой без официальных объявлений о произведенной перестановке.

    2. Исполнение пункта первого настоящего постановления осуществить силами второй Экспедиции с привлечением технических возможностей ПГУ КГБ СССР…»

    Размашисто подписавшись. Генеральный отложил бумагу.

    — Это мы проведем на ближайшем заседании, а вы пока готовьте все необходимое, — ясные глаза остановились на лице Евсеева. — В политическом плане ничего делать не придется: для всех Тилай Джуба и есть Мулай Джуба. Продумайте техническую сторону, посоветуйтесь с Рябиненко, не вводя его полностью в курс дела. Надо обезопасить Тилая…

    Евсеев кивнул.

    — Мы его предупредим, у нас есть канал.

    — А… — Генеральный кивнул на дверь.

    Евсеев покачал головой.

    — Вряд ли. В любом случае Тилай не сможет его отпустить.

    — Жаль… Но вы все‑таки подумайте. И, конечно, позаботьтесь о семье.

    — Хорошо.

    Евсеев не стал говорить, что у Карданова нет семьи. Это мало кого интересовало и не имело никакого значения. Наоборот — только облегчало дело.

    * * *

    Макс застонал, приходя в себя. Он был распластан на заднем сиденье «Волги», сильно болела голова, поташнивало. Ходаков сидел впереди, наручники лежали рядом. Карданов недоуменно посмотрел на свободные руки, пошевелил кистями.

    — Что это за газ? — поинтересовался он и, всмотревшись в сторожившего его человека, узнал тиходонского знакомого. — А вы‑то чего сюда притащились? У вас какой интерес?

    — Ты из наших? — спросил тот.

    — Из каких «ваших»? Я сам из своих! — Мощный организм быстро восстанавливался, и он чувствовал себя все увереннее.

    — Я всю жизнь прослужил в Конторе. Потому и спрашиваю.

    — А‑а‑а… Тогда ты угадал.

    — А почему памяти не было? Сейчас ты какой‑то другой стал…

    — Про блокировку сознания слыхал? Так вот меня только вчера разблокировали.

    — Вот суки! Так я и думал…

    Хотя Макс Карданов не был похож на забитого жизнью Лапина, Ходаков продолжал испытывать к нему острую жалость.

    — В Тиходонск не возвращайся. Там у тебя большие проблемы. Точнее, не у тебя, а у того, другого. Но это один черт.

    Снова вспомнилась Лиса, вспомнился молодой Кедр, резким жестом он смахнул наручники на пол.

    — Не заковал меня? Почему? Думаешь, и так справишься?

    — Я не собираюсь с тобой справляться. Сейчас дам по газам, пока они там копаются, успею оторваться. Высажу тебя где захочешь, а сам — по своей программе.

    — Вот так, да? — Макс внимательней всмотрелся в собеседника. — А почему?

    — Надоело. И эти надоели, и вообще…

    Тем временем Куракин выгнал из микроавтобуса двух «слухачей» и захлопнул дверцу.

    — Шакалы, — сплюнул под ноги Ходаков. — Никак не нажрутся.

    — А человек никогда не нажирается, — усмехнулся Макс. — Тем он и отличается от зверей. Пушка есть? Пойдем их перемочим и заберем бабки. Там штук восемьсот, «зелеными».

    Было непонятно, говорит он всерьез или шутит.

    Ходаков покачал головой.

    — Это не для меня. Я таким куском подавлюсь.

    — Может, и они подавятся… Но чаще глотают.

    Москва, 19 августа 1991 года, 4 часа утра, кабинет Евсеева.

    Леонид Васильевич озабоченно ходил по кабинету. Наглухо задернутые шторы, разобранная кровать в комнате отдыха и ночлег на работе говорили о приближении исключительных событий. В платяном шкафу стоял тяжелый черный «дипломат» специального курьера.

    — К вам специалист от Рябиненко, — доложил по интерфону переведенный на круглосуточный режим секретарь. В таком режиме работал сегодня весь аппарат, хотя мало кто знал, чем это вызвано. Евсеев относился к числу осведомленных.

    — Черт, совсем забыл! — хлопнул себя по лбу завотделом. — Очень не вовремя!

    — Мы выдержали срок. Это исключительно надежная и совершенно безопасная вещь. — Специалист положил на стол черный кейс‑атташе, точно такой же, как тот, что стоял в шкафу. — Ее можно бросать на пол, бить молотком, даже класть в костер ненадолго — ничего не произойдет. Она может лежать десять, пятнадцать, может быть, двадцать лет, — все будет нормально. Сработка происходит только при открытии крышки. Радиус сплошного поражения — два метра, выборочного — шесть‑семь метров.

    — Спасибо, — сказал Евсеев. — Только при открытии?

    — Сто процентов. Можете ничего не опасаться.

    — Спасибо, — еще раз поблагодарил завотделом и пожал специалисту руку.

    Макс и Ходаков смотрели на микроавтобус и увидели, как внутри вспыхнуло пламя, выгнулись и расплавились стекла, лопнули борта, взлетела высоко вверх деформированная крыша, разлетелись какие‑то страшные бесформенные куски, отскочила, пришибая «слухачей», дверь… Чудовищный грохот ударил по барабанным перепонкам, взрывная волна качнула «Волгу» и повыбивала окна в нижних этажах.

    — Вот так штука! — У Макса отвисла челюсть. Странные взгляды, которые бросали на него много лет назад Евсеев и коллега из ПГУ, получили неожиданное и страшное объяснение. Если бы самолет не вернули, его бы уже шесть лет не было в живых!

    — Петр Алексеевич!

    Бледный как смерть Ходаков наполовину выскочил из машины, вперив омертвевший взгляд в пылающий покореженный остов.

    — Подавились все‑таки! — с трудом вымолвил он и плюхнулся на водительское сиденье. Трясущиеся руки не могли вставить ключ в замок зажигания. Наконец двигатель мощно заурчал.

    — Надо сматываться, — Ходаков включил передачу.

    — Я никуда не еду, — сказал Макс, открывая дверцу. — Прощай.

    — Как знаешь.

    Ходаков протянул руку, и Макс ее пожал. «Волга» уехала. Эхо взрыва рассеялось, и стали слышны другие звуки: треск пожирающего микроавтобус пламени, женские крики, шелест падающих сверху осколков. Остро пахло гарью и копотью. На снегу лежало что‑то страшное и обугленное. Неведомая сила заставила Макса наклониться и всмотреться. Он увидел остроконечное звериное ухо.

    Раздвигая толпу любопытных, Макс пошел к длинному ряду киосков.

    Навстречу попались трое пьяных. «С утра нажрались, скоты!» — мелькнула брезгливая мысль.

    — Брат, что там? — Один заступил дорогу. — В натуре, ничего понять не могу…

    Макс ударил, пьяный отлетел на два метра и распластался без признаков жизни. Макс повернулся к остальным. Те попятились. Тот, что стоял ближе, неуклюже заслонился ладонью.

    — За что, брат?

    — Мулай Джуба тебе брат! — Макс ударил еще раз. Выставленная ладонь не помогла, второе тело тяжело опрокинулось в сугроб. Третье бросилось бежать. Макс пошел дальше.

    «Джека Колсона» не было, он купил «Джонни. Уокер — черная марка» и закуску. Вернулся домой и, стоя у окна и глядя на скопление людей, милицейских и медицинских машин, выпил половину бутылки. Мир постепенно становился на место.

    Позвонил Веретнев:

    — Ты что, еще и не вышел? А мы уже давно ждем!

    — Вчерашние ребята взорвались у меня под окнами, — сказал Макс. — Я цел, но пока побуду дома. Что‑то нервишки шалят.

    — Давай! — Опытный Алексей Иванович не стал лезть с идиотскими, ничего не стоящими словами утешения.

    Макс прошел в ванную, долго смотрел в черную дыру, где шесть лет ждала его смерть, потом механически заложил проем кирпичами. Осталось восстановить отделку, и ничего не напомнит о тайнике. И о прошлой жизни. Ничего? Но ведь и никакого будущего у него не было. Хотя…

    Он быстро подошел к телефону, заглянул в книжку, набрал номер.

    — Алло, — послышался сонный голос. Он его сразу узнал, потому что они много раз просыпались вместе.

    — Маша, это я…

    Трубка молчала.

    — Маша!

    — Макс? Откуда ты взялся? Ко мне приходили какие‑то люди, спрашивали про тебя, толклись под окнами. Ты где?

    — Маша, ты одна?

    — Где ты был столько времени?

    — Ты одна, я спрашиваю?!

    Она помедлила.

    — Одна.

    — Я сейчас приеду.

    Она снова задержалась с ответом. Чуть‑чуть, самую малость. Не каждый ведь день возвращаются из прошлого. Он именно так истолковал крохотную заминку.

    — Приезжай.

    Волна радости смыла стресс сегодняшнего дня. А может, и всех предшествовавших. Макс заметался по комнате. Надо бы переодеться, но он не успел обновить гардероб. Ладно! Подскочив к зеркалу, он причесался, прижег спиртом оставленную Куракиным ссадину. Быстро накинул пальто, выскочил за дверь и, прыгая через пять ступенек, понесся вниз. Он был счастлив. Такое состояние редко сопутствует человеку. Но когда оно есть, неважно, сколько оно продлится — десять минут, всю жизнь или три дня.

    Ростов‑на‑Дону, 1997 год 

    Подготовлено для публикации в интернете © Илья Тихомиров, последние изменения: 7/XI–2004 г.