Доведенный бытовым и служебным идиотизмом до отчаяния, капитан‑лейтенант Чижик соглашается угнать ракетный подводный крейсер стратегического назначения; в Москве бесчинствуют многочисленные банды; обнищавшие ученые готовы продать одной из ближневосточных стран портативный ядерный фугас; чеченские террористы угрожают взорвать Кремль; идет беспощадная тайная война в высших эшелонах власти… Знакомый читателям романов «Пешка в большой игре» и «Акция прикрытия» генерал спецслужбы Верлинов и его товарищи проводят ряд специальных операций по стабилизации обстановки в России.
После осуществления акции прикрытия и достижения оперативных, тактических, психологических преимуществ создаются предпосылки для проведения основной операции…
Тактика специальных операций.
Учебник для вузов КГБ СССР. М., 1980.
Атомные секреты в постперестроечной России охраняются из рук вон плохо, как, впрочем, и все остальное, что принадлежит не конкретному человеку, а абстрактному «народу», «обществу» или «государству». Многие, конечно, не согласятся со столь категорическим утверждением, но факты говорят сами за себя. Если генеральный директор финансовой группы «Город» Семен Поплавский заинтересован в обеспечении безопасности и сохранении экономических и прочих тайн своей империи, то держит собственную службу безопасности численностью в полторы тысячи стволов и платит рядовому охраннику пятьсот долларов ежемесячно.
Это в два с половиной раза больше зарплаты ведущего научного сотрудника Института научных исследований бывшего Министерства среднего машиностроения СССР. Нарочито обезличенные названия и института и министерства были призваны ввести в заблуждение коварных агентов иностранных спецслужб еще в те времена, когда даже бдительнейшие сотрудники первых отделов не могли предположить, что обычный советский гражданин способен уворовать секретные чертежи или образцы стратегических материалов с такой же будничной обыденностью, как банку краски, рулон обоев или добрый кусман говяжей вырезки. И они были правы, ибо в те благословенные годы наши люди знали: что, несмотря на формальный запрет, можно понемногу тащить домой, а о чем даже легковесно подумать нельзя.
Василий Семенович Сливин тогда работал старшим научным сотрудником «почтового ящика двадцать пять», как именовали Институт научных исследований в документах «для служебного пользования», хотя по рангу знал и о подлинном названии своего учреждения, которое можно было встретить лишь в бумагах, защищенных более высокими грифами: «НИИ проблем расщепления ядерных материалов». Расписываясь за почти четырехсотрублевую зарплату, получая еженедельный продуктовый заказ и ежегодную санаторную путевку, он наглядно ощущал преимущества принадлежности к секретно‑номерной сфере, входящей элементом в ядерный щит страны.
Тогда Василий Семенович, как и его коллеги, был полностью доволен жизнью. Он по любви женился на Маше Искоркиной из смежного отдела, довольно быстро — к тридцати годам — получил квартиру, по специальной очереди купил машину, а главное — занимался тем, чем хотел. В ядерные исследования не совали нос даже всезнайки из горкома КПСС, а непосредственное начальство приветствовало самостоятельность сотрудников, особенно если те находили новые темы, дающие дополнительное финансирование и расширенные штаты: государство не экономило на ядерном оружии.
Сливин разрабатывал проблему уменьшения критической массы для цепной реакции. Одно время тему хотели закрыть: случайно вникший в вопрос дряхлый маршал заявил, что поиски возможностей снижения мощности взрыва — дело не только бесполезное, но и вредное, а сосредоточить все усилия необходимо на супербомбе, способной уничтожить целый континент. Но вскоре маршал умер, а потом изменилась и концепция ведения войны: Генштаб признал целесообразность использования оперативно‑тактических ядерных зарядов — и разработка Сливина оказалась востребованной. За конструирование мобильного ранцевого фугаса он получил Государственную премию, ученую степень доктора технических наук и свою лабораторию.
Тогда казалось, что это навечно: высокие оклады, продовольственные пайки и путевки, строгая атмосфера бдительности и непроницаемая завеса секретности. И вдруг все изменилось, причем разложение началось со святая святых — атмосферы незыблемости государственной тайны. Переименование конспиративного Министерства среднего машиностроения в предельно откровенное Министерство по атомной энергии ошеломило воспитанных в непоколебимом почтении к режиму секретности сотрудников. В их понимании это был столь же непристойный и циничный акт, как если бы на торжественном вечере по поводу юбилея института заместитель директора профессор Воленкова сняла платье, стащила нижнее белье и, тряся обвисшими грудями, расхаживала по залу, делая вид, что ничего особенного не происходит… Но бесстыдная расконспирация оказалась только началом. Вскоре пошло свертывание исследований, сокращение штатной численности, снижение объемов финансирования. Оказалось, что ядерный щит, он же и меч, нужен Родине куда меньше иностранных инвестиций и видимости признания в международной политической тусовке. С огромным трудом доведенные до ума «объекты» один за другим выводились из режима активного функционирования и становились в очередь на демонтаж, который обходился гораздо дороже их производства. Отрасль хирела на глазах.
— Вася, ты закончил? — заглянувшая в крохотный кабинетик Маша вывела супруга из печальной сосредоточенности. Она, как всегда, была аккуратно подкрашена, короткая прическа уложена волосок к волоску — будто пепельная шапочка облегала маленькую головку.
— Да, сейчас пойдем…
Сливин захлопнул прошитую, с пронумерованными страницами и фиолетовой печатью, рабочую тетрадь, сдал ее в секретный отдел, расписался в журнале за то, что не выносит с собой никаких черновиков, набросков и рисунков, после чего приступил к процедуре выхода. Сейчас она заметно упростилась: вместо пяти постов надо было миновать всего лишь два — технической и режимной безопасности. На первом он прошел радио — и металлоконтроль, на втором подвергся внимательному осмотру прапорщика с лисьим лицом и сверке личности с пропуском и удостоверением.
Маша уже ждала на улице, возле старой, начинающей ржаветь синей «тройки». Приталенная дубленка-"лизанка" с шалевым воротником, норковая шапка-обманка под мужскую ушанку, высокие облегающие ноги черные сапоги… Картинка! Топчущийся рядом нескладный Игорь Бобренков из третьей лаборатории — в выношенном драповом пальтеце, облезлой кроличьей шапке и мятых пузырящихся брюках по контрасту напоминал бомжа. Он разрабатывал проблему ускорения цепной реакции деления тяжелых ядер и был близок к ее решению. А это позволяло в десятки раз увеличить «объем высвобождаемой энергии», как обтекаемо называли специалисты разрушительную силу взрыва.
— Василий Семенович, одолжите две сотни, — довольно жалобно попросил Бобренков. Сутулый, близорукий, с унылым лицом, он не был похож на гения. Хотя если заменить одежду, подобрать модные очки и положить в карман миллион рублей, он наверняка распрямится, повеселеет и приобретет вполне нормальный вид.
— До получки? — Сливин полез в карман. Еще совсем недавно ему нечем было поддержать бедствующих из‑за задержек зарплаты и постоянно растущей стоимости жизни коллег.
— Да, — Игорь кивнул, бережно принял четыре хрустящих пятидесятитысячных купюры, поблагодарил, потом воровато огляделся по сторонам и тронул Василия за рукав.
— Можно вас отвлечь на несколько минут?
Маша удивленно приподняла тонкие, будто нарисованные брови.
— Ты не мог отвлекать его в рабочее время, дружок? Я замерзла и хочу есть…
— Ну если на несколько минут, — Сливин протянул жене ключи. — Прогрей движок и включи печку.
Увлекаемый похожим на бомжа эсэнэсом, Василий Семенович двинулся по тротуару вдоль фасадной стены института. Он выглядел не в пример респектабельнее своего спутника: блестящая кожа такого же, как у Маши, полушубка, «пирожок» из нерпы, дорогие, на толстой подошве ботинки.
— Николай передал письмо, — продолжая оглядываться, прошептал Бобренков. — У него все в порядке. Полная свобода, любое оборудование, две тысячи долларов в месяц… И к климату он привык…
Дул холодный ветер, секли лицо сухие колючие снежинки, воздух пах приближающимся морозом. На припорошенном асфальте удлинялись две цепочки следов: четкие рифленые узоры и смазанные отпечатки изношенных подошв. Ослепительно‑солнечный мир, с изнурительной жарой и иссушающим ветром пустыни, к которому якобы привык старый товарищ Коляша, казался совершенно ирреальным.
— Они приглашают и нас с вами…
— Кого? — от неожиданности Сливин остановился.
— Меня и вас. Бобренкова и Сливина. С семьями.
Игорь перестал озираться. Глаза из‑за толстых стекол рассматривали Василия Семеновича в упор, строго и требовательно. Как будто это он занял деньги у Игоря и сейчас настало время вернуть долг. Провокация? Или…
— Но я никуда не просился!
— Сам президент назвал наши фамилии. Они хотят, чтобы мы работали вместе, в одной лаборатории. По одной проблеме.
Сливин машинально двинулся дальше. Следы продолжились. Новенькие утепленные ботинки и сношенные осенние туфли. Уменьшение критической массы и ускорение цепной реакции. Как раз то, что нужно для небольшой, ограниченной в ядерных ресурсах страны, рвущейся к атомному оружию и намеревающейся использовать его в локальных войнах.
— Условия у нас будут совсем другими, — продолжал шептать Бобренков. — Каждому отдельный коттедж, прислуга, четыре тысячи в месяц. По завершении работ сто тысяч премии и выезд в любое государство.
"Или подземная тюрьма и бесплатное авторское сопровождение «изделия», — подумал Василий Семенович, но вслух ничего не сказал. Они отошли довольно далеко, сзади раздался сигнал клаксона — Маша торопила увлекшегося супруга.
— Видишь ли, Игорь, — проникновенно начал Сливин. — Произошло какое‑то недоразумение. Я никогда не собирался никуда ехать. Мне и здесь хорошо. Очевидно, Николай по своей инициативе ввел в заблуждение тех, на кого работает. Так ему и напиши!
Развернувшись, отец ядерного ранцевого фугаса пошел обратно. Бобренков последовал за ним. Может быть, он и не провокатор. Просто оказался в тупике. Семь лет назад ему светила бы Государственная премия и все сопутствующие ей блага. В разоружающейся во всех смыслах стране его ждет увольнение при очередном сокращении штатов. Точно по закону — как лицо с меньшим стажем. Про гениальность в КЗоТе ничего не говорится. Вот парень и дергается, ищет где лучше. Но зачем он перекрещивает свою дорогу с чужой? Это опасно.
— …каждому, каждому в лучший мир верится, медленно падает ядерный фугас, — чтобы скрыть озабоченность, Сливин засвистел первый пришедший на ум мотив, но тут же осекся. Ассоциативная память выбрала соответствующую песенку, и Василию Семеновичу показалось, что она выдаст окружающим содержание разговора. Да, все это очень опасно.
— Я просто передал, о чем пишет Николай, — виновато сказал Бобренков. — Не обижайтесь…
— С чего мне обижаться! — как можно беспечней ответил Сливин. — Хочешь, довезу до метро?
— Да нет, спасибо… Мне на троллейбусе удобней…
— Ну смотри, — Василий Семенович протянул руку и улыбнулся, показывая, что не придает значения состоявшейся беседе.
— И еще…
В голосе Игоря вновь прорезались жалобные нотки, как будто он решил попросить третью сотню.
— Вы не Могли бы порекомендовать меня, если потребуется кого‑нибудь проконсультировать? Ко мне никто не обращается, а сводить концы с концами все трудней, особенно когда задерживают зарплату… У вас уже есть своя клиентура, и я мог бы помогать…
«Черт побери!»
Преодолевая себя, Сливин улыбнулся еще шире.
— Ну, ты даешь! Какая «своя клиентура»? Что я — адвокат? Или врач‑венеролог? У тех действительно заработки — дай Бог! Просто попросили пару раз замерить уровень и определить соответствие норме, вот и все. Да заплатили по сто пятьдесят тысяч за раз. Конечно, тоже неплохо, но возни много. Жена запретила зря время тратить. Так что если что‑то подобное подвернется, я тебе скажу. Идет?
— Спасибо! — Бобренков с чувством тряхнул ему руку и, сильно сутулясь, направился к остановке.
Сливин подошел к испражняющейся бензиновыми выхлопами машине и сел на пассажирское сиденье.
— Я веду? Ура! — обрадовалась Маша и резко рванула с места. Обычно он не доверял жене езду в городе, но сейчас даже не сделал замечания за лихость и не высказал обычных напутствий. Она удивленно покосилась на непривычно молчаливого супруга.
— Чего ты веселишься?
Только сейчас он ощутил напряжение лицевых мышц: поспешно надетая искусственная улыбка не желала отлепляться.
— Игорь смешной анекдот рассказал…
— И я хочу!
— Смотри на дорогу и не отвлекайся. Дома.
В салоне стало жарко, и владевшее им напряжение постепенно спадало. Искривленные губы приняли обычное положение. Вначале предложение выехать, потом разговор о консультациях… Совпадение? Но когда речь идет о серьезных вещах, в случайности и совпадения не верят.
Лет восемь назад вошла в моду конверсия, на ВДНХ отвели специальный павильон для оборонных предприятий и устроили демонстрацию товаров народного потребления. У них тоже был свой стенд: выставили несколько бытовых дозиметров, противорадиационные костюмы для обслуживания атомных электростанций и тому подобную ерунду. А через пару дней в «Вечерних новостях» появляется невинная вроде бы информация на десять строк: «Научноисследовательский институт проблем расщепления ядерных материалов представил очень нужные населению приборы для определения уровня радиоактивности, необходимость которых особенно возросла после аварии на Чернобыльской АЭС…»
В институте как бомба разорвалась! На стенде‑то написано: «Институт научных исследований Минсредмаша»! Откуда же настоящее, секретное название выплыло?! Первый отдел на ушах стоит, куратор из КГБ землю роет… За газету взялись, а репортеры только руками разводят: «Позвонил кто‑то, или по почте пришло, у нас таких сообщений сплошной поток, в каждом номере десятки информации публикуем, а сколько в корзину уходит… Проследить за каждой никакой возможности нет, проверяем только в случае сомнений… А тут какие сомнения — все обычно: выставка есть, приборы есть, какая разница, как стенд называется? Вам что, ребята, делать нечего?» Так и кончилось ничем.
И еще случился казус. Институт выписывал периодическую литературу со всего мира, разумеется на подставное учреждение, и вдруг на настоящий, засекреченный адрес приходит письмо из Соединенных Штатов: «Мол, такой‑то университет начинает выпуск нового журнала по расщепляющимся материалам, не желаете ли оформить подписку?» Снова все на ногах, снова шум, гам, суета…
Только никто это случайностями не посчитал. Расценили оба факта однозначно: как проявление интереса иностранных спецслужб к стратегически важному объекту. Зачем иноразведкам этот свой интерес афишировать? А кто их, гадов, разберет… Но выводы сделали: начальника первого отдела на пенсию отправили, бдительность усилили, инструктаж с сотрудниками провели!
А вот зачем к нему Игорь Бобренков подкатывался? Кто его подослал? Наша контрразведка, чужие разведслужбы, конкуренты? И что им всем, сволочам, известно?
Маша вела машину уверенно. За окном мелькали ярко освещенные витрины, вспыхивали разноцветные неоновые рекламы. Красные, зеленые, желтые блики высвечивали тонкий профиль с сосредоточенно сжатыми губами. Дорога требовала внимания, и она напряженно смотрела сквозь лобовое стекло. Не успевшая растаять пороша делала трассу опасной. И поведение Игоря Бобренкова было действительно очень опасным. Глядя на милое лицо жены, Сливин окончательно пришел к такому выводу.
Оставив машину на площадке, в конце панельной девятиэтажки, они пошли вдоль длинного фасада, напоминающего борт океанского теплохода. Почти все иллюминаторы освещены: скоро самый комфортабельный и безопасный в мире лайнер унесет своих обитателей в увлекательное путешествие, где они почувствуют себя спокойными, богатыми и счастливыми, где исполняются сокровенные желания, где торжествуют добро и справедливость… Жаль только, что чудесное путешествие скоротечно и прервется утром противными звонками будильников…
За мусорными баками скорчилась темная фигура, похоже, человек прятался от кого‑то или по пьянке справлял нужду. Он что‑то бормотал себе под нос — значит, действительно какой‑то алкаш. Напротив подъезда распласталась роскошная иномарка с тонированными стеклами. Со стороны водителя стекло было чуть приспущено, в черной щели метались быстрые сполохи цветомузыки, мощные колонки выдавливали наружу рваные децибельные ритмы.
«Как они там не одуреют? — подумал Сливин. — В замкнутом пространстве… Надо иметь огрубленное восприятие и полное отсутствие эмоциональной чувствительности…»
Маша тоже обратила внимание на шикарное авто.
— Надо бы поменять нашу старушку… Такую, конечно, не потянем, но «девятку» или «Волгу» взять, наверное, можно? Как думаешь, милый?
— Можно‑то можно, только ее уже так не бросишь… Надо гнать на стоянку или покупать гараж. Сплошная морока… — рассеянно ответил Сливин, а про себя подумал: лишние траты всегда привлекают внимание контрразведки, даже в современном бардаке могут взять на заметку. Он же не в частной фирме работает.
В лифте они поднялись на шестой этаж, Маша отперла недавно поставленную стальную дверь. Сливины жили в стандартной, обставленной без всяких излишеств, двухкомнатной квартире. Детей у них не было. В свое время и он и она достаточно наездились в командировки: Томск‑7, Арзамас‑16, Семипалатинск… А закономерность проста: если на атомных объектах работает один супруг, вероятность деторождения снижается на тридцать процентов, если оба — на семьдесят. За все надо платить.
Как только захлопнулись надежные запоры, зазвонил телефон. Словно звонивший видел, что хозяева зашли в дом. Сливин почему‑то подумал об иномарке у подъезда.
— Слушаю вас, — резко сказал он в микрофон. Большое зеркало на стене отражало его до колен: среднего телосложения тридцативосьмилетнего мужчину с большим выпуклым лбом, растрепанными шапкой волосами, в расстегнутой, сброшенной с одного плеча дубленке, явно чем‑то озабоченного.
— Здравствуйте, Василий Семенович, — послышался в трубке приветливый голос, который мог быть и властным, и строгим, и повелевающим — в зависимости от ситуации.
— Здравствуйте, дорогой Сергей Петрович, рад вас слышать, — это не было данью вежливости, человек на другом конце провода решал любые проблемы, и Сливин сразу же сбросил неприятное напряжение, вызванное Бобренковым, и ощутил чувство облегчения. Хотелось сказать доброму другу что‑нибудь приятное, и повод сразу же нашелся.
— Видел вас по телевизору, очень удачное выступление. Если бы я не знал, за кого голосовать, то после передачи уже не колебался.
— Спасибо, Василий Семенович. Сейчас к вам зайдет мой хороший знакомый, окажите ему необходимую помощь. А при встрече мы поговорим обо всем подробно.
Сергей Петрович всегда был предельно краток по телефону.
Сливин не успел положить трубку, как раздался звонок в дверь.
— Кто там? — спросила осторожная Маша, накидывая цепочку.
— От Сэргея Пэтровича, — гортанно представился высокий крепкий кавказец в длинном кожаном пальто и меховой шапке. Прямо через порог он вручил хозяйке букет голландских роз на метровых стеблях, потом втащил в прихожую позвякивающую стеклом объемную сумку и корзину с фруктами. Кто‑то явно помог ему поднять все это на шестой этаж, да и вряд ли он шел так по улице. Значит, это он ждал в иномарке и сообщил по радиотелефону Сергею Петровичу о возвращении хозяев. Сливин поймал себя на мысли, что еще год назад не обращал внимания на такие детали и не умел их анализировать.
— Вы с работы, я с работы, время ужинать, а здэсь уже все готово, — показав на сумку и широко улыбаясь, пояснил он, словно был давним другом или даже родственником семьи. — Меня зовут Лечи, по‑русски Леша, — гость быстро разделся и понес сумку на кухню.
Ужин прошел отменно. Отборные дорогие деликатесы, прекрасные вина и коньяки, красочные кавказские тосты. Лечи был учтив, предупредителен и остроумен.
— Я почэму к вам пришел? — подняв бокал с маслянистым, ароматным и баснословно дорогим коньяком, вопрошал он. — По делам, да? Нэт! По делам можно на работу прийти, по телэфону позвонить. Так, да? Пусть мужчина скажэт!
Широко распахнутые черные глаза доверчиво уставились на хозяина, искренне ожидая поддержки.
— Так, так, — кивнул Василий.
На самом деле все обстояло совершенно иначе. На работу посторонних не пропускали, а по телефону о делах, по которым к нему обычно обращались, никто не говорит. И гость это прекрасно знал, но бурно обрадовался заведомой не правде.
— Вот, слышала?! — спросил он Машу, будто она сомневалась в его словах. — Я по другому пришел. Потому что Сэргей Пэтрович сказал: это замечательные люди! Тебэ надо с ними познакомиться. Я и пришел познакомиться! Так давайте выпьем за знакомство!
Лечи одним махом опрокинул рюмку, супруги последовали его примеру. Коньяк был великолепен.
— Вы на кого‑то похожи! — разрозовевшаяся, с блестящими глазами, Маша уставила на визитера тонкий пальчик. — Вася, на кого похож Лечи?
Сливин пожал плечами. Ему показалось, что гость насторожился.
— Вспомнила! На Сережу с восьмого этажа! И рост, и фигура, и лицо… Вы его не встретили, когда поднимались? Он поет в ресторане и сейчас должен идти на работу…
— Нэт, никого не встрэтил, — Лечи для убедительности помахал огромной ладонью.
— Жаль, — Маша засмеялась. — А то бы убедились. Он осетин. Вы тоже осетин?
— Какой осэтин! — обиделся Лечи. — Я чечэнец!
— Да‑а‑а? — Маша перестала смеяться.
— Опять скажэте: мафия, шмафия! Знаю, знаю! Как кого убили, ограбили — значит, чечэнцы! — гость печально вздохнул. — Я так думаю: в каждой нации есть плохие люди. А есть хорошие! Я хочу выпить за хороших людэй, таких, как мы с вами!
Он быстро наполнил рюмки, чокнулся с хозяевами, выпил, ненадолго задумался. Густые черные брови почти сомкнулись, сжав кожу над переносицей в глубокую складку.
— А эсли вдруг вам попадется плохой человэк из наших — скажите мнэ. И никаких проблэм не будэт!
В голосе Лечи чувствовалась такая уверенность, что Сливин и Маша поверили: это не просто кавказское хвастовство. И действительно, ближайший помощник руководителя чеченской криминальной группировки Магомета Тепкоева сказал чистую правду.
Густые брови разошлись, жесткая морщина разгладилась.
— Э‑э‑э, нэправильно делаем, о пэчальном говорим! Когда хорошие люди встрэчаются — весэлиться надо! Сейчас я смэшной анэкдот расскажу…
Насытившись и охмелев, Василий Семенович размышлял, какая консультация потребуется от него в этот раз. Обычно речь шла о способах безопасной транспортировки ядерных материалов, замерах остаточной радиоактивности, методах дезактивации… Приходилось идентифицировать красную ртуть, давать оценку «убойной силе» ампулы с цезием, извлеченной из стандартного гамма‑дефектоскопа, отличать высокообогащенный уран‑238 от отработанного реакторного топлива.
Когда Маша отправилась мыть посуду, гость перешел к делу.
— Я в институте учился давно, да и то на нэфтяника… — Лечи конфузливо развел руками. — В тэхнике мало понимаю, дажэ машину чинить не могу. Поэтому когда нужно, к умным людям обращаюсь. Таким, как вы. Сэргей Пэтрович сказал: лучше вас во всей Москве спэциалиста нэт…
Из внутреннего кармана твидового пиджака он извлек черный пакет и вытряхнул на полированную поверхность журнального столика несколько фотографий.
— Что это здэсь?
Сливин взял снимки, и по спине его прошел холодок. На них в разных ракурсах изображался переносной пульт подрыва ядерного заряда.
— Это… Это…
Он привык держаться подальше от явного криминала. Одно дело — коммерция: в конце концов, откуда он знает, где взяли и как собираются использовать оружейный уран? Сейчас все воруют, продают, перепродают… И когда прочел в газете о чрезвычайном происшествии в Комхолбанке: скоропостижно умер директор, потом его преемник, а в кресле нашли цезиевую иглу от гамма‑дефектоскопа, — то отогнал неприятные мысли. Мало ли на свете дефектоскопов! Но таких пультов на свете действительно немного… Лично он видел только один — на Семипалатинском полигоне…
— Что так поблэднел? Это нэ годится. Надо выпить!
Лечи вставил в одеревеневшие пальцы рюмку с янтарным напитком. На этот раз Василий Семенович не ощутил вкуса: просто обожгло небо, пищевод, приятное тепло согрело желудок, растапливая образовавшийся под ложечкой кусок льда.
— Эта штука, чтоб атомную бомбу взрывать, да? — буднично спросил Лечи, будто интересовался, не налить ли еще рюмочку.
«Они и так все знают! — с облегчением подумал Сливин. — Значит, мое дело маленькое… К тому же таких пультов на Земле больше, чем мобильных ранцевых фугасов… Снявши голову, по волосам не плачут!»
— Да, — твердо произнес он. — Пульт подрыва ядерного заряда.
— А какие кнопки надо нажать?
Сливину показалось, что Лечи стал говорить без акцента. Он поднял голову. Весельчак‑кавказец исчез. Перед ним сидел собранный, жесткий и решительный человек, привыкший получать исчерпывающие ответы на те вопросы, которые задает.
— Это не так просто. Надо знать шифр.
— А подобрать шифр можно?
Да, точно, он говорил без акцента. Гортанная речь, так же как цветы, коньяк и красивые тосты, являлась лишь элементом кавказского колорита. Сейчас необходимость в нем отпала.
— В принципе можно. Это же не стратегическая ракета. Такие пульты используются на закрытых объектах, где круг допущенных людей ограничен. И код не отличается особой сложностью. Хорошему специалисту потребуется не больше двух‑трех дней…
— У вас есть такой специалист? Сергей Петрович просил, чтобы этим делом занимались не вы. Ктонибудь другой.
Черные глаза сузились и абсолютно ничего не выражали. Абсолютно ничего.
— Другой? — он просто оттягивал время, обманывая сам себя. Все было ясно. Предельно ясно.
— Да, другой. Который не дружит с Сергеем Петровичем. И не такой замечательный человек.
— Есть. Только…
— Что «только»?
Послышались легкие шаги, в комнату заглянула Маша. С полотенцем через плечо, в пестром фартучке она выглядела совершенно по‑домашнему. В груди Василия Семеновича ворохнулось теплое чувство.
— Мужчины будут чай или кофе?
Лечи не повернул головы.
— Что «только»?
— Подожди на кухне, зайка, — улыбнулся Сливин. — У нас важный разговор.
Жена своенравно вскинула голову.
— Тогда разговаривайте. А я пойду пить чай.
Шаги прошелестели в обратном направлении. Василий Семенович перестал улыбаться. В конце концов он уже принял решение насчет Бобренкова. Раз он представляет опасность…
— Возможно, он связан с МВД. Или с госбезопасностью. Или с кем‑то еще.
— Это не имеет значения. Позвоните ему.
Порывшись в истрепанной записной книжке, Сливин нашел нужный номер, хотел принести телефон, но Лечи достал из кармана и протянул трубку цифровой связи. Василий Семенович нажимал попискивающие клавиши, стараясь представить, что делает сослуживец. Пишет отчет? Беседует с подтянутым человеком в штатском, с короткой стрижкой и каменным лицом? Обдумывает, как лучше поймать в свои сети подозреваемого Сливина?
Игорь Бобренков не делал ни того, ни другого, ни третьего. Впервые за много дней он устроил себе обильный и сытный ужин: колбаса, яичница, маринованные огурцы, чай с сахаром. Вначале хотел прихватить бутылочку сухого вина или пару банок пива, но решил не транжирить деньги. Впрочем, после еды его разморило так, будто он и в самом деле выпил. Развалившись на диване, Игорь осоловело смотрел на экран телевизора, не вникая в происходящее. Вяло текли невеселые мысли. На черта он связался с ядерной физикой? Следовало подаваться в парикмахеры или массажисты. Они сейчас на гребне волны, к тому же для успеха нужны лишь расческа, ножницы, руки. Никаких ежегодно утверждаемых планов, никакого дорогостоящего оборудования, никаких сверхсложных экспериментов. Клиенты прут валом, сколько заработал — все твое! Как здорово ни от кого не зависеть! А он почти нищенствует и вскоре может оказаться безработным. Закроют тему, сократят штаты — и все!
Большие надежды возлагал на Николая, но и тут невезуха: Сливин не хочет, а без него скорей всего и Игоря там не возьмут. Не зря же Николай писал про обоих… Сливину хорошо — приоделся, жену нарядил, всегда при деньгах… Сейчас многие консультируют и неплохо с этого имеют, но кто же станет делиться? Вот и Василий Семенович прикинулся сиротой…
Раздался телефонный звонок, и Игорь мгновенно схватил трубку, как человек, надеющийся на перемены в судьбе.
Закончив разговор, Сливин протянул трубку владельцу. Лечи уже не казался гостем, и нетерпеливый резкий вопрос прозвучал, как обращение босса к подчиненному.
— Что он сказал?
Василий Семенович помолчал. От хорошего настроения не осталось и следа. На душе было противно — будто кошки нагадили.
— Обрадовался… Благодарил… Удивлялся, что прямо сейчас…
Потянувшись к почти опорожненной бутылке, он налил только себе, выпил и тут же налил еще. Совершая подлость, он всегда очень переживал. Хотя каждая последующая переносилась легче предыдущей.
— Чего удивляться, когда дело срочное, — буркнул Лечи и вылил остатки коньяка в свою рюмку. — Давай за наш успех!
Сливин машинально чокнулся, но пить не стал. Лечи вел себя так, будто они были заодно и Василий Семенович не только хорошо знал о срочности предстоящего дела, но и очень надеялся на его успех. На самом деле Сливин хотел оказаться как можно дальше от сверхтемной истории с включением пульта инициации ядерного устройства.
— Почему не пьешь? — сурово спросил чеченец. — На Кавказе положено так: тост сказан — все выпили!
— А что с ним будет? — вырвалось у ядерщика. Он понимал, что вряд ли получит правдивый ответ, но годился любой, лишь бы смягчить терзания совести. Но Лечи не успел произнести успокоительную ложь.
На улице послышались сухие хлопки — два подряд и через несколько секунд еще три. «Ракеты пускают, что ли…» — безразлично подумал Сливин, однако невозмутимый кавказец нервозно вскочил и, опрокидывая стул, бросился к окну. По его лицу Василий Семенович понял, что это выстрелы, причем не какие‑то абстрактные и безразличные, а имеющие самое непосредственное отношение к Лечи, а может, и к нему самому. Поэтому он рванулся следом.
— Вашу маму, вашу папу, на куски… — скрипя зубами, ругался Лечи. Предельно доходчивые русские обороты перемежались с непонятными словами, будто тяжелый камень бил по железу.
Внизу полыхала распластанная иномарка. Теперь из нее вырывались не сполохи цветомузыки, а самое настоящее желто‑красное пламя. На белом снегу чернела крестообразная фигура опрокинутого навзничь человека.
— Ружье есть?! — страшным голосом закричал чеченец. — Где балкон?!
В правой руке у него появился длинный черный пистолет, в левой — телефонная трубка, продетым в спусковую скобу пальцем от тыкал в клавиши номеронабирателя и дико озирался по сторонам.
— Что случилось? — из кухни прибежала встревоженная Маша. — Зачем вам ружье?
— Иди в ванную, на пол ложись, сейчас стрелять будут! — оскалясь, крикнул Лечи. И тут же, уже спокойней, сказал в телефон:
— Магомет, меня накрыли у спеца, ребят побили, машина горит. Дверь железная, но долго не продержусь, давай быстрее! Адрес?
Он повернулся к остолбеневшему хозяину.
— Какой у тебя адрес?
Сливин продиктовал, Лечи повторил его в микрофон. В то же время Маша по слогам произносила в телефон название улицы, номер дома и квартиры, на другом конце провода, повторяя, чтобы не ошибиться, оператор дежурной части ГУВД его записывал. Казалось, адрес Сливиных являлся сейчас самой важной вещью на свете.
Первой приехала группа немедленного реагирования районного УВД. Тупорылый, сверху напоминающий жука, «уазик» растопырился дверками вблизи горящей автомашины и выплюнул три неуклюжие из‑за бронежилетов фигуры с автоматами наперевес.
— Если поднимутся, дверь не открывать! — предупредил Лечи. — Может, это переодетые…
Пистолет он не спрятал, только поставил на предохранитель и, осторожно выглядывая в окно, держал его наготове — стволом вверх. Сливина карманное оружие пугало больше, чем ранцевый ядерный фугас или пульт управления атомным зарядом. Сильней всего ему хотелось, чтобы притягивающий неприятности гость как можно скорее ушел.
Минут через десять рядом с милицейским автомобилем затормозил огромный джип.
— Вот этим мы откроем, — Лечи перевел дух, сунул пистолет под пиджак и улыбнулся. — Это наши ребята.
В дверь трижды, с неровными паузами, постучали.
— Живой? — раздался резкий голос. — А мы уж думали, это ты внизу валяешься. Похож, и одет так же. Только шарф другой!
— Хорошо по шарфу отличил, а то бы повернулся и уехал, — добродушно пробубнил Лечи, выходя из квартиры. Лязгнул замок. Супруги Сливины остались одни.
— Сережу убили, — Маша прижала ладонь ко рту. — Какой ужас! В этом городе невозможно жить!
— В этой стране невозможно жить! — уточнил Василий Семенович. Возмущение в голосе было совершенно искренним.
Как ни парадоксально, но пустот под Москвой не меньше, чем твердого грунта. «Досужие» и не всегда далекие от истины журналисты первыми изучили этот факт и сравнили «подошву» столицы с куском швейцарского сыра. Метро, канализация, коридоры линий связи, огромные складские помещения, подъездные линии овощных баз и складов стратегического резерва, «заглубленные» командные пункты, специальные туннели, многоэтажные города на случай часа "Ч", старинные подкопы, штольни, лабазы, провалы, артезианские пустоты, русла полувысохших и высохших речушек пронизывают подземное пространство на сотни километров, сплетаясь в причудливые лабиринты.
Даже в былые времена всеобщей упорядоченности таинственный мир подземелья имел множество хозяев. «Мосгаз» располагал довольно точной секретной схемой своих коммуникаций, «Мосводопровод» — своих, тресты «Подземвентиляция» и «Мостелефонстрой» тоже держали в сейфах первых отделов испещренные тысячами линий «простыни» с лиловыми штампами ограничивающих грифов в правом верхнем углу. Но иногда бетонный пол газового хозяйства проваливался в черную яму русла Неглинки либо в потайной ход Хитровки, после чего десятки руководителей и специалистов терялись в догадках: что делать? Обычно, после недолгих консультаций с райкомом партии, дыру надежно цементировали и забывали о параллельном «ничейном» мире.
Случалось и по‑иному: «Подземвентиляция» или линейная бригада «Метростроя» пробьют по своим надобностям шурф и окажутся в ярко освещенном туннеле, тут же завоют сирены и закрутится такая карусель, что уже никто — от рядового проходчика до управляющего — не рад, что влезли в сферу секретного ведомства. Здесь ход событий был несколько иным: бригаду мгновенно снимали с работ, все прослушивали короткую лекцию о бдительности и давали подписку о неразглашении, после чего обходили опасное место за версту. А штольня заделывалась мгновенно, словно сама собой, да так, что и следа не оставалось.
Тогда спецподземсооружениями непосредственно занималось пятнадцатое управление УКГБ Москвы, а курировал их одиннадцатый отдел КГБ СССР во главе с генералом Верлиновым. Почти все пространство подземных переходов находилось под техническим контролем: телекамеры, емкостные датчики, системы электрической защиты, автоматические стреляющие устройства с радиолокационным наведением… Да регулярные обходы оперативно‑профилактических групп два‑три раза в неделю… Десятилетиями все здесь было спокойно: только в восьмидесятом, перед Олимпиадой, какой‑то бродяга попал под очередь АСУ, да в восемьдесят третьем четыре террориста пробрались почти ко входу «кремлевского метро», но сработала сигнализация, и их взяли мгновенно — словно ураганом снесло!
Тогда же карантинно‑надзорная служба подготовила сверхсекретный доклад: «О влиянии техногенных излучений системы спецсооружений на спелеофауну». Андропов лично изучил досье с фотографиями метровых крыс и пауков и наложил резолюцию, состоящую из трех пунктов: «1. Подготовить операцию по уничтожению всей этой нечисти. 2. Информацию засекретить. 3. При утечке сведений провести контрпропагандистскую кампанию с привлечением авторитетных специалистов».
Но уже наступало время, когда генсеки умирали чаще, чем выполнялись их распоряжения. А потом и вовсе все покатилось в тартарары.
Аслан Идигов по прозвищу Волк никогда не любил ишачить. Поэтому он всячески отлынивал от строительных работ и уже подумывал, что, может, пора подаваться на родину. Там, по крайней мере, никто не загонит его в подземелье и не заставит выкладывать какие‑то дурацкие стены. Но с другой стороны, в Чечне настоящая война, и неизвестно, чем она кончится, вполне возможно, что прежней вольницы уже не будет. Глядишь — перешлепают всех ребят да обратно за колючую проволоку позапихивают… Так что лучше не торопиться…
Луч фонаря осветил присевшего на корточки Волка.
— Ты чего тут расселся? — грубо спросил Битый Нос. — Иди камни носи или цемент разводи!
— Покурить нельзя, да? — огрызнулся тот, но, понимая, что препирательства ни к чему хорошему не приведут, нехотя двинулся к освещенному участку. Прожектора с трудом пробивались сквозь цементную пыль, в носу сразу запершило. Широкий зев туннеля перегораживала толстая стена из больших каменных блоков, под потолком еще оставалась полуметровая щель, куда слоями уносило пропитанный пылью воздух.
— Закроем, совсем нечем дышать будет! — угрюмо сказал Идигов, подавая тяжелые камни. Ему не ответили. Здесь работали «командированные» из Гудермеса, живущие в Москве земляки использовали их как рабов, поэтому все были недовольны, но выказывать возмущение опасались.
— У меня анаша есть, — Аслан тронул за рукав коренастого земляка по прозвищу Клюв.
Тот с готовностью бросил камень прямо под ноги.
— Пойдем забьем…
Отойдя на несколько шагов, они, подсвечивая фонарями, выбрали из груды оружия свои стволы. Волк привычно перебросил «АКМ» через плечо. Работать с автоматом невозможно, да и не нужно. Он вполне способен прокормить владельца и обеспечить всем необходимым. Поэтому руки должны держать что‑то одно: или ствол, или кирку.
— Я не нанимался тут горбить, — проговорил Волк, поглаживая гладкое твердое дерево приклада. — Вначале дело было по мне, настоящее… Думал, и дальше так пойдет. А они нас в каменщиков превратили!
Клюв высморкался, но в нейтральном звуке Волк уловил нотку согласия.
— Я самого Тепкоева знаю, с его младшим братом дружу, — похвастался он. — Хотел сразу подойти поговорить, так Лечи не пустил. «Потом, потом!» Но все равно пробьюсь к Магомету! Хочешь, и за тебя слово скажу?
— Конечно, какой разговор? Наверху веселей, — согласился Клюв. — И вообще, чем камни класть, лучше мужское дело делать. Хотя… Тут у них тоже что‑то большое затевается…
Навстречу двигались несколько теней с фонарями, Клюв на всякий случай замолчал. Желтоватые лучи равнодушно скользнули мимо. Здесь ходили только свои. Километровый отрезок туннеля с двух сторон огородили испещренными бойницами стенами, поставили часовых, словно полевой лагерь разбили в одном из горных ущелий. Центром лагеря являлась большая брезентовая палатка с отдельным кольцом охраны. Что там происходило, держалось в тайне, хотя отрывочные сведения и просачивались сквозь брезент.
— Давай сюда, чтоб Битый Нос не увидел, — Клюв, пригнувшись, нырнул в узкое ответвление коридора. Здесь было сухо и, если учесть, что почти вся территория лагеря превратилась в огромный нужник, на удивление чисто.
Присев на камни, земляки раскурили мастырки и, используя вместо кальяна с каналами подсоса воздуха составленные трубочкой кулаки, глубоко втянули сладковато‑пряный дурманящий дым.
— Какого‑то парня в штаб привезли, — сказал Клюв, расслабляясь. — Инженер. Два дня что‑то делает. Видно, важная птица.
— Что делает? И почему важная? — невнятно спросил Волк.
— Ребята слышали, как про Саддама Хуссейна рассказывал. Тот его знает, к себе приглашал, на работу.
— В Турцию, что ли?
— Куда‑то туда. Но платить, наверное, хорошо будут. — Клюв говорил тихо, он почти засыпал.
— Лучше бы бабу привезли… — мечтательно процедил Идигов. Тело его стало легким и чуть приподнялось над жесткими камнями. Скоро оно воспарит в воздухе. — Помнишь, нам ту обещали? Красивая сука… Жалко, убежала! И Алика зарезала…
— Можно поймать… — Клюв оживился. — А чего? Пойдем прямо сейчас!
— Дурак… Видать, не курил давно, совсем размяк. Нож ты поймаешь — вот что! Думаешь, она сама зарезала? С ней парень из спецназа. И автоматы забрал…
В непроглядной черноте расщелины за их спинами что‑то шелохнулось.
— Кого он напугает! — визгливо выкрикнул Клюв, и темнота вновь замерла. — Пойдем прямо сейчас!
— Дурак…
Волк уже взлетал. Ему было легко и весело. Хотелось даже этому непроходимому дураку сделать что‑то приятное.
— Я тебя лучше с собой возьму. К одной девке… Классная такая… Мы поезд остановили, да не успели… А паспорт ее у меня с собой… Вот будет ей сюрприз…
Волк захохотал. Живой кусок черноты за его спиной не воспринимал звуков, потому что членистоногие не имеют органов слуха. Но колебания воздуха улавливались паутиной, как резонатором, и смех в очередной раз остановил его на пути к цели.
Паук по классификации давнего сверхсекретного доклада карантинно‑надзорной службы относился не к самым большим, скорей к средним. Он был размером с бульдога, правда, если считать только туловище. Суставчатые мохнатые лапы достигали в размахе двух метров. Двигался ужасный мутант совершенно бесшумно, по сантиметру приближаясь к двум теплым большим бурдюкам, наполненным животворной жидкостью.
Докурив мастырки и безвольно привалившись к неровным каменным стенам, они были расслаблены и готовы к употреблению. Волк гнался по вытоптанному, захламленному пустырю за девочкой в школьной форме с белым фартучком и знал, что она никуда не уйдет. Клюв птицей парил над родными горами, и солнце тянуло губы поцеловать его в настоящий орлиный клюв, выросший неизвестно когда на месте обычного, хотя и внушительных размеров носа. Кто из них станет жертвой чудовищного паука, определял случай.
Мохнатая лапа коснулась скользкой поверхности замызганного кожаного пальто, прикосновение не понравилось, и лапа двинулась дальше, нащупав более приятную ткань камуфлированного ватника. Через минуту хитиновые челюсти, впрыснув анестезирующую слюну, прокусили кожу на шее Клюва.
Арсен Татаев по прозвищу Битый Нос и раньше не ждал приема у Магомета Тепкоева. Теперь специально предупрежденная охрана пропускала его в любое время суток.
Стремительно пройдя через анфиладу комнат, посетитель нашел могущественного руководителя криминальной чеченской диаспоры в кабинете играющим в нарды со своим секретарем.
— Готово! — с порога выкрикнул Битый Нос и по тому, как встрепенулся обычно невозмутимый Магомет, знающий его человек мог безошибочно определить, что речь идет о чем‑то чрезвычайном.
— Все точно?
— Точно. Он кнопки понажимал, и там экран загорелся: «Готовность номер один». И лампочка красная замигала, как в кино, с жужжаньем таким: «З‑з‑з! З‑з‑з!» Как пилой по нервам, мне аж не по себе стало…
Возбуждение пришедшего наэлектризовало атмосферу в большой комнате, заставленной компьютерами, телевизорами, пультами связи словно демонстрационный зал фирмы «Сони». Лечи вскочил, сунул руки в карманы яркого спортивного костюма, явно порываясь куда‑то бежать, но не зная — куда, затем нервно зашагал из угла в угол. Магомет подошел к столу, взял черную трубку одного из радиотелефонов, подбросил на ладони и положил обратно.
— Так что, кто‑нибудь по пьянке может сейчас взорвать эту штуку? — криво улыбнувшись, вдруг спросил он.
— Кто‑нибудь не может, — Битый Нос порылся в карманах и извлек пару затейливых ключей. — Я там сейф в пол забетонировал, а в него пульт запер. И четверых часовых поставил: «Кто подойдет ближе чем на метр — стреляйте!» А если ты захочешь рвануть заряд — пожалуйста! В любой момент!
— Как там этот… инженер? — небрежно поинтересовался Лечи.
Битый нос лениво махнул рукой.
— Еще не понял ничего. Денег ждет.
— Он нам нужен? — спросил Магомет.
Арсен пожал плечами.
— Пусть посидит пока, на всякий случай. А вообще… Включить‑выключить любой сумеет…
— Да‑а, — неопределенно протянул Магомет.
— Может, мне туда поехать? — предложил Лечи. — Дело все же серьезное…
— Нет, — покачал головой Магомет. — Давай лучше есть сядем и подумаем, как дальше быть. Это же впервые в мире! Нигде и никогда такого не было!
Магомет Тепкоев, как и любой кавказский мужчина, при случае любил прихвастнуть, но сейчас он был прав на все сто процентов. Нигде и никогда в мире в руки преступной группировки не попадал ядерный заряд, нацеленный на главный объект страны.
По Ленинградскому шоссе со стороны аэропорта Шереметьево‑2 со скоростью сто сорок километров в час неслась к центру столицы черная бронированная «Чайка». Скоростями и бронированными машинами в постперестроечной России, а особенно в нашпигованной деньгами, бизнесменами и бандитами Москве никого не удивишь, и все же «Чайка» служила безошибочным признаком принадлежности к высшим эшелонам правительственных структур. И вовсе не потому, что ее нельзя было купить какому‑нибудь богатому бизнесмену или авторитетному бандиту — «демократический рынок» позволял бизнесменам и бандитам покупать все что угодно, в том числе и политиков того уровня, которые имеют исключительное право пользоваться испокон веку престижными «членовозами». Просто «Чайка» требовала ежедневного технического обслуживания и пожирала тридцать литров бензина на сто километров, а следовательно, роскошь содержать ее могло позволить только государство, причем та его часть, которая не задумывается о постоянных прорехах в бюджете.
У Речного вокзала лихо выруливший с заправки безномерной «Мерседес», привыкший к собственным правилам дорожного движения, едва успел увернуться от многотонной черной капли, ни на йоту не сбавившей скорость, и, разъяренный столь невиданной дерзостью, ринулся в погоню. Рассекающие сухой морозный воздух мощные торпеды почти соприкоснулись бортами, со зловещей медлительностью электрический подъемник опустил наглухо затонированное стекло, и сантиметровый пласт специального стеклопакета нехотя съехал вниз. Ванька Череп и еще три известных в Москве бандита встретились взглядами с четырьмя сотрудниками группы активных действий Главного управления охраны, носящей кодовое название «Ад», и молниеносно поняли, что реванш взять не удастся. Зеркальное вогнутое стекло ценой в три тысячи четыреста пятьдесят долларов резко дернулось вверх и стало на место, зловещий «мере», тормознув, отвалил в сторону и некоторое время ошарашенно катился в правом ряду на позорных восьмидесяти, но вскоре очухался и вновь рванулся вперед, решив отыграться на ком‑либо другом.
— Наложили в штаны, сволочи! — старший группы проводил свинцовым взглядом из‑под тяжелых надбровных дуг незадачливых конкурентов и, презрительно сплюнув в их сторону, закрыл окно. — Рука так и чесалась забросить им «яблочко», еле сдержался… Если бы на трассе машин поменьше…
Он подбросил на ладони небольшой стальной шарик новейшей осколочной гранаты.
Следивший за новинками вооружения, генерал Верлинов всегда комплектовал одиннадцатый отдел последними образцами, но про «яблочко» он только слышал — на склады эта изящная штучка еще не поступала. Верлинов знал, что она компактней, чем «Ф‑1» или «РГД‑5», вдвое легче, хотя не уступает по мощности. И еще одно отличие: если тут выдернуть чеку, то обратно ее уже не вставишь — надо бросать!
«Чайка», не снижая скорости, проскочила Волоколамку и вылетела на Ленинградский проспект. Вздохнув, Верлинов откинулся на мягкую кожаную подушку. Он не ел почти двое суток: не было времени, да и постоянное нервное напряжение не способствовало аппетиту. Сейчас есть тоже не хотелось, лишь мучила жажда. Мимолетный эпизод у Речного вокзала не помог ответить на главный волнующий вопрос: какая сила вытащила его из Греции?
Служба внешней разведки?
Скрываясь от полиции на острове Тинос, он связался с резидентом СВР российского посольства в Афинах, и тот пообещал обеспечить эксфильтрацию, но внезапно все изменилось. Прыгающие на волнах шхуны и рыбацкие лодки исчезли, остров взяли в кольцо военные и полицейские катера, на суше развернулась широкомасштабная поисковая операция, и генерал подумал, что ему пришел конец. Однако колесо фортуны провернулось еще раз: как по мановению волшебной палочки тускло‑серые сторожевики береговой охраны снялись со своих мест и, оставляя за кормой белые буруны, убрались с прилегающей к острову акватории, а в условленное место подошел глиссер под зеленым вымпелом, как и было договорено с резидентом СВР.
Но находившийся на глиссере человек не являлся тем, с кем Верлинов разговаривал по телефону. И хотя он не обозначил свою принадлежность, можно было с уверенностью сказать одно: Служба внешней разведки избегает столь явных, почти демонстративных акций за границей. Да и у себя дома старается держаться скромно и малоприметно. Оснащенные новейшими видами вооружения и по‑хозяйски ведущие себя на улицах Москвы люди вряд ли относились к этому ведомству.
Тогда кто? ФСБ? Не очень‑то похоже на Степашкина… Точнее, совсем не похоже! К тому же вряд ли он испытывает теплые чувства к опальному подчиненному. ГРУ? Еще менее вероятно, это вообще заклятые враги, сколько крови он у них попил… Они бы постарались только для того, чтобы исполнить смертный приговор, а для этого не нужно тащить человека за тысячи километров через государственные границы. К тому же в самолете его не сопровождали, да и прием не похож на враждебный: ни наручников, ни ствола в бок, уважение и предупредительность… Нет, не ФСБ и не ГРУ! Но больше и нет сил, способных сделать то, что для него сделали! Если только…
Генерал Верлинов имел более чем тридцатилетний опыт работы в специальных службах СССР и России. Он знал, что чудес не бывает. Значит, за последнее время на политической арене страны появилась могущественная, хорошо оснащенная и уверенно себя чувствующая структура, имеющая широкие оперативные возможности за границей. В принципе, такого быть не могло: мощные спецслужбы не вылупляются в одночасье, как инкубаторские цыплята. Но другого объяснения феномену его эксфильтрации не существовало.
Не сбавляя скорости, «Чайка» влетела в ворота Спасской башни.
Координатор теневой деятельности сообществ, организаций и группировок Московского региона Сергей Петрович Калядов являлся всезнающим и всемогущим лишь для фигур среднего и верхнего уровней. На нижнем его вообще не знали и звероподобные «быки» конкретных территорий, признающие лишь одного бога — еще более звероподобного «бригадира», вполне могли вытянуть его стальной пружинной дубинкой поперек не лишенной интеллигентности физиономии. На высшем уровне криминальной власти, уже почти избавившейся от банальных признаков криминальности и имеющей форму и содержание обычной финансовой или государственной власти, к нему относились с легкой снисходительностью, как к полезному и в общем‑то ценному работнику, который, однако, в силу бедности и малозначительности никогда не войдет в круг тех, кто является хозяевами сегодняшней жизни, элиты, легко позволяющей себе обедать в Хаммеровском Центре на Краснопресненской набережной.
— Рекомендую эти сигары, настоящая гаванна из запасов Политбюро…
В курительной комнате на шестом этаже было пустынно и довольно прохладно. Река еще не стала, казалось, от черной воды поднимается легкий парок. Сидящий перед Координатором Семен Поплавский считался одним из самых богатых людей Москвы и, несомненно, являлся хозяином жизни. Он был другом мэра, спикера верхней палаты парламента Норейко, известного в кругах столичной политической элиты под прозвищем Красавчик, управляющего делами Администрации Президента — неказистого человечка, которого шепотом называли Кукловодом, Ваньки‑Черепа, Магомета Тепкоева — Горца и еще доброго десятка людей, определяющих не только теневую, но и легальную жизнь столицы, а значит, и всей России.
— Твой морячок должен быть тебе благодарен: ты спас ему жизнь, оказал гостеприимство и устроил королевский прием. Одним словом, взял его на крючок с перспективой.
Поплавский был человеком старой закалки и не признавал массажных кабинетов и косметических операций, а потому его лицо напоминало изборожденную морщинами маску из папье‑маше, как в телевизионной передаче «Куклы». И то, что он говорил, вполне могло быть простым озвучиванием текста, составленного Красавчиком, Кукловодом, Горцем или Бог его знает кем еще, но при непременном условии участия самого Семена Исаевича и учета его интересов.
— И это, несомненно, правильно, — блестящие глаза контрастировали с неживой бугристой кожей, и казалось, что настоящий Поплавский спрятан внутри обтянутого иссушенной плотью муляжа. — Но ты склонен останавливаться на полпути и пускать дело на самотек, что не способствует успехам…
Сергей Петрович раздраженно скривился. Он не считал себя глупее кого‑либо из криминально‑финансового пула Москвы, напротив — в свое время ушлые цеховики, оборотистые завмаги, пронырливые деловики всех мастей искали дружбы с ним — старшим инспектором ОБХСС, оказывали услуги, передавали аккуратно упакованные пакеты с дефицитом и тугие пачки червонцев и четвертаков. Он был купленным ментом, но вся эта богатенькая публика заискивала и перед не самым достойным представителем власти, тогда невозможно было представить даже украдкой брошенный неуважительный взгляд… Наоборот, это он презирал их — алчных хищников, трясущихся над схороненными сокровищами: сколько раз на обысках приходилось выкапывать из кладбищенски пышных клумб проржавевшие жестянки из‑под монпансье, набитые золотыми монетами, запихивать валидол в прыгающие синюшные губы, слушать покаянные речи и бессвязные клятвы… Потому и глядел строго, без улыбки, в глаза сующего взятку торгаша: ладно, голубчик, гуляй пока, а там посмотрим!
Но теперь все изменилось не только в масштабах воровства, но и во всем, что с этим связано. Семен Поплавский уже не «наваривает» сотни рублей на «леваке» и обвесе, он продает Москву по домам, кварталам, микрорайонам и зашибает не сотни, а миллионы, и не рублей, а долларов. Причем делает это совершенно открыто и вроде бы даже легально совместно со своими приятелями‑деловиками, ныне политиками, руководителями местных органов власти, президентами и генеральными директорами акционерных обществ, товариществ с ограниченной ответственностью, управляющими банков. И плюют они уже не только на рядовых оперативников, но и на генералов, потому что водят дружбу с многозвездными генералами, и никому не приходит в голову поинтересоваться: а что лежит в основе столь трогательной дружбы? Правда, случаются и у них сбои: вынырнула из серой неизвестности новая фигура — Коржов, Служба безопасности Президента, лязгнул зубами, после чего две сильнейшие подпорки Поплавского — начальники ГУВД и столичного УФСК — вылетели на пенсию… Да и мэр без них зашатался: вдруг новых, неуступчивых назначат, тогда в один миг можно из кожаного кресла за пять тысяч баксов пересесть на голые, отполированные вонючими арестантскими телами нары… Только откуда они возьмутся — неуступчивые, и кто их назначать станет? Обошлось!
— Задумался? — неодобрительно спросил Поплавский. — Зря. Я о серьезных вещах толкую.
Вроде ничего особенного шеф и не сказал, а у Координатора холодок по коже: тут ведь не кричат, ногами не топают, не угрожают; мигнет этот глаз из‑под папье‑маше — и нет больше на свете Сергея Петровича. И прекрасный бордовый галстук за сто долларов ему не нужен, и пошитый в Париже костюм ни к чему, и накопленные двести тысяч «зеленых», и особняк на Кипре, и другие мелочи…
— Извините…
— Я вот что говорю: морячка оставлять нельзя. У него сейчас неприятности, трибуналом пугают, и жена стервой оказалась, и на службе все наперекосяк…
— Откуда вы все это знаете? — не удержался Координатор.
Уголки морщинистых губ чуть приподнялись: человек под маской довольно улыбался.
— Если бы я ничего не знал, то на твоем бы месте сидел. А ты — на моем. Деньги на ветер бросать нельзя. Как в преферансе: не уверен — не делай ставку! Потому я карты и не люблю.
— А зачем вам его жена?
— Вот тебе раз! — искренне удивился Поплавский. — Жизнь‑то человеческую доподлинно знать надо! Морячок твой в тупике, кризис у него, хоть стреляйся. Пьет небось каждый день… А тут московский друг приезжает, уважаемый человек, кандидат в депутаты Калядов Сергей Петрович.
— В Приморье? Я и не собирался…
— Как же так? — укоризненно глянул Семен Исаевич. — Тебя же Государственная Дума посылает изучить экологическую обстановку на военно‑морской базе! И Министерство обороны предписывает оказывать всяческое содействие! Ты погляди на эти бумаги!
Поросшая светлыми волосинками рука положила перед Координатором прозрачную папку с несколькими документами, и, пока он читал, короткие сильные пальцы энергично выбивали по дымчатому стеклу журнального столика бравурную дробь.
— И… что?
— Встречаетесь как старые друзья, выпиваете, и ты под большим секретом сообщаешь, что его песенка спета: со дня на день арестуют и под конвоем направят в Москву. И даешь совет: зачем ждать? Надо забирать лодку и уходить в свободный мир, а ты там ему поможешь… Ему деваться некуда, и я сто процентов даю, что такие мыслишки у него под фуражкой пошевеливаются. Нужен только толчок.
Координатор задумался. Если парень заартачится, можно свести все к шутке, если вздумает заявить, ему никто не поверит. С этой стороны никакого риска.
— У него на базе одно старье. Списанное железо с радиоактивным фоном…
— Это надо на месте посмотреть. Если не будет стопроцентной гарантии, операция отменяется.
Калядов молчал. От таких предложений не отказываются. Хотя оно связано с немалым риском и может круто изменить его жизнь. И еще один немаловажный вопрос…
— А что надо вывезти?
Это было согласие. Поплавский перевел дух, и Координатор понял, что старик не исключал отказа.
— Хочешь анекдот?
Молодые хорошенькие девушки — блондинка и брюнетка — пружинисто скользнули в холл, высоко обнажив затянутые дымчатыми колготками ноги, сели на соседний диванчик, заученным жестом достали яркие сигаретные пачки, прикурили. Дорогая одежда, дорогая обувь, дорогие прически, дорогие духи. Профессионалки высшего класса. Впрочем, другие сюда не попадали.
— Идите к нам, девочки, сейчас вместе посмеемся, — радушно пригласил Поплавский, и те, сверкнув улыбками, мгновенно приняли приглашение.
— Так вот, — продолжил человек с лицом из папье‑маше. — Идет через проходную работяга, катит тачку, она прикрыта газетой. Охранник из своего окошка перевесился, газету — хвать! А под ней ничего нет… И на другой день такая картина, и на следующий. Охранник извелся: выскакивает каждый раз, газету срывает, тачки обнюхивает — ничего! Так месяц прошел, наконец тот перестал тачки катать. А охранник не может успокоиться, однажды бутылку водки купил, угостил работягу и взмолился: ну расскажи, что ты под газетой вывозил? А работяга удивился и отвечает: да я просто тачки воровал!
Поплавский от души рассмеялся. Девочки деликатно его поддержали. Координатор даже не улыбнулся. Поплавский хлопнул его по плечу.
— Да хватит хмуриться! Найдем что под газету положить! И на тачку есть покупатели. Пойдем обедать!
Тяжело поднявшись, Калядов двинулся со своим спутником к лифтам.
— Ты знаешь, что твоя горилла когда‑то плавала на подводной лодке? — неожиданно спросил директор «Города».
— Лисогрузов? — Координатор уже устал удивляться. — Не знал…
— Пусть подберет человек пять‑шесть, знакомых с этим делом, кандидаты у меня имеются. А план мы еще подработаем. Очень тщательно подработаем. Сбоев тут быть не должно.
Путаны догнали их у прозрачной лифтовой шахты.
— Мальчики, может, вместе пообедаем? — спросила блондинка.
Координатор покачал головой:
— Мы на диете.
Ни он, ни Поплавский не заводили случайных знакомств. У девчонок не было никаких шансов. Абсолютно никаких.
Исполняющий обязанности командира войсковой части 0752 капитан‑лейтенант Чижик находился в состоянии, близком к исступлению.
— Вы понимаете, к чему приведет отключение энергоснабжения базы? — с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, повторял он.
— Это ваши проблемы, — меланхолично отвечал высокий небритый мужик в изрядно потертой кроличьей шапке — уполномоченный районных электрических сетей. — Вы задолжали уже за восемь месяцев, администрация района приняла решение произвести отключение. И мы его произведем!
— Да, произведем! — настырно повторила неопрятная толстуха из местной администрации. — Что с того, что вы военные? Вы не в воздухе живете, а на нашей земле! Значит, должны выполнять распоряжения властей…
Глаза уполномоченного и толстухи горели фанатичным блеском жажды справедливости. Этим замордованным людям, заброшенным судьбой в забытый Богом край земли, казалось, что вся жизненная несправедливость сводится к неоплате в/ч 0752 счетов за электроэнергию и, отвинтив силовой кабель, они поквитаются за монотонный отупляющий труд, беспросветный неустроенный быт и отсутствие нормальных человеческих радостей.
Третий член комиссии, старший лейтенант милиции в шинели с потертыми пуговицами и давно нечищенных сапогах, понуро топтался в стороне, давая понять, что, с одной стороны, он находится при исполнении и поддерживает решение администрации, а с другой — понимает трудности моряков и особо не настаивает на крайних мерах.
Противный пронизывающий ветер, постоянно дующий осенью и зимой с Японского моря, вызывал у Чижика головную боль, депрессию и приступы черной меланхолии.
— Не будьте идиотами! — неожиданно для себя заорал он в полный голос. — Если вы сегодня отключите свет, то через неделю все Приморье станет зоной радиоактивного бедствия!
— Это ваши проблемы, — с идиотическим упорством сказал небритый уполномоченный и вытащил из монтерской сумки плоскогубцы с изолированными ручками.
— И не смейте оскорблять, — завизжала толстуха.
— Ну и… с вами, — капитан‑лейтенант ухитрился все же проглотить нецензурное слово. — Отключайте. Плодите дебилов, таких, как вы сами!
Он резко повернулся.
«В самолет, в ракету, в списанную раздолбанную лодку, только унести ноги подальше от этого бардака», — пульсировало в воспаленном мозгу, но там, где еще теплилась адекватная оценка обстановки, жило понимание одной простой вещи: ни особый отдел флота, ни военный прокурор, ни главный штаб ВМФ, ни министр обороны, ни Президент страны — никто, кроме него самого, не может сейчас помешать этим безмозглым дуроломам учинить широкомасштабное вредительство. Но когда они его учинят, то ответчиком перед всей этой сворой и тысячами ни в чем не повинных жителей станет опять‑таки он, капитан‑лейтенант Чижик, и никто, ни один человек, не выступит в его защиту.
В следующую минуту Чижик обнаружил себя с пистолетом в руке, вытаскивающим из подстанции небритого мужика и трясущего его за шиворот так, что шапка слетела с головы и покатилась по промерзшей земле.
— Нападение на власть! — орала женщина. — За это под суд пойдете!
— Пистолет уберите! — кричал милиционер. — Товарищ командир, уберите оружие!
Через полчаса, выставив у электроподстанции вооруженный караул, Чижик прямо в кабинете выпил почти без закуски бутылку водки и сел у окна, глядя на чернеющие у пирса силуэты списанных атомных субмарин. Он прокручивал сотни вариантов того, как вывести в открытый океан хоть один из некогда мощных кораблей. Но то и дело приходилось фантазировать, потому что реального варианта в природе не существовало.
Внезапно в дверь постучали.
— Товарищ капитан‑лейтенант, — услышал он взволнованный голос помощника дежурного. — К вам товарищ из самой Москвы! Аж из Государственной Думы!
Этого еще не хватало! Чижику надо было умыться, но негде, и он сделал единственно доступное — с силой провел руками по лицу, как бы стирая опьянение и отчаяние. Замок щелкнул. На пороге стоял московский друг Сергей Петрович — единственный человек, который принял за последние годы доброе участие в его судьбе. Больше того, который спас ему жизнь. Чижик по‑мальчишески всхлипнул и совершенно неожиданно заплакал навзрыд.
Где решаются любые важные вопросы нашей жизни? В служебных кабинетах, кремлевских апартаментах, амфитеатрообразном зале Государственной Думы? Нет. Судьбы людей, принадлежность больших денег, направления внешней политики, вопросы жизни и смерти определяются за столом. Не полированным казенным, накрытым красной скатертью, а обеденным, уставленным выпивкой и закуской. Стол может стоять где угодно: в буфете Федерального Собрания, в сауне госдачи, в «люксе» «Президент‑отеля», в притоне Марьиной Рощи и как угодно выглядеть: лобстеры, улитки, икра, миноги, запеченные поросята, «Абсолют», «Двин» и «Хванчкара» на хрустящей белоснежной скатерти или кильки в томате, горбушка хлеба и «Русская» на заляпанном известкой ящике в каком‑нибудь кильдюме. Все зависит от возможностей и привычек, но различия по большому счету непринципиальны: человек размягчается, когда ест и пьет — именно этот нехитрый принцип служит стержнем деловых обедов. Правило не знает исключений. Даже самые демократические коллегиальные совещания — заседания Политбюро и воровские сходки — опирались на предварительно сформированное мнение группы паханов и фактически только узаконивали застольные решения.
Особое дело — кавказский стол. Сразу оговоримся, что это понятие не географическое, а социально‑культурное. Такой стол можно разбить не только в тенистой лесной прохладе у кристального родника под Иджеваном или на живописной горной площадке неподалеку от Боржоми, но и в Ярославле, Санкт‑Петербурге, Норильске или даже на дрейфующей льдине — везде, где окажутся два знатока кавказского культа еды и пития, имеющие при себе необходимые компоненты, определяющие внешнюю форму традиционного горского пиршества: крупные южные помидоры, звонко хрустящие огурцы, тугие пучки сочной изумрудной зелени, покрытой выпуклыми каплями прозрачной воды, немилосердно‑острую аджику, зеленоватый, с восхитительной кислинкой ткемали, слезящийся овечий сыр, нечерствеющий лаваш и, конечно, добрый полупудовый кус ароматной баранины или нежнейшей телятины.
На столе Магомета Тепкоева весь обязательный ассортимент присутствовал, внизу, во дворе дома, два дюжих молодца дожаривали на раскладном мангале шашлык, а тем временем хозяин. Лечи, Битый Нос и подоспевший кстати Лема Терлоев неторопливо закусывали, пили водку «Смирнофф» и лениво говорили о второстепенных вещах, потому что этикет не позволял сразу переходить к главному.
— Сегодня наш парень погиб в туннеле, — мрачно сообщил Битый Нос. — Две дырочки на шее, и вся кровь высосана… Поискали вокруг, а там паутина с веревку!
— А помнишь, каких мы тварей встретили? — Лема передернулся. — Крысы размером с собаку! За десять минут человека до костей сожрали! И пули их не берут!
— Пули всех берут, — веско произнес Магомет, и сотрапезники замолчали, ибо тот знал, что говорит. — Другое дело — куда попадешь. Я в детстве из воздушки на крыс охотился. Сядешь в сарае и ждешь. Они осторожные, твари… И надо в голову, в мозг… Иначе убегает, потом следы кровавые везде…
— Эти, из Гудермеса, недовольны, — продолжил Битый нос. — Мужского дела просят.
— Стены закончили? — Магомет сосредоточенно жевал луковицу, обильно посыпанную солью.
— Закончили.
— У нас еще долги есть. На Лечи кто напал? Кто ребят побил?
— Ясно кто. За Лекаря отомстить хотели, — оскалился Лечи. Сквозь распахнутую спортивную куртку проглядывала обильно заросшая иссиня‑черными волосами могучая грудь.
— Вот пусть сделают дело и уезжают.
Битый Нос несогласно вздохнул.
— Я думаю так, Магомет, — осторожно возразил он. — От них сейчас больше вреда, чем пользы. Болтать будут, кого‑то вдруг менты повяжут. Нам спокойней их отправить. Мы тут сами разберемся. Не впервой.
— Ладно, давай так… Проследите, чтобы все уехали. И домой сообщите: пусть за ними присмотрят. Если про туннели языки распустят — сразу кадыки вырывать!
Дюжие повара внесли полуметровые шампуры ароматного дымящегося мяса и немедленно вышли. Существующая в доме атмосфера земляческого братства никого не обманывала.
Крепкие зубы вгрызлись в обжигающую баранину. На некоторое время в комнате наступила сосредоточенная тишина.
— Чуть не забыл! — Магомет хлопнул себя по лбу. — Руслан уже два раза звонил, про какого‑то Идигова спрашивал. Есть такой?
— Есть, — кивнул Лечи. — Он все к тебе рвался.
— И мне надоел: к Магомету надо, к Магомету… — подтвердил Битый Нос.
— Его не отправляйте. Приведите сюда, что‑нибудь подберем…
Обязательные тосты были выпиты: за родителей, за родственников, за присутствующих, за отсутствующих, за друзей, против врагов.
— А Россия нам друг или враг? — спросил Лечи и потянулся к пульту дистанционного управления.
За столом повисло тягостное молчание. Наступало время серьезных решений. Лечи включил телевизор.
На родине шла война. Камера фиксировала разбитые дома, сгоревшие легковушки, подолгу смаковала изувеченные трупы И плач обезумевших от горя людей. Получалось, что русские маньяки ни с того ни с сего ворвались в маленькую мирную республику и принялись безжалостно уничтожать своих соотечественников, в первую очередь таких же русских.
— Здорово! — громко засмеялся Лема. — Сколько же мы им платим?
— Достаточно, — Магомет не собирался вдаваться в подробности.
Чеченские мужчины, взявшись друг за друга, прыгают по кругу. Обрядовый танец «муртыш», восходящий корнями" к языческим обрядам. Знак уважения к мертвым и готовность к новым жертвам. Символ непобедимости гордого народа.
Демонстрация в Москве. Плакаты "Вон из Чечни! ", "Прекратить преступную войну! ", "Руки прочь от Чечни! "…
Сергей Колосков — совершенно бесцветный человечек с неврастеничным лицом, не сделавший в своей жизни ничего полезного, если не считать полезным десятилетнюю отсидку в тюрьме: «Я, как правозащитник, категорически осуждаю эту бойню, которая является чистейшим геноцидом против чеченского народа…»
— Молодец! — продолжал восторгаться Лема. — Надо его по‑чеченски научить!
— Не надо, — сквозь зубы процедил Магомет. — На чеченском его слушать некому. Пусть на русском, на английском, на немецком болтает…
Новости закончились. Мало‑мальски сообразительному человеку было ясно, что они финансировались чеченской стороной.
— Какая Россия? — вернулся Магомет к вопросу своего секретаря. — Та, за счет которой мы живем? Конечно, друг. Или та, которая сейчас бомбит наши города? Конечно, враг!
Битый Нос вздохнул.
— Хамхоев встречался со всеми. И с Хозе, и с Лысым, и с Мусой, и с Али. Говорил про долг перед нацией. Он хочет, чтобы мы взяли российских правителей за горло.
— Знаю, — отозвался Магомет. — Он пел мне эти песни. И золотые горы сулил.
— Теперь, когда у нас есть бомба, мы действительно можем взять их за горло. Да так, что они и не пикнут.
— Зачем нам брать их за горло?
Битый Нос снова вздохнул.
— А интересы нации?
— А‑а‑а‑а! — в типично горской манере воскликнул Терлоев. — Что ты глупости повторяешь? Все эти разговоры про нацию ничего не стоят. Дело не в нации — дело в деньгах. Наши не захотели больше платить, а этим не понравилось. Заплатят — война и прекратится. Вот и все дела!
— У Али Шерипова брата при бомбежке убило, — угрюмо проговорил Битый Нос. — У меня племянника в Грозном застрелили. Кровь пролита, значит, должна быть месть.
— Месть? — вкрадчиво спросил Магомет, в тринадцать лет застреливший кровника прямо в зале суда и слывший большим специалистом в столь деликатном деле. — А кто и кому должен мстить? Каждый год Дударик со своими прихвостнями делает миллиард долларов только на нефтепродуктах. Аппетит приходит во время еды, и ему надоело делиться с русскими начальниками. Хамхоев получил миллион от турок, чтобы нефтепровод «Черная река» не прошел через Чечню. Во имя этого и льется кровь. Так кому будем мстить?
— Наши ребята считают по‑другому, — сказал Лечи. — Большинство не заглядывает так далеко. Они знают закон предков: за пролитую кровь возьми кровь обидчика.
— Если мы устроим террор в Москве, то всех нас вышлют отсюда, — сдерживаясь, процедил Магомет. — Мы потеряем все, что с таким трудом создали. Мы не сможем помогать нашим близким. А Дударик и Хамхоев откроют еще один счет в швейцарском банке, помирятся со своими московскими подельниками, да еще выдадут нас им!
Плечистые повара‑охранники внесли свежую порцию шашлыка. Но есть уже никому не хотелось.
— Я думаю продать заряд Хуссейну, — нарушил Магомет затянувшееся молчание. — За два миллиарда долларов.
— Лысому?! — ужаснулся Лема. — Зачем ему? И откуда у него такие деньги?
Тепкоев чуть заметно улыбнулся. Он привык к тому, что земляки мыслят предельно конкретными категориями и у них начисто отсутствует фантазия.
— Саддаму Хуссейну, президенту Ирака, — уточнил он. — У меня есть каналы…
— Там этот… специалист, который пульт настраивал… — Битый Нос наморщил узкий покатый лоб. — Он что‑то говорил про Саддама Хуссейна. Вроде тот его на работу звал, бомбу делать…
— Тогда не трогать его! — приказал Магомет. — Создать все условия, пусть будет доволен. Я сам с ним поговорю.
В соседней комнате раздался мелодичный сигнал. Лечи мягко вскочил, пантерой метнулся к пульту связи. Когда он вернулся с одним из спутниковых телефонов в руках, вид у него был несколько ошарашенный.
— Дударик вызывает. Сейчас возьмет трубку.
В комнате наступила благоговейная тишина. Чем меньше страна, тем большее почтение вызывает ее руководитель. Плюс особенности горского менталитета… Лема с трудом удержался, чтобы не встать, и Битый Нос заерзал в мгновенно ставшем неудобным кресле. Все смотрели на хозяина, он понимал чувства соплеменников" и потому вальяжно откинулся на кожаную спинку и поднес к губам недопитую рюмку.
— Я слушаю, Джохар, — как равный с равным поздоровался он. И был прав, потому что безоговорочно контролируемая им территория по значимости не уступала территории, условно контролируемой бывшим советским генералом.
— Да, он был у меня. И у других наших тоже. Да, он передавал мне это предложение. Но оно слишком ответственно, поэтому я не могу его принять. Да, я слышал это заявление. Оно очень навредило всей чеченской общине в Москве. А могло навредить еще больше, если бы его приняли всерьез. Нет, я так не считаю. Но заявления политика должны быть более продуманны. Не надо кричать, каждый сам показывает себя тем, кем может показать. Я не собираюсь этого делать. Нет, я хороший чеченец и достаточно помогаю своей родине. И собираюсь помогать в дальнейшем. Но не таким путем.
Магомет закончил разговор и протянул трубку секретарю.
— Отключился. Это признак слабости — ему нечего сказать.
Лема, Лечи и Битый Нос смотрели на своего руководителя, как на божество. Все трое подумали об одном и том же. Рано или поздно Магомет станет президентом.
— Итак, решено! — твердо подвел итог Тепкоев. — Мы не ввязываемся в политику и помогаем родине исключительно материально. А заряд продаем Хуссейну. Или тому, кто больше заплатит.
Но планы руководителя чеченской криминальной диаспоры резко изменились уже через два дня. И изменил их человек, который ни социальным положением, ни даже внешним видом не мог тягаться с генерал‑президентом Дудариком и его правой рукой миллионером Хамхоевым.
Скорый фирменный поезд «Владикавказ — Москва» прибыл на третий путь Казанского вокзала в восемнадцать тридцать, с опозданием на сорок минут. С учетом событий, происходящих на Северном Кавказе, такая задержка являлась просто ничтожной. В толпе пассажиров выделялся высокий сухой чеченец лет пятидесяти пяти — шестидесяти, с морщинистым лицом и выдубленной ветрами и солнцем кожей. По сельской моде он был одет в галифе, начищенные сапоги и высокую папаху из коричневого каракуля, знающий горцев человек мог с уверенностью сказать, что между папахой и сапогами имеется полувоенный френч со стоячим воротником. Но самого френча видно не было под цивильным кожаным пальто на стеганой синтепоновой подкладке — «выходным» вариантом, явно одолженным для ответственной поездки у кого‑то из многочисленной родни.
Несмотря на то что чеченец твердо стоял на ногах, он опирался на резную трость из темного дерева, а в свободной руке держал объемистую дорожную сумку с надписью «Мальборо», явно менее привычную, чем переметный хурджин. Он никогда не бывал в столице, но двигался уверенно, не обращаясь ни к кому с расспросами — сам выбрался на привокзальную площадь, нашел остановку такси и, с достоинством усевшись на потертое и многократно зашитое сиденье, огорошил водителя:
— Давай, сынок, к Магомету Тепкоеву!
— Ты что, дед! Знаешь, сколько в Москве таких Магометов? — таксист повернул к странному пассажиру круглое красное лицо. — Здесь двенадцать миллионов душ обретается! Адрес давай!
— Магомет Тепкоев в Москве один, — нравоучительно сказал горец. — Его все знают. Если, конечно, взрослые мужчины. Ты не знаешь — спроси.
Водитель хотел было выставить старого клоуна из машины, но царапающий взгляд холодных светлых глаз заставил его передумать. Подрулив к двум «контролерам» из курирующей Казанский вокзал центровой группировки, он почтительно выскочил из кабины и что‑то спросил, а получив ответ, резко изменил настроение и вернулся за руль преисполненный желания отыскать таинственного Магомета.
Через два часа такси действительно подкатило к огромному престижному дому на Кутузовском и остановилось у скопления иномарок с чеченскими номерами. Горец попытался войти в подъезд, но был немедленно остановлен охраной: мало ли шатается по Москве незадачливых приезжих, решивших поискать покровительства у знаменитого земляка.
— Скажите Магомету: дядя Иса приехал! — значительно потребовал гость, и через несколько секунд в переговорном устройстве охранника раздался ликующий крик самого Магомета:
— Заходи скорей, дядя Иса! Заходи, дорогой!
Это был первый случай, когда руководитель чеченской общины в домашних тапочках выскочил встречать гостя на лестничную клетку.
Потом дядя Иса доставал гостинцы: свежий овечий сыр, вяленое мясо и пшеничный самогон двойной перегонки, а Магомет, превратившись в десятилетнего мальчишку, игрался с тростью, то вытаскивая, то вновь пряча в полый футляр матовый трехгранный клинок.
Прислуга мигом накрыла стол, но дядя Иса не стал есть куропаток в вине и брезгливо отодвинул устрицы, он был человеком из другой жизни и делал только то, что привык делать многие годы. Выпив своего самогона и закусив своим мясом и сыром, он расспросил о жизни, передал приветы от родни и сразу перешел к делу.
— Ты должен остановить войну, — прищурившись, будто целясь, он уперся холодным взглядом Магомету в переносицу, и тому захотелось опустить голову. — Льется кровь, реки крови, наших много побили, Грозный совсем развалили, села посжигали… Мы тоже многих положили, но народ‑то маленький… Если так пойдет — скоро никого не останется. Ты должен остановить войну.
Дядя Иса не вникал в тонкости, его не интересовали частности, он не вдавался в детали. Он знал, чего хочет, и ставил задачу. Когда‑то с той же деловитостью он изготовил гипсовую трубу на якобы сломанную мальчишескую руку, подогнал к ней «ТТ», а когда тот стал закусывать гильзы, достал «наган»… Он учил, как застрелить Энвера Пашаева, и тренировал тринадцатилетнего племянника, чтобы тот справился с задачей. Благодаря ему Магомет стал мужчиной и вообще тем, кто он есть.
Чеченцы — особый народ. Века тяжелой, полной опасностей жизни нивелировали значимость отдельного человека, но возвышали род в целом. Это укоренилось в поколениях и привело к тому, что индивид не способен существовать без поддержки соплеменников. Их одобрение или порицание определяет все его поступки, всю его жизнь. Можно достичь вершин карьеры, богатства и славы, но не быть признанным тейпом и покончить с собой в приступе черной меланхолии. Или наоборот — приобрести лишь уважение рода и прожить до ста двадцати лет в довольстве и спокойствии. Не только требования, но и ожидания отца, деда, дяди, брата побуждают чеченца к тем или иным действиям. И он не может отказать людям, чье мнение для него так много значит. Даже если на карту ставится собственная жизнь.
— Ты остановишь войну?
Мужчина прямо задает вопрос и ждет прямого ответа. Не объяснений, не лукавых мудрствовании, а простого «да» или «нет». Дядя Иса заменил Магомету отца. Вся оценка Магометовой жизни зависела от дяди Исы. Холодными светлыми глазами сейчас смотрел на десятилетнего мальчика весь род Тепкоевых и тесно переплетающиеся с ним другие роды тейпа. Они ждали ответа, который определит общественную оценку этого человека. Можно на него положиться или нет? Достоин он уважения или нет? Имеет ли он право сидеть на отполированном задами нескольких поколений почетном бревне годекана?
— Ты остановишь войну?
Лавирование, хитрости и отговорки здесь исключены. Только прямой, ясный и понятный ответ.
— Да, — Магомет кивнул головой.
Уверенно петляя по территории Кремля, черная «Чайка» в конце концов подкатила к зданию бывшего Сената. Здесь, за толстыми желтыми стенами, под величественным куполом, украшенным государственным флагом, заседали все высшие руководители страны: от Ленина до Горбачева. Автомобиль мягко затормозил у строгих мраморных ступеней, ведущих к толстой, украшенной рельефной резьбой дубовой двери.
— Прибыли! — объявил старший из четверки сопровождения и первым направился к двери, которая сама распахнулась при его приближении. За порогом дежурили два человека в штатских костюмах, оттопыривающиеся полы которых явно скрывали малогабаритные автоматы. Пахнуло музейной чистотой и свежестью. Синие стены, синий ковролин на мраморном, будто подернутом изморозью полу. И ни одной души, словно музей был закрыт.
По ковровой дорожке Верлинов последовал за обладателем массивных надбровных дуг и свинцового взгляда, который теперь демонстрировал широкие плечи, мощный торс и коротковатые ноги. Стандартный коридор правительственного учреждения высокого ранга уперся в дверь без таблички. Сопровождающий коротко постучал и отошел в сторону. Входя в кабинет, Верлинов ощутил заметное волнение. Он не представлял, кого увидит за дверью, но понимал, что встреча будет во многом, если не во всем, определять его судьбу.
— С возвращением! — грузноватый простолицый человек с заметной лысиной, прикрытой довольно редкими волосами, поднялся навстречу, обошел стол и на удивление крепко пожал генералу руку.
— Генерал‑майор Коржов, начальник Службы безопасности Президента России, — веско представился он, не сомневаясь, что и фамилия и должность вошедшему хорошо известны.
На самом деле это было не так. Верлинов слышал пару раз имя Коржова, но вследствие чрезвычайно узких задач, решаемых СБП, этот человек не вызывал интереса и не привлекал ничьего внимания. А теперь оказалось, что за последний год возглавляемая им служба резко набрала силу и стремительно вырвалась не только на внутриполитическую, но и международную арену! И совершенно понятно, в каком инкубаторе она дозрела…
— Сразу к делу, — резким движением Коржов снял трубку с солидного аппарата без номеронабирателя и довольно долго ждал, чуть заметно покусывая губу. Он явно не вписывался в окружающий дворцовый интерьер. Инкрустированные белым камнем стены, штучная мебель из благородного дерева, хрустальные люстры — все это явно требовало другого хозяина.
— Можно к вам зайти? — наконец спросил он и кивнул головой:
— Да, доставили!
Верлинова покоробило. Что ж, хорошие манеры невозможно приобрести ускоренным инкубаторским курсом, да и привычка гладить костюмы и подбирать галстуки к сорочкам не успевает выработаться у интеллигентов в первом поколении. Сам он испытывал острый дискомфорт от того, что его собственная одежда не в порядке, и, хотя на то имелись веские причины, считал, что неряшливость не имеет оправданий.
— Пойдемте, нас ждут.
Было непонятно — пытается ли он сгладить допущенную бестактность или вовсе не подозревает о том, что она допущена.
По мраморной, застеленной ковром лестнице они поднялись на второй этаж, оформленный в строгих красных тонах, и, миновав три кольца охраны, подошли к белой двустворчатой двери с бронзовой табличкой «Президент Российской Федерации». Через минуту Верлинов впервые «живьем» увидел человека, изображение которого прочно обосновалось на плакатах, страницах журналов и газет, экранах телевизоров.
Он несколько отличался от своего привычного образа, как черно‑белый снимок на отечественной фотобумаге отличается от цветной кодаковской фотографии. В глубоком кожаном кресле, между президентским штандартом и российским флагом, за пустым, не считая письменного прибора из малахита и нескольких бумаг, столом сидел усталый немолодой человек без пиджака и галстука, в довольно мятой сорочке с расстегнутым воротом. Рукава были поддернуты к локтям, открывая еще сильные руки, поросшие седыми волосами.
Верлинов впился взглядом в левую руку, придерживающую какой‑то журнал. В правой был зажат большой, тонко очиненный карандаш. Президент разгадывал кроссворд.
— Ну что, прибыл, значит… — знакомым «телевизионным» голосом прогудел хозяин кабинета. — Мы, понимаешь, этому поспособствовали! Вот он за тебя все просил…
Изуродованная рука указала на Коржова.
— Мне пришлось даже звонить ихнему президенту! Как его… Стефа‑но‑пулосу!
Выговорив сложную фамилию, человек в расстегнутой сорочке довольно улыбнулся. Потом что‑то вспомнил и улыбнулся еще шире.
— И я же тебя помиловал! — Президент поднял лист плотной бумаги с размашистой подписью и большой печатью. — А то бы расстреляли, понимаешь, и все!
Он сокрушенно покачал головой.
— Они там не думают… Расстрелять легко… А кто работать будет?
Раздался тяжелый вздох.
— Ну ладно, раз так… Коли жив остался — иди работай. Он скажет, что делать…
Аудиенция заняла не больше пяти минут.
Обратно шли молча, ковровые дорожки гасили звуки шагов. Вернувшись в свой кабинет, Коржов хитровато улыбнулся и подмигнул.
— Ну что, настоящий?
— Похоже. Вряд ли двойнику будут пальцы рубить. А по всем признакам не подберешь…
— То‑то же! Бумагу‑то подделать раз плюнуть, — он протянул Указ о помиловании. — А надо, чтобы у человека никаких сомнений не оставалось. Убедительно?
Верлинов кивнул. В оперативной работе это называлось «показом». Вербует наш разведчик агента за рубежом, а тот сомневается: кто стоит за спиной у этого дяди? Действительно КГБ или иранская САВАК? Или контрразведка собственной страны проверяет тебя на преданность и устойчивость? Как тут докажешь? Справку с печатью парторганизации принесешь? Все равно не поверит. А вот если нарисуешься в условленном месте с российским послом или покажешь по советскому телевидению определенную передачу в оговоренное время — дело другое, все вопросы снимаются.
— Ну, раз убедил, давай за работу. Неотложных вопросов два…
Коржов открыл ящик стола и вытащил папку с красным оттиском «государственной важности» в правом верхнем углу. Такие документы держат только в сейфе, значит, она специально приготовлена к предстоящему разговору. Верлинов почувствовал, что владевшее им последние месяцы, а особенно часы, напряжение отпустило, он ощутил страшную усталость. И голод.
— Здесь информация о деятельности одиннадцатого отдела, — Коржов покачал папку на ладони, будто взвешивая. — Разумеется, не вся. Только противоборство с ГРУ и предложения о создании Министерства внутреннего контроля…
Состояние Верлинова не способствовало серьезному разговору. Ему надо было поесть, принять ванну и поспать часов двенадцать подряд. Но сейчас не он определял свой распорядок дня.
— Имеющиеся здесь документы убедительно демонстрируют ваш потенциал руководителя специальной службы и… политика.
Коржов внимательно и испытующе смотрел на своего гостя, словно ожидал какой‑то реакции, которая поможет определить дальнейший ход беседы. Верлинов зевнул:
— Извините…
— Особенно хороша идея о формировании надведомственного контролирующего органа, — начальник СБП явно не придавал значения мелочам этикета. — В условиях повального разгула коррупции это просто необходимо. И Президент тоже так считает. Возможности одиннадцатого отдела и Главного управления охраны позволяют эффективно решить поставленную задачу. Вы будете руководить новым контрольным органом и подчиняться только мне. А я — только Президенту…
Полное лицо собеседника расплывалось, Верлинов зевнул еще раз и с силой потер за ушами.
— Я не спал двое суток…
— Это вам поможет, — Коржов протянул белую коробочку. — Одну таблетку под язык.
— Что это?
— Феномин. Приходилось слышать?
— Приходилось.
Верлинов проглотил препарат. Почти сразу черты лица начальника СБП приобрели четкие очертания, а потом как будто мокрая губка прошлась по затуманенному мозгу, стирая мутную накипь усталости.
— Что вы скажете по первому вопросу?
— Я согласен. Если, конечно, у нас не будет серьезных расхождений в стратегических вопросах.
Коржов улыбнулся.
— Не будет. Я, как и вы, сторонник радикальных мер. С той поправкой, что эти меры не должны идти во вред Президенту. Понимаете? Исключен любой вред. В том числе урон политического престижа.
— Оппоненты склонны толковать любые решительные действия как подрыв престижа…
— И тем не менее, это придется учитывать при планировании работы.
Верлинов выпрямился в мягком кресле. Он уже не хотел спать, да и голод отошел на второй план.
— У вас есть еще один вопрос?
— Да. Именно из‑за него я пичкаю вас феномином, вместо того чтобы отправить спать.
Маленькие глазки остро блеснули из‑под припухших век.
— Где заложен ядерный фугас? И сколько времени нужно на то, чтобы его обезвредить?
— Фугас? — машинально переспросил Верлинов. Он не обнародовал свою затею и думал, что сам разберется с ее последствиями. Но каким‑то образом все вышло наружу…
— Дело в том, что карта закладки уничтожена. Я знаю лишь квадрат — «А‑16».
Верлинов тяжело вздохнул.
— Это участок земли размером три на три километра и глубиной свыше двухсот метров. Отыскать в таком куске пирога изюминку довольно затруднительно… Надо дать приказ исполнителям, тем, кто непосредственно выполнял эту работу. Только они способны сразу выйти на место.
Коржов недовольно скривил губы.
— Признаться, я рассчитывал, что вы и есть конечный носитель всей информации.
— Если говорить о стратегической стороне, то да.
— Ладно, давайте фамилии…
Верлинов задумался. Но только на миг. У него была феноменальная память.
— Чикин, Головец, Скороходов, Евсеев.
Коржов снял трубку и отдал команду. Потом они в молчании сидели друг против друга, но не встречались взглядами. Наконец аппарат прозвенел. Выслушав сообщение, Коржов помрачнел.
— Странная история. Чикин, Головец и Евсеев уволились восемь месяцев назад. И сразу же уехали из Москвы неизвестно куда. А Скороходова уволили за аморальное поведение на прошлой неделе. Сейчас мои люди поехали к нему на квартиру.
Следующее сообщение поступило через тридцать пять минут. Коржов помрачнел еще больше.
— Скороходов несколько дней как пропал. Ушел и не вернулся. Соседи ничего не знают. На что это похоже?
Верлинов молчал. Это было похоже на «зачистку» — операцию по уничтожению свидетелей.
— Аморальное поведение? — переспросил он. — Значит, была и женщина. Надо установить, кто она.
— Точно! — Коржов вновь взялся за телефон. Верлинов отметил, что его ведомство работает четко и обладает большими информационными возможностями.
На этот раз, отдав необходимые распоряжения, начальник СБП не сидел молча.
— Через несколько дней вступишь в прежнюю должность и сам будешь расхлебывать эту кашу…
— Почему не сразу? И кто сейчас на моем месте?
— Дронов. Он там много чего наворочал, можно хоть сейчас под трибунал отдавать… Но твоему назначению воспротивится Степашкин, несколько дней уйдут на то, чтобы его нейтрализовать…
В голосе Коржова послышалось злорадство. Видно, борьба инкубаторского цыпленка с традиционными силовиками приняла ожесточенные формы.
Менее чем через час поступил очередной доклад, и Верлинов опять подивился скорости исполнения приказов.
— Марина Попова — секретарь оперативного отдела…
Верлинов кивнул.
— Ушла из дома и не вернулась. Примерно тогда же, когда и Скороходов.
Точно, «зачистка». Но что могла знать эта Попова? Верлинов вспомнил высокую, довольно симпатичную девицу с крепкой фигурой. Скорей всего попала под одну гребенку со своим парнем. В любом случае они скорей всего находятся под землей, присыпанные полутораметровым слоем свежевзрыхленного грунта. Сколько в Подмосковье таких небрежно замаскированных безымянных ям!
Скороходов и Попова действительно находились под землей, но не на полутора, а на шестидесяти метрах — тут генерал Верлинов ошибся. Ошибся он и в другом: парень и девушка были пока живы.
"… Идти только вверх и преимущественно широкими туннелями. Ни в коем случае не сворачивать в провалы, штольни и лабиринты старой Москвы. Не приседать и не ложиться в невентилируемых местах. Не подходить к преградам: решеткам, колючей проволоке, стальным дверям. Немедленно останавливаться и поднимать руки при окрике: "Стой! Руки вверх! «, а также при любой другой голосовой команде. При срабатывании звуковой сигнализации стоять на месте, избегая резких движений. Обнаружив неизвестное или непонятное явление, медленно отдаляться и впоследствии обходить данный район…»
Писать инструкции легче, чем их выполнять. Потому что идущий вверх широкий туннель может упереться в стальную стену с угрожающим красным световым табло: "Огонь открывается без предупреждения! ", и придется вопреки запрету идти вниз, но, увидев непонятные световые лучи, пересекающие коридор от пола до потолка, не останется ничего другого, как свернуть в узкий, пахнущий сыростью ход неизвестного происхождения и явно вековой давности.
— Давай отдохнем, — жалобно проговорила Марина, и Василий, тяжело вздохнув, остановился.
— Давай… Только недолго…
Если то и дело отдыхать, далеко не уйдешь. Тем более когда неизвестно — куда идти и надо определять это экспериментальным путем, выхаживая десятки долгих подземных километров.
— Есть хочешь?
— Не знаю, — вяло ответила девушка. — Мы выберемся отсюда?
Скороходов почувствовал раздражение, но тут же подавил его. Марина ни в чем не виновата.
— Обязательно.
— Мне все время кажется, что за нами кто‑то идет.
— Это обычное ощущение новичков под землей. На тренировках нас специально предупреждали…
Лейтенант смочил слюной пальцы, задержал дыхание и присел. Едва ощутимый ветерок охладил влажную кожу. Он посветил под ноги. Как будто все в порядке.
— Садись.
Марина тяжело повалилась на сухую щебенку. Василий опустился рядом, положив под руку автомат. Они не так давно выбрались из совершенно диких лабиринтов, и хотя Скороходов еще не определил, куда ведет этот ход, но надеялся, что к рукотворным туннелям. Там есть шанс уцелеть. В крайнем случае можно перебить кабель специальной связи и ждать аварийную бригаду. Или вызвать тревогу, тогда вскоре должна появиться группа захвата… Правда, он совершенно не представлял, что можно сказать недавним коллегам. Что они продали бандитам атомную бомбу, угрожающую безопасности Кремля?
— Когда я уходила из дома, то на всякий случай оставила записку, — проговорила Марина. — Мол, иду к Бузуртанову, должна получить много денег, если не вернусь — спросите у него…
— И кто может ее прочитать? — встрепенулся лейтенант.
— Никто…
Ясно. Скороходов на миг включил фонарик и осветил циферблат часов. Половина четвертого. Кажется, дня. А может быть, и ночи. Больше двух суток под землей. Они никому не нужны, никто не хватится их и не станет организовывать широкомасштабные поиски. Рассчитывать можно только на себя. Такой подземный ас, как капитан Васильев, вышел бы на поверхность из любой точки. Но он исходил под землей всю Москву и находился в лабиринтах всегда по служебной надобности. А у Скороходова за спиной лишь теоретический курс да несколько учебных спусков. Участие в закладке заряда было первым настоящим заданием. И последним…
Лейтенант достал из‑за пазухи небольшой сверток. Когда он собирался под землю, Марина положила в дорогу шесть пирожков с картошкой. У убитого бандита он забрал кусок осетрового балыка, немного хлеба и фляжку с водкой. Блуждая по сырым подземельям, они пили грунтовую воду. Сейчас запасы сократились до минимума.
Жирная рыба с трудом шла в горло, но поддерживала силы. Василий заставил себя проглотить ломоть, отхлебнул водки. Обжигающая жидкость перебила противный привкус.
— Съешь кусочек, — предложил он девушке, но та отказалась.
— Лучше я немного посплю.
Крупное горячее тело привалилось к боку лейтенанта. Когда‑то подобное прикосновение возбуждало его, пробуждало необузданные фантазии, которые он немедленно превращал в реальность. Но так было на поверхности. Здесь он несколько раз пытался отвлечься сексом, но ничего не выходило. Причем не из‑за усталости, пота и грязи. Проходя через карстовую пещеру, размером с зал ожидания Рижского вокзала, они наткнулись на теплые источники, выкупались, отмыли одежду. Василий направил фонарь на распаренное женское тело, щупал крепкие выпуклые ягодицы, гладил живот, запускал руку под густые волосы лобка — все напрасно… Он опасался, что нервное приключение превратило его в импотента. Впрочем, перед неминуемой угрозой для жизни это опасение отошло на второй план и не слишком его заботило.
Обняв бывшую любимую женщину, а теперь просто бесполого товарища по несчастью. Скороходов тоже забылся в тревожной полудреме.
Две боевые пары из группы «Ад» тем временем осуществили незаконные проникновения в жилища граждан Скороходова и Поповой. По первому адресу обнаружить ничего интересного не удалось. Зато в квартире Поповой прямо на круглом столе посередине комнаты лежала написанная аккуратным размашистым почерком записка: «Я пошла на встречу с директором фирмы „Рассвет" Ильясом Бузуртановым. Он должен выплатить мне крупную сумму денег. Если со мной что‑то случится, спросите у него. Попова».
Через час записку читал генерал Верлинов. Еще через час установили личность Бузуртанова. Две группы сели в засады возле его дома и офиса.
Ресторан «Золотой круг» в принципе работал до утра. Но система предварительных заказов и отбор посетителей — солидных уравновешенных людей, не склонных к диким загулам, приводили к тому, что закрывались обычно около трех. Для службы охраны закрытие являлось самым ответственным моментом, ибо выход на ночную улицу компании разгоряченных алкоголем гостей чреват самыми неприятными неожиданностями.
Поэтому начальник охраны Сивков около часа прибывал на место, обходил прилегающую к ресторану территорию, осматривал автостоянку. Если, воспользовавшись удобной ситуацией, наемный киллер вздумает расстрелять расслабленного и снизившего самоконтроль посетителя, то пусть делает это где‑нибудь в другом месте, чтобы не подрывать репутацию заведения.
В этот день сразу после полуночи почти все отдыхающие разъехались, только шесть бизнесменов в банкетном зале заканчивали вечер, потягивая кофе и обсуждая детали обговоренных за отменным ужином сделок.
В тихом безветрии легкая белая пороша покрыла землю и как контрольно‑следовая полоса должна была сразу выдать чужие следы, но ничего настораживающего Сивков не обнаружил и решил возвращаться в помещение, ибо холод уже запустил щупальца под расстегнутую куртку. Резкий скрип по асфальту мгновенно заблокированных скатов прозвучал сигналом тревоги. У входа затормозил «Мерседес‑300» без номеров, бесшумно распахнулись все дверцы, выпуская в морозную ночь четверых молчаливых и целеустремленных парней в стандартной кожано‑спортивной униформе. Прибывшие не отличались благородством черт или изяществом манер, даже человек менее опытный, чем Сивков, без особого труда мог определить: это безмозглые «быки», пригодные лишь для выполнения насильственных акций. И их намерения не вызывали двояких толкований: через несколько минут в банкетном зале будет устроена кровавая бойня, после которой «Золотой круг» замелькает в сводках уголовной хроники и на страницах многочисленных газет, но прекратит свое существование как фешенебельное и дорогое место отдыха, приносящее хозяевам солидный доход.
Предотвратить подобный исход могли только немедленные жесткие и решительные действия упреждающего характера, на которые любая частная охрана практически не способна. Ведь если открыть огонь и завалить «быков» прямо сейчас, в последующем судебно‑следственном разбирательстве сам же и окажешься виноватым. К тому же нормальные люди, в отличие от бандитов, не могут ни с того ни с сего начать стрельбу на поражение.
— Молодые люди, ресторан закрыт! — как можно решительней сказал Сивков, нажав незаметно в кармане рычажок передачи миниатюрной рации, чтобы находящиеся в помещении подчиненные услышали разговор у входа в охраняемый объект.
Не обратив на предупреждение ни малейшего внимания, парни направились к резной деревянной двери с желтым кругом, символизирующим название заведения. Зато на вмешательство Сивкова отреагировал пятый человек, оставшийся за рулем.
— Не выступай, мужик! — раздался увереннонаглый, с «блатной» интонацией голос. — Для здоровья вредно…
Водитель высунулся в открытую дверь, и мертвенный свет мощной ртутной лампы осветил костистое лицо с выпирающим подбородком, торчащими скулами и гипертрофированными, как у неандертальца, надбровными дугами.
Ванька Череп! Сердце у Сивкова дрогнуло. Успех охраны любой частной точки определяется не центнерами обтянутых камуфляжем мышц, не средствами сигнализации и даже не оружием, — все это действенно только против блатной мелочевки, агрессивной пьяни и подобной неорганизованной шелупени. В основе эффективности собственной службы безопасности — хороший контакт с контролирующей территорию группировкой. У Сивкова такой контакт был, и он до последнего надеялся, что два‑три слова, сказанные старшему, остановят налетчиков. Но Череп был известен не только жестокостью и непредсказуемостью, но и отсутствием «тормозов». Когда он влезал в «дело», имя любого «авторитета» не могло заставить его включить задний ход.
У начальника охраны мелькнула скользкая мыслишка, что лучше бы ему оказаться в данный момент как можно дальше от «Золотого круга». Но он двадцать лет прослужил в специальной службе и вышел на пенсию с безупречным послужным списком, а это означало, что он не поддавался испытаниям страхом, на которые деятельность оперативного сотрудника ГРУ была очень щедрой. К тому же в «Золотом круге» ему платили тысячу баксов в месяц, как бы авансом в преддверии именно таких ситуаций. А он привык честно отрабатывать зарплату.
Первый из четверки «быков» пнул ногой дверь и выматерился. Сивков понял, что швейцар Миха успел задвинуть засов. Значит, хитрость с рацией сработала и те, кто внутри, предупреждены об опасности. Внутри находились трое его подчиненных. Шестидесятилетний толстяк Миха не в счет — в лучшем случае успеет позвонить в сорок шестое отделение, но пока те приедут, все уже закончится, будут, как всегда, считать гильзы, фотографировать трупы, замерять рулеткой расстояния между пятнами крови, рисовать схемы, составлять протоколы да нюхать пустой след… Сашок и Артем — здоровенные лбы, бывшие боксеры, умеющие кулаками и электрошокерами мгновенно пресечь любую драку, но на стволы они не прыгнут и, между прочим, правильно сделают…
— Ты меня понял, мужик? — тем же тоном продолжил Череп. — Дергай отсюда!
Рост у Сивкова был метр восемьдесят шесть, вес — девяносто пять, и даже на первый взгляд он производил впечатление крутого и тертого мужика, но сейчас это ничего не значило. Правда, слева на поясе, под курткой, в открытой оперативной кобуре у него висела старенькая «чешска зброевка» калибра семь шестьдесят пять с потертым воронением, но резким и сильным боем. Такой аргумент мог стать решающим, однако при одном условии: если бы это Сивков анонимно заявился к Черепу, а не наоборот. Что делать — современная российская действительность предоставляет режим наибольшего благоприятствования бандитам и связывает по рукам и ногам честных граждан.
Тем временем старший «бык» извлек из кармана гранату, аккуратно приткнул ее в нижний угол двери, и вся четверка шарахнулась в сторону, а начальник охраны наоборот — рванулся навстречу взрыву. Раздался щелчок: отбросивший спусковой рычаг ударник наколол капсюль‑воспламенитель. Сивков так отчетливо представлял происходящее внутри смертоносного овала, как будто смотрел учебный мультфильм, в котором весело горел четырехсекундный замедлитель. Гладкая металлическая поверхность показалась горячей, но он чувствовал, что успевает, и, не разгибаясь, швырнул «эргэдэш — ку» за спину.
Если бы Сивков целился специально, он бы вряд ли попал в узкую щель приоткрытой двери, но Его Величество Случай ювелирно подправил траекторию, и граната влетела в кожаное нутро «Мерседеса». За секунду до этого Череп, утробно охнув, вывалился на припорошенный снежком асфальт и судорожно захлопнул дверцу.
Бандиты и крупные руководители недаром любят «Мерседесы» и «БМВ». Надежно сработанные, они обладают исключительной прочностью корпуса и даже без специального бронирования отлично защищают пассажиров при самых опасных столкновениях. Конечно, ни один автомобиль не рассчитан на взрыв гранаты в салоне, но и в столь нештатной ситуации «Мерседес‑300» показал себя с самой лучшей стороны.
Ослабленная тонированными стеклами вспышка, заглушенный герметичным кузовом удар, взрывная волна расперла машину изнутри, но не смогла сорвать двери с замков, самыми слабыми местами оказались заднее и лобовое стекла — клубы расширяющихся газов выдавили их из резиновых уплотнителей и выбросили наружу, да несколько осколков пробили стальную обшивку, но не причинили, вреда ни откатившемуся в сторону Черепу, ни его сообщникам, ни Сивкову, который по инерции своего рискованного броска ткнулся головой в порог «Золотого круга» и не успел развернуться к грозящей опасности лицом, как делал всю свою сознательную жизнь. Может, он бы и сумел по‑змеиному вынырнуть из‑под собственной подмышки с неизвестно как прыгнувшей в руку «чешской зброевкой», самостоятельно находящей гипнотизирующим зрачком единственного глаза самую опасную, а потому подлежащую первоочередному уничтожению цель, но Череп еще до взрыва настроился «списать» непонятливого мужика, и когда он катился по заснеженному асфальту, мощный «ТТ» уже был зажат в неврастенично подрагивающей руке, а первое, что он сделал, приняв устойчивое положение, — трижды выстрелил в обтянутую кожаной курткой спину начальника охраны.
Взрыв и стрельба — это уже шухер, минуты начинают бежать быстро, и очко играет, если бы дверь в кабак была открыта, можно было рискнуть, а так — уж больно стремно… Поразмыслив, Череп решил не доводить дело до конца и вместе с бригадой скрылся в темноте.
Он поступил правильно, потому что через семь минут на место прибыла группа экстренного реагирования, которая имеет обыкновение вначале стрелять, а потом разбираться. На этот раз стрелять было уже не в кого. Вяло горел салон взорванного «Мерседеса», матово поблескивали в снежной пороше стреляные гильзы, у порога «Золотого круга» распластался человек с одним слепым и двумя сквозными ранениями, две свежие пробоины виднелись в толстой деревянной двери — криминалистов ждал широкий фронт работ.
Пока экстренная группа тушила автомобиль и ожидала прибытия следственной бригады, Артем пытался оказать помощь шефу, но тот уже похолодел, и единственное, что смог подчиненный для него сделать — заменил незаконно хранимую «чешску зброевку» легальным газовым «комбатом», избавив семью убитого от обыска и унизительных допросов. Спасенных бизнесменов выпустили через черный ход, чтобы не перешагивать через труп, и те отправились по домам, прикидывая, кто мог подослать киллеров. Все шестеро должны были разнести по Москве весть об уровне охраны «Золотого круга», успешно противостоящей профессионалам, что значительно укрепляло репутацию заведения. Начальник охраны отработал свою тысячедолларовую зарплату, и хозяева ресторана не были связаны обязательством мести за его смерть. Охранников убивают нередко, и в конце концов, подписывая контракт, они знают, на что идут.
Но в данном конкретном случае имелся один нюанс, не позволяющий считать похороны завершением этой истории. Отставной майор принадлежал к невидимому братству «летучих мышей», которые не любят, когда лишают жизни их коллег. И никогда не оставляют такие факты без отмщения.
Огромное багровое солнце погружалось в яркоголубую воду, и она постепенно теряла насыщенность окраски, темнела, чтобы через час превратиться в черное зеркало, отражающее крупные тропические звезды. Ночь приносила облегчение от экваториального зноя и позволяла поставить тент вертикально, как парус. Правда, сейчас стоял полный штиль, но квадратный кусок выгоревшего брезента выполнял еще роль ловушки для летучих рыб, так что все равно приносил пользу.
— Девять дней, — Кисляков завязал на отрезке веревки очередной узел. — Где же все эти чертовы танкеры, сухогрузы, «пассажиры»? Сергей, ты говорил, что здесь очень оживленный район!
Голос его звучал довольно нервно. Он был на пределе.
— Извини, брат, — невозмутимо отозвался Ершов, сосредоточенно вглядываясь в серебристую от закатных лучей гладь океана, пропарываемую туго натянутой леской. — Здесь действительно много маршрутов. В Аден, Джибути, Бомбей, Коломбо… Рано или поздно нас кто‑то выловит… Как я эту рыбину… Смотри: раз!
Резким рывком он выдернул из воды полуметровую макрель. Разбрызгивая соленые капли, упругое серебристое тело забилось на дне спасательной шлюпки. Рыбная ловля помогала существенно экономить сухие пайки аварийного запаса.
— Я бы не хотел, чтобы нас выловили именно так, — буркнул Кисляков, глядя на безуспешные попытки добычи вырваться из неожиданного плена.
Третий человек, находящийся в шлюпке, молчал, обшаривая мощным биноклем удручающе пустынный горизонт.
— Пусть хоть как выловят, там разберемся, — скупо отозвался он, не отрываясь от окуляров. Еремееву тоже хотелось поговорить о перспективах спасения, но командир обязан быть сдержанным и немногословным.
Коротким движением блестящего, с зубчатой заточкой, клинка Ершов распустил макрели брюхо и вычистил внутренности за борт.
— Ножи у них хорошие, сами режут…
— Смотри, приманишь акул, — Кисляков нахмурился и вновь взял в руки предмет, похожий на приделанный к пистолетной рукоятке корпус мясорубки с тринадцатью отверстиями в торце — подводный револьвер конструкции В. Барра, состоящий на вооружении в специальных подразделениях боевых пловцов военно‑морского флота США.
Здесь все было американским. Каркасная надувная спасательная шлюпка, продукты аварийного запаса, ракетницы, компас… Даже комплекты одежды и исподнее белье принадлежали многофункциональной субмарине специального назначения, приписанной к базе в Литтл‑Крик. Только обожженные тропическим солнцем тела под синими куртками ВМФ США принадлежали гражданам России. Тела были хорошо тренированы и обладали специфическими навыками. Трое в американской спасательной шлюпке являлись высококвалифицированными подводными диверсантами, пешками политических игр. То, что они оказались за тысячи миль от дома, в иноземной шлюпке и чужестранной одежде, без поддержки страны, которой приносили присягу, свидетельствовало, что эти игры ведутся без всяких правил.
Клацнула защелка — Кисляков переломил револьвер. Последние дни он почти не выпускал оружия из рук и пристально всматривался в водную гладь, как будто сию минуту опасался нападения акул.
— Здорово сделано! Здесь три бойка, и курок бьет по всем сразу… Но срабатывают они по очереди…
— Да? — Еремеев опустил бинокль. — Ну‑ка, дай посмотреть…
Ершов чуть заметно кивнул, одобряя действия командира. Затерявшимся в водной пустыне грозит много опасностей, и на первом месте, вопреки распространенным представлениям, вовсе не смерть от голода и жажды. Ален Бомбар, пересекший в одиночку океан, доказал, что можно питаться рыбой и пить морскую воду. Но мало кто знает, что отчаянный француз стал постоянным пациентом психиатрических клиник: не помогли ни могучее здоровье, ни железная воля — просто есть вещи, которые человеческий рассудок вынести не в силах.
— Действительно здорово…
Бегло заглянув в механизм, Еремеев привел револьвер в обычное положение и сунул под сиденье.
Кисляков недовольно скривился и потянулся вперед.
— Отдай мне!
Ершов и Еремеев переглянулись.
— Оружие должно находиться у командира, — Еремеев вложил в протянутую руку бинокль. — А ты смени меня в наблюдении за горизонтом.
— Подумаешь, командир… Ты лейтенант, а я — старший лейтенант! Раскомандовался! Где ты был, когда нас бросили на морском дне?
С того момента, когда глубоководный колокол плавучей базы для проведения специальных операций неожиданно пошел вверх, оставляя трех «тюленей» на произвол судьбы в морской пучине, они не расставались ни на минуту. Но похоже, Кисляков этого не помнил. Тяжелые испытания, когда они следуют одно за другим, могут сломить даже тренированную психику. Угрожающая неминуемой смертью бескрайняя гладь океана гипнотизирует, высасывает разум, вызывает агрессивные психозы. Загадка «Марии Селесты» и других внезапно обезлюдевших судов имеет простое и страшное объяснение… А в надувной шлюпке негде повернуться, и многодневная раздражающая скученность подсказывает самый простой выход…
— Заткнись и выполняй приказ! — рявкнул Ершов. — Оружие должно быть у командира, а ты следи за горизонтом!
Кисляков вздрогнул.
— Ладно, ладно, не ори… — примирительно пробормотал он и прильнул к окулярам.
Ершов и Еремеев снова переглянулись.
Может, у товарища еще и не «поехала крыша», просто раздражение, депрессия… Но лучше не давать ему ни ножа, ни револьвера, не поворачиваться спиной и не оставлять бодрствовать, когда двое других спят.
Еремеев разделал макрель на куски для провяливания. Он обыденно выполнял работу, ставшую привычной и необходимую для того, чтобы выжить. Но мысли возвращались к главному вопросу: какая сволочь бросила их на верную гибель? Кто отдал приказ? И чем он мог быть вызван?
— Надо было нам перемочить их всех, — неожиданно сказал Кисляков.
— Кого? — удивился командир.
— Американцев. Захватить лодку — и дело с концом! Сейчас бы уже были дома.
— Больно ты быстрый. Перемочить… За что? И разве это так просто?
— Просто, сложно… Я вернуться хочу! Посмотреть в глаза сукам, которые нас уже похоронили с воинскими почестями! Знаю я эти почести! Закопали гробы с камнями да дали залп… Квартиру Нинке небось никто не выделит, так и будет мыкаться с девчонкой по углам! И за нас ни с кого не спросят — спишут, и дело с концом!
Его спутники тяжело вздохнули. Скорей всего так и будет. Подумаешь, три человека! Сейчас целые дивизии списывают, и ничего!
Ход мыслей преданных начальством «тюленей» был верным: жертва пешек — обычное дело в любой игре. Но в данном случае игра имела продолжение и ставила целью низвержение более крупных фигур. А потому безболезненного «списания» пропавших не произошло.
— Какова судьба трех офицеров, прикомандированных к вашему судну для выполнения специального задания?
Генерал Верлинов возглавлял служебное расследование в ранге специального представителя Президента. Он занимал свой собственный кабинет в бывшем одиннадцатом отделе, а ныне Управлении по безопасности специальных технических объектов. Напротив, за приставным столиком, сидел седой, просоленный морскими ветрами и сильно загорелый командир специальной плавучей базы, замаскированной под болгарское научно‑исследовательское судно «Солнечный берег». За десятилетия нелегальной работы он забыл свою настоящую фамилию и привык к конспиративному болгарскому имени и цифровому псевдониму «четыреста двадцать восьмой». И то и другое ему порядком осточертело.
— Где эти люди? — повторил вопрос Верлинов. Энергичный и целеустремленный, в отглаженном и безупречно сидящем генеральском мундире, он разительно отличался от заметно подавленного полковника, на котором нелепо топорщился китель с чужого плеча: на «ковер» полагается являться в форме, а «четыреста двадцать восьмой» всю службу проходил в тельняшке да штатских костюмах.
— Они спустились на глубину, в это время власти собрались произвести досмотр «Солнечного берега», я запросил Центр и получил приказ покинуть территориальные воды Греции…
Голос полковника звучал глухо, и смотреть Верлинову в глаза он избегал, хотя старался, чтобы это выглядело естественно: то рассматривал свои туфли, то обшаривал взглядом кабинет.
— Выполняя приказ, я поднял колокол и ушел в нейтральные воды. О судьбе водолазов мне ничего не известно. Связь с ними отсутствовала.
— Значит, вы бросили товарищей на гибель?
— Я выполнил приказ, — повторил «четыреста двадцать восьмой». Он все решил для себя тогда, когда приказал поднять пустой колокол. И рассчитал, что приказ защитит его от неблагоприятных последствий. Но лица оставленных в пучине людей навсегда врезались в память.
— Иначе база была бы расшифрована и разразился международный скандал.
— Кто подписал приказ?
Верлинов спрашивал для диктофонной записи. Копия шифротелеграммы уже лежала у него в папке.
— Полковник Дронов.
Недолго занимавший должность начальника управления Дронов оглушенно расхаживал по коридору. Увидев Верлинова, он потерял дар речи, а прочтя предписание на проведение служебного расследования, понял, что судьба его предрешена. И учреждение гудело, как растревоженный улей: "меняется власть… ", "никакой он, оказывается, не предатель — видно, выполнял особое задание… ", "еще бы, полномочия от самого Президента… ".
Из кабинета на негнущихся ногах вышел «четыреста двадцать восьмой».
— Вам приказано зайти.
Дронов с трудом открыл удивительно тугую дверь.
— Где группа лейтенанта Еремеева? — сразу же спросил генерал, даже не предлагая ему сесть.
Полковник пожал плечами. В этой игре роль жертвы предназначалась ему. А значит, оправданий никто слушать не будет. Да и чем оправдать гибель троих подводников…
— Где начальник института Данилов?
Дронов обессиленно прислонился к стене.
— Это был несчастный случай… Передозировали «сыворотку правды»…
— Значит, преступная халатность, незаконные методы ведения дознания и неумышленное убийство, — обращаясь к самому себе, подытожил Верлинов. — Что ж, юристы разберутся.
Он нажал кнопку селектора. Через несколько минут два ухватистых молодца в штатском из прибывшей с генералом свиты вошли в кабинет, привычно срезали с Дронова погоны и, крепко взяв под руки, свели вниз, к машине. Здесь на него надели наручники.
— Давай в ГВП, — приказал старший и водитель привычно тронул с места.
Директор ФСБ, как и положено по должности, узнал о происходящем очень быстро. Полученная информация казалась невероятной: убежавший за кордон Верлинов внезапно объявился в Москве и по‑хозяйски распоряжается в одном из подразделений Службы. Такого просто не могло быть! И тем не менее — факт налицо… Значит, за ним некто очень и очень влиятельный и могущественный.
«Коржовские штучки, — с ненавистью подумал Степашкин. — Совсем обнаглел! Делает что хочет, лезет через мою голову и даже в известность не ставит! Сейчас доложу Хозяину, пусть придержит своего пса…»
Но прежде чем он успел что‑либо предпринять, раздался звонок белого аппарата с устаревшим гербом СССР на диске. По системе связи АТС‑1 могли звонить только первые лица в государстве, и Степашкин сразу взял трубку. На линии был Коржов.
— Там ваш Дронов такого наворочал! — без предисловий начал он. — Провалил специальную операцию в Эгейском море, по его вине погибли три исполнителя… А это дело напрямую касается безопасности высшего руководства страны!
«Вон куда загнул…» — директор выпустил распирающий грудь воздух, словно пар сбросил. Он тоже нес ответственность за акцию на шельфе Тиноса, при желании спросить могли и с него. А могли только с Дронова, ибо по общему правилу голову рубят тому, кто стоит ближе к неблагоприятным последствиям. Вышестоящему же руководителю лишь грозят пальцем. Если, конечно, отсутствуют всякие привходящие обстоятельства.
— Почему я ничего не знаю о проверке? — совершенно мирно спросил он, будто минуту назад не был готов разорвать Коржова в клочья. — И почему проводит ее разыскиваемый преступник?
— Администрация Президента правомочна проводить внутренние расследования без уведомления заинтересованных руководителей, — буднично сказал Коржов. И он сам, и Степашкин знали, что никакого закона по этому поводу нет. Но оба знали банальную, избитую, циничную, но тем не менее справедливую присказку: «Тот прав, у кого больше прав». Когда действуешь от имени главного человека в стране, нет необходимости отчитываться перед директором ФСБ.
— А насчет Верлинова вы ошибаетесь, — продолжал Коржов. — Он полностью реабилитирован. Я бы ходатайствовал о восстановлении его в прежней должности.
— Что?! — Степашкин задохнулся от возмущения. У каждого человека есть чаша долготерпения и осторожности, сейчас она переполнилась. — Если доходит до такого, то назначайте его сами! Хотя для этого вам надо занять мое место!
— Есть и другой выход, — невозмутимо возразил Коржов. — У меня в руках проект президентского указа о преобразовании Управления по безопасности специальных технических объектов в Службу внутреннего контроля при Главном управлении охраны. И о назначении генерала Верлинова начальником этой службы. Через десять минут он будет подписан.
Директор молчал. Бессильная ярость сотрясала его тело.
— До свидания, — вежливо произнес Коржов и отключился.
Морозный ветер обжигал щеки, мелкие колючие снежинки секли лицо, но Аслан Идигов блаженно улыбался: после мрачного и затхлого подземелья его радовала любая погода. Свежий воздух, дневной свет, иногда проглядывающее сквозь низкую облачность солнце… Он никогда не обращал внимания на все это, разве что когда сидел в СИЗО и раз в день выводился на прогулку в маленький квадратный дворик с каменными, в бетонных набрызгах стенами, стянутыми поверху проволокой, образующей привычный решетчатый узор. В тюрьме тоже хватало всяких мерзостей, но по крайней мере там не водились огромные пауки, высасывающие человека словно обычную навозную муху!
Бр‑р‑р! Волк не отличался впечатлительностью, но, вспомнив, что сталось с несчастным Клювом, передернулся от ужаса и отвращения. Эта тварь вполне могла высосать его самого, да, видно, Аллах сохранил. Или просто повезло. Волк был не слишком религиозен и предпочитал простые объяснения. В том, что он оказался на поверхности, ему тоже повезло — помогла дружба с Русланом Тепкоевым. Сам Магомет принял его, обласкал и распорядился устроить в Москве. Теперь он получил отдельный номер в «Останкине» и талон регистрации, защищающий при проверках паспортного режима. Магомет сказал, что все будет нормально. Будут и дела, будут и деньги, будет уважение земляков.
А остальные «командированные» пока сидят под землей, но со дня на день их отправят на родину. А что там хорошего? Война — она и есть война… Одно дело, когда ты с друзьями остановил поезд, где нет ни одного вооруженного человека, и делаешь что тебе вздумается. И совсем другое — когда против тебя армия с пушками, танками, вертолетами… Правда, армия почему‑то сделать ничего не может. Так считается: не может. А многие думают по‑другому: может, но не хочет. Точнее, там наверху не хотят, потому и армию за узду держат. Скорей всего так и есть. Ведь даже в поезде, когда напоролись на этих двоих с пистолетами, что получилось? Они на месте убили Алаудина, Ибрагима и Алика. И Сулейману поездом отрезало ноги, он тоже умер. Восемь «волков ислама» во главе с Бадыром погнались за неверными. Вчера Аслан позвонил домой и узнал, что семеро убиты, а Бадыр повредился умом. Вот что получается, когда хотят.
У киоска «Моссправки» очереди не оказалось. Волк извлек из внутреннего кармана измятый загранпаспорт, впился взглядом в фотографию. Красивая блондинка с голубыми глазами… Определить цвет на черно‑белой фотографии было нельзя, но он хорошо помнил, что они голубые. И помнил колыхнувшийся в них страх, который так подстегивал и возбуждал его…
— Пилотникова Наталья Сэргеевна, — сказал он, пригнувшись к низкому окошку, и тут же поправился:
— Плотникова, шестьдесят четвертого года…
Он старался, чтобы сквозь стекло была видна только широкая, больше похожая на оскал, улыбка. Потому что глаза могли выдать его намерения.
Но полная женщина с унылым лицом безразлично заполнила бланк, приняла деньги и буркнула сквозь зубы:
— Через час.
Волк неприкаянно слонялся по улицам, съел булку с сосиской, политой сладкой горчицей, выпил несколько банок пива. Настроение понемногу портилось, хотелось дать кому‑нибудь в морду, попинать ногами, ткнуть стволом в трясущийся живот. Он чувствовал себя в тонусе только тогда, когда оскорблял, унижал, избивал кого‑то.
Получив наконец бумажку с адресом. Волк повеселел. «Флотская, дом 12, квартира 27». Ну, теперь белокурая красотка никуда не денется! Случай помог ей ускользнуть в суровой чеченской степи, и уж конечно, глупая баба не ожидает, что он заявится к ней домой. Волк представил ужас на холеном надменном лице, и настроение стало улучшаться.
Как правило, люди до последнего не подозревают об угрожающей им опасности. И Наталья Плотникова не составляла исключения. В то время, как Аслан Идигов, имени которого она не знала, но лицо часто видела в кошмарных снах, слонялся в нетерпении вокруг справочного киоска, Наташа принимала утренний душ.
Упругие струйки теплой воды массировали длинную шею, ласково поглаживали покатые плечи, щекотали выбритые подмышки, бережно проходились по округлым, начинающим отвисать, но еще не потерявшим форму грудям, омывали ровную, с выраженной ложбинкой позвоночника спину и плоский живот, пробежались по длинным, с развитыми икрами ногам, сполоснули маленькие узкие ступни с плотно прижатыми пальчиками и на внутренним поверхностям бедер вернулись к главной части женского тела и здесь задержались, тщательно разглаживая многочисленные складочки кожи, морщинки розовой слизистой и раздражая сверхчувствительные нервные окончания. Ладонь с тонкими наманикюренными пальцами, привычно скользнув в промежность, пришла на помощь водяному пучку.
Одну ногу Наташа поставила на край ванны, расширяя поле для активных действий, и принялась манипулировать тугой струей и средним пальцем правой руки, стараясь как можно тщательней промыть нежную плоть. Через некоторое время она чуть присела, заурчала, словно сытая кошка, а потом со стоном опустилась на дно ванны и обессиленно застыла.
Она привыкла к мастурбации. Муж был старше на двадцать лет, к тому же и в молодые годы не мог похвастать потенцией, поэтому редкие супружеские коитусы не удовлетворяли ее физиологических потребностей. Большинство женщин легко находят выход из положения, заводя любовников, но Плотников работал торгпредом, а в тесном мирке загранучреждений каждое, даже мелкое прегрешение немедленно становится известным всему персоналу, не говоря уже о грехе адюльтера, который для всех разведок мира является прекрасным поводом для вербовочных подходов, а потому пристально отслеживается как контрразведкой страны пребывания, так и собственной службой внутренней безопасности. Возвращаясь в Москву, Наташа получала свободу маневра, но в силу природной брезгливости пользовалась ею достаточно осторожно, в основном с давними и проверенными партнерами. Однако от дурных привычек трудно отвыкнуть и тогда, когда породившие их факторы отпали.
Придя в себя, Наташа взялась за лосьоны и кремы, потом сдернула с головы прозрачную шапочку и тщательно расчесала прямые, до плеч, платиновые волосы. Накинув халат на голое тело, она вышла из ванной и через просторный холл направилась в кухню, где автоматическая кофеварка уже изготовила порцию бодрящего напитка. В это время раздался переливчатый телефонный звонок.
«Интересно, кто?» — подумала Наташа, направляясь к аппарату, но обостренная женская интуиция подсказывала, что именно этого звонка она ждала уже несколько недель.
— Я слушаю, — нетерпеливо выдохнула она в трубку с теми интонациями, которые предназначались только близким друзьям.
— Здравствуй. Я не знал, что ты вернулась. Просто позвонил наугад.
Уверенный мужской голос заставил ее затрепетать. Виталий!
— Здравствуй, милый! — Наташа не пыталась скрыть нахлынувшую радость. — Я уже давно в Москве и каждый день тебе звоню…
— Меня не было дома. Постоянные разъезды. Очень много дел. Ты одна?
Виталий говорил сдержанно, значит, рядом кто‑то есть. Впрочем, вокруг него всегда люди…
— Да, он в командировке. Ты сейчас где?
— В машине, на Вернадского. Освобожусь вечером, часам к семи. Какие у тебя планы?
— Ты приедешь? Я буду дома.
— Обязательно.
Хотя он и маскировал содержание разговора, в стальном тембре проскользнули теплые нотки.
— Ой, я тебе такое расскажу! Мы ехали тегеранским скорым, в Чечне поезд остановили бандиты, меня хотели утащить с собой! Хорошо, началась стрельба и они убежали. Представляешь?
Виталий помолчал.
— Когда это было?
— Месяц или полтора… Они уже волокли меня по коридору! Представляешь, какой ужас?
Виталий снова помолчал.
— Представляю. Я ехал в том же поезде.
— Да‑а‑а?! А как же…
— Давай поговорим об этом вечером, — перебил он. — Сейчас я несколько занят. Хорошо?
— Хорошо. До вечера. Я буду очень ждать.
Наташа положила трубку. В черном бронированном «Мерседесе‑600» отключил радиотелефон генерал‑майор в отставке, бывший командир группы антитеррора «Альфа» Виталий Карпенко. Сейчас, в свои сорок шесть, он был пенсионером. Коротко стриженная круглая голова уверенно сидела на мощной шее, покато переходящей в могучие плечи. Крупное сильное тело могло принадлежать борцутяжеловесу, волевое лицо с перебитым носом и пересекающим левую бровь белым шрамом говорило о том, что он видал виды и попадал в серьезные переделки. Тяжелый властный взгляд выдавал многолетнюю привычку командовать другими людьми.
— Что там про поезд, шеф? — вскинулся молодой человек в джинсах и кожаной, на меху, куртке. Нагловатая внешность и развязные манеры приблатненного парня надежно маскировали принадлежность капитана Королева к военной контрразведке.
— То самое… Надо же, какое совпадение… Это про наш поезд. Оказывается, ты вовремя стал стрелять. И здорово помог одному человеку… Молодец! Я твой должник, Сашок…
Капитан удивленно покосился на своего спутника: тот был крайне скуп на похвалы. Даже когда Королев за несколько секунд расстрелял троих чеченских бандитов, старший товарищ воспринял это как должное и никакой оценки не дал.
— А я никогда не верил в случайности! — пробормотал генерал.
«Мерседес» подкатил к железным воротам в высоком каменном заборе. Отсутствие вывески и КПП с вооруженным прапорщиком выдавали специальное предназначение объекта. Охрана знала машину Карпенко, и они беспрепятственно проехали на территорию к стоящему в глубине аккуратному двухэтажному зданию, возле которого были припаркованы несколько иномарок и две «Волги». Водитель остался в автомобиле, Королев сопроводил генерала до входа и присоединился к троице чем‑то неуловимо похожих на него молодых людей, контролировавших дверь и подходы к зданию.
Карпенко вошел внутрь. В просторной комнате с камином находились пять человек: трое в штатских костюмах, один в камуфляже без знаков различия и один в форме артиллерийского полковника. Все уже разменяли пятый десяток или были близки к этому рубежу и излучали не только властную уверенность привыкших командовать людей, но и чисто физическую мощь, достигаемую обычно многолетним накачиванием силы и неоднократным успешным ее применением. И лица собравшихся выражали жесткость характеров, решимость и умение идти напролом.
Компания подобралась разношерстная, хотя и явно выраженной направленности: отставной генерал‑лейтенант Черкасов — бывший начальник российской военной контрразведки, действующий генерал‑майор Борисов — начальник антитеррористического управления "Т" Федеральной службы безопасности, полковник Рубин — командир бригады спецназа ГРУ, полковник Волин из ФАПСИ и подполковник милиции Аркадьев из Главка уголовного розыска МВД.
Черкасов пытался разжечь камин, остальные сидели за длинным полированным столом — обязательным атрибутом любой комнаты для совещаний — и негромко переговаривались. Разговор шел на отвлеченные темы — обычный треп ни о чем для проведения времени. Так бывает, когда гости уже собрались, а гусь еще дожаривается и водка не полностью охладилась. Но сейчас выпивкой и закуской не пахло, только горелой бумагой и серьезными государственными делами. А может быть — государственным преступлением.
Карпенко сбросил пальто, стремительно пересек комнату и, поздоровавшись с присутствующими, занял место во главе стола.
— Все в сборе? Начнем!
Деятельность нелегальной, тщательно законспирированной организации «Белый орел» по вполне понятным причинам не регламентировалась наставлениями и инструкциями, но заседания Координационного совета всегда проходили по определенному плану. И первым всегда стоял вопрос о собственной безопасности.
— Коржов прислал Директору письмо, — начал Борисов. — Ничего конкретного: усилить выявление террористических и иных организаций, представляющих угрозу для руководства страны. Там, правда, есть настораживающая фраза: «Проработать вопрос об участии в их деятельности сотрудников ФСБ, МВД и других силовых структур». Но вряд ли за ней стоит определенная информация. Скорей обычная перестраховка. Намеченные по этому письму мероприятия не представляют для нас опасности.
Карпенко кивнул.
— Что еще?
— У нас ничего, — пробасил Рубин.
— И у нас, — сказал Волин.
— А к нам пришла анонимка: «Запомните, менты, раз стали мочить наших без всякого закона, то и вам плохо придется». И список адресов сотрудников ГУУР. У них такая манера пугать, — Аркадьев скривился.
— Это связано с ликвидацией Упыря? — поинтересовался Карпенко.
— Может, Упыря, может, Гнилого… Но поскольку никаких фактов там нет, анонимку списали в архив.
— Надо с ней поработать. Власть не должна допускать угроз со стороны криминального элемента. Установите автора, и примем меры.
— Понял, — кивнул Аркадьев. — Но вряд ли удастся попасть в точку… Разве что определить группировку или район и навести там шороху…
— Можно и так. Главное, чтобы они поняли: борзеть не надо! Это больно и опасно. — Карпенко разрубил крепкой ладонью воздух, как бы подводя итог по первому вопросу. — Что еще?
Черкасов оторвался от своего занятия и потер выпачканные сажей ладони.
— Атомную подлодку гонят из Североморска на отстойную базу в Приморье. А ей всего‑то десять лет — половина ресурсного срока! И по всем показателям для списания не годится. Наш парнишка с борта передал в Особый отдел Северного флота свои соображения, те доложили по инстанции в Москву. Получают ответ: причина списания в усиленном коррозировании корпуса, материал снять с контроля. Ну, снять так снять. Только в штабе бригады про аварийное состояние лодки до последнего времени ничего не знали. И экипаж ничего не знал. Вдруг внеплановая техническая комиссия из Главкомата ВМФ — походили, посмотрели и уехали восвояси. Теперь, оказывается, списание… Странная история, с душком! И душок этот из высшего эшелона министерства доносится…
— Сейчас кругом воняет, — малодипломатично выразился Рубин и извлек из вшитых в штанину камуфляжного комбеза ножен большой, зловещего вида нож. — На, наколи лучин, а то и здесь вонь развел без толку.
Черкасов смотрел на Карпенко. Тот покачал головой.
— У нас рук на все не хватит. Тем более сейчас… Надо бить в одну точку. Что там есть по Кавказу?
Пожав плечами, Черкасов взял нож и снова повернулся к камину. Матовая сталь со звоном отколола от тугого полена одну тонкую пластину, другую, третью…
— Я подготовил аналитическую справку по всем узловым моментам конфликта, — Волин раскрыл стальную, обтянутую кожзаменителем папку. Все члены Координационного совета знали, что, несмотря на неказистый вид, специзделие представляет собой практически недоступный сейф с очень сложным замком и механизмом уничтожения документов.
— Первый узел: внедрение Дударика в Чеченскую автономную республику для уничтожения на ее территории коммунистического режима, — Волин достал из переносного сейфа несколько схваченных красной скрепкой листков и, почти не заглядывая в текст, цитировал их содержание. — Исполнители: московская группа Шести, состоящая из наиболее доверенных лиц Президента. Задача была выполнена, и поставленная цель достигнута. Но Дударик не захотел быть марионеткой Москвы: ожидания соплеменников для него оказались более значимыми. К тому же нарушение стабильности в республике вызвало волну антироссийских выступлений, и удержаться он мог только на гребне, поддерживая курс на независимость и отделение…
«Белый орел» являлся самой информированной структурой в России, превосходя по возможностям все специальные службы вместе взятые. Секрет этого положения прост: здесь отсутствовали собственные интересы и ведомственные барьеры, не существовало утайки информации, а аналитики не стремились никому угодить и не ставили задачей приукрашивание чьей‑либо деятельности.
— Второй узел характеризуется превращением автономной республики в криминально‑анархистское образование, взявшее явный курс на отделение от России. Центр упустил момент силового пресечения подобного развития событий, проявил отсутствие политической воли и беспомощность, вывел со спорной территории войсковые части и соединения, отдав вооружение и технику новому режиму. Все это не мешало группе Шести поддерживать неофициальные контакты с Дудариком и заниматься совместным нелегальным бизнесом: транзитом неучтенной нефти, выделением гигантских сумм на подъем республики, а также способствовать контрабанде наркотиков и оружия. Неприкрытое небо над Чечней создало беспрецедентные возможности для ввоза и вывоза из республики чего угодно и в любых количествах. Отсюда гигантские доходы Дударика и его приближенных — речь идет о десятках миллиардов долларов…
Внимательно слушали Волина только Аркадьев и Рубин, остальным содержание документа было хорошо известно, ибо именно они и собирали для него информацию. Черкасов наконец добился своей цели: весело загорелась гора щепок, от нее начали заниматься толстые поленья. Борисов показал отставному генерал‑лейтенанту большой палец, признавая в нем способности печника. Тот удовлетворенно кивнул.
— Послушайте, это важно! — сказал Карпенко, а Волин повторил последнюю фразу.
— Раз или два в месяц связник Дударика привозил в Москву чемодан с несколькими сотнями, а иногда миллионами долларов. Здесь их принимал руководитель чеченской криминальной группировки Магомет Тепкоев по кличке Горец. Далее деньги передавались группе Шести, но кому именно — неизвестно. Кроме того, специальные курьеры доставляли крупные суммы в Цюрих, где регулярно пополняли номерные счета, предположительно тоже принадлежащие московской группе. Однако в середине девяносто четвертого Дударик перестал делиться с Москвой и провозгласил полную самостоятельность республики с отделением от России. В то же время возникла необходимость реализации проекта «Черная река», предусматривающего прокладку магистрального трубопровода для перекачки каспийской нефти через Россию и сулящего колоссальные прибыли и немалые политические дивиденды. Трубопровод должен пройти через территорию Чечни. Значит, Чечня должна стать российской территорией, к тому же превратиться в зону мира, стабильности и правопорядка…
— По мановению волшебной палочки! — Рубин усмехнулся. — А где ее взять? У нас есть только танковые бригады!
— Третий узел развития событий связан с введением войск в Чечню для наведения конституционного порядка, — продолжал Волин. — Началась странная война: шаг вперед, два назад, моратории и перемирия накануне победы федеральных сил, сдерживание армии, впрочем, это всем хорошо известно. Но мало кто знает, что Дударик уже договорился с московской группой — теперь ее состав значительно изменился и обновился, — пообещал возобновить платежи и создать мирный коридор для трубопровода. Поэтому сейчас начинается четвертый узел. На днях в столицу доставят два миллиона долларов, и колесо закрутится в обратную сторону… Криминальный режим Дударика сохранится, несколько тысяч убитых солдат и офицеров спишут по графе «безвозвратные потери», российское руководство сделает вид, что плевок в лицо — обычнейшее дело, не стоит придавать этому большого значения…
— Какие предложения имеются у нас? — поинтересовался Борисов.
— Их два, — отозвался Карпенко и выставил растопыренные пальцы, чуть согнутые и напряженные, будто готовые ударить в глаза противнику. В комнате загустела напряженная тишина, только с треском горели дрова в камине.
— Перехватить деньги — раз! — один палец согнулся. — И задействовать наконец план «Зеро» — два!
Тишина стала совсем густой. План «Зеро» предполагал физическую ликвидацию главаря криминального режима Чечни. Он много раз обсуждался и в официальных органах, и в теневых структурах, но у первых не хватало политической воли для принятия «острого» решения, а у вторых находились причины откладывать то, что должно было сделать и не делало государство. Ведь акция требовала значительных материальных расходов и риска для жизни.
— Какие будут мнения? — спросил Карпенко и поморщился: суконно‑бюрократический штамп — отрыжка сотен партийных и всяческих других собраний — прорвался наружу сам собой.
— Надо ли нам брать на себя «Зеро»? — Черкасов впервые проявил к происходящему больший интерес, чем к огню в камине. — Во сколько он обойдется? И какую выгоду принесет?
— Ну, если говорить о материальной стороне, то порядка десяти миллионов долларов. У меня уже есть договоренность с… некоторыми людьми из азербайджанских нефтяных кругов, чрезвычайно заинтересованных в проекте «Черная река». Они больше потеряют, если нефтепровод не пойдет через Чечню, — как в денежном, так и в политическом смысле.
— Десять миллионов «зелеными» — это солидно… — присвистнул Черкасов.
— Но это еще не все. Мы берем на себя то, что боятся или не могут сделать нынешние руководители. Ведь народ видит, что скрывается за их речами о путях мирного урегулирования. Любой разумный человек понимает: задача, поставленная войскам при вводе в республику, саботируется. Солдаты и офицеры подставлены под пули и брошены на произвол судьбы! Тысячи убитых на совести этой клики, а она изображает, будто так и нужно! А мы сделаем работу, которую не хотят выполнить своекорыстные политики, и очень убедительно заявим о себе. Симпатии населения и армии будут на нашей стороне. Это пригодится в дальнейшем.
— Разумно, — проговорил Борисов. — Если акция пройдет успешно, мы наберем много очков.
— Пожалуй, — кивнул Рубин. Черкасов, Волин и Аркадьев придерживались того же мнения.
— Значит, в принципе вопрос решен, — подытожил Карпенко. — Думаю, деньгами должен заняться Сергей.
Спецназовец кивнул.
— А я проведу «Зеро». Возражений нет? Тогда оговорим детали…
Возражений не было. «Белый орел» привык к активным действиям.
— Какая к черту экология… Все вспомогательное оборудование вышло из строя, легкие корпуса протекают, системы осушения отсеков не действуют, блоки аварийной защиты не включаются, — Чижик в отчаянье махнул рукой. — Знаете, как мы поддерживаем плюсовую температуру в реакторных отсеках?
— Как? — Сергей Петрович слушал внимательно и с неподдельным интересом.
— «Козлами», как в строительных бытовках! А эти идиоты из местной администрации хотели отрубить нам свет! Знаете, что тогда? Вода с ЖРО замерзнет, разорвет трубопроводы, и все Приморье превратится в зону радиоактивного бедствия! А кто будет виноват? Конечно, Чижик!
Капитан‑лейтенант и представитель Государственной Думы шли вдоль пирса, к которому приткнулись носами списанные АЛЛ устаревших образцов. Ракетная «акула» и торпедная «барс», еще более древняя «раскладушка», а вот и вообще первое поколение — «китенок»… Даже внешне они имели жалкий вид, и не нужно было быть специалистом, чтобы понять: это уже не боевые корабли, а аварийный металлолом.
— Я выкинул их с базы, ну погорячился, пуганул пистолетом… Так они пригрозили пожаловаться прокурору! И пожалуются! И опять, кто будет виноват?!
Чижик кричал во весь голос, но сильный ветер с моря рвал и комкал слова, унося мешанину звуков в окутывающий берег туман. Между лодками плескалась замусоренная, пахнущая соляркой, железом и радиацией холодная вода.
— Это ты напрасно, — Сергей Петрович заботливо взял офицера под руку. Ветер бил в лицо, развевал полы черной флотской шинели и кожаного, на меху пальто, выдувал тепло «Белого аиста» и приводил Чижика в бешенство. — Знаешь, как могут раздуть… Превышение власти, угроза оружием, недолго и под трибунал загреметь. Кстати…
Он замолчал, нахмурился, словно крепко задумался, наконец тряхнул головой, будто принял нелегкое, но единственно правильное решение.
— Не хотел говорить, но будет лучше, если ты узнаешь заранее. У тебя зреют большие неприятности в Москве. Какое‑то уголовное дело и вроде катится прямо к трибуналу.
Координатор внимательно наблюдал за лицом разрабатываемого. Чижик побледнел и захватил ладонью подбородок, как бы проверяя качество бритья. Но сегодня он не побрился и должен был ощутить скрип суточной щетины.
— Сволочи! Мне этот гад Дронов уже звонил… Значит, решили повесить все на меня! Нашли крайнего…
— К сожалению, так и есть. Ты выбран козлом отпущения. Они хотят арестовать тебя прямо здесь и под конвоем везти через всю страну. Как будто ты и есть самый главный в России преступник.
Из внутреннего кармана Сергей Петрович достал плоскую серебряную фляжку, отвинтил крышку.
— На, полечись, расслабься.
Капитан‑лейтенант жадно, в несколько глотков, выпил двести пятьдесят граммов обогащенного ионами серебра коньяка.
— Что же делать? — он вытер губы тыльной стороной ладони. — Я не хочу за решетку! Лучше пуля в висок!
— Пошли обратно, холодно, — Сергей Петрович развернул безвольную фигуру, обтянутую казенным сукном, обнял за плечи и повел к берегу. — Стреляться глупо. Пусть виноватые вышибают себе мозги. А тебе за что умирать? За чужие грехи?
Вышедшие в тираж субмарины в упор рассматривали подготовленного к списанию офицера, такого же жалкого и никчемного, как они сами. Чижику казалось, что окуляры перископов поворачиваются вслед за ним, словно холодные страшные глаза без зрачков.
— Что же делать? — в безнадежной тоске повторил он, повернувшись к старшему товарищу, который мог дать спасительный совет, а то и оказать действенную помощь. В данный момент Сергей Петрович являлся для него самым близким человеком, единственным другом на всем белом свете.
— Делать… Какая‑нибудь из этих лодок может плавать?
— Нет. Это просто хлам. А что?
— Жаль. Можно было сесть, задраить люки — и адью! Пишите письма и шлите повестки до востребования!
Чижик остановился. Авторитетный и уважаемый человек повторил его собственные мысли. Правда, в своей голове они воспринимаются по‑одному, а высказанные вслух другим — совершенно иначе. Но сказанное не вызвало внутреннего протеста.
— И куда?
— Есть много мест. И у меня достаточно возможностей, чтобы устроить тебя в каждом из них. Причем не хуже, чем здесь. Наоборот — намного лучше.
— Да ну… Разве это так просто… Ничего не выйдет…
Он не произнес ни слова о воинском долге и верности родине, не вспомнил про присягу и про то, что бегство за границу является одним из самых тяжких государственных преступлений. Наверное, потому, что эти понятия уже давно превратились в затертые идеологические штампы, на которые в современной жизни никто не ориентировался. В сознании пульсировали совсем другие мысли. Если исправное оборудование «барса» переставить на «акулу», подлатать легкий корпус, поставить новые аккумуляторные батареи, перебрать дизель… Нет, ерунда… Можно, конечно, нырнуть, с риском навсегда остаться под водой, но запустить реактор совершенно нереально, а куда уйдешь на дизеле? Ресурсов продовольствия, воды, солярки, сжатого воздуха — ничего нет. Запаса хода, свободы маневра — нет. А ведь обязательно начнется преследование, тарахтящий металлолом накроют с первого залпа, и списанная лодка превратится в стальной гроб для всего экипажа… Хотя откуда возьмется экипаж?
— Ничего не выйдет, — повторил капитан‑лейтенант и вздохнул. — А жаль.
Координатор правильно истолковал и слова разрабатываемого и его вздох. Чижик был готов сделать то, чего от него ждали, но не имел технической возможности. Посмотрев на субмарины вблизи, Сергей Петрович в этом окончательно убедился. Странно! На что рассчитывал Поплавский? Он никогда не надеется «на авось» и тщательно просчитывает все варианты. Зачем же было спецрейсом отправлять через всю страну его и еще восемь бывших подводников?
Они подошли к обшарпанному зданию штаба. Внутри было холодно, дежурная смена не снимала шинелей.
— Радиограмма, товарищ командир, — молодой лейтенант с прыщавым от авитаминоза лицом протянул заполненный неровным почерком бланк.
Чижик бегло просмотрел текст, потом прочитал внимательнее и даже присвистнул.
— Для временного отстоя до принятия решения на списание принять корабль «К‑755» и обеспечить его охрану, — вслух прочел он. — Вот блин! Это же «барракуда», я на ней плавал… Новая лодка, какое, к чертям, списание!
Он осекся и вперился взглядом в Координатора. Тот, в свою очередь, смотрел на капитана. Случайность? Таких кинематографических совпадений в жизни не бывает… Сергей Петрович вспомнил многозначительный прищур Поплавского. Похоже, восемь моряков не зря ждут в поселке неподалеку от базы!
— И еще, — прервал затянувшуюся паузу дежурный. — Вас вызывают в прокуратуру флотилии. Завтра к десяти.
— Чтоб они сдохли! — выругался Чижик, и в его глазах появилось новое выражение. Такое, как двадцать минут назад на пирсе.
— Когда придет лодка? — поинтересовался Калядов.
— Завтра в середине дня, — ответил капитанлейтенант. Они обменялись многозначительными взглядами.
Ракетный подводный крейсер стратегического назначения «К‑755» шел со скоростью двадцати узлов на шестидесятиметровой глубине. Стальная махина размером с четырехподъездную хрущевскую пятиэтажку продавливала вязкую массу воды, оставляя позади завихрения и воронки водоворотов. Как всегда в конце похода, на борту царило приподнятое оживление: матросы чаще улыбались, травили анекдоты, добродушно разыгрывали друг друга. Такая атмосфера складывается обычно после выполнения тяжелой и ответственной работы, когда осталось прибраться, сложить инструменты, вымыться и отправиться по домам. А экипажу «барракуды» предстояло преодолеть последние четыреста миль в их морской жизни: более половины уходили на дембель, остальным дослуживать на берегу, дышать свежим воздухом, ходить по твердой земле и отдыхать от изнурительных «автономок». Поэтому настроение у всех было отличным, свободные от вахты набились в каюткомпанию, где Ваня Сазонов бацал под гитару песню про северный подводный флот.
+++
Назад уходит пирса полоса,
Швартовый лязгнул крюк.
И, отрезая голубые небеса,
Стальной задраен люк.
На глубине смотри во все глаза,
Но не увидишь ты беды.
Над головой холодная вода
И голубые льды…
+++
Льды Северного Ледовитого океана остались позади, так же как и холодные воды Берингова моря. «Барракуда» обогнула Камчатку, пересекла южную часть Охотского моря и приближалась к проливу Лаперуза. А от него до бухты Ольга — рукой подать…
Аппетитно пахло выпекаемым хлебом, впереди ждал редкий как в армии, так и на флоте праздничный ужин, считанные часы оставались до берега, маловероятны всякие ЧП, авралы и учебные тревоги. Мичманы помягчели: раз лодку ставят на прикол и их ждут перемены в жизни, ну да чего беспокоиться, дело служивое, была бы шея, а хомут найдется. Вон квадратный гиревик Ивантеев тоже всунулся в проем люка, слушает, расслабляется.
+++
А жизнь идет, как маятник в часах, реакторы гудят.
Сквозь расстояние зеленые глаза в твои глаза глядят.
Но сколько плавает еще с войны неразорвавшихся мин…
Бывают криками отсеки полны агонизирующих субмарин!
+++
«К‑755» тоже агонизирует, хотя это и не бросается в глаза. Ход хороший, оборудование исправно, шестнадцать ракет с ядерными головками затаились в пусковых шахтах, и у каждой своя цель имеется. Только с корпусом что‑то не то происходит, значит, поставят лодочку на отстой, разукомплектуют да спишут. Что там такое с корпусом, матросов особо не интересует, главное — сейчас не развалится, и ладно. Да и мичмана в технические тонкости не вдаются, не их это уровень. А офицеры… Командир, кап‑раз Семенов уже все сроки выслужил, спит и видит пенсионный покой. Его первый зам Попов идет на повышение, получает свой корабль. Зам по личному составу Ковалев тоже выдвигается в штаб флота, штурман Евгеньев отправляется в академию, командиры боевых частей перемещаются кто на равную, кто на более высокую должность. Так что эта странная коррозионная усталость корпуса офицеров тоже не очень занимает.
+++
Мы доверяем нашей лодочке сполна,
Ее конструкторам.
Но если все‑таки осилит глубина,
Придется плохо нам.
И не поможет нам торпедный аппарат,
И респиратор не спасет.
Ведь не проломишь спинами ребят
Восьмиметровый лед…
+++
Сазонов прихлопнул струны ладонью, оборвав звенящий аккорд на трагической ноте. На миг в каюткомпании наступила тишина.
— Панические песни поешь! — на всякий случай строго сказал Ивантеев. И перед тем, как уйти, припугнул:
— Услышит Лисков, вмиг на карандаш возьмет!
Капитан третьего ранга Лисков — "особист. Это на обыденном языке. Правильно его должность называется по‑другому: оперуполномоченный отдела военной контрразведки Северного флота. Третий главк бывшего КГБ СССР, а ныне — ФСБ России. Когда‑то эти отделы именовались «особыми», с тех пор и пошло…
Военная контрразведка действует во всех округах, воинских частях, соединениях, группах войск, флотах, флотилиях и на крупных кораблях, а уж на ракетном крейсере — всенепременно. Но если на берегу контрразведчики занимают действительно особое положение, командирам курируемых частей не кланяются и вообще «держат дистанцию», то на море — в корабле, а тем более в подводной лодке какая дистанция…
Есть у Лискова отдельная каюта, и собственные шифры, и доступ в радиорубку в любое время, и пистолет он хранит прямо в каюте, в сейфе, а не в оружейной пирамиде в Центральном посту, как все офицеры. Последнее обстоятельство поддерживает легенду о том, что, заподозрив командира ядерного ракетоносца в измене, контрразведчик имеет право застрелить его на месте. На самом деле это не так: была когда‑то такая инструкция, да давно устарела и отменена. Но командиры этого наверняка не знают, кто их знакомит с документами ВКР! Потому относятся к оперуполномоченным с уважением и некоторой опаской.
И все же лодка есть лодка. Когда загорелся электрощит и отсеки задымились, Лисков, как и все, надел «ИДА‑59» и наравне с матросами ликвидировал возгорание. А что делать? Тут в отдельной каюте не отсидишься!
Но последнее время особист проводил в каюте. Он был единственным офицером, который заинтересовался, откуда взялась эта электрохимическая коррозия. Ну понятно, слабые токи на корпусе, морская вода действует как электролит, начинается постепенное вымывание молекул, ослабление металла… Однако это известно каждому морскому инженеру и при конструировании кораблей учитывается: существуют компенсационные системы, позволяющие эксплуатировать лодку до двадцати лет. А «барракуде» всего семь, хотя в акте технического освидетельствования возраст лодки на три года завышен. Почему? И комиссия внеплановая… По какой причине она появилась? Рекомендации проверяющих нарочито туманны, но ясно: корабль пойдет на списание. Раз — и все! Как будто все остальные субмарины флота находятся в идеальном состоянии, не подвергались многочисленным ремонтам и не являются более подходящими кандидатами для базы отстоя! Странно… И дальнейшие карьеры офицеров спланированы настолько удачно, что принятое решение всех устраивает, а ведь так бывает очень редко. Крайне редко. Практически никогда не бывает.
Лисков сидел за крохотным откидным столиком и рисовал чертиков в прошитом и опечатанном рабочем блокноте. У особиста все секретное, даже эти рогатые фигурки — плоды бесплодных раздумий и тоски. В кровь и плоть намертво въелась привычка не доверять обычным листкам бумаги, которые могут упасть на пол, затеряться под кроватью или среди газет, а в конечном счете оказаться в руках врага. Потому что атомный подводный флот России является объектом разведывательных подходов со стороны вероятного противника. Значит, враг в любой момент может заглянуть тебе через плечо. Так учили в Высшей школе КГБ, на такой презумпции строится вся служба контрразведчика. Именно поэтому Дисков живет в каюте один, а не вчетвером, как другие офицеры. Именно поэтому он не может поделиться своими подозрениями ни с командиром, ни с кемлибо еще на борту. Только и остается в тягостных раздумьях рисовать чертиков, как будто они смогут отве — тить на мучающие его вопросы.
Потому что ответы из отдела ВКР флота только усугубили сомнения. «Главкомат ВМФ санкционировал перегон корабля на базу отстоя по причине коррозионной усталости корпуса. Материал с контроля снят». И все. На его доводы просто не обратили внимания. А это только усилило подозрения. Ведь кому выгоден вывод с боевого дежурства ракетного крейсера? Кто заинтересован, чтобы один из самых боеспособных атомоходов Северного флота сгнил у пирса базы отстоя? Конечно, враг! Но санкцию на это вредительство дал не враг, а Главное командование Военно‑Морского Флота страны. Так может…
Капитан третьего ранга даже для самого себя боялся сделать вытекающий из этого вывод. Когда свежеиспеченный лейтенант флота Лисков прибыл на свою первую лодку, он был преисполнен желания разоблачить хитрого, тщательно замаскированного иностранного шпиона. Но вводивший в должность наставник — старший оперуполномоченный Кривенко с улыбкой похлопал новичка по плечу:
— Я за двадцать лет ни одного шпиона не видел, да и ты не увидишь. Потому что шпион появляется тогда, когда мы глаза водкой залили да ушами прохлопали. Мы должны профилактику вести, предупреждать «инициативу» и разведывательные подходы, обеспечивать сохранность гостайны и предотвращать утечку информации. Ясно?
Такой ответ несколько разочаровал молодого особиста, но жизнь показала, что Кривенко был прав на все сто. К контрразведчику стекалась информация о пьянках матросов и пьянках офицеров, о мелких кражах коков и тыловиков, о рассказанных в кубрике политических анекдотах и захваченных в поход порнографических журналах, о нарушении противопожарных правил и конфликтах в семье замполита… Все эти прегрешения являлись до мозга костей нашими, российскими, происками западных спецслужб здесь и не пахло.
За всю службу Лисков только дважды столкнулся с фактами, напрямую относящимися к деятельности контрразведки. Один раз салага‑первогодок похвастал в письме к приятелю мощью крейсера, на котором служил, приведя для наглядности несколько тактико‑технических характеристик. И хотя все эти данные имелись в морских справочниках НАТО, парня обвинили в разглашении государственной тайны и пытались отдать под трибунал. Судебный процесс и обвинительный приговор были выгодны отделу ВКР, так как показывали результативность его работы, но военный прокурор заартачился. Не потому, что считал содеянное малозначительным — по чисто формальным соображениям: раз письмо перехвачено цензурой и не вышло за пределы части, значит, разглашения тайны не произошло. Салагу отдали на поруки, списали на берег в хозвзвод, а после дембеля послали следом секретное письмо, закрывающее пути к более‑менее престижной работе, учебе в вузе, выезду за границу. Это называлось профилактированием. И действительно, вкалывая в каких‑то механических мастерских, трудно выведать, а еще труднее выдать самую завалящую государственную тайну.
Второй случай был похлеще и наделал переполоху не только в штабе флота, но и в Главкомате ВМФ. РПКСН заступил на боевое дежурство, и уже через неделю похода при ежедневном контроле функционирования приборов, систем и механизмов было выявлено короткое замыкание ни много ни мало… в кабеле запуска стратегических ракет! Причиной неисправности стала иголка, загнанная в жгут проводов неизвестным злоумышленником. Это уже был почерк матерого врага, посягнувшего на святая святых — ракетно‑ядерный щит Родины! Лисков не спал трое суток и наконец разоблачил преступника. Мичман Рожков, двадцати трех лет, прекрасные характеристики и безупречный послужной список. Жена готовилась рожать, и мичман подал несколько рапортов с просьбой оставить его на берегу, но командование не вошло в положение… Закоротив кабель, Рожков рассчитывал, что лодка вернется на базу. Он не знал про дублирующую систему, поэтому все шесть месяцев похода просидел под арестом, а по возвращении получил восемь лет.
И салага, и мичман не были похожи на агентов международного империализма. Обычные социалистические дебилы. Засаживая в кабель иголку. Рожков не думал об ослаблении ракетно‑ядерного щита или о снижении обороноспособности страны. Он думал о беременной Машке, о злющей теще, о неработающем отоплении… А на ракетно‑ядерный щит ему, по большому счету, было наплевать.
Лисков даже немного жалел его, и как‑то раз мелькнула крамольная мысль, что Рожков стал жертвой исполненной идиотизма бюрократической флотской системы. Ведь вряд ли такая ситуация могла возникнуть на американском ракетоносце «Огайо»… И хотя дело Рожкова принесло ему внеочередную звездочку на погон, контрразведчик не считал, что разоблачил врага. А сейчас, исчеркивая спецблокнот карикатурными рогатыми фигурками, он приходил к убеждению, что санкцию на списание «барракуды» дали настоящие враги, заседающие на самом верху — в Министерстве обороны.
Адмирал флота Истомин не был похож на настоящего врага Российской Федерации так же, как и контр‑адмирал Косилкин. В данный момент в них трудно было распознать и адмиралов — обычные кряжистые рассейские мужики, разгоряченные удачной охотой, в камуфляжных комбинезонах с налипшими чешуйками сухого камыша и в проглядывающих из‑под распахнутых воротников тельняшках.
— …"Интурист" только ввел охотничьи туры, вот два американских сморчка и прибыли… Заплатили, значит, они две тысячи долларов каждый — по тем временам агрома‑аднейшие деньги, — смачно рассказывал Истомин.
У него было обветренное морщинистое лицо бабника и выпивохи и хитроватые маленькие глазки, выдающие умение вести дела исключительно в свою пользу. Если бы Истомин был трактористом, ни одной бабке не пришло бы в голову просить его вспахать огород «за так», без магарыча. Но трактористов не слушают с почтительным вниманием сановитые руководители, манеры которых выдают элитную породу комсомольско‑партийных конюшен. Их за столом сидело шестеро, и все только рты не раскрыли, чтобы продемонстрировать живейший интерес к рассказываемой истории. Даже на закуски и водку внимания не обращали.
— Экипировка сказочная, ружья — «ремингтоны» штучные, тогда у нас таких и не видели, куртки для любой погоды, высокие шнурованные ботинки…
На поляне центральной усадьбы Камышихинского заповедника горел костер, егеря сноровисто свежевали огромного кабана, которого Истомин уложил со ста метров одним выстрелом, чему все были очень рады, хотя и по разным причинам. Организаторы мероприятия потому, что сумели потрафить высокому гостю, егеря — потому что все завершилось довольно быстро и теперь не придется до глубокой ночи бегать по горам, выслеживая очередного секача, сам адмирал — потому что продемонстрировал этим периферийным лаптям настоящий класс стрельбы. Вряд ли был рад исходу дела добытый кабан, но его мнение никого не интересовало.
— Мужики шесты в берлогу запустили и давай шуровать, — продолжал Истомин, показывая руками, как именно они это делали. — Шуруют, шуруют — ничего!
Главнокомандующий Военно‑Морского Флота страны и начальник Управления стратегических подводных ракетоносцев прибыли инспектировать строительство новой базы Черноморского флота под Новороссийском. Охота была обязательным сопутствующим мероприятием, жестом гостеприимства и уважения со стороны непосредственно подчиненных начальников и местных властей.
В таких случаях, несмотря на общее оживление и веселье, отдыхает только один человек — старший по должности и званию. Для всех остальных это работа, причем очень ответственная, схалтурить здесь гораздо рискованней, чем провалить выполнение прямых служебных заданий. Кроме главкома, на поляне заповедника свободно себя чувствовал лишь Косилкин, находившийся с Истоминым в товарищеских отношениях уже много лет. Командующий Черноморским флотом и два его зама, зам губернатора края и мэр Новороссийска хотя и делали вид, что с интересом слушают адмиральские байки, на самом деле обдумывали, каким образом лучше задать свои вопросы, чтобы получить положительные ответы. А потому находились в несколько напряженном состоянии, и улыбки у них получались не вполне натуральные.
Остальная челядь — адъютанты, порученцы, референты, штабные и исполкомовские шнурки, обслуга базы и егеря к главным гостям не приближались и были озабочены лишь тем, чтобы угодить своим начальникам. А поскольку любой прокол, да что там прокол — любая шероховатость, ничтожная заминка: пережаренное мясо, перекинутая по неосмотрительности или не вовремя наполненная стопка, «не такой» взгляд или невпопад сказанное слово, — могли вызвать быструю и жестокую расправу, то поводов для веселья у них не было вовсе. Они делали тяжелую и изнурительную работу, опытный взгляд мог это определить без особого труда.
Лишь один человек не лез из кожи вон, чтобы угодить хозяину. Невысокий плотный мужчина с покатым лбом и глубоко посаженными глазами‑буравчиками уверенно и по‑хозяйски расхаживал среди суетящейся обслуги, будто контролировал качество выполняемых работ. Это был капитан второго ранга Мотин — помощник Косилкина по особым поручениям. Вытащив из висящих на поясе ножен обоюдоострый клинок, он подошел к распятому, словно на жертвеннике, кабану, раздвинул острой сталью густую жесткую щетину, коротко полоснул по вене и подставил жестяную кружку под струю не успевшей свернуться крови.
— …а потом затеялись фотографироваться с трофеем: дали нашему мужику аппарат, показали, где нажимать, а сами на тушу залезли, мостятся поудобней, — Истомин поерзал на грубой скамье, демонстрируя, как победители устраивались на убитом медведе. — А он возьми и оживи! На минуту, на миг какой‑то ожил, заревел и стал подниматься, но тут же лапы подогнулись, и опять на землю упал. Только американцы за этот миг в штаны наложили. Так потом и отмывались кое‑как, ни амуниция не помогла, ни «ремингтоны» их скорострельные…
Адмирал захохотал, и сидящие вокруг стола захохотали, только Косилкин слабо улыбнулся — он много раз слышал эту историю.
— А какая тут мораль? — спросил Истомин. И, не дожидаясь ответа, выпалил:
— Такая, что если кишка тонка, то никакие «ремингтоны» не помогут! А наши мужики с обычными старенькими двустволками шатунов валят! С рогатиной выходили! А американцы ходили на медведя с рогатиной?
— Никогда!
— Ни в жизни!
— Вы очень правильно сказали — кишка тонка!
Никто из присутствующих не являлся знатоком охоты на медведя в Соединенных Штатах, но порыв их был единодушен. Когда старший обозначил свое мнение, единодушными быть легко.
— Так давайте выпьем за русского мужика! — Истомин взметнул вверх хрустальный стакан с водкой, и сидящие за столом люди столь же дружно его поддержали.
— Не хотите, товарищ адмирал? — бесшумно подошедший Мотин, наплевав на субординацию, протянул помятую жестяную кружку. — Кровь убитого зверя его силу передает…
Истомин чуть замешкался, мгновенно наступила тишина, ибо дерзкий поступок неизвестного «нижнего чина» мог потребовать решительного осуждения либо, наоборот, — снисходительной похвалы. Но адмирал был в ударе и решительно взмахнул рукой:
— Давай!
Он сделал большой глоток и поспешно запил водкой, а кружку передал Косилкину, тот с явным отвращением пригубил и протянул кружку дальше — заместителю губернатора. Теперь ни у кого выбора не было, причащаться пришлось всем. Кто пил, кто просто прикладывал к губам, Истомин, скривившись, наблюдал. Его подбородок был перепачкан кровью.
— Ну а ты сам‑то? — тяжелый адмиральский взгляд уперся Мотину в переносицу.
— Запросто! — не тушуясь, он взял кружку у подавляющего рвотные приступы мэра. — Да тут уже почти не осталось!
Поведение кап‑два было на грани фола, а может быть, уже перешло эту грань. Потому что держался он как равный с равными, что являлось недопустимым нахальством, если, конечно, подобная фамильярность не подкреплялась родством с кем‑то из сильных мира сего. Но обычно высокое покровительство не хранится в тайне. А раз никто ничего не знает…
— Ты нам зубы не заговаривай! — тонким от возбуждения голосом вскричал мэр. — Пей давай!
Мотин пожал плечами.
— Какие проблемы? Я прям из кабана напьюсь и сырым мясом заем.
— Пошли, посмотрим! — Истомин вскочил первым, за ним поднялись остальные. Начинался эпизод, не предусмотренный программой.
С кабана уже сняли шкуру и вытащили внутренности, вскрытую грудину распирало полуметровое топорище. Мотин с ходу засунул голову внутрь, раздалось глухое чавканье.
— Во дает! — усмехнулся Косилкин. — Зверь!
В его голосе отчетливо звучало одобрение, и это почему‑то не понравилось Истомину.
— Зверь, говоришь? Сейчас посмотрим!
Резким рывком он вырвал топорище. Раззявленная туша закрылась, ребра накрепко зажали мотинскую шею. Тот что‑то закричал, но из сыромясного плена вырвались наружу лишь невнятные глухие звуки. Истомин рассмеялся, и еще пять человек зашлись в хохоте, только Косилкин не веселился: в глазах у него появилось выражение человека, которому бросили под ноги гранату с выдернутой чекой.
Мертвой хваткой вцепившись в скользкие ребра, Мотин разжал импровизированный капкан и выпрямился. Его лицо, волосы, шея были перепачканы кровью. И руки были в крови, это заметили все, потому что левая схватила висящие на поясе ножны, а правая выдернула тускло отблескивающий обоюдоострый клинок.
Смех оборвался. Глубоко посаженные глаза сейчас казались не буравчиками, а срезами пистолетных стволов. В этот миг ответственные флотские и гражданские руководители вдруг ощутили, как исчезла защищающая их аура должностной значимости, персонального авторитета, сословной кастовости. Шелуха цивилизации осыпалась, обнажив вечные и непреложные истины, которые невозможно толковать двояко: вот земля, вот огонь, вот нож, вот туша кабана, вот готовый на все человек. И через мгновение все они превратятся в точно такие освежеванные туши…
Стволы безошибочно остановились на Истомине.
— Павел! — предостерегающе крикнул Косилкин. Он лучше других представлял, что может сейчас произойти.
И тут же будто сработал невидимый выключатель — напряжение исчезло так же внезапно, как и появилось. Клинок полоснул по многострадальному кабану, отхватив небольшой кусочек кровавого мяса. Мотин сунул его в рот, пару раз жевнул и проглотил.
— Как и обещал, товарищ адмирал!
У Истомина дернулась щека.
— Ладно, пойдем выпьем, — главком тронул Косилкина за рукав. И тихо, чтоб никто не услышал, спросил:
— Зачем ты возишь с собой этого зверя? Он ведь мог меня запороть, как кабана!
— Не обращайте внимания, Александр Иванович. Паша надежный парень, я ему доверяю. Это он занимается лодкой.
— Да? Ну и что там?
— Завтра она будет на базе отстоя. Снимем ракеты, спишем экипаж, по документам она почти металлолом. На той неделе Богомазов подмахнет постановление правительства и мои люди отгонят ее корейцам. Там рукой подать. А деньги уже поступили, я проверял.
— Ладно, хватит болтать! Это твои дела и твой риск. Я ничего не знаю, если засветишься — первый с тебя шкуру спущу.
Кряжистые мужички в камуфляжных комбинезонах направились к столу, где их с нетерпением ожидали верные сотрапезники. Мероприятие шло по плану. Адмиралы гордились тем, что все их мероприятия проходят так, как задумано.
Вновь назначенный начальник только воссозданной Службы внутреннего контроля при Главном управлении охраны генерал Верлинов сидел в том же кресле, которое занимал много лет. Кресло стояло в том же самом кабинете, а кабинет находился в прежнем комплексе зданий, который ранее именовался одиннадцатым отделом КГБ СССР, а потом недолго — Управлением по безопасности специальных технических объектов. В последние годы к переименованиям и сменам вывесок попривыкли, к тому же Служба, как и многие специальные подразделения, не имела вывески как таковой. Поэтому для личного состава главным изменением стало возвращение бывшего начальника и связанные с этим кадровые перемены.
Вслед за Дроновым арестовали начальника оперативного отдела Бобрикова и его подчиненного Кирея. Подробностей никто не знал, но просачивающиеся сквозь любые двери слухи связывали аресты с провалом государственных заданий, гибелью людей и незаконными методами ведения дознания, приведшими к смерти начальника института Данилова.
Если первая волна проводимых Дроновым кадровых перемещений смела сотрудников, приближенных к Верлинову, то теперь процесс пошел в обратную сторону. В приемной генерала сидели те, кто после его ухода попал в опалу. В кабинете начальник Службы беседовал с отправленным в отставку майором Межуевым.
— Вы провалили операции «Передача» и «Расшифровка», — ровным голосом говорил генерал, рассматривая сидящего перед ним бывшего подчиненного. Прямая спина, широкие плечи, строгое, характерное для «комитетчика» лицо — даже удостоверения можно не предъявлять… Стандартный костюм, свежая сорочка, строгий галстук. Верлинов ценил аккуратность.
— Но вы не были замечены в непорядочности, подлости или своекорыстии. Вполне возможно, что прошлые неудачи вызваны неблагоприятным стечением обстоятельств.
— Так и было, товарищ генерал, — кивнул майор, уже понимая, какие перемены могут произойти в его судьбе. — Строго говоря, я не проваливал операций. Просто не смог добиться положительного результата. И вряд ли здесь моя вина. Асмодей оказался такой рыбой… Хотя, конечно, я должен отвечать за своего агента.
— Хотите вернуться на службу? — в лоб спросил генерал.
«Хочу», — чуть не вырвалось у майора, но он сумел сдержаться.
— Смотря кем. У меня уже голова седая, в этом году сорок восемь стукнет. Мальчиком на побегушках быть вроде поздновато…
— Вы стояли в резерве на замещение должности начальника оперативного отдела. Она вас устраивает?
— Да.
— Тогда пишите рапорт. Первоочередные задачи: разобраться с личным составом и найти трех человек — наших бывших сотрудников Скороходова и Попову, а также некоего Бузуртанова — коммерсанта, который может быть причастным к их исчезновению. Здесь исходные документы.
Верлинов приподнял тонкую папку, но, когда Межуев встал и протянул руку, положил ее на место.
— После того, как кадровики вас оформят.
Межуев сдержал улыбку. Шеф всегда был большим педантом.
Выходя из кабинета, майор столкнулся с капитаном Васильевым — лучшим знатоком секретных подземелий Москвы. Последнее время он прозябал на складе горюче‑смазочных материалов. Теперь, похоже, его карьера резко изменится. Межуев понимающе подмигнул коллеге.
Васильева генерал встретил как старого друга: обошел стол, приветливо улыбнулся, поздоровался за руку.
— Я не успел выполнить свое обещание, — сказал он, похлопав пальцем по плечу штатского пиджака капитана в том месте, где на мундире располагается погон. — Майорскую звезду за операцию «Пустыня» вы заслужили, и я в любом случае подпишу приказ сегодня же. Но у меня есть для вас еще одно предложение. Как вы смотрите на то, чтобы возглавить первое отделение?
— Что? — удивился Васильев.
Первое отделение являлось боевым, или, как стало модно в последнее время говорить, силовым подразделением одиннадцатого отдела. Оно включало сорок восемь физически крепких и отлично подготовленных для рукопашного и огневого боя прапорщиков и офицеров.
— А почему бы и нет? — Верлинов улыбнулся еще шире. Сегодня он выступал в роли раздающего подарки Деда Мороза, и эта роль ему нравилась. Правда, руководя специальной службой, раздавать подарки приходится реже, чем что‑либо отнимать. Например, секреты, здоровье, свободу, а иногда и жизнь.
— Почему бы и нет? Вы скажете, что никогда никем не руководили, а только исполняли приказы?
Васильев кивнул.
— Но вы были отличным исполнителем. И, кстати, хорошо организовывали оперативные мероприятия и боевые действия. В Каракумах грамотно руководили боем. И потом, первое отделение — это не штаб, не аналитический сектор и даже не оперативный отдел. Здесь ставится предельно конкретная боевая задача, которая должна быть выполнена быстро, точно и с наименьшими потерями.
Верлинов вернулся на свое место за столом.
— Итак?
Капитан вспомнил провонявший соляркой и бензином склад, мятые пачки накладных и квитанций, продувные рожи прапорщиков, так и норовящих пустить налево хоть десять литров топлива…
— Я согласен.
— Ну и хорошо, — по тону чувствовалось, что генерал не сомневался в его ответе. — Задача: усилить подразделение, довооружить новейшими образцами, снабдить снаряжением для работы под землей. Вам предстоит тщательно прочесать все спецтуннели, проверить каждый метр, заглянуть в каждую трещинку. Эта работа давно не проводилась, и там могло произойти черт знает что! Вопросы есть?
— Нет вопросов, товарищ генерал! — Васильев четко обозначил строевую стойку. — Разрешите идти?
— Идите, товарищ майор, — добродушно сказал Дед Мороз.
Закончив с кадровыми вопросами, Верлинов достал из сейфа скоросшиватель, в котором находились три листка, исписанных его собственным почерком. Это были сведения, полученные еще в Греции из компьютера агента‑двойника Григориадиса, работавшего одновременно на КГБ СССР и ЦРУ США. Информация восстановлена по памяти, но память у генерала была отличной.
«Восьмой» сообщает о целенаправленном интересе иракской разведки к Московскому институту проблем расщепления ядерных материалов. По данным источника, конечной целью мероприятий является привлечение ведущих специалистов института к работе над проектом «Гнев аллаха». Изучение «Восьмым» обстановки через московскую агентурную сеть показало, что целый ряд сотрудников недоволен материальным обеспечением, постоянными задержками зарплаты и предстоящими сокращениями штатов. Контрразведывательный режим объекта ослаблен. Вербовочные подходы имеют высокие шансы на успех. «Восьмому» передано указание Центра о глубокой разработке объекта с целью предотвращения возможности реализации проекта «Гнев аллаха». Опасаясь расшифровки, «Восьмой» не хочет входить в контакт с московской резидентурой и настаивает на поддержании связи со Средиземноморским отделом, чему способствуют его маршрутные возможности. Джентльмен".
«По информации „Восьмого", уволившийся из института Николай Соколов вместе с семьей переправлен в Ирак, где ему созданы комфортные условия и он привлечен к исполнению проекта „Гнев аллаха". Источник предполагает, что иракский режим продолжит попытки переманивания российских атомщиков, и считает целесообразной инициативу правительства США в ООН по направлению в Багдад группы экспертов с целью разоблачения работ по созданию ядерного оружия. Джентльмен».
«С целью успешной разработки института „Восьмой" установил доверительные отношения с одним из сотрудников, присвоив ему кодовое обозначение „Ежик" и используя его вслепую. По данным „Ежика", близкий друг Николая Соколова, обозначенный кодом „Паганель", представляет ценность для разработки. Перед отъездом Соколова в Ирак „Паганель" выразил желание последовать за ним и поручил тому провести соответствующие переговоры с властями. Такой вывод сделан „Ежиком" из отрывочных высказываний „Паганеля" и его общего настроения. „Восьмой" укрепляет отношения с „Ежиком" и рассматривает возможности для его вербовки. Джентльмен».
Верлинов закрыл папку и глубоко вздохнул. Россия сошла с ума. ЦРУ запустило щупальца в совершенно секретный институт, имеющий стратегическое значение для обороноспособности страны, установило, что там уже успешно поработали иракские спецслужбы, и, в свою очередь, начало активную разработку сотрудников. А первый отдел и столичное Управление ФСБ и в ус не дуют!
Генерал вздохнул еще раз. Что ж, у Службы внутреннего контроля появился прекрасный повод громко заявить о себе. И показать всем, кто есть кто. Придвинув чистый лист, Верлинов привычно стал составлять план оперативных мероприятий.
Телефон Бобренкова не отвечал. Сливин положил трубку.
— Кому ты все названиваешь? — спросила Маша. — Неужели завел себе бабу?
Она стояла перед зеркалом, приблизив лицо к своему отражению, будто хотела его поцеловать. Но на самом деле очень аккуратно подводила карандашом тонкие, красиво изогнутые брови.
— Не болтай ерунды! — огрызнулся Сливин. В подобной ситуации он бы обязательно спросил, куда собирается благоверная супруга в выходной день и зачем она надела узкие полупрозрачные трусики, кружевной, сильно открытый бюстгальтер и распечатала пакет с новыми черными колготками. Но сейчас он был очень озабочен и не обращал внимания ни на что, даже на гибкое Машино тело, хрупкость и белизну которого столь выгодно оттенял черный цвет.
Номер Сергея Петровича тоже сигналил длинными гудками, значит, и посоветоваться не с кем. Впрочем, Сергей Петрович не из тех людей, которые дают советы «втемную», не выяснив всех обстоятельств дела до мельчайших деталей. А что он мог ему рассказать? Ну напали какие‑то бандиты на машину присланного им чеченца, какое до этого дело Сливину? И почему он беспокоится за свою жизнь? Резонный вопрос? Вполне! Что отвечать? Всего‑то не расскажешь…
Звякнув, покатился по полу тюбик губной помады.
— Черт возьми! Вечно, когда спешишь…
Отставив маленькую округлую попку. Маша нагнулась. Черный нейлон рельефно обрисовывал длинные тонкие ноги. Они соприкасались в щиколотках, икрах и коленях, выше начинался заметный просвет — бедра у Маши были худоваты. Но тем самым подчеркивалась промежность, что всегда возбуждало Сливина. И этот раз не стал исключением. Озабоченность мгновенно улетучилась. Он быстро скользнул к жене, схватил ее, ощущая чуть выступающие тазовые кости, и пристроился сзади, как в позиции, изображаемой в эротических трактатах под номером два.
— А куда это ты спешишь? — тон был игривым, и движения туловища предельно откровенно выдавали его намерения.
— Ой! — Маша быстро выпрямилась и попыталась отстраниться, но он не отпустил, а наоборот — сильнее прижал ее к себе. — Васек, пусти, мы договорились с девчонками, я уже опаздываю…
— Ничего, это быстро, — Сливин запустил руку под скользкую ткань, нырнул под резинку, ощутив гладкую кожу и коротко подстриженные волосы. Но только на миг. Резко присев, Маша освободилась.
— Я действительно опаздываю! Нашел время… — в голосе отчетливо слышалось раздражение.
Если бы мужем Маши был слесарь‑сборщик АЗЛК Иванов, или грузчик ближайшей булочной Петров, или сантехник Сидоров, он бы притащил ее за волосы в спальню и использовал свое наизаконнейшее право так, как хотел, да еще буцнул бы обнаглевшую бабу пару раз за пренебрежение супружескими обязанностями. Но доктор физико‑математических наук Сливин не был способен к столь естественному и радикальному разрешению конфликта. Интеллигентские комплексы препятствуют сексуальным поползновениям при явном противодействии партнера, его порыв мгновенно угас, вместо него нахлынула горькая обида. И Маша это сразу заметила.
— Ну перестань, что ты надулся, — она провела рукой по взъерошенным волосам. — Что мы, времени не найдем?
Сливин молчал. Спазм перехватил горло. Он воспринимал происшедшее как плевок в физиономию. От собственной жены.
Извиваясь, Маша влезла в узкое черное платье, едва доходящее до колен, присев на тумбочку, натянула ушитые по ноге сапоги, набросила дубленку, нахлобучила, но не забыла поправить шапку, на ходу схватила сумочку… На пороге обернулась.
— Посмотри в зеркало и перестань страдать! Ты сейчас похож на несчастного ежика из мультфильма. Не скучай!
Сливин машинально последовал совету супруги. На него смотрел унылого вида мужик с растрепанными волосами. Чем‑то он действительно напоминал ежика. Недаром именно так обозначил его в своих отчетах агент ЦРУ «Восьмой».
За дверью загудел лифт. Сливин постоял неподвижно еще несколько секунд, потом лихорадочно засобирался. Прямо на спортивный костюм надел пальто, влез в ботинки на толстой подошве, схватил ключи. Застегивался он уже на лестнице, прыгая через несколько ступеней. Его вела внезапно вспыхнувшая ревность, в основе которой лежали оскорбленное самолюбие и неудовлетворенная физиологическая потребность. Если бы он получил то, что хотел, то сейчас умиротворенно сидел бы с газетой в глубоком кресле либо вернулся к мыслям о заботивших его делах. Маша проявила недальновидность.
Но она действительно опаздывала. Стройная фигурка двигалась быстро, слегка наклонившись вперед и иногда оскальзываясь. Представления о наружном наблюдении Сливин имел лишь по детективным и шпионским фильмам, но интуиция подсказала логику слежки: он перебежал на другую сторону улицы и держался метрах в семидесяти, старательно прячась за спинами прохожих. Одного он не знал: нельзя буравить взглядом ведомый объект, потому что человек, даже неподготовленный, это чувствует. Дважды Маша обернулась, но она не умела проверяться и ничего не заметила.
«Куда она направляется? — думал Сливин, приноравливаясь к мелким семенящим шагам идущей впереди грузной женщины. — Машину не попросила, а к метро в другую сторону…»
Через три минуты он получил ответ на свой вопрос. Маша свернула за угол, заливисто пропел клаксон спортивного двухдверного «БМВ‑850» цвета «металлик», и она направилась к похожему на остроконечную каплю автомобилю. Широкая дверца предупредительно распахнулась, и изящная фигурка нырнула внутрь. В этот миг щелкнул затвор фотоаппарата, снабженного длиннофокусным объективом. Дверца захлопнулась. Сильно затемненные, стекла не давали возможности рассмотреть ни водителя, ни того, что происходит в салоне. Мощно рыкнул двигатель, из‑под широких шипованных колес брызнули крошки льда, и автомобиль мгновенно набрал скорость.
Прячущийся за толстой теткой Сливин рассмотрел только характерный фирменный знак на капоте. Он слабо разбирался в иномарках, не мог определить модель и не знал, что восемьсот пятидесятая стоит сто сорок тысяч долларов, но почувствовал, что столкнулся с другим уровнем жизни, другими деньгами, другими возможностями. И остро ощутил свою неполноценность. Ему всегда было наплевать на раскатывающих в шикарных лимузинах нуворишей, он презирал недоучек, воров и торгашей, но так обстояло дело еще минуту назад. Щелкнувший еще раз фотоаппарат зафиксировал растерянное лицо конструктора‑атомщика, переживавшего переоценку жизненных ценностей.
Он оглушенно добрел до дома, запер на все замки стальную дверь и открыл шкаф. После перестрелки у дома, страшного оскала Лечи и его крика: «Ружье есть?» — Сливин посчитал нужным завести оружие и, получив разрешение, купил восьмизарядный «моссберг» двенадцатого калибра. Взяв увесистый дробовик в руки, он медленно ввел в приемное окно толстенькие красные цилиндры, похожие на тюбики дорогой губной помады, с лязгом передернул цевье, досылая патрон в ствол. Ну и что дальше? Он любил играть с ружьем перед зеркалом, оружие придает уверенность и, если верить крутым боевикам, помогает решать сложные жизненные проблемы. Но как может оно помочь сейчас?
Кинуться в погоню и ткнуть ствол под подбородок коварному соблазнителю? Именно так поступают герои боевиков… Но в реальной жизни этот способ не годился. Неизвестно где искать негодяя, да и не угонишься за ним на старенькой «тройке», а самое главное — он не приучен действовать таким образом. Беда интеллигента в неумении применять насилие. Он и в морду‑то никого не бил, а уж пугать ружьем… К тому же в крутых тачках обычно водятся и соответствующие железки: или пистолет под сиденьем, или компактный автомат… Нет, «моссберг» не являлся козырем в этой игре. Разве что дождаться неверную жену и всадить заряд ей в сердце… Но на это он опять же не способен, даже пощечины ни разу не дал, хотя поводы были: тогда, после институтской вечеринки, и летом на отдыхе, и когда пришла пьяная в час ночи. Правда, каждый раз следовало невинное объяснение типа «я же не виновата, что мужики ко мне липнут», или «ну засиделись с девчонками у Маринки раз в жизни», да и Маринка позвонила, подтвердила все слово в слово.
А почему, собственно, надо думать о плохом? Может, она случайно встретила знакомого, тот подвез ее, только и всего… Идиот! Откуда у нее знакомые на таких машинах? И ждал он ее, да и она не к метро же пошла…
Все же для очистки совести Сливин позвонил Маринке.
— Маша не у тебя?
Верная подруга замешкалась. Он никогда не проверял жену.
— Пока не подошла, — изобрела она наконец наиболее обтекаемый ответ.
— Ну ладно… — Он аккуратно опустил трубку на рычаг. В этот момент атомный гений чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Раньше куратор из первого отдела по несколько раз в день подходил и интересовался жизнью. Причем предлагалось делиться любыми, абсолютно любыми проблемами, в том числе и сугубо личными. Впрочем, нормальный мужчина не станет ни с кем откровенничать по поводу измены жены. Даже если жена причастна к атомным секретам и ее личная жизнь не должна содержать неясностей и подозрительных моментов. Потому что рогоносец, доносящий на супругу, отвратителен вдвойне.
Сливин прошел на оклеенную веселенькими обоями кухню и, присев на краешек табуретки, налил полстакана коньяка из оставшейся после памятного визита Лечи бутылки. Ему почему‑то казалось, что с того дня жизнь пошла наперекосяк. Появилась неотвязная мысль, что стрельба связана с ним… Если чеченца хотели убить какие‑то его враги, то почему надо было делать это не в ресторане или казино, не на улице возле офиса или в подъезде при входе в квартиру, а именно в доме Сливина? Значит, Лечи помешал тем людям. Они вполне могли принять его за конкурента — чеченец занимается коммерцией в ядерной сфере, и маловероятно, чтобы он зашел к завлабу атомного НИИ просто поболтать. И видно, они очень не любят конкурентов! Наверняка они очень не любят и когда им отказывают…
Коньяк не имел того обворожительного вкуса, что неделю назад. С таким же успехом можно было пить водку. Повинуясь непонятному импульсу, Сливин резко встал и, подойдя к окну, осторожно выглянул из‑за яркой занавески. У соседнего подъезда приткнулась неприметная серая «Волга». Екнуло сердце, и чувство опасности холодом расползлось по телу. «Волга» стояла там и когда он выбежал из дома в незастегнутом пальто и надетых на босу ногу ботинках. Но когда возвращался, ее не было. Сливин готов был поклясться, что неприметная цветом и маркой машина притормозила у газетного киоска напротив спортивного «БМВ», в который садилась Маша. Значит, за ним следили. Причем не особенно скрываясь.
Последний раз он ощутил сильный страх в девяносто первом, на Семипалатинском полигоне. Испытывалось «изделие М» — ранцевый фугас с механизмом инициации имплозивного типа и мощностью, эквивалентной пятистам тоннам тринитротолуола. Шел обратный отсчет, Сливин находился в заглубленном командном пункте перед экраном монитора. Каждый раз, когда срабатывала его «игрушка», он чувствовал себя сказочным богатырем, способным сотрясать землю и сокрушать горы. Хотя на КП находилось много важных персон — три генерала и не меньше десятка полковников, Сливин остро ощущал свое превосходство. Без него высшие офицеры были бы не нужны на полигоне. Да и вообще не нужны. Сейчас они с умным видом ждут взрыва, не имея понятия, как именно он произойдет. Сливин являлся здесь единственным человеком, который представлял физику предстоящего процесса.
«Девять, восемь, семь…» Он как будто на цветном экране видел девятикилограммовый шар урана235, заключенный в сферическую оболочку из тринитротолуола с тридцатью шестью электрическими детонаторами. Сейчас детонаторы отключены от собственного реле времени фугаса и замкнуты на пульт командного пункта. «Шесть, пять, четыре…» При подрыве обычного заряда уран мгновенно обжимается, промежутки между атомами резко сокращаются, безобидная масса становится критической, начинается цепная реакция. А внутри урановой массы находится немного бария в золотой оболочке — это и есть его изобретение, «нейтронный донор», позволяющий значительно усилить нейтронный поток…
«Три, два, один…» Что будет дальше, знают все присутствующие: сильный толчок, неземной мощи вибрирующий гул, высокий столб пыли над сопкой, измененное на несколько минут восприятие действительности — времени, освещенности, движений, звуков… «Ноль!»
И ничего не произошло. В звенящей тишине голос руководителя испытаний показался гласом небесным: «Повтор!» И снова ничего… Несработка! Самое худшее, что может произойти. Потому что надо спускаться в штольню, к изделию, и устанавливать причину отказа. А кто знает, какие процессы идут внутри стальной оболочки, в каком положении взрыватели, как ведут себя свободные нейтроны… В принципе, взрыв может произойти в любой момент!
В суровые сталинские времена существовало неписаное правило: сдается в эксплуатацию мост, запускается на него первый эшелон, а внизу, под пролетом — все, кто имел отношение к строительству. От главного конструктора до главного инженера. Рухнет новостройка — всем кранты! Впрочем, им что так, что так кранты — хоть под мостом стой, хоть в кабинете сиди, хоть дома на диване лежи… В атомной промышленности, основанной еще товарищем Берия, строгости сохранялись дольше всего. Поэтому конструктор не мог ждать результатов на КП и обязательно лез в штольню. Да и кто лучше его разберется на месте — что к чему…
Пока отбойными молотками взломали бетонную пробку, дело подошло к вечеру, неровная двухметровая дыра чернела на сером фоне, как вход в преисподнюю. Если бы все прошло штатно, там и была бы преисподняя — радиоактивная труба со спекшимися в камень стенками, смертельная для всего живого. Вскрытие уже «заряженной» штольни столь же противоестественно, как эксгумация захороненного покойника. Из глубин сознания неоднократно проверенных атеистов поднимались темные волны суеверного страха, и приходилось преодолевать себя, чтобы пролезть в несуществующий по коммунистической идеологии ад.
Внутри пахло сыростью и притаившейся смертью. Было темно — лампочки на протянутом под сводом проводе почему‑то не горели. Шесть ответственных лиц в касках и рабочих комбинезонах, освещая путь фонарями, с усилием переставляли ватные ноги. Каждый представлял, как вспыхнет впереди адское пламя, расплавляя и корежа толстые, зигзагообразно установленные стальные противоволновые щиты, рельсы узкоколейки, испепеляя полуметровые бревна крепежа и водянистые человеческие тела. Впрочем, то, что в штольне не было освещения, вселяло надежду: могло произойти обрушение свода, повредившее провода. Это самый простой вариант неисправности, устраивающий почти всех. Значит, к изделию претензий нет, конструктора и изготовители ни при чем. А вот начальник полигона генерал Симонов виноват — не подготовил штольню как надо. Но и его вина не столь серьезна, чтобы голову снимать, завтра повторят испытание, отчитаются, на радостях и Симонова простят…
Так и оказалось. Когда прошли метров восемьсот, почти до конца штольни, уткнулись в завал, и все стало ясно: действительно многотонный пласт земли осел, выдавив двутавровую крепежную балку, она и порвала жгут проводов дистанционного управления и контроля. Симонов выматерился, Сливин на радостях хлопнул по плечу представителя изготовителей, ремонтная бригада выдвинулась на расчистку завала, а все остальные отправились в гостиницу пить водку.
«За то, чтоб завтра закончить!» — звякнули стаканы, но тост не сбылся. Утром объявили о создании ГКЧП, озабоченный Симонов прервал испытания и вновь замуровал штольню до особого распоряжения. Но его так и не поступило. Вначале разбирались с последствиями путча, потом начались катаклизмы распада СССР, и полигон оказался в другой стране — независимом Казахстане, который своего ядерного оружия не имел и испытывать чужое не желал. Через пару лет, когда вывозили оборудование, Сливин побывал на полигоне последний раз. На сопке над «изделием М» цвели маленькие желтые цветы, дул противный ветер, норовивший запорошить глаза степной пылью, закрывавшая вход бетонная пробка просела и растрескалась. Впрочем, кроме него, это никого не интересовало.
Сейчас, сидя на кухне собственной квартиры, Сливин испытывал такой же страх, как в штольне с невзорвавшимся ядерным зарядом. Но теперь страх исходил от неприметного автомобиля, точнее от того, что было с ним связано. Те люди не потерпят отказа. Да они просто убьют его! Возможно, взрыв машины под окнами и демонстративное убийство были призваны оказать воспитательное воздействие. И надо сказать, цель достигнута. Отказываться Сливину не хотелось. Но и совать голову в петлю опасно. Ну, получишь большие деньги, только какой в них толк, если тебя упрячут на десяток лет за решетку…
Одно дело — небольшие коммерческие сделки, а совсем другое — то, что ему предлагают. Хотя принципиальной разницы нет. «Надо либо иметь чистую совесть, либо не иметь никакой», — вспомнил Сливин известный афоризм. Но с другой стороны, никогда не поздно покаяться. Если он поможет разоблачить тех, ему гарантируют прощение и защиту.
Конструктор вылил в стакан остатки коньяка и выцедил ароматную жидкость мелкими глотками. Спиртное придавало смелости еще в большей степени, чем оружие. Но по мере того, как утихал страх перед теми людьми, нарастала тоска из‑за Маши. Где она? А главное — с кем?
Маша находилась в «люксе» на двенадцатом этаже гостиницы «Космос» с недавним гостем их дома Лечи. Несмотря на то, что они пришли сюда лишь десять минут назад, она, совершенно голая, стояла в той же позиции, которая недавно так возбудила мужа, а Лечи, скинув только нижнюю часть одежды, делал то, в чем мужу было отказано.
Когда чеченец позвонил и назначил свидание, Маша лишь на миг задумалась. По взглядам, которые бросал на нее гость, она предполагала подобную возможность. И знала, что согласится встретиться с широкоплечим кавказцем, столь же мужественным, сколь и обходительным. Повседневная жизнь очень пресна и обыденна, иногда можно позволить себе расслабиться и «вильнуть» — так они с Маринкой называли кратковременные интрижки на стороне. Она была достаточно искушенной, чтобы допустить большую вероятность физической близости, но не предполагала столь стремительного развития событий.
На нее произвел впечатление шикарный автомобиль и большой букет роз на длинных крепких стеблях, который ослепительно улыбающийся Лечи вручил ей, как только захлопнулась широкая дверца.
— Какая прелесть! — она зарылась лицом в темнорозовые лепестки. — Сколько же это стоит зимой‑то?
— А‑а‑а, — небрежно отмахнулся кавказец. — Какая разница! Что, у нас денег нет? Есть деньги! А для красивой женщины ничего не жалко!
Автомобиль стремительно несся по обледеневшей Москве, и казалось, водителя не беспокоят ни дорожные условия, ни светофоры, ни другие машины. Маша почему‑то вспомнила, что Василий избегал ездить в гололед, соблюдал правила и очень боялся гаишников. Муж был элементом пресной жизни. В салон не проникали звуки с улицы, даже гула мотора не слышно, словно спидометр, показывающий сто десять километров, стоял на неподвижном тренажере, лишь имитирующем быструю езду.
— Вы так и не узнали, кто тогда устроил стрельбу? — спросила Маша, чтобы нарушить неловкое молчание.
Лечи дернул головой, будто его ужалила оса.
— Нет! Ничего понять не можем. Недавно одного бандита убили. Лекаря, его люди теперь на всех кидаются. Думали — они. Проверили — не они. Ничего понять не можем. И милиция ничего не понимает. Главное, никто не знал, что я к вам еду!
Маша вдруг почему‑то вспомнила человека, невнятно бормочущего за мусорными баками. Может, это никакой не пьяный? Портативной рацией сейчас никого не удивишь… Она задумалась — сказать или нет? Но решила промолчать.
— Я думаю, они не меня убить хотели, — неискренним тоном произнес Лечи. — Они этого осетина убить хотели. Как захотели, так и сделали.
Даже неискушенной Маше стало ясно, что спутник врет. Появился какой‑то неприятный осадок, на миг захотелось выйти из машины, нырнуть в метро и как можно быстрее вернуться домой.
— Будем слушать музыку? — Лечи потянулся к панели и тронул какую‑то кнопку. Загремели мощные колонки. Она откинулась на спинку сиденья и расслабилась. Неприятное ощущение прошло.
— Куда мы едем? — для приличия спросила Маша, хотя вопрос не требовал ответа.
— В хорошее место, — отозвался Лечи.
Маша «виляла» не первый раз, а потому знала стандартную программу. Цветы, ресторан, изысканное угощение, комплименты, волнующие ухаживания, потом приглашение на дачу, домой, в баню и обязательный секс, ради которого, собственно, все и затевалось. Розы она уже получила, и когда Лечи запарковался под запрещающим знаком у вогнутого черного небоскреба, Маша решила, что в гостиничном ресторане заказан столик. Но она ошибалась.
Швейцар и два охранника в камуфляже почтительно приветствовали ее спутника, бесшумный лифт с ощутимым ускорением вознес их на двенадцатый этаж, где дежурная раскланялась с не меньшим уважением. Пройдя по гасящему шаги ковролину. Лечи своим ключом отпер полированную дверь и пропустил Машу вперед. Только войдя внутрь, она поняла, что никакого ресторана не будет: они оказались в двухкомнатном номере. «Наверное, обед должны принести сюда», — подумала она, снимая дубленку и проходя в гостиную. Никаких следов предварительной подготовки заметно не было: ни вазы с фруктами, ни шампанского, ни даже скатерти на столе.
— Знаешь что, давай поговорим как взрослые люди, — деловито сказал Лечи, словно прочитав ее мысли. — Обычно женщину ведут в ресторан — клубника, мороженое, ликеры… Ну и там танцы‑манцы, разговоры умные, а все для чего? Чтобы в постель потом лечь! Так, да?
Маша молчала.
— Только у меня сейчас совсем времени нет. Я даже подарок тебе купить не успел. Поэтому ты его сама купи.
Он полез во внутренний карман пиджака и небрежным жестом бросил на стол пачку стотысячных купюр в банковской упаковке.
— Десять миллионов хватит? Должно хватить! Только время зря тратить не будем, начнем с главного. Раздевайся!
— Как, прямо сейчас? — ошарашенно переспросила Маша. По ее меркам десять миллионов являлись огромной суммой. Она никогда не получала денег за секс. Тем более таких денег. И никогда не выслушивала столь прямолинейных, лишенных даже флера пристойности предложений.
— Конечно. А чего играться?
Лечи смотрел строго и требовательно. Он заплатил за товар и не сомневался, что его получит. Другого просто быть не могло. Сейчас он уже не улыбался, не разыгрывал галантного кавалера. Каменное лицо, холодный блеск чуть прищуренных глаз, подрагивающие от скрываемого возбуждения ноздри… Она находилась в полной его власти, обратного хода не было. Человек, запросто выкладывающий из кармана такие деньги, вряд ли расположен к шуткам. И не потерпит отказа. Маша вдруг увидела происходящее со стороны: себя в гостиничном номере наедине с возбужденным кавказцем, десятимиллионную пачку на столе, многозначительно глянувшую им вслед дежурную… Если Лечи изобьет ее и изнасилует, никто, ни один человек в мире ей не посочувствует. А столько денег… Хватит поменять наконец старую машину или купить шикарный гарнитур кожаной мягкой мебели. В конце концов от нее не убудет, она не девочка и знала, на что шла… Но как ни успокаивала она себя, страх холодными пальцами сжимал сердце. Если бы можно было произнести заклинание и в тот же миг оказаться дома, то черт с ними, с деньгами. Тем более объяснить мужу их происхождение совершенно невозможно.
— Что стоишь, как дерево? Давай раздевайся! — с пока еще легкой угрозой сказал Лечи.
Будто загипнотизированная. Маша вжикнула длинной «молнией» и принялась стягивать узкое платье. Убедившись, что она подчиняется, Лечи снял брюки и белые, в синий горошек, трусы. Оставшись в рубашке и пиджаке, он жадно смотрел, как она скатывает с ног черные колготки, и тихонько рычал. Скосив глаза, Маша увидела, что его внушительный половой орган уже напряжен и готов к действию. «Хоть бы все скорей кончилось», — подумала она. «Вилянье» выходило неудачным. Она не была большой любительницей секса, куда больше привлекала прелюдия, атмосфера флирта и предчувствие того, что должно произойти. Если бы кто‑нибудь позвал ее просто трахнуться, она бы никогда не согласилась. Ну да ладно, заработать десять миллионов тоже неплохо. Раз уж так вышло…
Сняв бюстгальтер и трусики, она неловко замерла, не зная, куда девать руки и что делать дальше. Кровать находилась в другой комнате… Идти туда самой или ждать, пока он ее отведет?
Пружинистым тигриным прыжком Лечи преодолел разделяющее их расстояние.
— Повернись! — не утруждая себя обычными в таких случаях комплиментами и поцелуями, он нагнул Машу так, что маленькие груди легли на холодную полированную поверхность стола. И будто пестик от ступы ворвался в ее тело, стремясь истолочь в пыль все, что под него попадет. «Скорей бы, скорей бы…» — пульсировала в мозгу единственная мысль. Она не испытывала ничего, кроме стыда, раздражения и страха. «Может, за дверью другие дожидаются… Или завезет на всю ночь к дружкам… И придушить вполне может. Ну и вляпалась, дура!»
Когда пестик вышел из нее. Маша облегченно перевела дух, но преждевременно: Лечи стал вторгаться в то место, которое создано природой не для секса, хотя нередко используется и в таких целях.
— Нет, не надо, туда нельзя! — закричала Маша, вырываясь. У нее был геморрой, поэтому возможность анального секса исключалась начисто. Но партнеру было на это наплевать. Схватив Машу за волосы, он удержал ее в прежнем положении и довел свое намерение до конца. Маша застонала. Теперь каждый толчок твердого, как камень, пестика причинял ей резкую боль. Секс превратился в пытку…
Сливин, конечно, ничего этого не знал. Коньяк ослабил владевшее им напряжение, но обида и тоска не проходили. Сейчас он думал только о Маше и уже не боялся тех людей. В конце концов их дело предложить, а его дело — принять предложение или отклонить. А чтобы защитить себя от мести, надо взять страховку. Про это он вычитал в шпионской книжке. Правда, там не помогла и страховка — ее просто‑напросто выкрали, а героя застрелили из бесшумного пистолета. Но тот слишком много знал, и его было очень нужно ликвидировать. А что знает Сливин про тех людей? Да ничего!
Он сел за пишущую машинку, заправил чистый лист, на минуту задумался.
«Я, Сливин Василий Семенович, опасаясь за свою жизнь, хочу сообщить следующее…»
Пальцы уверенно порхали по клавиатуре, и текст складывался как бы сам собой.
«Три месяца назад ко мне обратились за консультациями теоретического характера два человека, ранее мне неизвестных…»
Каретка остановилась, Сливин задумался. Насчет консультаций теоретического характера он не слишком отошел от истины: надо было определить, что находится в тяжелом, с завинчивающейся крышкой контейнере — оружейный уран или топливо для реакторов. Но как могли «выйти» на засекреченного атомщика неизвестные ему люди? Не объяснять же органам безопасности, что он уже давно «консультирует» и хорошо известен в определенных кругах…
Поразмышляв немного, Сливин хлопнул себя по лбу. Ведь читать этот документ будут в том случае, если его убьют, значит, он может не задумываться над объяснениями! Быстро напечатав все, что знал о тех людях: возраст, приметы, имена (наверняка вымышленные), места встреч, он закончил сакраментальной фразой: «В случае моей насильственной смерти прошу винить этих лиц, безуспешно склонявших меня к измене Родине и отомстивших за отказ».
Это и есть страховка. Теперь надо ее надежно спрятать, а тем, как бы между делом, сообщить о ее существовании.
Сливин повеселел. Он пошлет их к черту и снимет с себя давящий уже несколько месяцев груз. К черту! Он сам по себе и не собирается ни на кого работать. Тем более на другое государство. А ведь ясно, что с такими вопросами частные лица не обращаются. Из‑за их спин торчат уши чужеземных спецслужб! Интересно, чьих? Американских? Вряд ли. У тех налаженная атомная промышленность, и их агенты не станут покупать реакторную отработку под видом урана‑235. И немцы не станут этого делать, и французы, и англичане… Скорей Ближний Восток… Ирак? Хуссейн изо всех сил рвется к бомбе, собирает у себя специалистов, но украсть проще, чем сделать, поэтому они могут действовать по различным каналам… А через Николая там хорошо знают, кто такой Сливин. И внешность этого «Саши»… Вначале он принял его за азербайджанца… Да, Ирак! А значит, подвел их к нему не кто иной, как Игорь Бобренков… Вот тебе и тихоня! Правда, целей они ему скорей всего не раскрывали, он мог думать, что речь идет об условиях выезда… Но тем не менее рассказал о «консультациях» и тем дал возможность войти с ним в контакт…
— Вот вам! — Сливин показал в пространство кукиш. Но лучше ему не стало. По мере того, как отпускали проблемы с теми людьми, все сильней накатывали волны злой и бессильной ревности. Как решить эту проблему, он не знал. Точнее, знал, но не умел. Если бы за ним стояли решительные, не связанные в действиях люди… Взгляд пробегал по строчкам страховки и зацепился за последнюю фразу. «В случае моей насильственной смерти прошу винить этих лиц…» В мозгу словно что‑то щелкнуло, мысли накладывались одна на другую, выстраивая сложные логические комбинации, приводя доводы за и против…
Еще несколько минут назад простая логика и обыкновенный здравый смысл подсказывали ему единственно верное решение. Но выжигающая мозг ревность и жующая внутренности тоска перевесили чашу здравомыслия. Душу дьяволу продавали всегда не только и не столько за золото. Рукой, ставящей на кабальном договоре подпись собственной кровью, водило неудовлетворенное тщеславие, испепеляющая страсть или неутоленная месть. Золото, в конце концов, служило всего лишь средством… И атомный конструктор Сливин, с легкостью отказавшийся только что от десятков тысяч долларов, передумал, когда появилась возможность добавить к деньгам всего одну услугу. Пустяковую для тех людей. И неоценимую для него самого. Потому что избавление от ощущения собственного бессилия, никчемности и ничтожности значило для него больше, чем все деньги мира. Хотя слесарь Иванов, грузчик Петров и сантехник Сидоров, как люди предельно конкретные, не склонные к самокопанию и рефлексиям, с ним бы, конечно, не согласились.
Договор с дьяволом был подписан. И тут же энергия многочисленных спроектированных Сливиным «изделий» толчками стала входить в его тело, увеличивая рост, раздувая грудную клетку и накачивая силой мышцы. Он почувствовал себя великаном, способным сотрясать землю и разрушать горы. Страховка была порвана вначале на две, потом на четыре части, потом вообще на мелкие кусочки.
Он раздавит соблазнившего Машу негодяя как поганую сколопендру! Вместе с отвратительно шикарным автомобилем. Да, таково будет дополнительное условие: вместе с автомобилем!
Прозвонил телефон и тут же смолк. Явственно запахло серой. Звонок повторился и вновь оборвался на половине. Комнату наполнил низкий гул адского гонга. В третий раз сигналы вызова шли, как и положено: один за другим, не прерываясь. На стенах тут и там появлялись горящие кабалистические знаки. После пятого звонка Сливин взял трубку.
— Это квартира Переверзева? — голос был обычный, человеческий и совсем не страшный. Но у Сливина выступил на лбу холодный пот и сердце заколотилось, будто стремясь вырваться наружу.
— Нет. Вы ошиблись.
Раздались гудки отбоя. Он быстро оделся, окинул взглядом привычную обстановку родного дома, как будто уезжал навсегда. Собственно, так и было: вернуться сюда должен был совсем другой человек. На диване лежал «моссберг». Хранить оружие на виду запрещено правилами, и Сливин, не разряжая, спрятал его в шкаф. Хотя это тоже являлось нарушением инструкции и он ощутил некоторый дискомфорт.
Серой «Волги» на прежнем месте не было. Видно, они убедились, что он не ведет двойную игру. А может, слежка — плод его взбудораженного воображения? Ехать по обледеневшей дороге не хотелось, но время поджимало, и он решил рискнуть. Впрочем, судьба по‑своему раскидывает карты и поправляет человеческие поступки. Замки замерзли, и он не смог попасть в салон. Пришлось выйти на магистральный проспект и голосовать немногочисленным частникам. Делал он это с неохотой, потому что не любил лишних трат, хотя доходы последнего времени позволяли не отказывать себе в маленьких удобствах.
Видавший виды «Москвич» с желтым гребешком на крыше прижался к тротуару с ювелирной точностью. Внутри сильно воняло застоявшимся табачным дымом, угрюмый водитель, назвав цену, не проронил больше ни слова. Машину «водило», у Сливина мелькнула мысль, что если произойдет авария, то все проблемы разрешатся сами собой. Но, видно, на роду ему было написано не разбиться в автомобильной катастрофе, а стать предателем, и судьба уверенно вела к конечной цели.
До центра доехали за тридцать пять минут. Он вышел на изуродованной Манежной, проверяясь, как учили, прошел до «Националя». Хотя время было несъемное, вдоль ряда припаркованных иномарок лениво прогуливались несколько молодых девиц, прячущих лица от ветра за поднятыми воротниками дубленок. Очевидно, они ждали окончания летучего совещания, проходившего поблизости: компания угрюмых парней столпилась полукругом вокруг огромного черного «Вольво» с двумя открытыми дверцами. Оттуда им говорили что‑то важное, потому что слушали все очень внимательно.
— Здравствуйте, Василий Семенович, — раздалось за спиной, и Сливин нервно обернулся. — Пойдемте к машине.
«Дима» радостно улыбался, как будто встретил после долгой разлуки близкого родственника. Белая кожа, синие глаза, вздернутый нос — уж он‑то не был похож на араба. Что же заставляет его на них работать? Хотя ответ Сливину известен: деньги или услуги. А может, и то и другое.
За рулем замызганной, не привлекающей внимания «Хонды» сидел «Саша», который тоже очень обрадовался консультанту. Машина рванула с места и около часа колесила по улочкам и переулкам, причем посерьезневший «Дима» очень внимательно смотрел по сторонам и назад. Наконец они въехали в какой‑то двор, водитель остался на месте, а «Дима» увлек Сливина в дальний угол, где имелся пролом в кирпичном заборе. Через несколько минут, уже в четвертом или пятом дворе, он открыл обитую железом дверь, за которой открылись уходящие в глубину каменные ступени.
Обалдевший от беготни по проходнякам Сливин подумал, что они попадут в какое‑то зловещее подземелье. Но, пройдя через несколько захламленных комнат, напоминающих подсобки продовольственного магазина или склада, они оказались в небольшом ресторанном зале со сводчатым потолком и развешанными на голых стенах мечами, щитами, кольчугами и другими атрибутами средневековья. Из шести столиков накрыт был только один, и за ним сидел единственный посетитель — солидного вида мужчина лет сорока пяти с густыми черными волосами, смуглым лицом, усиками‑стрелочками и живыми черными глазами. Увидев гостя, он исполнил обязательный ритуал широкой улыбки и поднялся навстречу, протягивая по восточной манере сразу две руки, которыми почтительно сжал вялую ладонь Сливина.
— Очень рад с вами встретиться, Василий Семенович, — без каких‑либо признаков акцента сказал он. — Меня зовут Ахмед. Просто Ахмед, отчества у нас не употребляются.
Отправляясь на встречу, Сливин знал, что на этот раз его собеседником будет ответственное лицо, а не второстепенные фигуры. Ахмед сразу дал понять, что не собирается выдавать себя за гражданина США или европейских стран, и тем дезавуировал туманные намеки «Димы». Вести себя по‑другому было бы просто глупо. Ведь мало‑мальски сообразительному человеку ясно, что официальным сотрудником специальной службы любого государства может быть лишь представитель коренной национальности, и здесь внешность служит демаскирующим фактором.
— Сейчас стало гораздо легче работать, — доверительно, как хорошему товарищу, сообщил Ахмед. — Раньше не могли выйти из посольства — сразу же начиналась слежка. И уйти от нее было трудно… Впрочем, везде так. У нас еще хуже…
Он рассмеялся и кивнул неподвижно стоящему «Диме». Тот разлил по рюмкам кристально прозрачный «Абсолют», а после второго кивка мгновенно исчез.
— У меня есть дополнительное условие, — сказал Сливин и устыдился своего неуверенного, подрагивающего голоса. Он откашлялся и упрямо повторил, стараясь придать тону необходимую твердость:
— Дополнительное условие, да.
— Мы выполним любые ваши пожелания, — улыбнулся Ахмед. — Но… на Востоке принято не сразу переходить к делам. Может, для начала выпьем за знакомство, покушаем… Рекомендую прекрасную осетрину, здесь она всегда свежая, да и готовят очень хорошо. Хотя, строго говоря, нам ее нельзя. Знаете, почему? В позвоночнике, около головы, есть крестообразный хрящик. И все. Истинно верующий мусульманин должен отказаться от такой пищи. Но…
Он развел руками и улыбнулся, надеясь на понимание.
— Мало кто соблюдает все запреты. Особенно далеко от дома. За знакомство?
Сливин не собирался пить, но поднял рюмку, чокнулся и проглотил холодную обжигающую жидкость. Ахмед умел расположить к себе и снять напряжение. Он с аппетитом ел отварную осетрину, которую обильно намазывал хреном. Сливину кусок не шел в горло. В конце концов его вербовали первый раз в жизни, и он хотел, чтобы все скорей завершилось. А Ахмед занимался вербовками всю свою жизнь и стремился сделать рутинную процедуру приятной. По крайней мере для себя.
— Я не голоден, к тому же спешу. За знакомство мы уже выпили и можем перейти к делу, — он понимал, что выглядит занудой, но ему было наплевать на произведенное впечатление. Покупателям нужны вовсе не его застольные манеры.
— Хорошо, — накрахмаленной салфеткой Ахмед тщательно промокнул губы. Сейчас Сливин рассмотрел седину в густых волосах и глубокие складки на переносице. Видно, осуществлять вербовки тоже довольно нервное дело.
— Вы знаете, что нас интересует?
— Чертежи и расчеты. Технологические схемы. Что там еще?
Ахмед медленно покачал головой.
— Нам нужно готовое изделие. Мы заплатим полмиллиона долларов, предоставим убежище и выполним любые ваши пожелания.
— Изделие?! Это совершенно невозможно! — у Сливина даже лоб вспотел от напряжения. Пальцы потянулись к салфетке, но она была такой снежнобелой и твердой от крахмала, что он конфузливо отдернул руку и полез в карман за платком.
— Их всего несколько штук! И каждое у пользователей. Я не имею к ним никакого отношения, я даже не знаю, в каких частях они находятся!
— Местонахождение одного вы знаете совершенно точно, — уверенно сказал Ахмед.
— ?! — молчаливое изумление Сливина было неподдельным.
— Того, которое законсервировано на Семипалатинском полигоне, — буднично пояснил собеседник.
Сливин вздрогнул. В голову ударила горячая волна, желудок сжал спазм.
— Откуда вы знаете?
Ахмед усмехнулся.
— Вы же понимаете, что я не могу отвечать на подобные вопросы.
— Откуда?!
— Только для вас. Чтобы показать глубину доверия и дружеской расположенности. Мои коллеги опрашивали вашего друга Николая Соколова…
— Вот сволочь! — Как‑то они вместе провели командировочный месяц в Арзамасе‑16, коротая длинные вечера выпивкой и рассказами «за жизнь». Тогда случай на испытаниях казался просто курьезом.
— Не судите строго своего товарища, — доброжелательно сказал Ахмед. — Он не желал вам ничего плохого. Поймите и его: он же должен продемонстрировать лояльность своей новой родине. А скрыть что‑либо при опросах довольно трудно. Скажем прямо — невозможно.
— Сволочь! — убежденно повторил Сливин. Как и многие сослуживцы, он скептически расценивал постоянные призывы первого отдела к бдительности. И, оказалось, зря…
— Хотите еще выпить? — дружелюбно спросил Ахмед, разливая водку.
— Нет, — мотнул головой конструктор. Больше всего сейчас он хотел оказаться как можно дальше от дьявола, имевшего, правда, вполне цивилизованный и даже респектабельный облик. Нечистый всегда старался принимать благообразный вид. Но его сути это не меняло. Продавать душу расхотелось. Но он понимал, что обратного хода нет. Его могут просто не выпустить отсюда. Задушат удавкой и бросят в канализационный люк. И все дела…
— Мне кажется, вы разволновались, — проницательно заметил Ахмед, ловко вставляя в расслабленные пальцы полную рюмку. — И совершенно напрасно. Ведь согласитесь, с формулами и чертежами много возни. Вы не все помните наизусть, пришлось бы копировать, проносить через зоны контроля, рисковать. А ведь изделие уже всеми забыто и никому не нужно, вряд ли его охраняют. Разве не так?
— Так… — Сливин второй раз выпил против своей воли. Он понемногу успокаивался. Парадокс идиотского бытия состоял в том, что боеспособный фугас действительно списан со всех учетов. По документам он израсходован на проведение испытания. В настоящее время полигон не охраняется. Самое большое препятствие — бетонная заглушка штольни. Но она растрескалась еще несколько лет назад, и точечные направленные взрывы без особого шума вскроют захоронение.
— Какие могут возникнуть препятствия?
— Я давно там не был. Но думаю — никаких. Разве что… — конструктор задумался.
— Что? — встрепенулся Ахмед, и Сливин понял: для него очень важен положительный результат, он тоже волнуется, хотя и умело это скрывает.
— Там кругом степь и сопки, группе чужих людей трудно пройти незамеченными… И потом — от старых выбросов остались несколько пятен с повышенным фоном. На них лучше не попадать — можно схватить дозу…
— И что тогда? — быстро спросил Ахмед. — Выход из строя, заболевание, смерть? Как скоро они наступят?
— Фон невысок, так что последствия могут проявиться через несколько лет.
— Ну, это не страшно, — разведчик с облегчением улыбнулся, и Сливин понял, что сам он не собирается идти к штольне.
— Теперь о транспортировке. Каковы размеры и вес?
— Представьте бочонок из‑под пива. Высота шестьдесят сантиметров, диаметр в средней части сорок. Весит девятнадцать килограммов.
— Всего‑то! Прекрасно! А какова толщина бетонной заглушки?
Он знал и про это. Впрочем, дьявол знал все, о чем был осведомлен Николай. Но тот был чистым теоретиком и на полигоне побывал раз в жизни.
— Чуть меньше двух метров.
Ахмед погладил усы.
— Неужели она выдерживает взрывную волну? — в вопросе прозвучал не профессиональный, а чисто человеческий интерес.
— Конечно. Во‑первых, заряд несколько заглублен, во‑вторых, в туннеле система волногасящих щитов, да и мощность не мегатонная…
Разговор продолжался около часа, наконец Ахмед прекратил расспросы и задумался. Складки на переносице обозначились резче.
— Я дам вам подробную схему местности и инструкцию по переводу изделия в эксплуатационное положение, — решил подвести итоги Сливин. — Остальное меня не касается.
— Да, да, — рассеянно отозвался Ахмед, выходя из задумчивости. — Мы еще вернемся к этому чуть позднее. Может быть, придется внести в наш план небольшие поправки. Вот ваш аванс.
Откуда‑то из‑под стола он извлек небольшую мужскую сумочку, именуемую в просторечии «пидоркой», расстегнул «молнию» и, сдвинув тарелки, вытряхнул на скатерть то, что находилось внутри. Десять пачек стодолларовых купюр.
Сливин оторопел. Самое большее, что он получал за свои консультации, это две тысячи долларов. Лежащая перед ним сумма казалась нереальной. Он вряд ли сумеет распорядиться такими деньгами!
— Что‑то не так? У вас ведь предпочитают расчеты наличными? Я могу открыть счет в любом банке мира.
— Нормально, — выдавил из себя конструктор, складывая деньги обратно. Несчастный Бобренков видел такой куш конечным результатом длительной и сложной работы.
Дьявол как будто умел читать мысли.
— Еще вопрос… Где ваш сослуживец Бобренков? — черные глаза внимательно прищурились.
— Мы не закончили, — не очень вежливо перебил Сливин. — Здесь нет микрофонов?
Разведчик сдержал улыбку. Спохватился!
— Нет. Помещение заказано через третьих лиц, никто не знал, что я здесь буду. О вас не знали тем более.
Про чувствительный микрофон его собственного магнитофона Ахмед говорить не стал. Только полный профан мог предположить, что их разговор не записывается.
— У меня обязательное условие. Без него договоренность не состоится, — напряженно сказал конструктор и отодвинул сумочку.
— Пожалуйста. Мы все выполним, — разведчик привычно раздвинул губы, обнажив широкий оскал белых зубов.
— Я хочу, чтобы вы устранили одного человека. Физически устранили. Вместе с его автомобилем.
Искусственная улыбка исчезла. Если бы в подвал ворвались вооруженные чекисты, Ахмед был бы изумлен меньше.
— Фамилии его я не знаю, — продолжил Сливин. — Он ездит на двухдверном «БМВ» с закрывающимися фарами. Серебристого цвета. Автомобиль тоже должен быть уничтожен.
— А чем вам помешал автомобиль? — недоуменно спросил разведчик. — И вообще… Так не бывает! Если даже фамилию не знаете… Вы, наверное, шутите…
— Я не шучу. Это обязательное условие. Без него сделка не состоится.
Ахмед пожал плечами. Магнитофон зафиксировал не только измену родине, но и подстрекательство к убийству.
— Какой номер машины? — из кармана он достал трубку сотового телефона и принялся нажимать клавиши.
Сливин назвал цифры. Букв он не запомнил.
Разведчик поднес телефонную трубку ко рту и заговорил так, будто под языком у него перекатывались камни. Затем наступила пауза.
— Надо подождать, — пояснил Ахмед. Пауза затянулась. Потом трубка ожила, и лицо разведчика закаменело.
— Сейчас мне перезвонят, — сказал он. — С этой машиной что‑то нечисто…
Звонок последовал через полчаса. Ахмед внимательно слушал, и его лицо напрягалось еще больше. Он спрятал трубку и внимательно посмотрел на «заказчика».
— Это Лечи Эранбаев. Ближайший помощник Горца — руководителя чеченской диаспоры. Очень заметная и влиятельная фигура. Поднимется большой шум, возможны самые неожиданные последствия…
— Теперь я могу ответить на ваш вопрос, — тихо проговорил Сливин, чувствуя, как ненависть к недавнему гостю наполняет все его существо. — Лечи и увез куда‑то Бобренкова. Я сам направил его к Игорю для консультаций. После этого он пропал.
Ахмед сильно дергал себя за ус, как будто собирался его оторвать.
— Это точно?
— Абсолютно. Думаю, теперь у вас появился и личный интерес выполнить мою просьбу.
— Не личный, а деловой… Но вы сказали, что не знаете того человека…
— Не знал его фамилии. Но знал, что он отъявленный негодяй.
— Сколько в Москве негодяев? Почему же вы выбрали одного?
— Это мое дело. Личное дело. Вас оно не касается.
Ахмед задумался. Впервые за время обеда он казался серьезно озабоченным.
— С учетом всех обстоятельств я сам не могу решить этот вопрос. Мне нужно провести консультации.
Подписание договора откладывалось. Сливин подвинул сумочку с деньгами поближе к дьяволу. Но тот покачал головой.
— Наши переговоры не прерываются, достигнутые договоренности остаются в силе. И прощаемся мы ненадолго.
Невесть откуда взявшийся «Дима» тем же путем вывел конструктора в проходные дворы.
— Не заблудитесь? — он фамильярно похлопал Сливина по плечу. — Вам туда, прямо за мусорные баки.
Обитая железом дверь захлопнулась, ржаво проскрежетал засов. Оставшись один в безлюдном незнакомом закоулке, конструктор ощутил прилив страха. Сумочка оттягивала руку. В сегодняшней России убить могут из‑за трехсот долларов. Сто тысяч при себе — верный смертный приговор. Сливин побежал к мусорным бакам, оскальзываясь на чем‑то мягком, обогнул их. Из‑под ног шумно шарахнулись в стороны несколько кошек. Сердце провалилось в желудок, потом затрепыхалось в горле. Не разбирая дороги, он кинулся в пролом и пришел в себя, только вырвавшись на мощенную булыжником улицу.
Лечи отпустил Машу, когда стало смеркаться. За целый день он сделал не больше трех коротких перерывов. Около часа она пролежала грудью на столе в гостиной, потом он перекинул ее через плечо и отнес в спальню, бросив на кровать с не очень чистым бельем. Он обращался с ней, как с резиновой куклой для секса: поворачивал то так, то эдак, ставил на колени, и все это молча, лишь иногда отдавая короткие приказания, которые она немедленно исполняла. Ибо от него исходили столь сильные волны первобытной животной силы, что ее воля была полностью парализована: современная эмансипированная женщина, кандидат наук, старший научный сотрудник закрытого оборонного НИИ превратилась в обычную самку мезозойской эры, существующую только для того, чтобы безотказно выполнять все прихоти схватившего ее возбужденного самца.
Насытившись, он сослался на занятость и немедленно отправил ее прочь, даже не дав помыться. Когда она шла по покрытому ковролином коридору, ноги дрожали и подгибались в коленях, она пошатывалась, как пьяная, и с трудом сдерживала приступы рвоты: во рту ощущался запах, характерный для конечного участка пищеварительного тракта.
Возле лифта совсем молодой черноусый парень схватил ее за рукав дубленки:
— Слюшай, карасавица, подем к нам шампанскую пить! Мы тэбя не обыдим!
Вырвавшись, Маша впрыгнула в кабину, двери сомкнулись. Из затемненного зеркала на нее смотрела незнакомая женщина с запавшими глазами. В таком виде идти домой было нельзя.
Она поехала к Маринке. Там молча, не отвечая на вопросы подруги, долго чистила зубы, потом залезла в ванну, а когда расслабилась в горячей воде, с ней случилась истерика. Маринка напоила валерьянкой, выслушала сбивчивый рассказ о происшедшем, успокоила:
— Что делать, бывает. Одна моя знакомая пошла раз с негром за триста зеленых, так он ей сосок откусил. А этот хоть заплатил?
Помедлив, Маша покачала головой.
— Скотина! Так, как он изгалялся, — не меньше миллиона стоит. А может, и все полтора!
Маша всхлипнула.
— Ладно, хватит! — заключила Маринка. — Что получилось, то получилось. Хорошо, что целой осталась. А зад зарастет. Теперь надо мужа успокоить.
Она набрала номер.
— Соскучились за женой, Василий Семенович? Мы тут чай допиваем, сейчас буду провожать. А вы встречайте!
И, положив трубку, повернулась к Маше.
— Настроение вроде нормальное. Сейчас я тебе новые трусики дам, одевайся и дуй домой, замаливай грехи.
Сливин встретил супругу как ни в чем не бывало.
— Не замерзла? Там такой ветер — деревья в дугу гнутся.
— Да нет. Я же сразу в метро, потом у Маринки просидели… А ты ходил куда‑нибудь?
— Куда мне идти в такую погоду… Телевизор смотрел, ружье почистил.
После ужина супруги Сливины долго пили чай на кухне и разговаривали. Здесь было тепло, уютно и безопасно. События прошедшего дня отодвинулись и расплылись. При желании можно было сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего сегодня и не произошло. Только спрятанные каждым деньги являлись материальным подтверждением того, что имело место в действительности.
Когда Маша стала собирать посуду, Сливин, подчиняясь интуитивному импульсу, отодвинул занавеску и выглянул в окно. В тени у соседнего подъезда стояла какая‑то машина. Хотя рассмотреть можно было только силуэт, у него тревожно заколотилось сердце. Похоже, что вернулись те, кто наблюдал за ним днем. А может, они и не прекращали слежки… Настроение испортилось, хотя в глубине души он надеялся, что его подозрения беспочвенны. Прикрыв занавеску, он приник к небольшой щели, напряженно всматриваясь в темноту.
«Это „жигуль" или „Москвич", — успокаивал он себя. — Мало ли в Москве машин!» Но вскоре во двор въехало такси и фары осветили неприметную серую «Волгу». Сливин испуганно отпрянул.
Серая «Волга» принадлежала оперативному отделу Службы внутреннего контроля. И конечно, находилась она у дома Сливина не случайно, а вследствие реализации разработанного генералом Верлиновым плана отработки института. Близким другом Николая Соколова являлся перспективный старший научный сотрудник Бобренков. Когда люди Верлинова пришли в первый отдел института, то оказалось, что Бобренков исчез.
— Все совпадает, — докладывал Межуев Верлинову. — Он действительно дружил с Соколовым, получал от него письма. Скорей всего он уже там. А вот и его фотография. На кого похож?
С черно‑белого снимка смотрело вытянутое, от природы растерянное лицо в дурацких очках, съехавших с переносицы.
— Вылитый Паганель! — не дожидаясь реакции начальника, сам себе ответил майор. И продолжил доклад:
— Однако осмотр квартиры дал несколько странные результаты. Все вещи на местах. Нет только бритвы, зубной щетки, пасты, мыла. На месте даже старый «дипломат», с которым он ездил в командировки. Такое впечатление, что он пошел в гости с ночевкой и собирался вернуться.
— Или уехал налегке, — Верлинов внимательно рассматривал фотографию, как будто пытался по облику распознать логику поступков человека. Нередко это ему удавалось. — Ничего ценного у Паганеля быть не может, а зачем тащить через границу всякое старье?
Межуев кивнул.
— Ничего ценного, действительно. В смысле материальной ценности. Но есть семейная реликвия — Библия. Бобренкову она досталась, когда он еще был студентом, причем в очень плохом состоянии — отдельные растрепанные листы. Парень отдал ее в реставрацию, переплел, причем в те времена это дело не поощрялось, запросто могли вышибить из института. Он очень дорожил ею. И никогда бы не оставил. А она лежит на столе.
Верлинов рассеянно молчал, продолжая вглядываться в фотографию.
— Никогда нельзя давать агентам псевдонимы, основываясь на каких‑то реальных признаках. Видно, «Восьмой» не очень искушен в нашем ремесле.
Межуев понял, что шеф мысленно нащупывает подходы к главной фигуре. Он всегда опережал события.
— Да, с Ежиком та же картина. Мы подняли личные дела сотрудников, которые общались с Бобренковым. На «ежиков» отдаленно похожи трое. Один уже месяц лежит со сломанной ногой, второй две недели как в отпуске. А третий — завлабораторией Сливин — довольно долго говорил с Бобренковым после работы, охрана видела, как они ходили вдоль забора. И в тот же день Бобренков исчез.
— Что ж, отрабатывайте этого Сливина, — распорядился генерал.
С того дня сводки наружного наблюдения и контроля телефона каждое утро ложились на стол Верлинова. Он читал их с красным фломастером в руке, но подчеркивать было нечего: ни одного двусмысленного слова, ни одного подозрительного поступка. Так было до последнего воскресенья.
В понедельник Верлинов, как обычно, знакомился со сводками. На этот раз их пресное однообразие было нарушено. В субботу какой‑то мужчина назначил свидание Маше Сливиной. В воскресенье Маша на это свидание пришла, причем муж следил за ней и зафиксировал факт тайной встречи. Чуть позже в квартире Сливина раздался явно конспиративный телефонный звонок, и он, не очень умело проверяясь, приехал к «Националю», где встретился с молодым человеком, посадившим его в «Хонду», принадлежащую аспиранту института Дружбы народов Али Хамиду, гражданину Ирака. «Хонда» очень профессионально оторвалась от наблюдения. Домой Сливин вернулся через три часа, имея в руках сумочку"визитку", которой ранее у него не было.
Теперь документ был испещрен красными пометками, а в углу появилась резолюция: «Т. Межуеву. Продолжить активное наблюдение за Сливиным. Отработать Али Хамида и его спутника».
Едва Верлинов расписался под резолюцией, как раздался звонок «вертушки». Коржов срочно вызывал к себе.
Наталья Плотникова всегда очень тщательно готовилась к свиданиям. В этот раз она особенно старалась. Накрыв и красиво сервировав стол, она поставила на красные салфетки две свечи в бронзовых подсвечниках, застелила постель новым хрустящим, пахнущим свежестью бельем, приняла ванну, заправленную иранскими ароматическими солями. Когда она вытирала распаренное тело широким махровым полотенцем, от кожи шел пряный возбуждающий запах. Потом Наталья спрыснула дезодорантом подмышки и промежность, надела прозрачные кружевные трусики, чулки с резинками, примерила сильно открытый прозрачный бюстгальтер, но посчитала его лишним и забросила обратно в шкаф. Короткая узкая юбка, облегающая блузка и туфли на высоченной «шпильке» довершили наряд. Посмотревшись в зеркало, она осталась довольна собой. Теперь немного подкраситься — и будет полный порядок.
В это же время и Волк готовился к встрече. Он положил в карман два отрезка нейлонового шнура, откинув барабан, проверил боезапас «гауруса», сунул револьвер за пояс, но получилось ненадежно, и он переложил оружие за пазуху.
В дверь постучали. Обостренное чувство опасности заставило Волка прижаться к стене.
— Что надо? — устрашающим голосом спросил он.
— Открывай, свои, — по‑чеченски ответил человек, стоящий в коридоре.
Волк щелкнул замком, и в номер вошел Дунда. Судя по мокрым волосам и выбритой физиономии, он пытался привести себя в порядок, но сквозь аромат дорогого одеколона все равно пробивался тяжелый дух подземелья.
— Поговорить надо! — Дунда был нетрезв и настроен довольно агрессивно. Волк знал, что рано или поздно этот момент настанет: земляки не склонны прощать обиды. Но место было неподходящим, да и время выбрано неудачно.
— Потом поговорим, мне надо уходить, — миролюбиво сказал Волк. — Вы что, уже закончили там, внизу?
— Закончили, сегодня уезжаем! — отрезал Дунда. — Сейчас говорить будем. Ты меня при всех оскорблял, а мне домой возвращаться!
Действительно, по обычаям гор он не мог вернуться с висящей на воротнике обидой. Сразу пойдут разговоры, что Дунда не мужчина. Когда офис Лекаря штурмовали, автомат бросил и на бабу залез. А потом с мертвой свое дело сделал. Позор на весь род. И хотя никто его так поступать не заставлял, ему надо найти виновного.
— Ты зачем бабу застрелил, когда я свое дело делал? И еще сыном шакала назвал, сказал, что из‑за меня Бислана убили! За слова отвечать надо!
Он хотел сделать виновным Волка. Тот ощерился, но сдержал прилив злобы. Между кавказцами ссоры кончаются большой кровью. Поэтому до крайностей стараются не доходить.
— Кому Магомет поручил командовать? Вот я и командовал. Все под пули лезли, а ты на бабу. Я ее и пристрелил, чтоб ты отстал.
— Какой умный! А ты бы отстал, если уже начал дело делать? — Дунда подошел вплотную. — Из‑за тебя все! Поставили командовать — вот и командуй, а ко мне не лезь! Тогда бы я не с мертвой, а с живой — и никакого позора!
Дунда не собирался ничего понимать и пер нахрапом. Скорей всего он и не слушал приводимых доводов — никакие аргументы его не интересовали, на логику он плевал. Он хотел, чтобы вышло «по его», и готов был разорвать на куски и съесть без соли всякого стоящего на пути. В данном случае Волка. Но тут могла выйти осечка — Волк сам был точно таким, как Дунда. На него не действовало скрежетание зубов, горящий взгляд, угрожающе‑тяжелое дыхание и истерическая быстрая речь. Если бы они находились в подземелье без посторонних глаз, он просто‑напросто прострелил бы этому придурку башку и закопал в ближайшей расщелине.
Но сейчас убивать Дунду было нельзя. Потому что избавиться от трупа самостоятельно он не сможет, а людям Магомета это не понравится. Да и другие ребята знают, к кому пошел этот идиот. Значит, дойдет до его родни, а те объявят месть… И тогда долго не погуляешь, даже в большой Москве не спрячешься. Да, убивать нельзя, но пугнуть надо, чтобы сбить с толку…
— Значит, я тебя на бабу затащил! — Волк страшно выкатил глаза и, в свою очередь, заскрежетал зубами. — Мы под пули подставлялись, а ты юбку задирал!
Он пустил пену изо рта и, будто не владея собой, выхватил тяжелый револьвер. На секунду ствол больно уперся Дунде в живот, но тут же Волк вроде одумался и опустил оружие.
— Давай у Магомета спросим, кто прав! Давай в Гудермес поедем, у стариков спросим! У отца и братьев Бислана спросим! Давай шариатский суд устроим! Ну, выбирай что хочешь!
Дунда машинально потер живот. Любой из перечисленных вариантов сулил приумножение его позора и обещал новых врагов из числа соплеменников. А со своими лучше не ссориться. Он глубоко вздохнул. Пыл прошел, теперь следовало найти достойный выход из положения.
— Ладно, будем говорить как братья, — тон стал примирительным. — Как домой ехать? Все станут языками болтать, на меня пальцами показывать. И родственники Бислана опять же…
— А ты говори, что баба была живая. Хорошая баба, потому другие и врут, что завидуют. А за Бислана ты не отвечаешь. Не повезло ему, что тут сделаешь! Такова воля Аллаха…
Дунда задумался, и, судя по выражению лица, мысли у него были невеселыми.
— Я один так скажу, а все по‑другому. Кому поверят?
«Верно, — подумал Волк. — Поверят тем, кого больше. А Дунда начнет выкручиваться, на меня валить. А меня нет, слово сказать некому. Значит, он и прав. А я виноват, потому в Москве и остался, побоялся домой приехать…»
— Тогда оставайся здесь.
— Нельзя. Велели в гостинице до вечера ждать, потом в поезд посадят.
— Я с Магометом договорюсь. Он меня уважает, — самодовольно произнес Волк.
Дунда задумался.
— Все уедут, а я останусь? Эти, здешние, хоть и земляки, а нас за людей не считают… Говорят, что мы в горах коз ебем… То на пули заставляют идти, то камни таскать… В подземелье сколько держали, как скотов…
— Со мной не пропадешь! Магомет и работу обещал, и деньги. А на этих внимания не обращай, они сами откуда здесь появились? С тех же гор, от тех же коз. Поживем тут немного и станем как все.
Быть «как все» — самое естественное состояние для горца. Дунда приободрился.
— Если так, бакшиш за мной, — он улыбнулся, и улыбка вышла немного заискивающей. Самую малость. Но Волк сумел это заметить и преисполнился гордостью: наконец‑то Дунда признал его авторитет.
— Держись ближе ко мне, не пожалеешь! — чуть свысока, но в общем доброжелательно сказал он. И, чтобы закрепить произведенное впечатление, полез в карман, достал паспорт Плотниковой и показал фотографию.
— Нравится?
Дунда впился жадным похотливым взглядом.
— Хорошая сука! Вот ее я бы привязал к дереву!
— Зачем к дереву? — снисходительно усмехнулся Волк. — Привык коз к дереву вязать… К кровати привяжем!
— А когда? — встрепенулся Дунда. Подначку насчет коз он оставил без внимания, значит, окончательно принял старшинство Волка.
— Да прямо сейчас и пойдем! — зареготав. Волк хлопнул его по плечу. Дунда в восторге схватил тяжелую ладонь и крепко потряс.
Виталий Карпенко вторую половину дня провел с капитаном Королевым на центральном складе арттехвооружения Министерства обороны России. У них имелась надлежащим образом составленная заявка, украшенная всеми необходимыми резолюциями, но из кабинетов, где имелись лишь чиновники, бланки, ручки, чернила и печати, к складским помещениям, заполненным тем, что их интересовало, офицеры попали уже к концу работы — Стальная дверь секции специального стрелкового оружия оказалась запертой и приоткрылась только после мощных ударов карпенковского кулака.
— Давайте завтра с утреца, — благодушно сказал рыхлый старший лейтенант. Ему было за сорок, и столь явное несоответствие возраста и звания наглядно демонстрировало, что служит он не ради карьеры.
— До завтра, друг, многие не доживут, — поблатному усмехнулся Королев и ткнул ему под нос заполненную неряшливым почерком накладную, которую начальник секции принял с явной неохотой.
— Гранаты «РГН» — тридцать шесть штук, нож разведчика специальный — двенадцать штук, фугасный заряд радиоуправляемый — три штуки, — вслух прочел старлей, причем по мере того как читал, голос его становился все тише. — Автоматические пистолеты Стечкина — двенадцать штук, приборы беззвучной беспламенной стрельбы — двенадцать, лазерные целеуказатели — двенадцать, патроны пистолетные девятимиллиметровые — тысяча двести, автоматы «АКМ» — десять, подствольные гранатометы — десять, снайперская винтовка Драгунова — одна, ручной пулемет Калашникова — один…
Служебному долголетию старлея в немалой степени способствовало отлично развитое чутье. Подобные наборы получают не штабные канцелярские крысы, не мотострелки и не «вэвэшники», не морские пехотинцы и даже не бойцы десантно‑штурмовых отрядов. Это типичное снаряжение для автономной диверсионной группы. А с головорезами из спецподразделений лучше не ссориться. Даже раздражать их не рекомендуется.
— Заходите, ребята, — засуетился он, распахивая дверь. — Мы тут просто обедать начали. Но раз надо… Миша, Иван!
Два прапорщика вскочили из‑за стола и принялись сноровисто бегать по огромному помещению, привычно лавируя между длинными рядами загроможденных всякой смертоносной всячиной стеллажей и вытаскивая из известных им уголков тяжелые ящики, коробки, цинки. На складе пахло оружейной смазкой, вороненым металлом, твердым промасленным деревом, кожей кобур и ремней — пахло оружием.
Карпенко любил этот запах, любил пистолеты, пулеметы, гранатометы, умел разбирать и собирать любые системы и прекрасно стрелял из каждой. Сейчас он наблюдал, как Королев проверяет массивные, но не лишенные изящества двадцатизарядные «стечкины», похожие на обычные штыки для автомата стреляющие ножи, крохотные цилиндрики лазерных целеуказателей.
— Здесь нет резьбы, его не закрепишь! — поднял капитан один из приборчиков.
— Вот делают, гады! — удивился прапорщик. — Щас заменю.
Карпенко подошел поближе, пересмотрел пистолеты, четыре отложил в сторону.
— И их замените.
— А тут что не понравилось? — спросил старлей.
— В этих двух — год выпуска…
Старлей, прищурясь, посмотрел.
— Шестьдесят третий. Ну и что? Они уже лет двадцать не выпускаются, новеньких взять негде!
— Это все известно, — невозмутимо пояснил Карпенко. — Просто в шестьдесят третьем прошла бракованная серия — с разобщителями из сырой стали. Нам неожиданности ни к чему.
Старлей пожал плечами.
— А два других?
— Они второй категории.
— Какой там! Новенькие, в заводской смазке, могу паспорта показать! — обиделся начальник секции.
— Не надо ничего показывать, я и так вижу, по воронению. А бумаги могут быть самые правильные, комар носа не подточит, хотя за ними полная туфта.
— Что‑то до сих пор я таких бумаг не встречал, — обиженно пробурчал старлей, укладывая забракованные пистолеты обратно в коробки. Он знал, что капризный получатель не ошибся: «стечкины» были в употреблении, хотя и недолго. Но не догадывался, что Карпенко прав и в другом: безупречная по форме заявка, послужившая основанием для отпуска оружия, являлась великолепно выполненной подделкой. Впрочем, это должно было остаться вечной тайной, если не произойдет маловероятной накладки в виде встречной проверки заявочных и отпускных документов.
Через час основательно загруженный микроавтобус выехал за пределы склада. Королев вытер платком вспотевшую шею и облегченно вздохнул. Карпенко взглянул на швейцарский хронометр. Стрелки показывали половину седьмого. А надо еще разгрузиться, провести инструктаж группы… К Наташе он явно опаздывал.
На макияж ушло немного времени. Последний раз посмотревшись в зеркало, она осталась вполне довольна собой. Квартиру наполнял вкусный запах: в гриле готовился цыпленок. У Виталия всегда волчий аппетит, а сейчас он придет после работы и наверняка целый день не ел. Как всегда. Ей было приятно ожидать его и готовить для него ужин. Ничего подобного раньше она не испытывала.
Муж вызывал раздражение своим кислым видом и вечными жалобами на не ценящее его начальство, пронырливых и завистливых коллег, тупых и своекорыстных зарубежных партнеров, плохую погоду, неважное самочувствие, тесную обувь — в общем, на все вокруг. К его приходу она старалась уйти из дома и никогда не готовила: Плотников имел возможность питаться на службе, где еще с прежних времен остались вполне приличная столовая и хороший буфет. С другими «друзьями» ее связывала только постель да изредка обеды в ресторанах. Поэтому ожидание мужчины, которому хочется подать вкусное блюдо, являлось для нее совершенно новым чувством.
Наталья прошла на кухню, надев фартук, открыла банку оливок с лимоном, приготовила салат из крабов, нарезала хлеб для тостов. На всякий случай заглянула в холодильник, где дожидалась своего часа плоская фляжка «Смирнофф‑цитрон». Все было готово, и ее энергичная натура изнывала от безделья. Виталий задерживался. Она бы позвонила ему, но не знала телефона — работа у возлюбленного изобиловала тайнами. Мелькнула мысль, что будь она законной женой, то даже самый секретный телефон супруга был бы ей известен. И каждый день ожидать его по вечерам… Шальная мысль понравилась, и она стала представлять, какой была бы супружеская жизнь с Карпенко. Такого с ней тоже никогда раньше не происходило.
Внезапно в сладкие грезы ворвалась тревожная нотка. Надо получать новый служебный загранпаспорт взамен пропавшего в чеченской степи. Начнется изматывающая бюрократическая канитель, будут требовать справки, подтверждающие документы, а где их взять? Бандиты справок не дают, хорошо, сама вырвалась… Бр‑р‑р! Наталья вспомнила «национальных гвардейцев» и содрогнулась от ужаса и отвращения. Чтобы отвлечься, женщина проверила начинающего румяниться цыпленка, вернулась в комнату и, погрузившись в глубокое кресло, включила магнитофон. Откуда появились эти черные мысли? Дело прошлое, она в Москве, в безопасности, бандиты остались за тысячу верст в столь же дикой, как и они сами, республике. Сейчас там война, и «гвардейцам», конечно, не до нее… Медленные блюзы обычно расслабляли и успокаивали, но сейчас напряжение не проходило и тревога не исчезала.
— Вот ее дом, — Волк показал на эмалированную табличку с цифрой двенадцать. — Двадцать седьмая квартира.
— Тогда идем, — Дунда даже подпрыгивал от нетерпения.
— Ты все понял? Если мужик дома — сразу даешь по башке.
— Да понял, понял, — Дунда продел пальцы в кольца согревшегося в кармане кастета.
Действительно, дело предельно простое. У них револьвер, убойная железяка с острыми шипами, а главное — большая практика добиваться того, чего хотят. Ведь если человека сильно ударить, он согласится на что угодно. Иногда достаточно и просто пригрозить… А если надо, можно и отправить неверного в его христианский рай. Эти сытые трусливые москвичи не способны противостоять силе и оружию. Они сделаны из другого теста. Они не привыкли к опасности и не приучены рисковать. В их домах только телевизоры и пылесосы… Другое дело в родной республике, где новорожденному мальчику отец кладет нож под подушку. Нож становится первой игрушкой, а к двадцати годам у любого мужчины были запрятаны в надежном месте винтовка или пистолет. Сейчас и прятать не надо — в каждом доме есть и автоматы, и пулеметы, и гранаты. Да куча родственников вокруг — дед, отец, братья, дяди… Попробуй, сунься!
Ощущение силы и превосходства над неверными распирало Дунду, когда он с силой распахнул дверь подъезда. Волк шагнул следом.
Тяжело просевший микроавтобус вкатился на территорию бывшей спортивной базы олимпийского резерва. Два года назад ее приватизировало никому не известное товарищество с ограниченной ответственностью «Богатырь», ставящее целью пропаганду спорта и здорового образа жизни. Только весьма информированные люди знали, что «Богатырь» является филиалом фирмы «Сталь», объединяющей ветеранов специальных сил и выполняющей специфические задачи, которые в самом общем виде формулировались как «обеспечение безопасности физических и юридических лиц». Еще более узкий круг был осведомлен о подлинном предназначении базы: учебно‑тренировочный комплекс «Белого орла».
По начавшей трескаться асфальтовой дорожке микроавтобус проехал в глубину комплекса. Он выглядел безлюдным, лишь на небольшом стадионе пять фигур в спортивных костюмах гоняли мяч, жестко прессингуя друг друга. Карпенко знал, что остальные находятся в подземном стометровом тире. После того как они укрепили пулеулавливатель трехметровым слоем твердой резины и наклонными броневыми листами, здесь можно было стрелять даже из крупнокалиберного пулемета. Правда, только в герметичных наушниках, чтобы не оглохнуть.
Сейчас шестеро курсантов в звании от майора до полковника отрабатывали упражнение номер четыре: отражение внезапного огневого нападения. На линию огня выходили по одному, инструктор выключал свет, неожиданно со стороны мишеней имитировались вспышка и звук выстрела, одновременно на пять секунд включался хронометр. Стрелок за две секунды должен извлечь пистолет и произвести первый выстрел, за последующие — еще семь. При этом необходимо уклониться от луча лазерного маркера, восемь раз протыкающего огневой рубеж, и поразить от шести («удовлетворительно») до восьми («отлично») мишеней, освещаемых только имитационными вспышками. Поражение пяти мишеней, превышение общего времени или срока первого выстрела, попадание под луч маркера оцениваются незачетом.
Карпенко постоял в тени на исходном рубеже, наблюдая за происходящим. Все стреляющие были достаточно опытными людьми и справлялись с нормативом. Но действовали они однотипно: доставая оружие, приседали, производили первый выстрел с колена, затем опрокидывались на бок и катились вдоль линии огня, стреляя из зажатого в двух руках пистолета. Этот способ почти на сто процентов позволял избегнуть пуль противника, но в горах он не годился.
— Норматив выполнили все, — подвел итог инструктор, построив шестерку стрелков вдоль серой бетонной стены. — Но метод катящейся бочки хорош для асфальта и ровных площадок. На пересеченной местности, в лесу, среди кустарника применять его нельзя. А потому сейчас отработаем «попрыгунчика». Показываю…
«Молодец, заметил», — мысленно похвалил Карпенко инструктора. Это было тем более ценно, что тот не знал, где предстоит действовать группе. Впрочем, и стрелки могли только догадываться о предстоящем задании. Окончательный инструктаж они получат непосредственно перед отправлением.
Он не стал прерывать тренировку и вышел из тира так же незаметно, как вошел. От бывшего склада спортинвентаря помахал рукой Королев. Карпенко направился туда. Микроавтобус с помощью футболистов уже разгрузили. Здоровенные, видавшие виды мужики с детским интересом перебирали оружие.
— Все проверить, опробовать, пристрелять, — скомандовал генерал. — Закрепить целеуказатели, глушители, подогнать амуницию. Срок — двое суток. Вопросы есть?
— К зверям пойдем? — поинтересовался отставной морпех кап‑три Самсонов.
Карпенко усмехнулся.
— Сейчас везде звери, не ошибешься.
Он выбрал из груды смертоносных железок «НРС‑2», привычно подкинул на ладони, разворачивая клинком то в одну, то в другую сторону. На вид обычный штык‑нож к первой, еще не модернизированной модели Калашникова, но в рукоятку вмонтировано стреляющее устройство под спецпатрон. Если не знать этого наверняка, то о секрете никогда не догадаешься, так и будешь вертеть нож в руках, удивляясь, зачем вдоль ручки идет заглубленная стальная полоса и чему служит крохотный рычажок, разворачивающийся на сто восемьдесят градусов и открывающий при этом красную точку.
— Знакомы с этой штукой?
Самсонов покачал головой, четверо товарищей повторили его жест. Ничего удивительного: «энэрэсы» использовались только специальными подразделениями ГРУ и до недавнего времени были тщательно засекречены.
— Тогда смотрите…
Карпенко повернул хромированную головку рукоятки, потянул и вытащил блестящий полый цилиндр диаметром около сантиметра и длиной не больше пяти.
— Это патронник, тут же ствол, — пояснил генерал. — Точнее, не ствол, а направляющий канал, он задает пуле определенную траекторию, но не разгоняет ее… А где спецпатроны?
Королев отыскал нужную коробочку. Спецпатроны по виду тоже напоминали автоматные и отличались от обычных внутренним устройством. Вместо пороха они содержали химический заряд, способный воспламеняться без доступа воздуха. Расширяясь, газы бросали вперед герметично пригнанный поршень, который выталкивал пулю и запирал горлышко гильзы, не выпуская наружу ни одной молекулы.
Генерал вставил патрон в цилиндр и вернул стреляющее устройство на место. Теперь бойцы по‑другому смотрели на черный кружок резиновой диафрагмы в торце рукоятки — под ней таилась бесшумная смерть.
— Взводим боевую пружину, — Карпенко до щелчка оттянул в сторону заглубленную стальную полоску, и она тут же вернулась на место, не мешая ладони крепко удерживать нож.
— Выводим в боевое положение гашетку… — Развернувшись на оси, изогнутая деталька отошла от рукоятки, удобно ложась под большой палец.
— Выключаем предохранитель…
Он повернул крохотный рычажок, и теперь открывшаяся красная точка была предельно красноречивой.
— Здесь есть простейшее прицельное устройство, — Карпенко двумя руками поднял нож на уровень глаз. — Прорезь в упоре‑ограничителе и выступ на головке рукоятки. По инструкции прицельная дальность двадцать пять метров. Но я не советую без крайней необходимости стрелять на такой дистанции…
Клинок опасно уставился в лицо генералу.
— А глаз отдачей не выбьет? — поинтересовался Самсонов.
Карпенко усмехнулся.
— Сейчас покажу. — Он осмотрелся и остановил взгляд на большом боксерском мешке, оставшемся здесь с прошлых времен. — Отойдите…
Оказавшийся между генералом и мешком действующий вэвэшник капитан Воронов поспешно отступил на два шага.
Распахнув пальто и пиджак, Карпенко забросил за спину модный галстук, приставил острие ножа к солнечному сплетению, поворотом корпуса выбрал нужную позицию. В напряженной тишине раздались два еле слышных звука: щелчок ударника и шлепок попавшей в цель пули.
— С отдачей все ясно? — еще раз усмехнулся Карпенко. — Посмотрите, прошла насквозь?
Королев и Воронов бросились к мешку.
— Нет, застряла внутри…
Карпенко вновь повернул головку, извлекая теплое стреляющее устройство.
— Пуля здесь самая обычная, автоматная, чтобы не демаскировать специальное предназначение группы. А гильза особая…
Он вытряхнул на ладонь горячий цилиндрик, из дульца которого торчал шток толкателя.
— Поэтому выбрасывать их запрещено. Закапывать и уничтожать любыми способами тоже нельзя. Все гильзы спецпатронов после рейда сдаются по ведомости.
— Если группа вернулась, — мрачно заметил отставной командир ДШГ майор Кокорин. — Эти инструкции пишут штабные крысы, которым не приходилось жилы рвать, раненых вытаскивая…
Карпенко был с ним согласен, но оставил реплику без ответа.
— Недостаток спецпатрона: большая мощность и остроконечная форма пули. Отсюда повышенная пробивная способность и недостаточное останавливающее действие. А на малых дистанциях важно сразу вывести противника из строя. Поэтому я напильником стачиваю головку и лобзиком делаю крестообразный надпил. Тогда даже при попадании в руку или ногу наступает тяжелая контузия и ответные действия исключаются.
Он снова зарядил «НРС», сунул его в ножны и повесил на пояс.
— Завтра я вам покажу, что получится.
— А демаскировка? — спросил Самсонов.
— Какая тут демаскировка? Признаки специального оружия отсутствуют. К тому же пуля деформируется — поди разберись на месте, что к чему…
Карпенко взглянул на часы и чертыхнулся про себя. Восемь! А ехать до Наташи не меньше сорока минут.
— Изучить «энэрэс» со всей группой! — приказал он. — Каждому произвести по два тренировочных выстрела. Не больше — боезапас ограничен. Ответственный Самсонов!
— Есть! — отозвался морпех.
Генерал уже быстро шел к выходу. Когда он сел в машину, стрелки показывали восемь ноль пять. Как раз в эту минуту Дунда открыл дверь подъезда.
Они зашли в небольшой тамбур и уперлись во вторую дверь, запертую кодированным замком.
— Шайтан вай‑каллэ! — прошипел Дунда, безуспешно дергая круглую ручку. Он уже представлял интимные изгибы теплого женского тела и ощущал приятное напряжение в штанах, которое диктовало вполне определенную логику действий. Внезапная преграда заставляла искать какой‑то выход, преодолевать препятствие, думать, а это не соответствовало общему настрою, а потому вызывало крайнее раздражение и злобу. Он с силой замолотил кулаком в обитую рейкой поверхность.
— Ты что! — напарник рванул его за плечо. — Людей собрать хочешь? А ну, тихо!
Волк нагнулся, пытаясь определить, можно ли ножом отжать язычок замка. Но дверь оказалась подогнанной плотно, и узкая щель не оставляла надежды на успех.
— Подождем. Кто‑то будет входить или выходить…
Он не успел договорить, как дверь подъезда с шумом распахнулась.
— Стоять на месте! Не шевелиться! — резкая команда пригвоздила обоих к покрытому кафелем полу.
На пороге стоял лейтенант милиции. И грубый окрик, и выражение решимости на лице, и напрягшаяся в кармане шинели рука показывали, что он заглянул сюда не случайно.
— Что случилось, дорогой? Что мы такого сделали? Нас уже пятый раз останавливают! Или теперь в Москве такие порядки? — пошел в наступление Волк, но не зарываясь: говорил с почтением, резких движений не делал и даже изобразил довольно натуральную улыбку.
— Документы! — приказал лейтенант. Это был местный участковый. Только что какая‑то женщина сообщила ему о двух подозрительных кавказцах, вошедших в подъезд номенклатурного дома. А от них всего можно ожидать — ориентировки пестрят сообщениями: квартирная кража, разбой, грабеж, изнасилование… И везде «лица кавказской национальности»! Надо действовать осторожно и держать ухо востро.
— И документы пять раз проверяли, — подчеркнуто смирно сказал Волк, доставая паспорт с вложенной справкой о регистрации. Он не очень испугался. Милиционер был один, к тому же обычный, а не омоновец, про которых ходило много устрашающих слухов.
Лейтенант раскрыл паспорт, посмотрел справку. Вполне легальный чеченец. Хотя рожа бандитская, но за рожу привлекать к ответственности нельзя. Да и проверяли его…
— Что здесь делаете? — контрольный вопрос должен был определить дальнейшие действия.
— К Пилотникову пришли, — пояснил Волк. — К Плотникову. Все время не правильно говорю.
— К Николаю Сергеевичу? — переспросил участковый. Он знал, что жилец из двадцать седьмой квартиры ответственный работник внешней торговли и часто живет за границей. Его гостем не мог быть всякий шалопай.
Волк кивнул.
— Мой отец с ним в Иране работал. Теперь послал, чтобы переводчиком устроил в министерство. Я шесть языков знаю.
«Образованный, еб твою мать! — раздраженно подумал милиционер. — Институт за бабки окончил, в министерство за бабки попадет и будет как человек по заграницам разъезжать. А по виду все равно: как был зверем, так зверем и остался…» Последней фразой он успокаивал сам себя, ибо попал в столицу по лимиту, жил в общежитии, поступить на юрфак не мог и был обречен всю жизнь тянуть лямку на низовой грязной и опасной работе.
— Николай Сергеевич в командировке, одна жена дома, — процедил лейтенант, возвращая паспорт.
— Вах, не повезло! — огорчился Волк. — Тогда мы пойдем. Она нас сильно не любит — и отца, и меня. Говорит, мы мужа спаиваем! А какой спаиваем, просто у нас принято выпивать при встрече. У вас ведь тоже такой обычай?
Участковый вспомнил вечно унылую физиономию жильца и чуть заметно улыбнулся. Оказывается, ему тоже свойственны человеческие слабости!
— До встречи, лейтенант. Мы еще придем к Николаю Сергеевичу, попозже.
Волк направился к выходу. Дунда шагнул следом, но участковый придержал его за рукав.
— А твои документы?
Дунда вытащил затертый паспорт.
— Братишка только приехал, зарегистрироваться не успел, — упреждая вопрос о справке, пояснил Волк. — Сейчас в гостиницу поедем, там документ выдадут.
Участковый не торопился отдавать паспорт. С одной стороны, вроде бы все в порядке, с другой — несмотря на гладкие байки, эти звери ему явно не нравились. Их следовало обыскать, доставить в отделение и тщательно проверить. Но… Кто знает, что у них на уме и что под одеждой… А он один, и рука, грозно засунутая в карман, сжимает собственные пальцы: после того, как сержант Петков по пьянке потерял пистолет, начальник приказал выдавать оружие только на задержания.
Пауза затягивалась, формально участковый инспектор лейтенант Хлынов выполнил свои обязанности и сделал все, что необходимо в подобных случаях. Если бы он был роботом, никто и никогда не смог бы обвинить его в нарушении установленных правил. Но лейтенант Хлынов являлся человеком разумным и обладал интуицией, чем давал роботу сто очков вперед. Он понимал, что проверка подозрительных лиц проведена поверхностно и если исполнять свои обязанности так, как положено, то надо довести ее до конца. Но, кроме интуиции, Хлынов имел чувство самосохранения и тем проигрывал роботу вчистую.
— Что столько смотришь, там все в порядке! — сказал Волк, и в голосе проскользнуло тщательно скрываемое напряжение. Дунда молчал, и это молчание тоже было напряженным. От обоих чеченцев исходили тяжелые биоволны угрозы, и Хлынов отчетливо понял: перед ним бандиты. И ощутил, что его жизнь висит на волоске. Ощутимо взмокла спина.
— Давай паспорт, нам идти надо! — тон Волка стал требовательным.
В Москве постоянно проводятся рейды, операции и спецмероприятия по обезвреживанию преступных элементов. В них задействуются сотни единиц автотранспорта, компьютерные сети, новейшие средства радиосвязи. Считается, что, увеличив техническую оснащенность милиции, можно существенно снизить уровень преступности. На самом деле это не так. Главное — человеческий фактор, как формализованно обозначил родоначальник перестройки личностные качества каждого отдельного гражданина огромной страны.
Лейтенант Хлынов был обязан защитить Наташу Плотникову, да и множество других женщин и мужчин, чьи жизненные пути могли в недобрый час пересечься с узкими кривыми тропинками Волка и Дунды. Для этого не требовались дорогостоящие компьютеры, видеокамеры, телевизоры, скоростные импортные автомобили, радиотелефоны, новые служебные помещения, дополнительное финансирование и десятки других позиций ежегодных заявок МВД, неисполнением которых оправдывают низкую эффективность милицейской работы. Требовалось совсем другое: готовность рисковать жизнью и высокий профессионализм, делающий этот риск оправданным. Окажись на месте Хлынова майор Васильев, капитан Королев или начальник УРа из провинциального Тиходонска майор Коренев по прозвищу Лис — и в приключениях двух бандитов была бы поставлена точка.
Но лейтенанту Хлынову не приходилось участвовать в смертельных рукопашных схватках, он не умел ломать противнику руки и ноги, перебивать переносицы и шейные позвонки, вдребезги разбивать яйца, вырывать кадыки и другими способами калечить врага. Его этому никто не учил — считалось, что выданной участковому форменной одежды и папки с бланками протоколов вполне достаточно для наведения порядка на закрепленной территории. Жизнь опровергала такое предположение трупами застреленных, зарезанных, забитых ногами и подручными предметами представителей закона, но выводы из этого делали только сами участковые.
Хлынову было двадцать четыре года, и он не хотел умирать, а потому вложил затасканный паспорт Дунды в уверенно протянутую корявую ладонь. В данном конкретном случае человеческий фактор дал сбой.
— Зарегистрируйтесь как положено! — хрипло сказал участковый) но ответа не получил. Настрой у проверяемых изменился, и они уже не старались изображать законопослушных гостей столицы. Хлопнула дверь, и лейтенант остался в тамбуре один. Минут пять он простоял, прижавшись к холодной шершавой стене и безуспешно стараясь унять дрожь в коленях. Он пытался убедить себя, что испугался беспричинно, но это не удавалось. Перед глазами застыла до жути реальная картина: распростертое на кафельном полу его собственное тело с проломленной височной костью.
Волк и Дунда быстро шли по улице.
— Я ему уже хотел в висок дать, — нервно оглядываясь, говорил Дунда. — Но тогда пришлось бы совсем уходить…
— Он почувствовал, — процедил Волк. — Такое всегда чувствуют. И испугался.
— Пойдем выпьем где‑нибудь. А через час вернемся. Она одна — все в цвет, — гнул свое Дунда. Ему явно хотелось довести задуманное до конца.
Немного успокоившись, Хлынов решил предупредить жиличку из двадцать седьмой квартиры и нажал кнопки домофона.
— Это ваш участковый, — произнес он в решетку переговорного устройства, когда Наташа откликнулась. — Тут приходили двое, спрашивали мужа…
— Он в командировке, — спокойно отозвалась женщина.
Хлынов замолчал. О чем ее предупреждать? Что мужем интересовались явные бандиты, недавно приехавшие из Чечни? Она испугается и спросит: почему же он их не задержал? Правильный вопрос, между прочим. И она может повторить его кому угодно. Можно нажить неприятности. А ведь ничего, собственно, не произошло. И он ее уже предупредил.
— Будьте осторожны, не открывайте дверь незнакомым людям, — дал традиционный совет лейтенант.
— Хорошо, спасибо.
Наташа отключила домофон. Она привыкла к подобным предостережениям и не воспринимала их всерьез. Сейчас ее беспокоило одно — чтобы участковый не встретил Виталия. Тот только что позвонил из машины, он уже близко. А тут нелегкая принесла милиционера!
Стол был сервирован полностью. Цыпленок безнадежно остыл, но она мгновенно разогрела его в микроволнушке. Потом озаботилась: не пропитали ли кухонные запахи волосы и одежду? Мыться и переодеваться времени не оставалось, а забивать аромат жареной курятины очередной порцией духов Наташа считала дурным тоном. Конец раздумьям положил звонок в дверь. Со всех ног она бросилась в прихожую. Щелкнул замок, и не успела она потянуть за ручку, как дверь распахнулась сама собой.
Короткий крик ужаса вырвался у Наташи: вместо Виталия в квартиру ворвался чеченец, чье лицо преследовало в ночных кошмарах. Следом ввинтился его соплеменник, с откровенно дегенеративной физиономией и застывшей похотливой улыбкой.
— Вы не прошли паспортный контроль республики Ичкерия, — официальным тоном сказал Волк и показал ее собственный паспорт. На миг в испуганном сознании мелькнула абсурдная мысль, что она действительно совершила правонарушение и «гвардейцы» на законном основании прибыли в Москву для разбирательства и наложения штрафа.
Но Дунда, воровато озираясь, запер оба замка и накинул цепочку. Эти действия никак не вязались с официальным разбирательством. Но поверить, что бандитский беспредел с такой легкостью перекинулся из дикой чеченской степи в самый главный город России, было невозможно.
— Что вам надо? — слабым голосом спросила она. Волк наслаждался беспомощностью женщины, мечущимся в голубых глазах страхом и своей безграничной властью. Не важно, что подвластным ему миром была лишь одна квартира, а боялся его только один человек. Важно то, что в этой квартире и с этим человеком он мог сделать все что угодно.
— Ты что, забыла? Мы же твою неприкосновенность не проверили! — жуткий оскал Волка наводил на мысли о смерти. — Сейчас попробуем. Все наши внизу ждут, в автобусе. Все тридцать человек…
Зажатым в кулаке кастетом Дунда ударил в зеркало. Брызнули осколки, в которых последний раз отразилась комфортабельная и уютная квартира Плотниковых. Упоминание о тридцати бандитах внизу и эта дикая выходка окончательно парализовали волю Наташи. Дунда подскочил вплотную и одним рывком разорвал блузку до пояса. Тревожно качнулись округлые, с большими розовыми сосками груди. Дунда восторженно заверещал и больно схватил свободной рукой упругую плоть. Изо рта у него потекла слюна.
«Мерседес‑600» уверенно рассекал все еще плотный на основных магистралях автомобильный поток. Водитель не очень беспокоился о соблюдении правил — быстро разгонялся и резко тормозил, бесцеремонно менял направление движения, втискиваясь в любую образовавшуюся щель, притирал, обходил и подрезал других участников дорожного движения. Они это сносили без явно выраженных протестов, потому что на таких машинах ездили или очень крутые бандиты, или исключительно богатые предприниматели, которые мало чем отличались от бандитов.
Правда, на этот раз в «шестисотом» сидел не банкир и не преступный авторитет, а скромный пенсионер КГБ СССР Виталий Карпенко, который уже четвертый раз набирал один и тот же номер. Наконец он дождался ответа. «Мерседес» свернул на Флотскую.
— Как мне услышать Алексея? — представившись, спросил он. — Вот как? Надолго? И не звонит?
«Шестисотый» мягко затормозил у дома номер двенадцать. Карпенко отключил связь.
— Хотел взять с собой Волохова, — пояснил он Королеву. — Отличный парень, мы с ним работали в Кабуле. Тогда ему посекло руку во время зачистки дворца, наши коновалы хотели отрезать… Ладно, не важно, — прервал Карпенко сам себя. — Главное, он в какой‑то странной командировке уже два месяца. Жене не звонит, она даже не знает, где он — такого никогда не бывало!
— Может, в Боснии, а может, на Кавказе, — равнодушно отозвался капитан. Он хотел есть, и проблемы незнакомого Волохова его мало волновали.
— «Альфу» ни туда, ни туда не посылали, — Карпенко почему‑то озаботился.
— Завтра вас здесь забирать? — деликатно поинтересовался водитель.
— Я позвоню, — Карпенко избегал предварительных договоренностей о встречах и почти никогда не рассказывал никому о своих планах на будущее. — Счастливо!
Дождавшись, пока «Мерседес» уедет, Карпенко вошел в тамбур, набрал код и шагнул в подъезд. У лестничных перил кособочилась маленькая старушка.
— Что же делается, сынок, что же делается! — запричитала она. — Толкнули, сбили с ног и даже не обернулись! Я прямо на ступеньки упала, может, все ребра переломала…
Виталий поднял сумку с двумя батонами хлеба.
— Мальчишки? Не учат паразитов, как себя вести…
— Какие мальчишки! Эти… Черные. Грузины или армяне… Что хотят, то и творят! Распустили народ…
Карпенко почувствовал безотчетную тревогу. Не дожидаясь лифта, он бросился вверх по лестнице. Тренированные мышцы легко несли массивное тело. Пролеты сменялись площадками, площадки — следующим пролетом. На бегу расстегнув пальто, он сунул руку под пиджак, привычно нащупал висящий под мышкой рукояткой вперед «ПМ», расстегнул ремешок, удерживающий в ножнах «НРС». Когда‑то в учебном центре он проходил специальную полосу препятствий: надо было взбежать на пятый этаж, пройти заваленный муляжами изувеченных трупов чердак, по тросу спуститься вниз, отбить нападение трех «противников», отстреляться по движущейся мишени и запрыгнуть в несущийся на полной скорости грузовик. Это было давно, но то, что он делал всю последующую жизнь, мало отличалось от задач тренировочных упражнений. Разве только степенью реальности. В жизни все делалось взаправду. И сейчас Карпенко был готов к любому развороту событий. Ему не требовалась подмога, не нужна милиция, группы прикрытия и захвата. Он сам по себе являлся мощной боевой единицей и когда‑то приравнивался к взводу моторизированной пехоты вероятного противника.
— Не надо, она сама разденется! — рыкнул Волк, тяжелым взглядом гипнотизируя свою жертву. Он всегда испытывал комплекс неполноценности перед красивыми, знающими себе цену женщинами. Чтобы компенсировать это чувство ущербности, он хотел добиться полного подчинения.
Дунда все же стянул остатки блузки и бросил на пол. Вид обнаженной до пояса и полностью деморализованной Наташи распалил его до предела. Чего тут ждать? Он не понимал, чего добивается Волк, но проволочки вызывали у него животную ярость. Грубо вцепившись в платиновые волосы, он потащил женщину за собой. Мимо накрытого стола, за которым можно славно поесть и выпить — потом, когда эта шикарная баба, привязанная к кровати и использованная по несколько раз, будет ждать своей участи. Мимо наполненной хрусталем и фарфором старинной «хельги», по которой Дунда с непонятным остервенением ударил кастетом. Мимо огромного японского телевизора, который разбился с глухим, словно граната в подвале, взрывом кинескопа. Осколками поцарапало руку, и Дунда, зализывая кровь, вошел наконец в спальню, бросил Наташу на широкую кровать и распорол острыми шипами несколько подушек.
Пух и перья летали по комнате, создавая привычную атмосферу погрома, к которой Дунда подсознательно и стремился, потому что именно в ней чувствовал себя, как рыба в воде.
— Снимай все, сука! — невооруженной ладонью он с размаху ударил женщину по лицу.
— Ты чего здесь командуешь?! — зло спросил Волк по‑чеченски. Он стоял на пороге и держал в руке взведенный «таурус». Ствол револьвера был направлен Дундс в живот. Второй раз за сегодняшний день.
— Разве ты здесь главный? Кто тебя в Москве оставил, кто сюда привел?
В гортанной речи Наташа различила только слово «Москва». Она плохо осознавала происходящее и хотела одного — чтобы этот кошмар поскорей закончился. Разнузданная агрессивность бандитов внушала парализующий животный страх. Руки и ноги были как ватные. Она не могла не только сопротивляться, но даже думать о сопротивлении.
— Мы оба главные! — примирительно ответил Дунда и вытер обслюнявленный подбородок, оставив на нем следы крови. — Нам что, бабы не хватит? Убери пушку! Хочешь первым — давай, мне все равно.
— То‑то, — перейдя на русский, сказал Волк и подошел к кровати.
Квартира с цифрой «27» располагалась справа, дверь выглядела, как всегда, мирно, и Карпенко на миг подумал, что ошибся: мало ли к кому могли спешить невоспитанные кавказцы, вовсе не обязательно связывать их с остановкой поезда под Гудермесом. Однако обостренная интуиция подсказывала, что тревога не напрасна. Он приник к двери ухом — ничего не слышно. Универсальный набор отмычек позволил за несколько минут справиться с замками, но войти в квартиру помешала цепочка. Сквозь открывшуюся щель Виталий заглянул в прихожую. Осколки зеркала и разорванная блузка сказали ему все, что требовалось.
В квартире находились враги. Двое.
Чтобы не тратить времени, он не стал расстегивать брючный ремень, а попросту перерезал его и снял ножны. Они имели приспособление для резки колючей проволоки. Карпенко не знал, удастся ли им перекусить цепочку, но другого варианта не было. Отогнув шарнирный рычаг, он просунул инструмент в щель и зажал одну сторону плоского звена между режущими кромками. Пришлось приложить большое усилие, у него вздулись вены на шее и окаменели мышцы.
Крак! Счастье, что цепочка оказалась родной, российской, из незакаленной стали. Он захватил вторую сторону, напрягся… Крак! Дверь раскрылась, и Карпенко шагнул внутрь. Руки машинально привели «НРС» в боевое положение, и, выставив нож рукояткой вперед, он бесшумно скользнул в комнату. Сервированный стол, выбитое стекло «хельги», разбитый телевизор…
В спальне отчетливо слышалась какая‑то возня и бессильное мычание. Делая последний шаг, Карпенко был готов увидеть самую отвратительную и гнусную сцену из всех, которые встречаются в жестоком и развращенном мире людей. Но до нее дело еще не дошло. Два сопящих чеченца заканчивали привязывать к кровати совершенно голую Наташу. Увлеченные своим делом, они не заметили движения за спиной.
— Идите домой и останетесь живы! — сам не зная зачем, сказал Карпенко единственную известную ему фразу на чеченском языке.
Бандитов словно обожгло кнутом. Они шарахнулись в стороны, испуганно оглядываясь назад, будто ожидали увидеть председателя совета старейшин родного села либо самого Аллаха, явившегося покарать нечестивцев. Но увидели крупного русского мужика с застывшим в ненависти лицом и вытянутой рукой. Карпенко нажал гашетку. Внезапная боль разодрала Волку грудную клетку. Дунда не понял, почему товарищ вдруг схватился за сердце и опрокинулся на пол. Да ему и не оставалось времени на осмысливание происходящих событий: мужик резко взмахнул рукой, и клинок спецножа до половины вошел между ребер, проткнув правое легкое. Захрипев, Дунда бесформенным кулем осел рядом с соплеменником.
Карпенко много раз бывал в серьезных переделках и действовал по всем правилам. Он быстро обыскал обоих, забрал револьвер и кастет, выдернул из раны свой нож. Волк умер сразу, а Дунда находился в таком состоянии, что вряд ли мог представлять опасность. Но все же Виталий выбросил железяки в другую комнату, а бездыханных бандитов связал их же собственными ремнями. Только дилетант оставляет внезапно «ожившему» врагу возможность выстрелить себе в спину.
Освободив Наташу, он перенес ее в гостиную и положил на диван. Женщина находилась в трансе, но пульс был ровным и хорошего наполнения. Достав мобильный телефон, генерал вызвал свою машину.
— Поужинал? — спросил он у взявшего трубку Королева.
— Вы что, шеф? — изумился капитан. — Еще до дома не доехал.
— Тогда разворачивайся, я тебя накормлю — тут шикарный стол. А кроме стола один «двухсотый» и один «трехсотый». Впрочем, считай, два «двухсотых». Вызывай Клевцова с ребятами. И захвати из первой помощи антидепрессант.
«Двухсотый», "трехсотый — принятое в армии кодовое обозначение убитых и раненых.
— Я понял, — после паузы ответил Королев. — Разворачиваюсь.
— Квартиру знаешь?
— Знаю.
Карпенко усмехнулся. Номера квартиры он никому не сообщал.
Глава вторая
Коржов воспаленными глазами разглядывал Верлинова. Главный телохранитель, а по мнению многих и визирь Первого лица, выглядел сегодня неважно. Отчетливо выделялись мешки под глазами, откровенно проглядывала лысина, обычно тщательно, но не очень успешно маскируемая боковым начесом.
— Что произойдет, если взорвать ваш проклятый заряд? — безжизненным тоном спросил он.
Верлинов замешкался с ответом. Просто так подобные вопросы не задают.
— Сдвинутся геологические пласты под районом Кремля. Просядет поверхность — где на семь, где на двадцать метров. Словом, короткое, но интенсивное землетрясение силой до восьми‑десяти баллов. Зона сплошных разрушений в диаметре трех‑пяти километров.
— Да‑а‑а… Доигрались! — Коржов закрыл лицо руками. Стало ясно: произошло что‑то ужасное.
— Кто может произвести взрыв? — голос глухо прозвучал из‑под сомкнутых пальцев.
— Только специалист, — беспокойство собеседника передалось Верлинову. — Человек неподготовленный не способен этого сделать. Нужен высококвалифицированный специалист. Такие наперечет даже в Москве…
И вдруг генерала словно кипятком ошпарило: пропавший Бобренков‑Паганель был именно таким специалистом. Шестым чувством он ощутил, что неказистый очкарик как‑то связан с этой историей.
— А что случилось?
Коржов оторвал руки от лица и впился в собеседника тяжелым взглядом.
— Сущий пустяк. По прямому факсу на имя Президента поступил ультиматум с угрозой взорвать бомбу и разрушить Кремль. Сроку дано трое суток.
— Каковы их требования?
— Чьи? — вскинулся Коржов, словно гончая, взявшая след.
— Перестаньте. Я не знаю ничего сверх того, что услышал от вас. Но подобные угрозы выдвигает не один человек, а какая‑нибудь группа…
Коржов снова сник.
— Прекращение военных действий в Чечне. Полный вывод войск. Все за семьдесят два часа. Шесть часов уже прошло.
— И что решил Сам?
— Что какой‑то сумасшедший узнал номер прямого факса. Дал нагоняй руководству ФАПСИ и поручил мне на всякий случай проверить обоснованность угрозы. Ведь он ничего не знает об этой долбанной бомбе! А тот, кто послал ультиматум, знает! Значит, это не блеф… Дело серьезное…
— Оно еще серьезнее, чем вы думаете. Несколько дней назад бесследно исчез сотрудник секретного атомного НИИ Бобренков. Он вполне способен взорвать заряд…
Коржов издал звук, похожий на стон. Впрочем, он быстро взял себя в руки.
— Как вы устроились? У вас лично все нормально?
Верлинов снова замешкался. На этот раз от удивления столь неожиданным изменением темы беседы.
— Не жалуюсь.
— Это хорошо, — хозяин кабинета встал и, как бы разминая ноги, медленно прошел в угол, к большому полированному шкафу. — Мы провели сложную оперативную разработку, чтобы вытащить вас из Греции. Я не говорил, что вы являлись объектом операции "Л" и исполнять ее направили одного из лучших ликвидаторов — майора Плеско?
Верлинов молчал. Он понял, к чему клонит начальник СБП. Впрочем, Коржов и не ждал ответа.
— Наверное, у нас не нашлось еще времени для задушевного разговора, — он открыл дверцу и поискал что‑то на полке. — Бедняга Плеско, его разорвало в клочья. Той самой миной, которая предназначалась для вас. Что делать, вы не хуже меня знаете правило специальных операций: чаще всего чью‑то жизнь приходится выкупать ценой другой жизни… А это вы узнаете?
Коржов повернулся, держа в руках кусок зеленой материи.
— Узнаете?
— Наверное, тот самый опознавательный знак? Вымпел над глиссером? — догадался Верлинов.
Коржов развернул ткань. Шелковое платье без рукавов, настолько узкое и короткое, что носить его могла либо очень субтильная женщина, либо девочкаподросток. Скомкав, главный телохранитель поднес платье к лицу.
— Еще живое… Хотите понюхать?
Приблизившись, Коржов протянул зеленый комок безучастно сидящему Верлинову. Тот машинально втянул в себя воздух. От бывшего вымпела пахло безысходностью и тревогой, соленым ветром Эгейского моря и внезапно вспыхнувшей надеждой. Сквозь сложную запаховую гамму едва заметно пробивался стойкий аромат дорогих духов.
— Она здорово рисковала, — сказал Коржов. — И другие мои люди тоже. Руководил операцией я, и поверьте — затратил немало нервов. Даже Президент принял личное участие, а это вообще беспрецедентный случай! И я рад, что у вас лично все нормально. Значит, наша работа достигла цели.
Он вернул платье‑вымпел в шкаф и сел на место.
Теперь Верлинову все было ясно. Понюхав платье, он физически ощутил, что обязан жизнью и свободой сидящему перед ним человеку. Но начальник СБП не отличался деликатностью и чувством меры.
— А у нас с Президентом и у всей страны не все нормально. И хотелось бы, чтобы вы активнее приняли участие в решении наших общих проблем.
Под тяжелым и требовательным взглядом Верлинов направился к выходу.
— Значит, это правда?! — лицо Президента медленно наливалось кровью. — Под Кремль заложена атомная бомба, и мне угрожают реальным атомным взрывом?!
— Не совсем так… Заряд находится на значительном расстоянии, но он вызовет сильнейшее землетрясение…
— Не в лоб, так по лбу! — перебил Хозяин. — И что ты мне предлагаешь?
— Перебраться за город, на дачу… Непосредственная опасность грозит довольно ограниченному району…
— Где этот «ограниченный район»? — снова перебил Президент. — В тайге, в пустыне, в лесу? Или в центре города? Я‑то уеду, а что дальше? Эвакуировать весь аппарат, правительственные структуры, Федеральное Собрание? Ты представляешь, как это сыграет на руку тем, кто шепчет, что я не контролирую ситуацию? А если к чертовой матери взлетит на воздух резиденция главы государства, развалится Кремль, олицетворяющий величие страны, провалятся в тартарары Красная площадь, ГУМ, «Россия», тысячи человек погибнут… Во всем мире это расценят как разрушение Москвы!
Охнув, Президент грудью навалился на стол.
— Разотри мне левое плечо… Что‑то закололо и отдает в лопатку…
Багровый румянец на его лице вытеснялся меловой бледностью. Коржов поспешил выполнить просьбу Хозяина, ухитрившись одновременно нажать клавишу селектора:
— Быстро врача! Мигом! Немедленно, я сказал!
Он никогда не видел шефа в столь плачевном виде и заподозрил, что происходит нечто более серьезное, чем обычное недомогание.
— Дай валидол, — Президент с трудом шевелил губами. — Надо будет укол…
Фраза оборвалась на полуслове, и крупная седая голова уткнулась в злополучную факсограмму. Президент потерял сознание. Коржов метнулся к двери, выглянул в приемную. Дежурный референт испуганно вскочил навстречу, настороженно смотрели, ожидая экстренных приказаний, сотрудники личной охраны.
— Где врач, еб вашу мать!!
Но долговязый, начинающий полнеть Викторов уже бежал по толстой ковровой дорожке, придерживая сумку неотложной помощи. Он пощупал пульс на вялой, безвольно обвисшей руке, приложил к поросшей седыми волосами груди фонендоскоп, измерил давление.
— Похоже, инфаркт… Надо везти в больницу… Сейчас вызову кардиобригаду…
— Ничего не надо! — за прошедшие несколько минут Коржов все обдумал и принял решение.
Зазвав из приемной троих дюжих охранников, он отдал необходимые распоряжения. Президента положили на ковер и вынесли через черный ход во внутренний двор, отгороженный от остальной кремлевской территории. Там уже стоял каплевидный микроавтобус «Мицубиси» с тонированными стеклами. Неподвижное тело осторожно погрузили в салон. Коржов вышел следом. В руке он держал увесистый черный «дипломат» — знаменитый ядерный чемоданчик.
— Все едут со мной! — бросил Коржов врачу и охранникам. А застывшему на крыльце дежурному референту угрожающе приказал:
— Язык засуньте в задницу! Никому ничего не говорить! Никому и ничего! Предупреди остальных: болтливым головы оторву!
Когда «Мицубиси» тронулся с места, он соединился с Кремлевской больницей.
— Везу Президента, приготовьте кардиобригаду, по предварительному диагнозу — инфаркт.
— Как везете… — растерянно залопотали в трубке. — Нужна спецмашина с капельницей и аппаратурой дыхания…
Дальше Коржов слушать не стал. Он вызвал своего зама, Разинкина.
— Объявляю усиленный вариант несения службы. Ждите дальнейших указаний.
Микроавтобус выкатился из Кремля и, набирая скорость, помчался по вечерней Москве. Но уже через несколько километров попал в пробку перед красным светофором и остановился, зажатый между троллейбусом и обшарпанным, немилосердно чадящим «рафиком». Пассажиры троллейбуса таращились в окно, будто старались сквозь затемненные стекла разглядеть лежащего на полу Президента. Сильно запахло выхлопными газами.
Коржов чувствовал себя голым среди волков. Выезд был не только незапланированным — такие иногда случаются, хотя и крайне редко, но и неподготовленным. Каждое передвижение Президента — ответственное мероприятие государственной важности, его обеспечивают десятки органов и учреждений, начиная от Главного управления охраны и заканчивая местной администрацией. За несколько суток до проезда заступают на усиленный режим несения службы участковые инспектора, оперативники уголовного розыска и ОБЭП, милиционеры патрульно‑постовой службы, оперативники районных отделов УФСБ, нештатный актив…
В спешно созданных районных штабах прорабатываются мельчайшие детали и предусматриваются любые случайности. Три года ночевавший на чердаке бомж, с которым, несмотря на жалобы жильцов, ничего не могли поделать, в одночасье исчезает, чтобы объявиться на том же месте, когда все завершится. Эпилептики и шизофреники, делающие адом жизнь окружающих, сметаются невидимой метлой в психиатрические стационары, известные хроническим отсутствием свободных мест. Куда‑то пропадают злостные алкоголики и базланящие на улицах хулиганы, а оставшиеся, как по мановению волшебной палочки, становятся на некоторое время трезвыми и сдержанными. Ремонтируются дороги, красятся заборы, сносятся угрожающие обвалом дома, укрепляются балконы, накрываются крышками годами угрожающие простым смертным горловины люков.
И это только низовой уровень, грубая черновая работа, которая шлифуется и доводится до кондиции окружными, городскими и центральными штабами. В итоге любая поездка Президента становится совершенно безопасным, легким и приятным делом, начисто лишенным каких‑либо неурядиц и бытовых неудобств. Представить, чтобы Глава государства застрял в пробке у светофора в тот момент, когда ему необходима срочная медицинская помощь, совершенно невозможно!
Но тем не менее это произошло. Потому что срочность выезда исключила осуществление необходимых режимных мероприятий. Не прорежен маршрут следования, не созданы невидимые цепочки из специального батальона дивизии имени Дзержинского, не выпущены поисковые группы оперативников московского УФС Б и Главка охраны, не подтянуты к трассе униформированные и замаскированные патрули милиции, не выставлены на аварийно‑опасных участках заслоны ГАИ, не перекрыты переулки и проходные дворы, не создан режим «зеленой волны», не блокированы чердаки и подвалы прилегающих к маршрутным улицам зданий, не посажены на господствующих высотах снайперы…
И что совершенно невероятно — отсутствует физическое прикрытие Президента. Нет мигающих строгими сине‑красными маячками головных и замыкающих колонну машин, нет автомобилей эскорта, набитых тренированными, хорошо вооруженными и постоянно готовыми к бою сотрудниками группы активных действий с красноречивой аббревиатурой «Ад». Такого не случалось ни разу за все время существования «девятки» и созданного на ее основе Главного управления охраны Российской Федерации. Приняв решение о неподготовленном выезде, начальник Службы безопасности взял на себя ответственность за любые, самые неблагоприятные последствия. Все находящиеся в микроавтобусе — и водитель, и телохранители, и врач — уверены, что это решение обусловлено внезапной болезнью Хозяина и необходимостью срочно доставить его в стационар. Но у Коржова имелись и другие соображения…
— Включи мигалку, сирену и гони на полной! — приказал он водителю, когда зажегся зеленый и пробка рассосалась. Хотя это и демаскировало спецперевозку, другого выхода не было.
«Мицубиси» вновь набрал скорость. Президент захрипел. Викторов в очередной раз пощупал пульс и приготовил шприц. Явно выбитые из колеи телохранители не сводили глаз с Коржова.
— Обойдется, будет нормально, — как можно уверенней сказал тот, но вышло не очень убедительно.
Всезнающий и всесильный начальник Службы безопасности сам пребывал в глубокой растерянности. Все висело на волоске, и он понимал это лучше других. Кремлевская клиника прекрасно оборудована и снабжена современнейшими лекарствами. Хозяина поднимут на ноги. Но… В высших эшелонах уже давно отсутствует единомыслие и железная дисциплина, позволявшие полгода терпеливо ожидать возвращения к рулю управления государством лежащего под искусственной почкой обреченного Генсека. Сейчас болезнь Президента обязательно используют для того, чтобы отстранить его от власти. А это грозит крахом не только Самому, но и всему окружению, в первую очередь — верному опричнику Коржову. Поэтому с первой минуты обморока Президента начальник СБП продумывал ходы в предстоящей политической игре. Но вначале нужно довезти больного до клиники…
Викторов закончил инъекцию и выдернул из вены иглу.
«На ходу такие манипуляции проводить очень трудно, — подумал Коржов. — Он хороший врач. И не впал в панику, не ищет громоотвода…» А вслух спросил:
— Как дела?
Ответить доктор не успел. Микроавтобус резко затормозил, пассажиров бросило вперед, бесчувственное тело Президента съехало с ковра. Коржов выругался.
Улицу перекрывали три огромных джипа. «Чероки» и «Паджеро» встали на встречных маршрутах борт к борту, так водителям удобно переговариваться через приспущенные стекла, а «Рэйнджровер» небрежно приткнулся под углом. Черные машины несколько напоминали катафалки, но массивные таранные решетки и «люстры» — унизанные десятком прожекторов гребни над крышами — придавали им не скорбный, а угрожающий вид. Прямо на проезжей части неторопливо беседовали трое солидных мужчин в длинных дубленках типа «крэк» и соболиных шапках. Чуть поодаль лениво перебрасывались словами с десяток парней специфического вида: будто обрезанные по пояс кожаные куртки, джинсы, кроссовки, маленькие кепочки на коротко стриженных головах.
Компания не обратила внимания на вспышки маячка и надсадный вой сирены — повернулись на миг бледные пятна невыразительных лиц и тут же развернулись обратно. Сейчас у всех есть спецсигналы, покупай и ставь. Мало ли кто катается по Москве, что — сразу дорогу уступать?
— Совсем озверели… — изумился Коржов. — А ну посигналь!
Трижды басовито прогудел клаксон. Такая назойливость вывела парней из равновесия. Жестами они дали понять, что не собираются уступать дорогу и рекомендуют поискать пути объезда. Жесты были предельно выразительны и не допускали двояких толкований: трое выставили средний палец, один показал сразу два кукиша, двое согнули придерживаемую в локте руку, остальные просто махали кулаками.
— Объезжай по тротуару! — скомандовал Коржов, искренне жалея, что нет машины эскорта с бойцами «Ада». Те были большими мастерами языка телодвижений.
Правые колеса въехали на бордюр, микроавтобус накренился, Викторов придерживал тяжелое тело Президента. Коржов и тройка телохранителей, намертво сцепив зубы, рассматривали беседующих посередине дороги людей, запоминали номера машин.
— Где я? — отчетливо спросил Президент. — Куда вы меня везете?
Они уже почти проехали, но задний скат соскользнул с обледеневшего бордюрного камня, «Мицубиси» вильнул и ударил в борт «Рэйнджровера».
— Ах ты козел! Стой! Стой, сука, хуже будет! — донеслось с улицы.
Водитель нажал на газ, микроавтобус стремительной каплей рванулся вперед.
— Кого ругают? — снова спросил Президент. — Это меня ругают? Куда мы едем?
— В больницу, Хозяин, — успокаивающе сказал начальник СБП и, опустившись на колени, поправил запрокинувшуюся голову с растрепанными седыми волосами.
— У вас небольшой приступ. Сейчас все будет хорошо.
— Почему на полу? Мне неудобно… И рука затекла…
Сейчас Президент не был Главой государства — пожилой больной человек, нуждающийся в комфорте и особом уходе, он не понимал, почему его везут словно пьяного бродягу в вытрезвитель. Коржову стало стыдно.
— Уже скоро, Хозяин, — к стыду примешивалось только что пережитое унижение и острая жалость. Несентиментальный начальник СБП почувствовал, что нервы его на пределе.
— Я знал, что вы меня так зовете… За глаза…
Действительно, раньше Коржов называл шефа Хозяином только в его отсутствие. А сейчас прорвалось. Ведь действительно хозяин всего — карьеры, благополучия, судьбы…
— Преследуют, — отрывисто бросил водитель.
— Что?!
— Преследуют, — подтвердил старший дежурной смены.
Коржов резко выпрямился. Сквозь дымку огромного заднего стекла он увидел несущиеся следом джипы с включенными слепящими «люстрами» и синими проблесковыми маячками. Приглушенный скоростью и расстоянием, доносился прерывистый рев сирен. До преследователей оставалось метров двести, и дистанция постепенно сокращалась. «Мицубиси» способен развивать сто восемьдесят километров в час, столько же может выжать «Чероки», потолок «Рэйнджровера» — сто семьдесят семь, у «Паджеро» и того меньше — сто сорок пять. На пустынной, с ровным покрытием трассе они имели реальные шансы оторваться.
Но гонки в городе могут иметь трагические последствия, и водитель держал не больше ста двадцати. Что тоже было недопустимо с учетом особенностей ситуации. Через несколько минут их догонят.
Характерный лязг заставил Коржова обернуться. Старший смены передернул затвор своего «макара». Дежурные последовали его примеру. Все правильно, в случае прямого нападения положено применять оружие. Он тоже извлек плоский, удобный в носке «ПСМ». Под сиденьем водителя пристегнут миниатюрный «кедр». Четыре ствола могут сделать погоду. Но… У преследующих их бандитов наверняка есть «пушки». Возможно, и гранаты. Микроавтобус не имеет бронирования, и в ближнем бою риск гибели охраняемого лица непомерно высок. Тем более что сейчас убить его может не пуля или осколок, а простое промедление.
Разве что начать первыми…
— Шеф, давайте я накрою их из «кедра» прямо сквозь стекло!
Старший смены будто читал мысли. Обстрелять и уйти. В последующем разбирательстве они окажутся правыми. Если… Если не изменится ситуация. Не дай Бог Хозяин умрет или его спихнут с кресла… Тогда новый Хозяин начнет, как водится, чернить предшественника. И случай на дороге станет прекрасным поводом: Коржов со своими головорезами беспричинно расстрелял ни в чем не повинных людей! А что, они полноправные российские граждане, клейма «вор» ни у кого на лбу нет и ноздри не вырваны. Хорошие отцы, мужья, передовые работники частных фирм — теперь любую характеристику сварганят без проблем…
Сам того не подозревая, начальник СБП размышлял о том, что волнует в последние годы участковых, оперативников, патрульных и других милиционеров, служба которых в конечном счете и сводится к жестоким схваткам с преступниками. Они не дружат с президентами и ориентируются на власть как таковую — абстрактную государственную силу, могущую быть твердой, надежной опорой для своего слуги либо скользкой аморфной блудницей, рассчитывать на защиту которой не приходится. И хотя Коржов задумался над этой проблемой впервые, под влиянием критической ситуации, складывающейся для него лично, он повторил решение, принимаемое обычно рядовыми «часовыми правопорядка».
— Спрятать оружие. Огонь открывать только при прямой угрозе жизни Президента!
Гудя сиреной, «Чероки» поравнялся с микроавтобусом, обошел и резко сбавил скорость. Сзади подпирал «Паджеро», слева притерся пострадавший «Рэйнджровер». Классическая «коробочка» захлопнулась, в слаженных действиях водителей джипов чувствовался немалый опыт.
Яростно‑белый свет «люстр» залил все вокруг, высвечивая каждую выбоину асфальта и делая видимым морозно клубящийся воздух. Завывали сирены, плескались призрачным синим пламенем проблесковые маячки. Как будто на съемочной площадке ставили сцену задержания особо опасных преступников. По типовому сценарию вот‑вот должны были затрещать выстрелы, брызнуть осколками стекла, завизжать рикошеты. Коржов на миг зажмурился, чтобы прогнать наваждение. Но яркий свет проникал даже сквозь затемненные стекла и сомкнутые веки. Хозяин вновь потерял сознание, голова безвольно откинулась. Беспризорно валялся тяжелый «дипломат» — овеществленный символ высшей государственной власти. Если это постановка, то фильма абсурда.
— Выходите, падлы!
Как только «Мицубиси» остановился, старший смены выпрыгнул наружу, два дежурных телохранителя последовали за ним. Доктор напряженно застыл в неестественной позе. Он не привык к подобным ситуациям, и толку от него сейчас было немного. Оглядевшись в последний раз, Коржов подтащил к себе ядерный чемоданчик.
— Это очень важно, — на всякий случай сказал он оцепеневшему доктору и, приткнув «дипломат» к боку Президента, полулег сверху, закрывая главные, в его понимании, ценности России своим телом. Торчащий в кулаке маломощный «ПСМ» выступал последней, достаточно слабой гарантией их защиты. Такое могло произойти только в кошмарном сне. Или после проигранной войны. Но происходило наяву во вроде бы благополучной столице благополучной России.
— Удрать хотели, козлы! — кожаные мальчики бросились к микроавтобусу с трех сторон. Они не собирались вступать в переговоры и первым делом попытались вытащить из кабины водителя. Но тот был не просто водитель, а боец‑водитель и немедленно проявил свою вторую профессию.
Бац! Резко открытая дверь расквасила физиономию одному из нападающих. Бац! Тяжелый кулак сбил с ног другого. Вокруг автобуса завертелась карусель жестокой уличной драки. В задачу личного телохранителя не входит участие в рукопашных схватках, как у бойца «Ада». Он должен в момент покушения заслонить охраняемый объект, сбить с ног и принять предназначенную ему пулю. И хотя ближний круг проходит полную программу тренировок, двухкратный перевес нападающих для него слишком велик.
Старший смены свалил троих, но те умели держать удары и вновь вскочили на ноги. Сам он пропустил несколько зуботычин и начал терять ориентировку в пространстве, по лицу текла кровь. Столь же плачевный вид имели и два других охранника. Однако и кожаные получили свое: один без чувств распластался на асфальте, двое сидели и оглушенно потряхивали головами, почти у всех остальных были разбиты нос, губы или рассечена бровь. Жесткий отпор склонил их к словесному выяснению отношений.
— Вы нам тачку разбили? Разбили. Платить надо? Надо. Шестьдесят штук баксов, — предельно доходчиво делал «предъяву» высокий плечистый парень, пострадавший меньше других. — Есть деньги, выкладывайте. Нет — отдавайте свою тачку. Привезете бабки, заберете обратно.
— Мы в больницу едем, у нас человек умирает!
— А это ваши проблемы…
— Кто там умирает? — переспросил подошедший сзади мужчина в искусственно потертой и потому стоящей втрое больше обычной шубе. — Умирать никто не должен. Все должны жить. И платить.
— Президент умирает! — в отчаянии решил раскрыть карты старший смены.
— Ну‑ка, посмотрим…
Плечистый рывком открыл дверцу микроавтобуса и наткнулся на ствол пистолета.
— Я начальник Службы безопасности Президента! — звенящим, как спущенная тетива, голосом представился Коржов.
— Убери железку, у нас таких полные карманы, — не испугавшись, сказал плечистый.
— Он тоже начальник службы безопасности президента, — небрежно произнес человек в шубе. — А я и есть президент. Про концерн «Возрождение» слышал? То‑то!
И тяжело вздохнул.
— Спрячь пушку. Раз такое дело… А ты, Васек, учись, как надо шефа охранять… Знакомая вроде личность. На кого это он похож? Ну да ладно, везите мужика в больницу. А завтра с Васьком встретитесь и все уладите.
Президент неизвестного Коржову «Возрождения» отошел. Васек потер подбородок, нахмурился.
— В шесть вечера вот на этом месте. И сами понимаете…
Он демонстративно записал номер микроавтобуса.
«Чероки» освободил дорогу, и «Мицубиси» продолжил движение. До Кремлевской клиники они доехали без приключений. Попав в свою стихию, Викторов ожил и развил бурную деятельность. Когда Президента переложили на носилки и унесли в реанимацию, Коржов перевел дух. Но он понимал, что большая игра только начинается. И по сравнению с ней беспрецедентный по наглости бандитский «наезд» окажется детской шалостью.
У старшего смены оказалось сотрясение мозга и трещина в переносице, его товарищи тоже получили достаточно серьезные травмы. По существу. Президент оказался без охраны. Чертыхаясь, Коржов поставил вооруженного «кедром» бойца‑водителя у главного входа и связался с Разинкиным. Голос полковника сразу ему не понравился.
— Направьте в больницу шесть человек из третьего отдела и два взвода «Ада» на периметр!
Разинкин молчал, и по этому молчанию Коржов понял, что игра началась.
— Не слышу подтверждения!
— Товарищ генерал‑майор, Виктор Петрович уже отдал нам необходимые распоряжения, — строго официально ответил полковник.
Вот оно! Быстро спохватились…
— При чем здесь Виктор Петрович? — Коржов сделал вид, что не понял.
— В случае болезни Президента его обязанности исполняет премьер‑министр, — терпеливо, словно полному идиоту, разъяснил Разинкин. — В соответствии с Конституцией.
Какая же сука дала утечку информации? Скорей всего дежурный референт… Вот сволочь! Хотя куда ему деваться, когда насели со всех сторон… И все равно сволочь!
— Как я понимаю, мои обязанности исполняет полковник Разинкин?
На другом конце линии наступила небольшая пауза.
— Генерал Разинкин…
Однако! Эти ребята не тратят время на долгий дебют. Впрочем, понятно: слишком велики ставки.
— Вот как? Кто же представил вас к генеральскому званию? Ведь это моя компетенция, а я представления не подавал! И кто его присвоил, если Президент не подписывал указа?
Пустые разговоры. Коржов прекрасно знал ответы на свои вопросы и задал их просто по инерции.
— Звание присвоено Виктором Петровичем Богомазовым. Исполняющим обязанности Президента России.
— Да кто его ввел в исполнение обязанностей? — не сдержавшись, заорал Коржов. — Кто отстранил от должности Президента? Что вы там плетете!
— Мне непонятен ваш тон, — холодно ответил Разинкин. Он быстро вошел в новую роль. — По Конституции никакой специальной процедуры не требуется. У Президента инфаркт, он не способен руководить страной, его полномочия автоматически переходят к премьеру.
— Вы глубоко заблуждаетесь, полковник, — Коржов тяжело дышал, сердце учащенно колотилось. — Никакого инфаркта у Президента нет. Очевидно, кто‑то выдал желаемое за действительное. Обычный сердечный приступ. И он продолжает руководить всем. Последнюю команду я получил от него десять минут назад.
Разинкин молчал, и это молчание носило совсем иной оттенок, чем предыдущее. Полной уверенности у него не было. Как, впрочем, и у всех остальных. Ошибка вполне возможна, и тогда за нее придется здорово расплачиваться.
— Ядерный чемоданчик при вас? — спросил вдруг Разинкин. Стало ясно, что он сделал ставку и пойдет до конца. Впрочем, другого выхода у него нет.
— Пульт стратегической связи, как всегда, при Президенте, — понимая, чем вызван вопрос, Коржов похвалил себя за то, что в суматохе не забыл «дипломат».
Не сказав больше ни слова, Разинкин отключился. Коржов оглушенно подбрасывал на ладони телефон. Руки вспотели, воротничок сорочки сжимал шею, внутри зародилась противная пустота, которая медленно разрасталась, грозя поглотить волю, напористость, твердость духа главного телохранителя России и превратить его в обычного рядового человечка, одного из миллионов тех, которые ничего не могут и с которыми никто не считается.
Дрожащий палец, выбирая, завис над клавиатурой. Начальник ГУО Борецков в командировке — инспектирует сеть разворачивающихся по стране филиалов главка. Больше ни один человек не полезет во внутренние дела охранников, да и вообще не станет вмешиваться в ход событий. Универсальная советская тактика — переждать в стороне критическую ситуацию и примкнуть к победителю — неоднократно оправдывала себя и в новейший период, а потому взята на вооружение всеми чиновниками как на центральном, так и на местных уровнях.
В комнату заглянул старший телохранитель. Переносица и угол рта были смазаны йодом, отчего он стал похож на индейца в ритуальной раскраске.
— Какие указания, шеф?
— Поставь своих у лестниц, а сам дежурь возле палаты. Придется потерпеть.
— Потерпим. Наши быстро подскочат! — он протянул клочок бумаги с какими‑то цифрами.
— Что это?
— Номера машин кожаных клоунов. Ребята просились поучаствовать в задержании. Да и мне тоже бы хотелось…
Коржов сунул бумажку в карман. Они еще считают своего шефа самым могущественным человеком страны и уверены, что недавний эпизод получит логическое жесткое продолжение. Бедняги не подозревают, что завтра могут оказаться безработными и пойдут наниматься в то же самое сраное «Возрождение» или другую подобную лавчонку.
— Ладно, посмотрим…
Могучая спина старшего смены на миг заполнила дверной проем и исчезла. Тихо закрылась полированная дверь. В смежной палате, под капельницей, без сознания лежал Президент. Он не мог рыкнуть медвежьим басом на мятежных соратников, не мог ничего приказать «силовым» министрам или вызвать к клинике пару батальонов дивизии Дзержинского. И весь его разветвленный и многочисленный аппарат: сотрудники администрации, советники, помощники, эксперты, привыкшие с помощью «вертушек» и курьеров фельдсвязи дергать ниточки государственного управления, сейчас не могли ничего сделать, потому что их сила являлась производной от силы Хозяина, а без него они значили столько же, сколько ноль без палочки, даже меньше.
За черными стеклами расстилался пустынный больничный парк с голыми деревьями, окруженный высокой, но вполне преодолимой решетчатой оградой. Дальше начинался огромный город, в котором расширяющимися кругами расходилась весть о том, что Хозяин выбыл из строя. Звонили телефоны АТС‑1, сотовой и цифровой связи, с коротким зуммером оживали стационарные и портативные радиостанции, вызывались на ночь глядя машины из гаража особого назначения, прогревались моторы лимузинов, постоянно дежурящих у подъездов. Как водится, информация из высших эшелонов утекала по различным каналам: водители и прочая обслуга сообщали в семьи о задержках на работе, ответственные чиновники объясняли женам причины внезапной отлучки, домочадцы по обычным городским телефонам делились новостью с проверенными подругами и надежными друзьями.
Большая игра по замене главы государства не всегда проводится чисто политическими методами — нередко их подпирают грубые акции воздействия. Пять человек, проникнувшие в больницу, способны значительно упростить путь нового кандидата. Оказаться они могут впоследствии кем угодно: беглыми бандитами, сумасшедшими террористами, чеченскими боевиками…
Ворота КПП с дежурными милиционерами рассчитаны только на тех, кто захочет попасть в клинику законным путем. А горстка изрядно потрепанных и плохо вооруженных охранников явно не способна выполнить свои функции… Поэтому физическое прикрытие Президента сейчас задача номер один.
Служебный телефон командира «Ада» не отвечал, по домашнему жена сказала, что он на работе. В дежурной части тоже не брали трубку. Коржов лихорадочно набирал один номер за другим, но безуспешно: все телефоны ГУО были отключены. Трубка скользила в потной руке. Впервые в жизни специальный, с блоком шифровки, телефон специальной связи казался ему столь же бесполезным, как «ПСМ» двадцать минут назад.
По внутренней линии Коржов соединился с КПП больницы.
— Здесь находится Президент, — сразу огорошил он мирно смотрящего те — левизор дежурного. — Выставьте посты у входов в здание, запросите подкрепление и обеспечьте охрану периметра!
— Есть, товарищ генерал‑майор! — по голосу чувствовалось, что дежурный ценит свое место и не хочет его потерять.
Уже через несколько минут три сержанта пробежали по пустынной аллее к корпусу. Вскоре приедет подкрепление из расположенного неподалеку отделения милиции. Внешнее кольцо охраны обеспечено. Но это не решало проблему. Интуиция, помноженная на многолетний опыт работы в высших эшелонах, подсказывала Коржову, что официально никто не пойдет на ликвидацию Хозяина. Разве что, прознав про беспомощность Папы, сунутся какие‑нибудь маньяки — может, те же чеченцы… Сквозь двойное кольцо они не пройдут.
Скорее всего будет по‑другому. Приедет официальная делегация во главе с премьером, выслушают мнение врачей, удостоверятся в том, что болезнь Президента препятствует ему руководить страной и носит длительный характер. Потом Богомазову потребуется жест, символизирующий принятие президентских обязанностей на себя. Таким жестом должно стать завладение пультом стратегической связи — ведь именно он олицетворяет высшую концентрацию власти. Человек, держащий палец «на кнопке», может на равных разговаривать с руководителями других стран, и они будут воспринимать его как нового Хозяина. И все… Еще один руководитель страны уйдет в историю, а личность главного телохранителя неизбежно окажется выброшенной на мусорную свалку одиозных фигур, чье время безнадежно прошло…
Из палаты интенсивной терапии вышел Викторов в белом, отменно выглаженном халате и накрахмаленной шапочке.
— Мелкоочаговый инфаркт. Прогноз благоприятный. Через полтора‑два месяца он встанет на ноги.
Доктор слабо улыбался. Он перенервничал, устал, но свою работу выполнил как положено и теперь испытывал удовлетворение.
— Об инфаркте больше никому и никогда не говорить, — жестко приказал Коржов. — Вообще забудьте это слово. Сердечная недостаточность — и точка!
Улыбка исчезла. Викторов явно не понимал, чем вызвано подобное требование.
— Кроме того, всем, кто станет интересоваться, следует сообщать, что Президент вернется к работе в конце следующей недели.
— Но он не сможет…
— Так требуется для обеспечения безопасности страны, — перебил Коржов. Это был железный аргумент, который не подводил ни разу в жизни. Не подвел и сейчас. Доктор кивнул.
— Скажите об этом заведующему отделением и лечащему врачу. Позднее я проведу с ними подробный инструктаж. Медсестры и санитарки вообще не должны знать настоящий диагноз. Никаких контактов ни с кем, особенно с журналистами. Никого не пускать в отделение. Кроме жены.
— Сюда собирается Богомазов, заведующему сейчас позвонили…
— Никого! Все, что я сказал, распространяется и на Богомазова, и на других руководителей.
Пожав плечами, Викторов вышел.
Коржов задумался. Да, это единственный выход. Никого не допускать к Хозяину, особенно сейчас, в самый критический момент. Но как? Милиционеры тут не подмога. Нужно два‑три десятка верных людей… А оказалось, что таких людей у него и нет… Впрочем, почему нет? Внезапная мысль вселила надежду. Он быстро набрал домашний номер Верлинова.
Генерал ответил почти сразу.
— Возникла небольшая проблема, — спокойно произнес Коржов. — Срочно нужны силы для охраны Кремлевской больницы. Каковы ваши возможности?
Он напряженно ждал ответа. Уже по первым словам станет ясно, на что можно рассчитывать. У собеседника всегда найдется сотня возможностей, чтобы протянуть время и по возможности остаться в стороне.
Но Верлинов замешкался совсем ненадолго.
— Дежурная смена первого отделения, двенадцать бойцов. Они могут выдвинуться немедленно. В течение часа подтянутся еще до тридцати пяти.
— Направляйте. Задача — блокирование периметра. Пропуск внутрь кого бы то ни было только по моему личному приказу.
— Форма, вооружение? — после крохотной паузы спросил Верлинов.
— Полевая форма, автоматы, гранаты… Противогазы…
— Гранаты и противогазы? Они не входят в повседневный комплект… И по условиям объекта вряд ли могут быть применены…
— Вариант с боевым использованием ваших людей практически исключен. Вы меня понимаете? Практически исключен. Но они должны очень внушительно выглядеть. Чтобы ни у кого даже не возникло желания лезть на рожон.
— Я понял. — Верлинов отключился. Он сидел в кресле за своим рабочим столом в тренировочных штанах, белой рубашке и надетом сверху домашнем халате: ветер выдувал из квартиры на седьмом этаже почти все тепло.
— Что‑то произошло? — в кабинет заглянула жена. В глазах женщины застыла тревога. Она поселилась в душе давно — с тех пор как Верлинов, ничего не объясняя, исчез на целый год, а к ней зачастили дознаватели отдела внутренней безопасности и следователи военной прокуратуры. Валентина Семеновна не могла поверить, что выпавшие на долю мужа неприятности уже позади. Она не знала подробностей, но слышала о вынесенном смертном приговоре и ярлыке предателя, поэтому столь же внезапное возвращение супруга казалось чудом, какие бывают только во сне. А чудесные сны имеют обыкновение прерываться в самый неожиданный момент.
— Зачем вам гранаты и противогазы? Это опасно?
— Не волнуйся, мамочка. Ничего сверхъестественного, обычная работа. А сейчас дай мне подумать.
Дверь закрылась. Она знала, что работа у мужа особая и в нее нельзя назойливо совать свой нос. Оставшись один, генерал с минуту по инерции рассматривал нехитрую схему: кружок, обозначенный «Джентльмен», от него опускается линия связи к другому кружку, названному «Восьмой», от того отходят две линии к кружкам поменьше: «Паганель» и «Ежик», еще несколько связей пока зависают в воздухе. Он уже знал, как прояснить все связи и вычислить «Восьмого». Но звонок Коржова изменил последовательность приоритетов. Верлинов отодвинул листок.
Итак, Коржову необходима демонстрация силы у Кремлевской клиники, причем свои собственные обширные возможности он использовать не может. Значит, Президент заболел, а начальник СБП отстранен от командования службой, что может быть только в том случае, если некая влиятельная фигура собирается занять место больного… И ему, генералу Верлинову, предстоит стать козырем, поворачивающим игру вспять. Парадокс! Еще год назад он сам собирался выступить против существующего режима и никогда бы не поверил, что возьмется за роль его спасителя…
Он набрал номер дежурной части Службы внутреннего контроля.
— Дежурный по одиннадцатому отделу слушает, — по старой привычке отозвался майор Рыбаков.
— Тебя, Сергеич, перемены не касаются, — потеплевшим голосом сказал Верлинов. — Где Васильев?
— Виноват, товарищ генерал, — без особой виноватости оправдался Рыбаков. — Пятнадцать лет дежурю, привык… А товарищ майор только вернулся, прошел к себе.
— Соедини меня с ним. И поднимай по тревоге первое отделение.
Васильев тяжело развалился в неудобном кресле. Свинцовая усталость пропитала каждую клеточку тела, и даже сильный горячий душ не смог смыть тяжелый запах подземелья. Его люди почти круглые сутки отрабатывали спецтуннели, сам он руководил одной из групп.
Коротко вякнул селектор.
— Хорошо, что ты на месте, майор, — услышал он голос генерала. К новому званию Васильев еще не привык, и относящееся к нему слово «майор» приятно щекотало тщеславие. — Возглавишь дежурную смену. Камуфляж, автоматы, один «РПК», один «РПГ‑7», противогазы, по две эргэдэшки. И срочно к Кремлевской больнице, на охрану периметра, в распоряжение Коржова. Пропускать внутрь только по его команде. Задача понятна?
— Не совсем, — ошарашенно отозвался Васильев. — С кем биться гранатами и пулеметом? И на кой нам противогазы?
— Будем надеяться, биться не придется. Надо попугать кой‑кого. Предположительно, людей Степашкина. Теперь ясно?
— Попугать? — мрачно спросил Васильев. — А коли не испугаются?
Майор был прав. В спецназ ФСБ подбираются не пугливые мужики. Если им дадут команду… Единственное утешение в том, что командиры пошли сейчас больно трусливые. Хотя, когда речь идет о собственных шкурных интересах, смелости прибавляется. Так что полностью исключить возможность кровавой мясорубки нельзя.
— Быть готовым к боеконтакту! — отрезал генерал.
Некоторое время Верлинов сидел молча, уставившись невидящим взглядом на телефонный аппарат. Долги надо отдавать. Коржов и Президент спасли ему жизнь и вытащили из дерьма, порядочный человек такого не забывает. Но когда отдаешь свой личный долг, неприлично рисковать чужими жизнями. Подобная мысль не пришла бы в голову девяносто девяти руководителям из ста, давным‑давно привыкшим, если есть такая возможность, распоряжаться всем чужим как своим собственным. Но Верлинов как раз и был сотым.
Он вновь вызвал дежурного.
— Дежурная смена выехала, товарищ генерал, — четко доложил Рыбаков.
— Пришлите мою машину, — распорядился Верлинов. Потом переоделся в форму, которую надевал крайне редко, на брючный ремень под китель прицепил «ПМ» в открытой оперативной кобуре и стал ждать.
В клинике томился ожиданием Коржов. Больше ничего не оставалось — он сделал все, что от него зависело, дальнейшее развитие событий определялось предначертаниями судьбы. Впрочем, он не был фаталистом и считал, что будущее зависит не от мистического расположения звезд, а от умения предугадывать ходы противника, навыков выстраивать встречные комбинации и способности добиваться перевеса в силах и превосходства в средствах.
Несколько раз он заходил в палату. По словам врачей, Президент спал. На экране электрокардиографа изгибалась зеленая линия ритма сердечной деятельности. Даже неспециалисту бросалась в глаза судорожная нервозность зигзагов. Но на крахмальных простынях, под новейшей аппаратурой, в окружении врачей Хозяин выглядел гораздо лучше, чем на полу микроавтобуса. Обстановка внушала уверенность в том, что все будет хорошо. По крайней мере в медицинском смысле…
Специальное лечебное отделение занимало отдельный этаж. Сейчас здесь находился единственный пациент. В ярко освещенном пустынном коридоре лишь иногда бесшумно пробегала фигура в белом халате. Возле двери, прислонившись к стене, застыл старший смены личных телохранителей. Он не задавал вопросов, но каждый раз, когда Коржов выглядывал в коридор, поворачивался к нему, чего‑то ожидая. Смены и подкрепления не было, парень понимал, что все идет не так, как должно, и на лице застыло напряженное ожидание неприятностей.
Коржов расположился в просторном и комфортабельном кабинете, примыкающем к приемной перед президентской палатой. Дверь он держал приоткрытой и мог видеть каждого входящего. Деятельная натура требовала активных действий, несколько раз он порывался проверить посты, но не мог даже на миг оставить овеществленный символ высшей власти — черный, самого обычного вида «дипломат». Вопреки распространенному заблуждению, в нем не было большой красной кнопки — только телефонная трубка, миниатюрный пульт связи и микромагнитофон, фиксирующий переговоры, которые Верховный главнокомандующий должен был напрямую вести с министром обороны или командующим ракетными войсками стратегического назначения. Конечно, тема этих переговоров могла быть только одна…
Время от времени Коржов связывался с некоторыми из своих многочисленных осведомителей, занимающих ответственные должности в силовых и других властных структурах. Делал он это с осторожностью, ибо любой контакт носит двусторонний характер, и, получая информацию, он, в свою очередь, невольно информирует собеседника. Характер и направленность задаваемых вопросов, тембр голоса и общая тональность разговора, настроение…
«А чего это Коржов так задергался — звонит третий раз за вечер, выспрашивает, сколько человек направляют в больницу, да из какого ведомства… Видно, дела у него плохи, а значит, откровенничать особо не след…» Появится такая мыслишка у одного, другого — и пойдет сплетня, что главный охранник силу потерял… Сразу все информационные каналы закроются, и что еще хуже — переключатся на противника: выходит, он сильнее…
Все это он учитывал и повода для подобных подозрений не давал. Говорил, как всегда, уверенно, напористо, пошучивал с простонародным грубоватым юморком. Его подозрения оправдались: в ночной Москве шла возня, смысла которой многие не понимали. Столичное Управление ФСБ без видимого повода переходило на усиленный вариант несения службы, отменена завтрашняя поездка премьера на Дальний Восток, несмотря на запланированный выходной, в десять утра собирается Государственная Дума… Поднята по тревоге спецгруппа Федеральной службы безопасности «Леопард», причем тревога объявлена учебной, а патроны выданы боевые… Уехавший было домой Богомазов внезапно вернулся на работу и уже два часа совещается с ближайшими помощниками, министр обороны Гонтарь так же неожиданно отправился на охоту…
Обстановка накалялась, разрядка должна была наступить в течение ближайших часов. Нервы не выдерживали, и Коржову захотелось, чтобы все произошло как можно быстрее. Подойдя к окну, он остудил лоб холодным стеклом и замер, вглядываясь в просвечивающие сквозь голые деревья фонари у ворот КПП.
Дежурная смена первого отделения приближалась к Кремлевской больнице. Двенадцать человек в полной боевой экипировке хранили напряженное молчание. Они не знали, что призваны просто продемонстрировать силу, а харак — тер полученного вооружения наводил на мысли о том, что задача будет поставлена очень серьезная. Как во время экспедиции в Каракумы, которая привела к гибели восьми сотрудников. Васильев сидел впереди, рядом с водителем, и тоже молчал, прикидывая, что потребует от него служба на этот раз.
У въезда уже стояли две милицейские машины, молодой лейтенант расставлял посты вдоль решетчатой ограды. Зайдя в КПП, Васильев по внутреннему телефону соединился с Коржовым и доложил, что прибыл в его распоряжение. Заметно оживившись, тот приказал взять под контроль главные ворота, а милицейские наряды передвинуть на тыльную сторону.
Дюжина здоровенных, обвешанных оружием мужиков сноровисто развернулась в цепь, пересекая очищенную от наледи асфальтовую ленту, и залегла, изготовившись к бою. Пулеметчик занял позицию под раскидистым голым кустом, гранатометчик присел на колено за одной из колонн. Милиционеры изумленно наблюдали, как хищные стволы нацелились на дорогу.
В то же время по направлению к клинике катился тяжелый, как колесо истории, правительственный «ЗИЛ» в сопровождении подобающего кортежа из черных «Волг», хотя и устаревших по нынешним меркам, но символизирующих так приличествующую случаю респектабельность и официальность. На мягких подушках за бронированными, гасящими внешние звуки бортами сидел заметно озабоченный Виктор Петрович Богомазов. Ему не нравилось то, что предстояло сделать.
Кадровая политика никогда не культивировала в своих выдвиженцах такие качества, как мужество, решительность и личная смелость, а потому они давным‑давно атрофировались за ненадобностью. У этого печального, в общем‑то, процесса имелась и положительная сторона: государственные мужи утратили и способность производить перевороты, даже ползучие. У руководителей нынешней формации не существовало в том и особой потребности: каждый на своем месте получал возможность кормиться досыта. Виктора Петровича осведомленные люди считали самым богатым человеком в стране, негласным владельцем концерна «Роснефтепром», из управляющего которым он и вышел в премьерминистры. По всем меркам здравого смысла ему не было нужды лезть в президентское кресло, да еще выталкивая заболевшего Хозяина, но у больших денег, как и у большой власти, своя логика — они нуждаются друг в друге и постоянно требуют прироста. И все же Виктор Петрович сам по себе не стал бы проявлять активности, но он вращался не в безвоздушном пространстве — кругом люди, сподвижники, которых в последнее время стало модным называть «командой», а они тоже способны навязывать свою волю если и не приказами, то просьбами, советами, наконец, просто ожиданиями определенного поведения… Они зависели от него, но и он зависел от них. А уж они‑то знали: возможности второго, третьего, шестого лица в государстве не идут ни в какое сравнение с возможностями первого. И, сделав ставку на него, рассчитывали безотлагательно получить выигрыш.
Богомазов сидел выпрямившись, как на протокольном мероприятии. Несмотря ни на что, он не собирался вырывать власть из ослабевших рук многолетнего соратника. Приехать в клинику, навестить больного, узнать о его самочувствии — долг любого нормального человека. Если все пройдет так, как его уверяли, и этот Развилкин или Резинкин вручит ему пульт стратегической связи — что ж… В конце концов, страну нельзя оставлять без руководства. И собранная завтра с утра Госдума утвердит его исполняющим обязанности Президента. Только так. Естественный, плавный, на законных основаниях переход власти, чтобы никто не смог его ни в чем упрекнуть. Только на такой вариант он и дал согласие. Но у Хозяина есть свой круг приближенных, своя «команда», заинтересованная в том, чтобы сохранить «статускво» еще в большей степени, чем окружение премьера заинтересовано в обратном: ведь одни просто получают дополнительные возможности, а другие теряют все. Сейчас на арене драматического действа Богомазов станет разыгрывать благородную роль в спектакле с двумя актерами, а истинное действие развернется за кулисами. Но это уже не его проблемы.
В первой «Волге» напряженно размышлял о предстоящем полковник Разинкин. В разговоре с Коржовым он блефовал. Конечно, никто не присвоил ему генеральского звания и не назначил исполняющим обязанности главка охраны — помощник премьера только пообещал это в случае успешного проведения акции. Полковник знал, что, если все пройдет хорошо, обещание будет выполнено. В случае любых осложнений он превратится в козла отпущения. Но осложнений быть не должно. В клинике три телохранителя и Коржов. С ним следуют девять «леопардов». Вполне хватит, чтобы завладеть вожделенным чемоданчиком.
Кортеж премьера подкатил к въезду в клинику и замер. Разинкин выпрыгнул из машины, сзади к нему подбежали готовые к решительным действиям «леопарды». Но действовать решительно в сложившейся ситуации было довольно затруднительно. Свет укрепленных над воротами мощных ртутных фонарей бликовал на направленных в упор автоматных стволах, уверенно упертых в землю сошках «РПК» и торчащем из‑за колонны гранатомете. Бывалого вида майор, небрежно, но умело зажавший под мышкой автомат, вышел навстречу.
— Кто такие? — властно спросил он.
Противогаз и гранаты на поясе приковали внимание Разинкина. Неизвестные подготовились к длительному, кровопролитному, изобилующему сюрпризами бою. «Леопарды» со «стечкиными» под штатской одеждой были настроены лишь на локальную специальную операцию.
— Кто такие? — повторил Васильев.
К воротам подъехала еще одна «Волга».
— Главное управление охраны! — Разинкин предъявил удостоверение. — Мы сопровождаем премьер‑министра.
Он еще надеялся, что военные оказались здесь случайно, для защиты от прямых нападений террористов и прочих злоумышленников. Тогда удостоверения и ссылки на высоких должностных лиц должны сделать свое дело.
— Генерал Коржов распорядился никого не пропускать, — невозмутимо отозвался майор, и Разинкину стало ясно, что о случайности не может быть и речи. Но откуда у Коржова неизвестное подразделение?
— А вы кто такие? — попытался перехватить инициативу полковник.
— Охрана режимного объекта, — раздался голос сзади. Обернувшись, Разинкин увидел генерал‑майора, лицо которого показалось смутно знакомым.
— Генерал Верлинов, — представился тот. Разинкин вспомнил все, что он слышал о Верлинове, и понял, что операция провалилась. «Леопарды» тоже находились в растерянности. Их старший отошел на несколько шагов, отвернулся и заговорил в замаскированный под воротником микрофон.
— Доложите генералу Коржову о приезде Виктора Петровича. Он прибыл навестить Президента, — сказал Разинкин то, что должен был сказать в любом случае.
Верлинов кивнул, и Васильев нырнул в здание КПП. Через несколько минут он вернулся.
— Генерал Коржов сам свяжется с Виктором Петровичем.
Плечи Разинкина опустились. Старший «леопардов» получил инструкции и, сделав знак своим людям, направился к автомобилям. Подчиненные двинулись следом. Хлопнули дверцы.
«ЗИЛ» развернулся и покатил в обратном направлении, сопровождаемый эскортом из черных «Волг». Только теперь в колонне было на одну машину меньше. Замена не состоялась. В утренних новостях не сообщат о тяжелой болезни Президента, только об обычном недомогании. Внеочередное заседание Госдумы будет посвящено столь обыденным вопросам, что возмущенные депутаты станут спрашивать, зачем, собственно, потребовался этот экстренный сбор. Не приступит к исполнению обязанностей Главы государства Виктор Богомазов, а следовательно, не дотянется до рычагов высшей власти его «команда». Не будут приняты уже подготовленные новые решения в экономической, политической и военной областях. Не изменится направление развития российской истории, которое очень часто определяется волеизъявлением первых лиц. Останется влиятельнейшим человеком главный телохранитель Коржов. Да и вообще ничего не произойдет — разойдутся круги переговоров, пересудов, и Москва успокоится. Впрочем, стрелочники провалившейся акции получат по заслугам…
Несостоявшийся генерал и без пяти минут «бывший» полковник Разинкин неловко стоял посередине дороги и остановившимся взглядом смотрел на Верлинова. Редко бывает, чтобы причина неудачи имела столь наглядную материализацию. Разинкин понимал, что большие планы смешало не вооруженное, готовое к беспощадному бою неизвестное подразделение — оно выступало только орудием, таким же, как «леопарды», а этот человек, с именем которого связано много былей, похожих на легенды, и немало легенд, правдоподобных словно были. Рост под метр восемьдесят, широкоплечий, на вид около пятидесяти, хотя ему должно быть больше. Широкий подбородок, глубоко посаженные глаза — от всего облика генерала веяло уверенностью и силой. В данной ситуации он оказался более значимой фигурой, чем Коржов. И именно он сломал его, Разинкина, судьбу.
Нетвердой походкой Разинкин направился к своему автомобилю. Натужно взревел мотор, тоскливо скрипнула широкая шипованная резина. Верлинов дождался, пока габаритные огни «Волги» растаяли в холодной зимней ночи, и только тогда повернулся к Васильеву.
— Что там внизу? — спросил генерал, будто возвращаясь к прерванному разговору. От пережитого напряжения голос его был чуть хрипловатым.
— Коммуникации в порядке, кое‑где подсели аккумуляторы, имеются сбои в вентиляции, следов пребывания посторонних лиц не обнаружено, — доложил майор. Он не знал об истинной цели подземных рейдов и думал, что это обычная ревизия подведомственного хозяйства. — Мы выборочно проверили квадраты "А", "Б" и "С". Завтра начнем работу в "Д".
— Отставить! — Верлинов раздраженно сжал кулак. — Я приказал заниматься только квадратом «А‑16»!
— Но один участок не дает представления об общем состоянии системы…
— Черт побери, я не просил вас делать умозаключения! Чем вы занимаетесь — логикой или оперативно‑поисковой работой?! — генерал вспылил, но тут же понял, что не прав. Исполнитель должен отчетливо понимать суть поставленной перед ним задачи. А если легендировать и напускать тумана… При общем контроле действительно следует выборочно осмотреть все туннели.
— Сплошная проверка квадрата «А‑16»! — повторил Верлинов. — Больше ни на что не отвлекаться. Цель: поиск особо опасных преступников. Постоянная боевая готовность. Ясно?
— Ясно… — растерянно сказал Васильев, хотя особой ясности у него не было.
Телефонная трубка была настолько горячей, что обжигала ладони. Только что Коржов закончил главный в своей жизни разговор. Ему удалось выдержать обобщенно‑спокойный тон, и абсолютно никаких осложнений не возникло. Виктор Петрович с пониманием отнесся к врачебному запрету на посещение Президента и искренне обрадовался тому, что через неделю Хозяин вернется в Кремль. Подойдя к окну, Коржов видел, как разворачивались автомобили. Кажется, ситуацию удалось переломить…
Вначале он не был уверен на сто процентов, но вскоре убедился, что это действительно так: на связь вышел дежурный по главку, а еще через несколько минут группа личных телохранителей и два взвода «Ада» неслись по направлению к клинике. Потом один за другим стали раздаваться звонки — из Администрации Президента, из правительства, из МВД… Все интересовались здоровьем Хозяина и предлагали любую возможную помощь. Мобильный телефон вновь превратился в волшебную палочку, позволяющую повелевать могучими силами.
Лоб и спина высохли — оказалось, что в клинике не очень‑то и жарко. Коржов подтянул галстук. Теперь предстояло разобраться со всеми, кто способствовал замене. И в первую очередь — с этим негодяем… Генералом захотел стать, сволочь!
— Полковник Разинкин отстраняется от исполнения обязанностей, — с удовольствием сказал он в микрофон. — Отобрать оружие, машину, отключить специальную связь — и под домашний арест. Пока…
Отдав необходимые распоряжения, Коржов заглянул в палату. Зеленая линия на экране стала пульсировать спокойней, но Президент лежал в прежней позе — глаза закрыты, кожа лица с землистым оттенком. В таком состоянии он явно не может воспользоваться пультом стратегической связи. Не страшно, ядерный чемоданчик находится в надежных руках… Коржов машинально взглянул на свои руки. Пальцы заметно дрожали, и ему это не понравилось. Машинально сунул ладони в карманы, нащупал какую‑то бумажку, извлек… Перенапряжение сознания сделало свое дело: вглядываясь в цифры и буквы, он не мог понять, что они означают. Потом вспомнил черные джипы со слепящими «люстрами». Убогие людишки, жалкая шушера… Несмотря на конспиративность, «пробьют» номер их микроавтобуса, вспомнят, на кого был похож больной мужик, и обхезаются… Не они серьезные враги.
Порвав листок, Коржов бросил клочки в урну. С улицы донесся шум и резкие команды: бойцы «Ада» разворачивались по периметру.
Американский разведывательный спутник «Плутон» летел в безвоздушном пространстве на высоте трехсот сорока пяти километров от Земли. В очередной раз он пересек терминатор и яркий свет заиграл на серебристой поверхности огромного конуса, вдыхая энергию в распластанные крылья солнечных батарей. Автоматика тут же переключила бортовую аппаратуру на внешний источник питания и перевела никеле‑кадмиевые аккумуляторы в режим подзарядки.
«Плутон» выполнял строго определенную задачу, поэтому его орбита пересекала почти весь Тихий, Атлантический и Индийский океаны. Внизу проворачивалась выпуклая, как на глобусе, поверхность планеты, покрытая многокилометровым слоем соленой воды. В этой толще шла своя жизнь: дельфины гоняли косяки сельди или салаки, киты степенно процеживали планктон сквозь знаменитый ус, прятались в скальных расщелинах острозубые мурены, стерегли пиратское золото в остовах затонувших бригантин замшелые осьминоги, с неотвратимой целеустремленностью выслеживали добычу акулы, сталкивались, образуя водовороты, холодные и теплые течения… Но все это хозяев «Плутона» не интересовало и потому никак не воспринималось многочисленными датчиками и не фиксировалось современнейшими записывающими устройствами.
Длиннофокусная оптика, остронаправленные радиоантенны, мощные точечные гамма‑приемники, чувствительные тепловые камеры отслеживали совсем иные цели: подводные корабли с атомной силовой установкой и несколькими десятками сгустков высокообогащенного урана. «Плутон» наблюдал за ядерными ракетоносцами.
Стальные махины, нашпигованные ракетами, способными уничтожать континенты, предназначались для «удара возмездия» и являлись своеобразной страховкой от внезапного нападения. Поскольку страховались обе стороны, то Мировой океан бороздили сто пятьдесят пять атомных подводных крейсеров: восемьдесят три американских и семьдесят два российских, которые и являлись объектом внимания «Плутона». Российские космические аппараты серии «Космос» в свою очередь отслеживали стратегические субмарины США.
Понятное дело, что и те и другие маскировались: постоянно меняли маршруты, создавали ложные помехи, уходили на предельную глубину, и тогда кильватерная струя слабоповышенной радиоактивности внезапно обрывалась, давая аналитическим компьютерам Главного штаба точку нырка и возможность расчетов вероятных курсов. Рано или поздно крейсер выходил на обычные сорок‑шестьдесят метров, и тогда одна из нескольких пунктирных линий предполагаемого маршрута становилась сплошной, а остальные исчезали. Таким образом, местонахождение каждого ракетоносца было с большей или меньшей степенью достоверности известно противнику и в случае ядерной войны исход поединков предстояло предопределить умениям и навыкам конкретных людей, везению и случайности.
«Плутон» контролировал полосу водной поверхности шириной четыре тысячи километров. Обычно за один оборот фиксировалось два‑три десятка целей, которые на электронном табло Главного штаба ВМС США обозначались красными точками. Новый виток приносил уточнение расположения каждой из них. Последний пролет показал, что российский ракетный крейсер, начавший переход с базы Северного флота в Североморске, пришел в базу списанных кораблей в Приморье. В соответствии с установленными правилами, соответствующая данной цели красная точка стала желтой.
В дежурной части Главного штаба Военно‑Морского Флота России одну из стен занимает огромная карта обоих полушарий Земли. Синяя поверхность морей и океанов испещрена разноцветными кружками, квадратиками и треугольниками. Каждая фигура соответствует определенному типу корабля: подводные и надводные, боевые и вспомогательные, свои и чужие. Два раза в сутки второй помощник дежурного, взгромоздившись на стремянку, перетыкает булавки на новое место, в соответствии с полученными шифрограммами (по своим кораблям) либо данными космической разведки (по чужим). В планах развития дежурной части давно стоит замена испещренной тысячами проколов клеенки электронной картой, но из‑за недостатка финансирования эта статья регулярно переносится на следующий год.
Во время очередной корректировки дислокации сил и средств флота старший мичман воткнул зеленый треугольник с аккуратно написанным тушью названием «К‑755» в едва заметный изгиб береговой полосы — бухту Ракушка, известную как место последнего пристанища списанных подлодок. А через несколько часов пришел капитан второго ранга Мотин — помощник начальника управления стратегическими подводными ракетоносцами и передал распоряжение своего шефа о снятии с оперативной карты крейсера «К‑755» как выведенного с боевой работы. Указание логически вытекало из обстановки и было немедленно исполнено.
Пришвартованная к дальнему концу пирса «барракуда» вовсе не выглядела настолько скверно, чтобы оправдать решения, принятые по ней в главных штабах сразу двух государств. Мощный, обтянутый черной, гасящей волны гидролокатора резиной корпус повторял обводы кашалота. Высокая, с крыльями горизонтального стабилизатора рубка создавала впечатление готовности к полету. Многозначительные люки шестнадцати ракетных шахт. Переведенный на холостой ход, но не заглушенный реактор. Нормальное энергоснабжение. Достаточный запас продовольствия и воды.
— Это совсем другое дело, — сказал Чижик, и Сергей Петрович удовлетворенно кивнул.
— Тогда сегодня вечером?
Чижик ненадолго задумался. Ему все осточертело. Обветшавшая до непристойности база, беспросветная серая жизнь, убогий быт, противный пронизывающий ветер с моря, вызывающий головную боль и черную меланхолию, разбавленный водой спирт или фальсифицированный коньяк, тяжкое похмелье по утрам и полная бесперспективность бытия. Хотя нет, неверно: в перспективе тюрьма. Вчера прокурор грозил трибуналом за превышение власти, связанное с использованием оружия. Еще один трибунал ожидал в Москве. За чудовищный бардак, царящий в армии, на флоте да и во всей стране, ответит именно он — капитан‑лейтенант Чижик, не имеющий высоких покровителей, разветвленных связей и широких материальных возможностей. Его загнали в угол и не оставили выбора.
— Да, — тихо сказал он. И повторил окрепшим голосом:
— Сегодня вечером.
Из ста тридцати членов экипажа на «барракуде» осталось пятнадцать — для поддержания функционирования систем и агрегатов крейсера. Они проклинали свой жребий и отчаянно завидовали списавшимся. Только один человек задержался на борту добровольно — военный контрразведчик капитан третьего ранга Лисков. Его подозрения не ослабевали, наоборот — становились все сильнее.
Все стороны жизни флота детальнейшим образом регламентированы. Если лодка поставлена на отстой, то экипаж должен сдать оружие от автоматов матросов и пистолетов офицеров до ракет «море‑земля» и приступить к проведению демонтажных работ: снять пригодное для дальнейшего использования оборудование, законсервировать узлы и механизмы, заглушить реактор, подготовив его к выгрузке топлива. Только после выполнения регламента корабль передается бригаде обслуживания базы. Если окончательное решение о судьбе лодки не принято, экипаж продолжает в полном составе нести повседневную службу.
Почему сейчас не производятся демонтажные работы и даже не составлены план и график их проведения? Почему списан экипаж? Почему не оформлен акт передачи крейсера базе отстоя? Почему, несмотря на это, командование принял на себя замкомбазы — лопоухий капитан‑лейтенант, лицо которого казалось Лискову знакомым?
Особист задавал вопросы чертям в своем спецблокноте, но те лишь подмигивали и строили рожи. Попытка в очередной раз связаться с Управлением ВКР Северного флота не удалась: радиорубка была опечатана. К тому же сейчас корабль перешел под обслуживание Приморского отдела ВКР, а там вряд ли кому‑то захочется вникать в столь запутанную историю… Местный контрразведчик Кречко так и сказал: «Адмиралы знают, что делают. Не нам их поправлять. Давай лучше выпьем, а то мне все время одному квасить приходится». Предложение коллеги Лисков отклонил, но думать над многочисленными странностями происходящего не перестал. Вывод напрашивался сам собой: кто‑то умышленно выводит из‑под жесткого контроля боеспособный ракетный крейсер! Спрашивается: зачем? Чтобы создать условия для его захвата!
Лисков постучал себя кулаком по голове. Таково традиционное мышление кондового, пропитанного подозрительностью особиста, которому всюду мерещатся шпионы, диверсанты, изменники, заговоры и предательства. Какой, к чертовой матери, захват! Это же не кино… Просто махровое разгильдяйство и бесхозяйственность! И все же… Контрразведчик должен думать как контрразведчик. Благодушие, привыкание к ситуации, недооценка опасности — вот что в подавляющем большинстве случаев приводит к успеху вражеских акций.
Понимая, что наверняка заработает выговор и насмешки коллег, кап‑три выгреб из сейфа несколько вручную заполненных бланков с красной полосой поперек листа и вставил в уничтожитель документов. Когда машинка перестала гудеть, Лисков надел на плечи оперативную кобуру с пистолетом. Потом собрал личный состав, провел инструктаж и призвал всех к бдительности. Матросы, мичманы и несколько офицеров выслушали его без интереса. Обычные песни особиста…
— А когда смена придет? — спросил круглоголовый Сазонов и зевнул.
— Когда придет, увидим, — накаляясь, ответил Лисков. — А пока — нести службу, как положено. Почему часовой стоит со штык‑ножом?
— Чижик распорядился, — пояснил лейтенант Максимов. — Как установлено для списанных кораблей…
— Какой черт «списанных»! — взорвался контрразведчик. — Или уже ракеты сняли, ядерное топливо выгрузили? Выдать автомат с боезапасом, посторонних на борт не пускать, о любых подозрительных событиях вокруг докладывать мне в любое время!
Когда Лисков ушел, Сазонов покрутил пальцем у виска и выразительно присвистнул. Мичман Ивантеев заметил его жест, но против обыкновения ничего не сказал.
Ровно в двадцать один час к воротам в/ч 0752 подкатил старенький крытый грузовичок, обслуживающий хозяйственную часть базы. Ничего странного в том, что машина возвращается на свое место, не было, а поскольку из кабины высунулся сам капитан‑лейтенант Чижик, замерзший матрос не стал чинить предусмотренных правилами несения службы проверок, а молча распахнул створки. Грузовичок направился почему‑то не к гаражу, а в сторону причала, но это уже часового не интересовало.
Возле перекрывавшего выход на пирс давно бездействующего санпропускника грузовик затормозил. Ватными ногами Чижик ступил на знакомый бетон. Из кузова упруго выпрыгнули восемь молодых мужчин в черных бушлатах подводников. Квадратный, с деформированными ушами борца Лисогрузов подошел к капитан‑лейтенанту, положил руку на плечо, всмотрелся.
— Ты что, друг? Дрейфишь?
В ту памятную ночь, когда он спас Чижика от бандитов возле «Арагви», не задумываясь разбив голову одному из нападавших, он тоже оставался совершенно спокойным и тоже обращался доброжелательно, но безлично: «друг». Тогда капитан‑лейтенант испытал к майору милиции глубокую благодарность. Сейчас им владели другие чувства.
Резким движением Чижик сбросил тяжелую пятерню.
— Меньше болтай и следи за своими людьми. Никого не бить, не калечить, не убивать!
Лисогрузов озадаченно хмыкнул.
С моря дул сильный ветер. Наклонившись, Чижик первым вышел на пирс и медленно пошел вперед мимо зловеще чернеющих мертвых остовов «китенка», «раскладушки», «акулы» и «барса». За ним, выстроившись в колонну по два, шагали остальные. Как будто разводящий вел к постам отдохнувшую смену.
«Барракуда» была пришвартована в самом конце бетонного мола. Там ощущалась жизнь: горели переносные лампочки, слышались голоса, доносились гитарные аккорды. Навстречу шел дежурный офицер — старший лейтенант Ивашкин. Увидев приближающуюся процессию, Ивашкин остановился, вглядываясь.
— Товарищ капитан‑лейтенант, на прикомандированном корабле происшествий нет, — привычно отчеканил он, узнав Чижика. И тут же доверительным «неуставным» тоном спросил:
— Слышь, Сашок, а это кто такие?
— Сменный экипаж, — обыденно ответил капитан‑лейтенант.
— Хорошо, ребята обрадуются… Только чего ж их так мало?
— Остальные завтра прибудут.
— Ну ладно… Закончишь, заходи. У меня есть кое‑что…
Дежурный офицер и возглавляемый Чижиком отряд разминулись. В руке Лисогрузова что‑то щелкнуло. Через пару минут они подошли к «барракуде». Стопятидесятисвечовая лампа освещала лишь массивный, закругленный нос, огромный корпус ракетоносца растворялся в темноте, казалось — сходни переброшены на полусферический островок из черной резины.
— Стой, кто идет?
Грубый брезентовый дождевик с капюшоном делал часового похожим на упитанного монаха в рясе. Но этот образ перечеркивался деталями. Рядом, на кнехте, был закреплен пластмассовый ящик полевого телефона. В неярком, рассеиваемом ночью и ветром свете отблескивал автомат.
Чижику это не понравилось. Он распорядился не выдавать оружия, и то, что его приказ нарушили, говорило о возможности осложнений. По уставу караульной службы часовой должен был пропустить на борт только его одного, а остальных держать под контролем, сообщив о прибытии неизвестных старшему офицеру корабля. Но Лисогрузов и его команда не похожи на людей, готовых покорно ждать своего разоблачения. Чем это он щелкал? Предохранителем пистолета, каким‑либо специальным ножом, страшной складной дубинкой, разбивающей человеческий череп словно тыкву?
Бледным пятном маячило в тени капюшона напряженное лицо. Капитан‑лейтенанту показалось, что это гитарист, любимец экипажа. Сейчас он становится помехой на пути далеко идущего и тщательно продуманного замысла. А в подобных случаях судьба человека решается однозначно, и его предупреждения не проливать кровь ничего не стоят, так — благие пожелания наиболее трусливого соучастника.
Только сейчас Чижик в полной мере осознал, что ему предстоит. Раньше он думал лишь о корабле — неодушевленном конгломерате легкого и тяжелого корпусов, силовой установки, систем жизнеобеспечения, навигационного оборудования и сотен иных механизмов и агрегатов. Техническая сторона задачи начисто вытеснила «человеческий фактор», как будто угнать предстояло пустую лодку. Но восемь человек не справятся с управлением, значит, придется приводить к повиновению остальных. Делать это предстояло не ему, поэтому он особенно о том и не размышлял. А ведь за этим бледным пятном еще четырнадцать… Но обратного пути не было.
— Кто идет?! — в голосе появилось напряжение, клацнул передергиваемый затвор.
— «Сочи», — ответил Чижик. В суровых климатических зонах паролями обычно избирали названия ласковых южных городов.
— Исполняющий обязанности командира базы со сменным экипажем! — бодро добавил он, надеясь, что матросу этого хватит и он не станет ревностно соблюдать устав.
— Командир ко мне, остальные на месте! — скомандовал часовой, точно придерживаясь инструкции.
Чертыхнувшись про себя, Чижик сделал несколько шагов. До трапа было рукой подать. Но никогда в жизни он не казался ему таким узким и крутым.
Старший лейтенант Ивашкин не отличался ревностным отношением к службе. Но появление на пирсе неизвестного отряда показалось ему очень странным, чтобы не сказать пугающим. Да, именно пугающим, причем не в переносном, а в самом прямом смысле. Когда они встретились, он явственно ощутил исходящую от незнакомцев опасность. Правда, вел их прямой начальник и приятель Сашка Чижик, но его объяснение прозвучало как‑то неубедительно.
Почему сменный экипаж доставили поздним вечером? Почему не в полном составе? Почему нет заявки на транспорт? Почему у пирса стоит грузовик без водителя? Почему на перевозку людей не направили пассажирский автобус? Почему о прибытии ничего не известно дежурному офицеру? И как их смог встретить Чижик, если нет ни телеграмм, ни радиограмм, ни телефонных сообщений? Откуда он узнал про приезд сменной команды? Почему не послал Петухова или кого‑нибудь из мичманов?
Постояв в задумчивости у брошенной машины, старлей зажег фонарик, заглянул в кабину, потом, откинув брезент, залез в кузов. Желтоватый круг пробежал по истертым доскам пола, обогнул старую, с лысым протектором «запаску». В щели у борта что‑то блеснуло. Азарт следопыта заставил сердце учащенно забиться. Ивашкин наклонился, поддел мизинцем небольшой цилиндрик из желтой латуни. На ладони лежал пистолетный патрон. Не привычный, похожий на желудь макаровский и не бутылочнообразный тэтэшный. Значит, иностранного производства!
В душе старлея ворохнулось давно забытое чувство, которое появлялось в далеком пионерском детстве, когда отряд пел тревожную песню: «А пуговки‑то нету у правого кармана, и сшиты не по‑русски широкие штаны… А в глубине кармана — патроны от нагана и карта укреплений советской стороны…» Вот как просто разоблачаются шпионы! И гремит горн в сердце советского мальчика, требует по‑гайдаровски: «Поднимайся, барабанщик!» Можно спустя рукава нести службу, напиваться мутным «шилом» и ходить по бабам, но когда запахло изменой, надо выполнять свой святой долг, туг спирт, юбки и дружбу с коварным иудой — в сторону! Хоть и риск для жизни имеется, но обороноспособность страны важнее!
Ивашкин расстегнул кобуру и осторожно выглянул наружу. Никого. Перескочив через борт, он побежал было на пирс, но будто ударился о невидимую стену. Их там девять головорезов, пристукнут — и пикнуть не успеет… А может, и другие на базу проникли, того и гляди штаб захватят, связь отключат, вырежут всех под корень да как жахнут из шестнадцати пусковых установок! Его бросило в жар. Распахнув шинель, он развернулся и быстро пошел к штабу. Кречко знает, что и как делать, ему за это зарплату платят…
По дороге ничего подозрительного не встретилось, несколько матросов с удивлением посмотрели на взволнованного офицера: если бы не зажатый в кулаке патрон, он решил бы, что ему просто померещились всякие ужасы. Особиста в штабе не оказалось, Ивашкин позвонил на квартиру. Тот уже спал и долго не мог понять, что именно случилось.
— Сменный экипаж, с Чижиком? Ну? Так чего панику гнать?
Чувствуя себя дураком, старлей снова и снова излагал основания для подозрений. То ли окончательно проснувшись, то ли вспомнив, что коллега с корабля тоже говорил о многочисленных странностях последнего рейса «барракуды», Кречко наконец вник в ситуацию.
— Объявляй тревогу, дежурное отделение — к пирсу! Я сейчас буду…
Через минуту надрывно завыла укрепленная над штабом сирена, и в караульном помещении автоматы в мгновение ока повылетали из своих гнезд в пирамиде. Чтобы добежать до «барракуды», дежурному отделению требовалось десять минут.
Матрос второго года службы Сазонов чувствовал себя очень неловко. Кап‑три Дисков приказал обо всех подозрительных событиях немедленно докладывать ему. Переносной телефон находится под рукой, технически исполнить распоряжение контрразведчика несложно. Однако могут ли считаться подозрительными действия хотя и временного, но командира?
Чижик подошел к матросу вплотную.
— Получен секретный приказ, корабль срочно перегоняется в другое место. Эти люди прибыли для доукомплектования экипажа.
В армии и на флоте у каждого есть свой уровень компетентности, выходить за который не принято. Не дело дизелиста обсуждать столь глобальные вопросы, как перегон крейсера. Конечно, по уставу часовой является лицом неприкосновенным и ответственным, ему сам черт не брат и Главком ВМФ не указ. Появились без всякого предупреждения неизвестные люди — клади их лицом на бетон и вызывай старшего начальника. Но старший начальник вот он, перед ним. К тому же устав — одно, а жизнь — совсем другое, особенно в последнее время, и даже двадцатилетнему парню это ясно.
Пауза затягивалась, и Чижик почти физически ощущал, как нарастает напряжение за спиной. От того, как себя поведет и что скажет круглолицый пацан, зависел успех операции. Впрочем, нет, зависела жизнь этого пацана.
— А куда мы пойдем? — по‑мальчишески спросил Сазонов. Напряжение разрядилось.
— Когда надо будет, узнаешь, — именно так и должен ответить командир в подобной ситуации. — Давай на борт, мы отходим немедленно.
Списание на берег опять откладывалось. Чертыхаясь про себя, часовой принялся сматывать телефонный провод. Он нарушил правила несения караульной службы, не выполнил распоряжение контрразведчика Лискова, не проявил должной бдительности, пропустил на боевой корабль посторонних людей, словом, совершил целый ряд серьезнейших проступков. И тем самым спас себе жизнь. Парадокс состоит в том, что скрупулезное выполнение служебного долга неминуемо вело парня к немедленной смерти и безвозвратному нырку в стылую черную воду. Столь наглядная альтернатива ставит под серьезное сомнение все рассуждения о необходимости любой ценой соблюдать устав.
Неуклюжая фигура в нелепом балахоне и с телефоном под мышкой нырнула в люк у основания рубки. Чижик следом ступил на вертикальную стальную лестницу. Восьмерка лжеморяков быстро убрала сходни, потом семеро спустились в стальное чрево ракетоносца. Один остался у темной горловины, наблюдая за обстановкой на берегу.
В Центральном посту находились лейтенант Максимов и мичман Ивантеев. Оба удивленно уставились на Чижика и сопровождавших его незнакомцев.
— Получен приказ на переход, объявите по внутренней трансляции, — распорядился Чижик, становясь на место командира. Прибывшие с ним люди, не дожидаясь команд, сноровисто заняли места рулевого‑сигнальщика, гидроакустика и радиста. Чувствовалось, что они хорошо знают свое дело.
— Начальству вечно неймется! — буркнул Максимов. — То одно придумают, то другое…
И нехотя сказал в микрофон:
— Внимание, поступил приказ на выход в море. Экипажу занять места по штатному расписанию.
И, осознав нелепость происходящего, повернулся к Чижику.
— У нас некомплект девяносто процентов! Какой может быть выход?
Тот пожал плечами, давая понять, что приказы, даже и идиотские, обсуждению не подлежат.
— БЧ‑5 не обеспечена, я сам пойду к машине, — сказал лейтенант. — Среди прибывших механики есть?
Два лжеморяка молча двинулись за ним.
— Мною, капитан‑лейтенантом Чижиком, принято командование, над крейсером «К‑755». Объявляю контроль функционирования… — он сам удивился тому, что голос сохранил твердость.
Привычно зазвучали доклады о готовности. Рапорт получился неполным: целые боевые части не отзывались, потому что там просто не было личного состава. И если молчание БЧ‑2 практического значения не имело, поскольку использование ракетного комплекса не входило в планы Чижика, то малочисленность группы механиков могла вызвать серьезные осложнения в дальнейшем. Впрочем, загадывать наперед сейчас не приходилось. Хорошо, что на ключевых местах люди имелись.
Сзади тяжело сопел Лисогрузов. Чижика его присутствие раздражало, возникшая антипатия усиливалась, и он чувствовал ответную волну неприязни.
Оживали приборы, завелся дизель. Чижик любил звуки просыпающегося корабля: мелкую вибрацию корпуса, легкий гул — словно вдалеке гудел огромный океанский лайнер, уносящий пассажиров в экзотическое кругосветное путешествие. Он любил и запахи лодки — металла и машинного масла, которые вскоре перестают ощущаться и воспринимаются как компоненты очищенного регенеративными установками до стерильности, до химической формулы, воздуха. За время похода к нему привыкаешь настолько, что на стоянках обычный атмосферный воздух поначалу пахнет сероводородом, напоминая об экологическом неблагополучии планеты. И тем не менее никакая живность на лодке жить не может. Дохнут попугаи и канарейки, щенки и котята… Только человек выдерживает перепады давлений и температур, замкнутое пространство и толщу воды над головой.
— Отдать швартовы! Люки задраить! — слегка потрескивающие динамики разнесли по отсекам очередную команду. Лисогрузов чуть качнул головой, и прикрывавший его со спины остролицый парень полез по трапу. Чем выше он поднимался, тем настойчивей становился непонятный поначалу звук, прорывающийся сквозь узкую горловину люка. Над морем ревела сирена.
— Что вы там чикаетесь?! — нервозно встретил сотоварища восьмой член бригады — приземистый кривоногий мужик с маленькими глазками на плоской физиономии. — Слышь — тревогу подняли! Потопят к долбанной матери!
Как огромный краб, он боком пробежал по черной резине и остервенело резанул ножом толстый канат. Остролицый пришел ему на помощь. Вой сирены тупым стеклом пилил по нервам, каждую минуту могли грохнуть выстрелы, клинки отскакивали и срывались с тугих пеньковых волокон.
— Хорошо не тросы, — тяжело выдохнул остролицый. Действительно, вдвоем они бы не смогли снять с кнехтов натянутые тросы толщиной с руку, тут надо действовать втроем‑вчетвером…
Через несколько минут с канатами было покончено. По пирсу бежали автоматчики.
— Живей, живей! — суетливо осмотревшись, крабообразный рукояткой ножа разбил лампочку и, едва не наступая на плечи напарника, нырнул в люк, с лязгом захлопнул крышку и остервенело рванул рычаг запирающей системы. Автоматчики были уже совсем близко, но щелчок кремальеры оставил их в другом мире.
— Малый назад!
Дизель набирал обороты. Черный закругленный нос корабля пошел назад, полоска черной холодной воды между ним и серым бетоном пирса становилась все шире.
Ивашкин размахивал пистолетом. Несанкционированный выход ракетоносца — явное преступление. Его следовало пресечь. Но как? Как?! Как?!!
— Оружие к бою! — в горячке скомандовал старлей. Защелкали затворы. Осталось назвать точку прицеливания и крикнуть: «Огонь!» Стволы шарили по сигарообразному корпусу, будто отыскивая уязвимые точки. Подпираемые пружинами магазинов остроконечные патроны нетерпеливо ждали своей очереди.
— Отставить! — опомнился офицер. Автоматом не остановить ракетный крейсер.
Через несколько минут «барракуда» растворилась в ночной темноте. Подбежавший Кречко увидел растерянного Ивашкина, опустивших бесполезные автоматы матросов и свисающие с кнехта обрывки швартовочных канатов.
— Паскуда! — яростно закричал контрразведчик, проклиная себя за то, что невнимательно отнесся к встревоженности Лискова. Теперь точно уволят без пенсии! — Быстро спецсообщение! Надо сторожевики на перехват…
Описав полукруг, «барракуда» развернулась и ходко пошла к выходу из бухты. Первый этап акции прошел успешно. Если удастся достигнуть подходящих глубин, запустить реактор и нырнуть, никто не отыщет субмарину в океанской пучине.
— Реактор к выводу на рабочий режим! — приказал Чижик.
Не успел он закончить фразу, как в Центральный пост вошел капитан третьего ранга Лисков. На данный момент он был единственным из экипажа, который понял, что происходит. Но внешне только напряженное лицо выдавало это знание.
— Кто отдал приказ на выход в море? — спросил он, обращаясь к Чижику.
— Главный штаб ВМФ…
— Где предписание?
— У меня, — сказал незнакомый особисту квадратный человек со сплющенными ушами борца.
Бегло осмотревшись, контрразведчик понял, что захватчиков немного — около десятка. Большая часть — специалисты, знающие подводное дело, и несколько боевиков. «Квадрат», несомненно, решал силовые вопросы.
— Предписание у меня, — повторил Лисогрузов и сделал шаг навстречу.
Сообщение о ЧП поступило в дежурную часть Главного штаба ВМФ в двадцать два пятьдесят. Ответственный дежурный — грузный капитан третьего ранга Боровиков растерянно провел пятерней по еще густому «ежику» седых волос и оторопело крякнул.
«С акватории в/ч 0752 произведен несанкционированный выход в море РПКСН „К‑755". Кораблям, несущим службу в прилегающих квадратах, дано задание на перехват. Прощу указаний по степени силового воздействия. Командующий Приморской флотилией контр‑адмирал Козлитин».
Сдержанно‑официальный тон шифрограммы не мог скрыть чрезвычайности происшедшего. За всю историю существования не только российского, но и советского флота имела место лишь одна попытка угнать за границу военный корабль — только вышедший с капитального ремонта тральщик, возможности и огневая мощь которого несравнимы с боевыми характеристиками ракетного подводного крейсера стратегического назначения.
Тяжело вздыхая, Боровиков потянулся к телефону. Высокое начальство не любит, когда его тревожат во внеурочное время, и виновником всех бед считает того, кто принес дурную весть. Дотронувшись до трубки, капитан третьего ранга отдернул руку. Надо собрать максимально полную информацию об этом крейсере, чтобы при докладе руководству досконально владеть вопросом.
В огромном, отделанном пластиком, а потому всегда душном летом зале дежурной части ответственный занимал прозрачную выгородку у торцевой стены. Под его взором работал за главным пультом оповещения и связи оперативный дежурный, за вспомогательными пультами — два его помощника. Боровиков переключил клавишу селектора.
— Какие последние сообщения по «К‑755» в Приморье? — строго спросил он, давая понять, что все неприятности на флоте случаются из‑за халатного несения службы его подчиненными.
— Сейчас уточним, товарищ капитан третьего ранга, — поспешно отозвался дежурный и полез в толстый, изрядно потрепанный журнал, а один из помощников взгромоздился на стремянку и приник к карте. Вскоре он развел руками и слез, а дежурный нашел нужную запись и, старательно шевеля губами, прочел:
— «К‑755» снят с оперативного контроля как выведенный с боевой работы и поставленный на разукомплектование. Распоряжение о снятии дал контрадмирал Косилкин.
Уф! Боровиков с облегчением пригладил седой «ежик». Поступающая наверх информация имеет тенденцию сгущать краски. Какие‑то идиоты явно все перепутали. Но доложить все равно необходимо…
Контр‑адмирал Косилкин снял трубку после второго звонка, внимательно выслушал.
— Это плановый перегон, — наконец сказал он. — Главком в курсе. Завтра поступят нужные документы.
— Есть, товарищ контр‑адмирал, я понял, — бодро отрапортовал Боровиков. — Как быть с заданием на перехват? Отменить?
— Конечно, отменить! А то эти мудаки наломают там дров…
Положив трубку, Косилкин несколько минут посидел неподвижно. Что‑то в поступившем сообщении ему не понравилось. По его расчетам корабль должны перегонять на следующей неделе. И постановление правительства еще не подписано… Что за спешку гонит Пашка Мотин, все ему не терпится отличиться — сделать и доложить! Не понимает, что в делах такого уровня голову можно сломать на малейшей шероховатости…
Контр‑адмирал набрал номер своего помощника по особым поручениям. Но телефон не отвечал. «Ладно, завтра разберемся, — подумал Косилкин. — Парень хороший, но придется надрать ему задницу, чтобы был умнее…»
Сторожевик «Бдительный» резал мелкую волну, как нож масло. Он оказался ближе всех к квадрату перехвата и в течение часа должен был выполнить задачу. Лобовое стекло рубки густо покрывали крупные капли воды, дальше стояла сплошная, непроглядная чернота. Но на экране радара уже появилась цель, по характеру отметки похожая на подводную лодку, движущуюся в надводном положении.
— До цели десять кабельтовых, — доложил наблюдатель. Зеленые отблески флюоресцирующего экрана делали его похожим на мертвеца. Впрочем, о рулевом и капитане Снурове можно было сказать то же самое. Снурову недавно исполнилось двадцать восемь, а он уже получил корабль. Впереди открывались широкие перспективы, надо только постоянно проявлять себя, набирать баллы, необходимые для дальнейшего продвижения по службе. И выполнение боевого задания могло существенно поспособствовать карьере.
— Запроси штаб насчет открытия огня! — приказал он радисту по внутренней связи. Он не знал, что произошло и почему надо перехватить неизвестную, очевидно свою, подлодку. Но был уверен, что без применения оружия выполнить задачу не удастся. Хотя глубина здесь не позволяла субмарине нырнуть, но она вполне может обойти сторожевик, а через полторы мили шельф резко уходит вниз… В сеть же ее не поймаешь…
— Полградуса влево, — напряженно процедил капитан, вглядываясь в непроницаемую тьму. Сторожевик уверенно шел наперерез «барракуде».
На мостик поднялся вестовой с бланком радиограммы под полой брезентового плаща.
«Бдительному» отбой, перехват отменяется. Следовать своим курсом", — прочел Снуров и выругался.
— В бирюльки они там играются или боеготовность проверяют? А нам тут дергаться!
Сторожевик лег на прежний курс.
Богатый милицейский опыт Лисогрузова научил его верному способу подчинять людей. Схлестнувшись с незнакомым кодланом, надо определить вожака и расквасить ему харю, остальные немедленно приходят к повиновению. Он знал, что на крейсере придется брать экипаж под контроль, и приготовился действовать аналогичным образом. Капитан третьего ранга являлся подходящей для наглядного примера фигурой. Квадратный человек с ушами борца, не скрывая угрозы, сделал еще один шаг.
— Стоять на месте, майор! — скомандовал Чижик.
Лисогрузов недовольно повернул хмурое лицо, но остановился. Капитан‑лейтенант был единственным, кто знал штурманское дело и мог привести корабль к месту назначения. Поэтому с ним приходилось считаться.
Контрразведчик повернулся и исчез в длинном палубном коридоре.
В этот миг что‑то изменилось. В многочисленные шумы работающих механизмов вплелся мощный и ровный гул реактора. Энергосистема корабля наполнилась новой силой, казалось, даже лампочки стали гореть чуть ярче.
На экране эхолота донная линия резко пошла вниз.
— Глубина триста метров, — доложил гидроакустик.
— Погружение!
Зашипел стравливаемый из балластных цистерн воздух. Его место занимала вода, придавая кораблю отрицательную плавучесть. Словно тяжело груженный лифт, «барракуда» начала долгий спуск в пучину.
Как всегда, ровно в семь тридцать утра Мотин заехал за шефом, сторожко глядя по сторонам, вывел его из подъезда и посадил в машину. Кроме всего прочего, он выполнял при нем функции телохранителя.
— Какого черта ты поспешил с перегоном? — брюзгливо спросил контр‑адмирал. — Собирались на той неделе, решение правительства еще не подписано, я ничего не знаю… Кто кем командует?
Беседа преследовала чисто воспитательные цели, но тяжелое молчание порученца насторожило Косилкина.
— Что молчишь?
— Какой перегон? — казалось, голос Мотина звучит из‑под резины дыхательного аппарата.
Косилкин похолодел.
— Ты… Твою мать! Где лодка? Лодка где?!
Порученец пропустил оскорбление мимо ушей, что случалось с ним крайне редко.
— На базе… Наши люди еще не выезжали. Ее же разоружить надо…
Лицо контр‑адмирала исказилось.
— На какой, в жопе, базе! Вчера вечером она вышла в открытое море! Вместе с ракетами!
Косилкин сорвал трубку радиотелефона. На свою беду, ответил не успевший смениться Боровиков.
— Вы перехватили «К‑755»? — не здороваясь, спросил адмирал.
— Как… Как… — грузный службист понял все по характеру вопроса и почти лишился дара речи. — Вы же сказали, что это плановый перегон…
— Кто должен вникать в детали — ответственный дежурный или начальник управления?! — рявкнул Косилкин. — Оказывается, к плановому не приступали! А вы ввели меня в заблуждение и дали угнать боевой корабль у себя из‑под носа!
— Я… Мне… — в трубке раздался хрип и какое‑то бульканье.
— Сориентировать ближайший «охотник» на преследование! Дежурство не сдавать — оставайтесь на вторые сутки! Спецсообщений пока не посылать — ждать меня!
— Есть! Я все понял, товарищ контр‑адмирал! Будет выполнено!
Пот градом катился по багровому лицу Боровикова. Если бы в этот миг ему измерили давление, то врачи наверняка настояли бы на госпитализации во избежание инсульта. Но сам каперанг ни в какой бы госпиталь не пошел — он готов был сидеть за пультом хоть несколько суток подряд, лишь бы ликвидировать допущенную ошибку. Либо свести к минимуму ее последствия.
Ближайшей к квадрату, в котором пропал «К‑755», оказалась многоцелевая АЛЛ — охотник «тигр». Командовал им капитан второго ранга Шелковский — лучший друг капитан‑лейтенанта Чижика.
У Лечи Эранбаева имелось несколько телохранителей, но он почти никогда не прибегал к их услугам. Во‑первых, телохранитель — постоянный спутник и непременный свидетель. А он не любил свидетелей. Во‑вторых, репутация защищает куда надежней, чем несколько вооруженных верзил, которые умирают точно так же, как и все другие люди. Долгую жизнь может гарантировать только одно: то, что никому не придет в голову подослать к тебе киллера. Потому что покушение не останется безнаказанным.
Но если кто‑то один раз попробовал и это сошло с рук, то он вполне может повторить попытку. Поэтому теперь Лечи сопровождали два автомобиля с шестью мрачного вида земляками. Но ни он сам, ни его охрана не обнаружили квалифицированного наблюдения, ведущегося последние несколько дней. Может быть, потому, что наблюдатели не сопровождали его на маршрутах — преследующий контроль засекается легче всего. Эранбаева фиксировали стационарные посты: вход и выход из дома, посещение излюбленного ресторана «Кавказская кухня», казино «Медведь», офиса в гостинице «Космос»… Люди, которые осуществляли фиксацию, выглядели настолько серо и неприметно, что не привлекали к себе внимания. Они не знали, на кого работают, имели по несколько объектов и сами толком не смогли бы объяснить, за кем следят. Это был очень дорогостоящий и высокопрофессиональный метод, который не по зубам частным сыщикам, бандитам и прочим кустарям любого ранга. В его основе лежит точная информация о маршрутах, привычках и местах пребывания разрабатываемого. Обычно такую информацию за большие деньги или под серьезным давлением поставляет кто‑то из ближайшего окружения.
Эранбаев не очень часто садился за руль своего «БМВ‑850», но к «Космосу» всегда приезжал на машине и оставлял ее на одном и том же месте, прямо под знаком «Стоянка запрещена». Звероподобные мужики со сросшимися на переносице бровями ни на миг не сводили с автомобиля глаз. Подложить что‑либо в салон или прицепить под днище не смог бы самый ловкий иллюзионист. Да и вряд ли ему бы захотелось даже просто подойти к сверкающей спортивной игрушке. Но, в отличие от государственной Службы генерала Коржова, чеченский эскорт, как и все остальные доморощенные охранники, физически не мог постоянно контролировать все, с чем соприкасается ОП. Поэтому асфальт в месте стоянки оставался бесхозным и два несовершеннолетних сорванца из тех, что стаями бродят вокруг бывшей ВДНХ, обуреваемые мечтами о быстрых и больших деньгах, всего за несколько сотен нашпиговали его гвоздями.
Лечи приехал около четырех, высадил высокую блондинку в длинной норковой шубе и привычно повел ко входу в гостиницу. Старший охранник — крупноносый широкоплечий Аслан проводил девушку долгим взглядом и, рассмотрев под колышущимся манто плавные движения бедер, жадно сглотнул слюну. Когда стеклянная дверь закрылась, он повернул голову и увидел куда менее приятную картину: «БМВ‑850» осел на оба передних колеса, накренилась и одна из машин сопровождения.
— Вах, здесь гвозди! — выматерился приземистый, с сорокадневной траурной щетиной Хамид. — Это ишаки из охраны гостиницы сделали, чтобы машины под знак не ставили! Надо с ними разобраться…
— Разбираться потом будем, — оборвал его Аслан. — Быстро снимайте скаты! Где тут эта будка?
— За углом есть, открыта или нет — не знаю…
Перемежая родную речь русскими матерными выражениями, пятеро охранников принялись за работу. Левое колесо заменили запаской, правую сторону поставили на домкрат. Хамил взялся было за свою машину, но старший недовольно махнул рукой:
— Потом, потом! Ты вези, остальные пусть остаются. Мало ли что… Помнишь, как с ребятами получилось?
Все были озабочены: это вполне могло оказаться диверсией, хитростью неведомого врага, задумавшего отвлечь их и распылить силы. Хмуро окружив выведенный из строя транспорт, они напряженно ждали, готовые к самому худшему.
«Тому хорошо, дерет бабу в тепле, и на все ему наплевать, — неприязненно думал Аслан о хозяине. — А тут мудохайся, меняй ему резину и жди пули на морозе…»
Хамид тоже испытывал недовольство: можно было одним заходом починить и свой скат, а так придется ездить дважды. Хорошо, если шиноремонт за автобусной остановкой открыт, а то придется мотаться по всей Москве. Вдруг Лечи выйдет, а машина не готова, крайним окажется он…
По счастью, небольшой павильончик с косой вывеской «Вулканизация» оказался открыт. Внутри все было как обычно в таких заведениях: пахло резиной и клеем, пол покрывал толстый слой пыли, в грязной ванне с черной водой замуслюканный ремонтник крутил туго надутую камеру.
— Слушай, брат, отложи все, мне срочно надо! — полупопросил, полуприказал Хамид. Как правило, развязный тон, наглость и своеобразный внешний вид срабатывали гораздо эффективнее, чем «волшебное» слово «пожалуйста». Так произошло и на этот раз.
— Сейчас сделаем, — охотно согласился вулканизаторщик, воткнул спичку в обнаруженный пузырьками прокол и отложил сипло свистящий резиновый бублик.
— Ты не спешишь, друг? — из вежливости спросил он у хозяина ремонтируемого ската, и тот тоже проявил полное понимание и доброжелательность:
— Нет, какие разговоры! Мне же не на самолет…
— Тогда отпустим земляка, — белозубо улыбаясь, вулканизаторщик принял два тяжелых, с широким протектором «мишелина». Он говорил с акцентом, и Хамид взглянул на него пристальней. Резкие черты лица, характерно смуглая кожа, лаково‑черные, будто смазанные маслом волосы, традиционная небритость…
— Откуда ты? — спросил Хамид по‑чеченски. Языки исламских народов схожи, и они худо‑бедно понимают друг друга.
— Из Южного Азербайджана, — наречие было незнакомым, но смысл улавливался достаточно точно.
— На араба похож, — Хамид перешел на русский.
— Может, в роду были арабы, — ремонтник умело разбортовал колесо. — Вах, да здесь полно гвоздей!
Хамид не ответил. У чеченцев не принято разбавлять кровь. Мужчина может ездить по всему миру, трахать кого хочет, жить с любой бабой, но когда дело идет к тридцати — он обязан вернуться домой, жениться на соотечественнице и нарожать детей своей нации. Если он, конечно, мужчина.
— Один, два, три гвоздя! — не унимался вулканизаторщик. Он был стопроцентным арабом, хорошо известным Интерполу и специальным службам всего мира в силу специфики своей деятельности. — И «бескамер ки» я не люблю, с ними возни больше…
Разговаривая сам с собой, он выдернул плоскогубцами гвозди, зачистил поверхность шкуркой, смазал клеем, аккуратно наложил квадратные желтые латки. Один квадратик был вдвое толще и тяжелей других, к тому же из него торчал десятисантиметровый проволочный хвост, но специалист зажал антенну в кулаке и ловко приклеил вдоль борта, закрыв на пару секунд спиной поле своей деятельности, так что Хамид ничего не заметил. Через минуту резина плотно села на диск. Теперь оставалась самая ответственная часть операции.
— Возьми на память, — позвякивая гвоздями на перепачканной ладони, он подошел к Хамиду, убедился, что тот не курит и не собирается чиркать спичками или зажигалкой. Потом вернулся к колесу и надел на ниппель черный резиновый шланг.
— Сколько качать?
— Два и восемь…
Все шло как обычно. Только шланг соединялся не с компрессором, которым накачивались отремонтированные скаты, а с небольшим толстостенным баллоном черного цвета. Сжатый водород зашипел точно так же, как воздух из компрессора, и «мишелин» на глазах раздался, обретая привычную упругость. Аккуратно перекрыв подачу, специалист сорвал шланг и мгновенно завинтил ниппель. Водород не имеет запаха, но он знал, что порция газа все же попала в помещение. Теперь надо срочно проветрить…
— Относи, земляк, — «ремонтник» прокатил колесо в прорезь под стойкой.
— Делай второе, чего ходить взад‑вперед…
Хамид достал пачку «Мальборо», нашарил в кармане зажигалку. Взгляд специалиста остекленел.
— Слышь, брат, не кури, — сказал вдруг хозяин отложенного ската. — У меня астма, дышать не смогу…
— Ничего, постой пока на улице, — посоветовал Хамил и сунул сигарету в узкие жесткие губы.
— На улице холодно. Тебе что, трудно потерпеть пять минут?
Это была неслыханная дерзость. Хамид вспылил.
— Ты кто такой, чтоб мне указывать? Заглохни, а то всю жизнь жалеть будешь!
Сильная рука вырвала у него зажигалку.
— Потерпи, браток, я же тебя по‑хорошему прошу!
— Ах ты сука!
Горячая кровь ударила в голову. В его мире было очень важно поступать так, как хочешь, не считаясь ни с кем другим. Более того, окружающих следовало подчинять своей воле и заставлять их делать то, что тебе надо. Поэтому покорность вулканизаторщика и единственного посетителя мастерской он воспринял как нечто само собой разумеющееся. Тем непонятнее казалась внезапная дерзость какого‑то пенька. Правда, ему трудно дышать, но это его проблемы! Лучше плохо дышать, чем не дышать вообще! Хамид резко повернулся.
Гневный поток эмоций внезапно прервался. Хамид никогда не вглядывался в серую уличную массу, фокусируя взгляд только на старших, равных и самках, остальные двуногие животные были ему неинтересны и не заслуживали внимания. Он отличался от них тем, что умел убивать, и эта способность возносила на недосягаемую высоту, остальные безошибочно распознавали ее и, отводя глаза, безмолвно признавали его превосходство. Но сейчас он оказался лицом к лицу с человеком, который обладал той же самой способностью!
Черные зрачки сулили смерть, как пистолетные дула, узкий с горбинкой нос напоминал хищный клюв, выступающий массивный подбородок выдавал неукротимую способность идти до конца, нервно змеящиеся губы обнажали жесткий острый оскал, вполне способный перехватить горло в первобытной рукопашной схватке. Но голос оставался спокойным и доброжелательным, свидетельствуя о железных нервах и великолепном самообладании. Человек был чем‑то похож на вулканизаторщика — то ли смуглой кожей, то ли густой щетиной, то ли узкими усиками у то ли блестящими черными волосами, а может, всем вместе… Еще один араб? Может, они братья?
— Не надо ссориться, земляки! — примирительно сказал хозяин мастерской. — Разве мужчины должны из‑за пустяков кровь лить?
Несмотря на внешнюю обыденность, фраза была многозначительной: Хамиду давали понять, что конфликт может закончиться очень серьезно. Интуитивно он почувствовал, что противник не «пустой» и умеет быстро извлекать оружие.
— Курить, не курить — большое дело! — продолжал сглаживать ситуацию хозяин. — Он тебе уважение сделал — без очереди пропустил, ты ему уважение сделай… Может, он от твоего дыма умрет? Мне это зачем? Куда я труп дену?
При последних словах он усмехнулся, его «брат» тоже хмыкнул, как будто услышал что‑то веселое. Поведение этих двоих показывало, что они не сами по себе, за ними стоит сильная организация, которая и придает уверенность и развязность. Скорей всего это люди Эльхана Абдуллаева… Азербайджанская община тоже не прощает обид и поддерживает обычай кровной мести. Тепкоев предостерегал от ненужных конфликтов с азерами — может вспыхнуть большая война… В конце концов его ничем не обидели, да и не время сейчас затеваться — Аслан и так орать будет, а если Лечи раньше выйдет — совсем плохо…
— Давай назад зажигалку, — буркнул он. — Раз ты такой дохлый…
«Брат» сунул пластмассовый цилиндрик ему в карман и добродушно улыбнулся.
— Дохлый, дохлый, совсем дохлый, — обрадованно согласился он.
Улыбка совершенно не соответствовала взгляду — Хамид чувствовал, что он готов разорвать его на куски. Странно… Почему же они сразу прогнулись и не дали ему откат?
«Наверное, не хотят шума, — догадался он. — Может, у них здесь склад дури или волын… Ну да ладно, хер с ними…»
Через пару минут второй скат был готов. Хамид расплатился.
— Еще встретимся, — двусмысленно процедил он на прощанье.
— Хоть каждый день, брат, — столь же двусмысленно ответил его недавний противник.
Когда «БМВ‑850» обрел недостающее колесо, Аслан и все остальные повеселели. Пошли разбираться с охраной гостиницы, но у тех имелась сильная «крыша» и они держались довольно дерзко, тем более что, кроме подозрений, предъявить им было нечего. Раздосадованные, они вернулись к машинам. Никто не знал, сколько предстоит ждать: иногда Лечи проводил в любовных утехах целый день, иногда выходил уже через час. Однажды пришлось за ним убирать — выносить ночью труп молодой шатенки, что там у них получилось, так и осталось таиной.
Свое колесо Хамил так и не отремонтировал: поставил запаску, а проколотое бросил в багажник — Аслан запретил ослаблять группу, да, честно говоря, ему и не хотелось возвращаться к наглым азерам. Он не знал, что оба араба находятся неподалеку — в старом красном «жигуленке», припаркованном в пятидесяти метрах. На такие машины он и его земляки вообще не обращали внимания.
Лечи появился через два часа. Он был, как всегда, один, но ничего не сказал, значит, выносить очередную подругу в мешке не требовалось, она выйдет сама чуть позже. Кортеж неторопливо вырулил со стоянки. К удивлению телохранителей, Лечи не поехал к центру, а свернул на Ярославское шоссе.
«В Бабушкино, к Лейле, — подумал Хамид. Он шел вторым, Аслан замыкал колонну. — Видно, у него что‑то с этой бабой не вышло, или просто к постоянной жопе потянуло… Давно у нее не был…»
В шесть часов на Ярославке еще довольно оживленно, спортивный автомобиль Лечи словно на слаломе обходил другие машины, но не мог дать под сто шестьдесят, как любил Эранбаев. Стрелка спидометра хамидовского «Мерседеса‑230» показывала восемьдесят километров, но вскоре поток поредел и она уверенно поползла вправо. Следом рванулся триста двадцатый «мере» Аслана, обошел Хамида и повис на хвосте у хозяина.
— Черт с тобой, иди вторым, — тихо, чтобы не услышали Мулла и Слон, произнес Хамид. Ему хотелось поесть жареного мяса, выпить водки, трахнуть подвернувшуюся бабу и лечь спать. А неизвестно когда удастся это сделать…
Хамид не знал, что он уже съел, выпил и оттрахал все, что причиталось ему в этой жизни. Он много грешил и совершал немало ошибок, но роковой оказалась одна, последняя — ему не следовало обозлять «брата».
Старый «жигуленок», как привязанный, шел за мощными иномарками. До ста двадцати большую роль играет мастерство водителя, поэтому он еще мог тягаться даже с трехсотсильным мотором восемьсот пятидесятого «БМВ». Дальше несоизмеримость технических возможностей возьмет свое, а дальность дистанционного пульта не превышает семидесяти метров — следовало торопиться. Но «брат» выжидал. Зажав в руке портативный передатчик, он хищно пригнулся к лобовому стеклу и целящимся взглядом вел все три автомобиля. Мозг работал, как компьютер наведения в ракете‑перехватчике: скорости, траектории движения, встречные автомобили, направление взрывной волны, тормозной путь… Он решил заложить в лузу сразу три шара, не дотронувшись до других, — ювелирная работа всегда приносит удовлетворение хорошему специалисту.
«Вулканизаторщик» сидел за рулем. Он понял замысел напарника и хотя считал, что не стоит усложнять задание, не возражал: слишком давно они работают вместе, чтобы перечить друг другу.
По обе стороны шоссе раскинулась чуть заснеженная земля. Машины приближались к виадуку.
— Тормози, — сказал «брат» и нажал кнопку.
Гулко ударил взрыв. Из‑под правого крыла «БМВ» полыхнул столб пламени, машину подбросило в воздух и несколько раз перевернуло, мерзлый асфальт с противным скрежетом рвал тонкое железо Идущий на коротком поводке «триста двадцатый» не успел отвернуть и на полной скорости влетел в горящий факел в тот самый миг, когда взорвался девяностолитровый бензобак. «Мере» отбросило влево, как раз туда, куда машинально попытался уйти Хамид, резко вывернув руль перед морем огня. Еще одно столкновение вызвало новые фонтаны искр и всплески пламени.
Выполнив все положенные по законам физики перевороты и кульбиты, «БМВ» сбил ограждение и упал в лощину. Намертво сцепившись, вертелись на залитом горящим топливом шоссе «триста двадцатый» и «двести тридцатый», пока, потеряв инерцию, не уткнулись в фонарный столб. Остро пахло бензином, гарью, горелой резиной и обугливающейся человеческой плотью.
Два миллиона долларов — это двести пачек стодолларовых купюр. Они помещаются в два объемистых «дипломата». Разумеется, при криминальных расчетах, ибо нигде в мире легальные сделки не производятся наличными. Из многочисленных западных боевиков российский зритель вынес картину происходящего: респектабельного вида гангстеры в белых костюмах передают чемоданчики столь же элегантным партнерам, настороженные «гориллы» с двух сторон наблюдают, чтобы не было подвоха, затем стороны разъезжаются в шикарных лимузинах либо расстреливают друг друга из автоматов.
В полупустом плацкартном вагоне поезда Кисловодск — Москва не работал один туалет, а второй не убирался, поэтому к обычным запахам железнодорожных путешествий ощутимо добавлялся запах мочи. Два миллиона долларов лежали в старом, с полуоторванными металлическими уголками, обшарпанном чемодане, выпущенном в середине пятидесятых годов. Замки за сорок лет постирались и почти вышли из строя, поэтому чемодан перетягивали закрученная на сорок узлов бельевая веревка и кусок алюминиевой проволоки. Вряд ли кому‑то захотелось бы его открыть, да и что там может быть, кроме старого хлама, столь же древнего и ненужного, как и владелица этой рухляди. Толстая неопрятная бабка все время что‑то жевала и вытирала липкие руки смятой газетой. Она умела громко визжать, ругаться матом и падать в обморок. Долларовые пачки находились под дурно пахнущим тряпьем. Надо было иметь кристальное чувство долга и железные нервы, чтобы преодолеть все препятствия и добраться до денег.
Но тогда в игру должен был вступить курьер. Бабка являлась прикрытием, она ничего не знала и, получая за поездку сто пятьдесят тысяч рублей, оставалась довольной, потому что месячная пенсия составляла столько же, но частенько задерживалась, несмотря на многочисленные обещания Президента и премьера коренным образом изменить положение. Курьер получал пятьдесят тысяч баксов и отвечал за все. Здоровенный парень развалился на соседней полке. У него был неприметный багаж, а вместо оружия — руки, ноги да большой кухонный нож, которым он время от времени нарезал толстые ломти вареной колбасы. С помощью этого нехитрого арсенала он мог отправить на тот свет пятерых, а при внезапном нападении — и семерых. Никакой охраны с ним не было, потому что лишние люди — это лишнее внимание и лишние языки. А если кто‑то пронюхает про такую сумму, то и двадцать человек с автоматами не помогут…
Успех перевозки определялся секретностью и неприметностью. Для этого и выбран поезд: грозненские, махачкалинские и владикавказские составы шерстятся сплошняком, а они сели в Минводах под видом беженцев и растворились среди немногочисленного по нынешним временам санаторного люда из Пятигорска, Железноводска, Ессентуков. И плацкартный вагон определен не случайно: к купейным, а особенно спальным — повышенное внимание.
За перегородкой шумная немолодая компания пьет вино и играет в карты, с другой стороны две женщины с детьми и кучей узлов направляются искать счастья в столицу, на боковых местах кокетничает с солдатом розовощекая студентка. Все как обычно…
Курьер пьет только минеральную воду из литровой бутылки, не отвлекается на девушек, избегает дорожных знакомств. И он и бабка русские, что снимает ряд проблем в период межнациональной войны. Моральная сторона вопроса курьера не занимает, он не чувствует себя лазутчиком иноверцев. Он привык терпеть бытовые неудобства, его не раздражает шум, скученность, вонь, он не ощущает исходящий от перевозимого груза запах власти, предательства, смерти. Его не интересует, куда пойдут деньги, он не знает, что ими та сторона пытается купить себе мир, он твердо усвоил только одно: его собственная жизнь зависит от сохранности старого задрипанного чемодана. Ему не впервой ставить жизнь на кон, в молодости он делал это ради азарта, теперь — ради заработка. Наступило время, когда человек, не трусящийся за свою шкуру и умеющий дырявить чужие, может безбедно существовать. Не важно, чем он занимается: вышибанием стомиллионных долгов, убийствами по найму, охраной общака, войной за тысячу долларов в день или перевозкой «зелени».
Он забыл свое настоящее имя и не имеет постоянного адреса, заработанную «капусту», не доверяя банкам, прячет в надежном месте и надеется через пару лет купить виллу на Кипре. Правда, он не представляет, как жить на Кипре, на каком языке говорить и чем заниматься, но это не главное — главное иметь цель, тогда не так обидно получить пулю в затылок.
Поезд приближался к Рязани. Через несколько часов бабка выпрет обшарпанный чемодан на площадь Казанского вокзала и загрузит в машину, которая стоит на одном и том же месте несколько дней, потому что никто не должен знать точной даты его прибытия. И все закончится.
Но все должно было закончиться значительно раньше, потому что в Рязани курьера поджидала группа полковника Рубина. Когда обсуждали план акции, возникла некоторая заминка: выбрать бескровный вариант или… Обычно такие суммы добровольно не отдают, а лучшее средство от осложнений — решительные упреждающие действия. Но и оставлять за собой лишние трупы ни к чему. Пришли к компромиссу: Рубин осуществляет психологическое и силовое воздействие, Зимин страхует его «стрелкой», а Мордаков — бесшумным «ПСС». Если курьер окажется быстрее полковника — он умрет, если нет — выживет. По крайней мере до тех пор, пока не встретится с хозяевами денег.
Зашипела пневматика тормозной системы, лязгнули сцепки вагонов, поплыли за окнами, притормаживая, вокзальные здания. Солдатик отправился за мороженым для своей подруги; выпрыгнув на асфальт, он, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал в пространство:
— Шестнадцатое место.
В тамбур быстро поднялись четыре человека — двое в милицейской форме, двое в штатском. Они пошли по коридору, с противоположного конца вагона им навстречу двигалась точно такая же группа. Обе группы сошлись у нужного им места.
— Гражданин Клеманов? — спросил старший — высокий широкоплечий мужчина со шрамом от ожога на правой щеке.
Курьер вздрогнул. Эта фамилия осталась в далекой молодости, она никак не была связана с делами последних лет, а особенно с сегодняшней перевозкой. И лица заслонивших коридорный проем людей не допускали мыслей о случайности. Кухонный нож сам прыгнул в опытную руку, но еще более быстрый удар в переносицу опрокинул крупное тело навзничь. Все произошло в одно мгновение.
— Наркотики возишь, бабка? — с угрозой спросил человек со шрамом. — На старости лет в тюрьму захотела?
Стремительное развитие событий выбило бабку из колеи. Ей уже не хотелось кричать, скандалить и падать в обморок. Она подозревала, что в чемодане находится что‑то противозаконное, но надеялась, что это никогда не выяснится. К тому же она очень рассчитывала на своего защитника, бесчувственно распластавшегося на полке. А когда речь идет о свободе, то сто пятьдесят тысяч не такие уж большие деньги…
— Я ничего не знаю, это все он…
Бабку легко стянули с полки, вытащили перетянутый чемодан, острый нож мгновенно вспорол исцарапанное днище. Пачки чужеземных денег перекочевали в брезентовый мешок.
— Ну что, снимать тебя с поезда или как? — спросил Рубин.
— За что, милый? Пожалей старуху! Я ить ни при чем здесь, — у нее имелся обратный билет из Москвы, и снятие с поезда на маршруте казалось катастрофой.
— Тогда сиди жди следователя, все ему расскажешь, как есть…
— Расскажу, милый, как есть расскажу…
Курьеру сквозь одежду ширнули укол, положили в карман несколько ампул промедола. Вся операция заняла три минуты.
Похожий на катафалк восьмиместный «Рэнглер» резко затормозил, оставляя на асфальте черные полосы от мгновенно заблокированных скатов. Водитель неторопливо выбрался наружу и, не запирая машину, направился к подъезду с вывеской: «Прокуратура Центрального округа города Москвы». За ним, отставая на шаг, шли два сопровождающих. Милиционеру на входе водитель показал повестку, вызывающую гражданина Черепанова для дачи свидетельских показаний к следователю Ланскому. Предъявил он и паспорт на имя гражданина России Черепанова Ивана Анатольевича, имеющего постоянную прописку в столице. Его спутники предъявили удостоверения частных охранников фирмы «Аргус». Все документы были в порядке.
В кабинет к следователю Черепанов зашел один, охранники остались в коридоре. На жестких стульях уныло сидели какие‑то люди, за рядом одинаковых, обтянутых коричневым дерматином дверей с казенными табличками решались их судьбы или судьбы их близких. В затененном углу в конце коридора откинулся на поскрипывающую спинку крупный мужчина в драповом пальто и вязаной шапочке. Глаза были закрыты, со стороны казалось, будто он дремлет, на самом деле сотрудник оперативного отдела ГРУ по прозвищу Карл внимательно наблюдал за только что пришедшими. Скрывшийся в кабинете «свидетель» являлся известным бандитом по кличке Череп, это он застрелил несколько недель назад отставного майора ГРУ Сивкова. Охранники были его «пристяжью» и присутствовали при убийстве у «Золотого круга».
На совести всех троих было много преступлений, но каждый раз они выходили сухими из воды. И сейчас со стороны закона им вряд ли что‑либо угрожало. Но никогда ранее они не убивали офицеров ГРУ, а потому не знали, какие последствия вызывают подобные действия.
Гражданин Черепанов удобно развалился на стуле, по‑хозяйски осмотрелся и, не спрашивая разрешения, закурил. Круглолицый Ланский не стал делать ему замечаний: он хорошо знал, кем в действительности является «свидетель», ощущал исходящие от него волны презрения и звериной жестокости и хотел как можно скорее закончить обязательную процедуру.
Допрос продлился полчаса. Расписавшись об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, Черепанов рассказал, что никогда не был у ресторана «Золотой круг», гражданина Сивкова, изображенного на предъявленных фотографиях, никогда не видел, оружия никогда не имел. На сожженном у «Золотого круга» «Мерседесе» действительно одно время ездил по доверенности, но накануне автомобиль угнали прямо от дома, о чем он узнал только на следующий день. Кто мог угнать и сжечь машину, он не знает, так как врагов и недоброжелателей у него нет.
Репутация «свидетеля» и имеющаяся на него оперативная информация доказательственного значения не имели, а прямые улики отсутствовали, так что этот допрос должен был стать последним. Примерно так Ланский и объяснил накануне бывшему сослуживцу убитого. Где именно они вместе служили, здоровенный мужик с невыразительным лицом не уточнял, но следователь умел читать и разобрался в надписи на часах потерпевшего. Сейчас, глядя в наглую, демонстративно‑безразличную физиономию Черепанова, Ланский полез в сейф, извлек вещдок и положил на стол.
— Тот, кого убили, был непростым человеком. Очень непростым.
Череп машинально взял часы, вгляделся в циферблат. Там красовалась эмблема ГРУ — летучая мышь, распростершая крылья над земным шаром. Для неискушенных в символике имелась и надпись: «Военная разведка».
Безразличия на наглой физиономии поубавилось.
— Ну и что? — гипертрофированные надбровные дуги делали гражданина Черепанова похожим на неандертальца.
— Да так, — Ланский забрал часы. — За него многие станут землю рыть…
«Свидетель» встал.
— Мне‑то какое дело, — буркнул он, но Ланский с удовлетворением отметил, что испортил ему настроение. Это было все, что он мог сделать.
Карл увидел, как Череп вышел из кабинета и быстро пошел по лестнице, возбужденно говоря что‑то своим людям. Он двинулся следом, щелкнув в кармане клавишей остронаправленного микрофона. Тут же капсула микроприемника зашипела в ухо горячечной блатной скороговоркой:
— …тот мужик, у кабака, комитетчиком оказался… Следак сказал: большой хипеж начнется…
— У какого кабака? Этих мужиков столько было…
— Где дело сорвалось, помнишь?
— Вот сучара! Он свое заработал!
— Какая разница, кто он такой! Мало мы ментов мочили?
На лице у Карла не дрогнул ни один мускул. Эти гниды не делают различий между спецслужбами, для них и все люди на одно лицо, они не помнят, кого искалечили, кого убили, зато уверены в полной безнаказанности. Самое большее, что им грозит — пара лет условно. Но сейчас и эта троица, и еще четверо активных членов череповской группировки условно живут на свете. Они еще дышат, двигаются, разговаривают, улаживают свои дела, не подозревая о том, что фактически являются мертвецами.
Черный «Рэнглер» развернулся и, как ни в чем не бывало, помчался против движения. Не для того, чтобы отсечь возможный «хвост», просто ребятам оказалось так удобней. А кого бояться?
Карл не собирался их преследовать. Банда находилась под колпаком уже несколько дней, и все ее планы были известны. Сегодня в четыре на даче у Черепа намечался очередной сходняк. Мало кто знал, что он не состоится. «Торпеды» ГРУ обозначили шестнадцать пятнадцать временем "Ч" — все спецслужбы мира кодируют таким образом начало активных акций, как широкомасштабных, так и локальных.
Группировка Черепа включала семь бригад по пять человек в каждой. Раньше она входила в ЮгоЗападное сообщество, но после того, как Седого убили, а обезглавленную организацию основательно «проредили» в очередной разборке, Череп решил отколоться и стал жить сам по себе. Группировка отличалась крайней дерзостью и жестокостью, поэтому, несмотря на малочисленность, уверенно «держала» свою территорию. Конкуренты знали, что они не задумываясь пускают в ход оружие, и старались не нарываться на неприятности.
Криминальная Москва помнила, как год назад Носач захотел взять их под себя и назначил Черепу «стрелку» для предварительных переговоров, но даже не успел выйти из машины: его и четырех сопровождающих изрешетили на подъезде к условленному месту, а машину подожгли. Череп, естественно, не признался, но все было ясно и так, следовало ждать большой войны. Однако близких друзей или родственников у Носача не оказалось, а деловые партнеры не восприняли убийство как личную обиду — Банан стал лидером и объективно был благодарен Черепу, к тому же, ввязываясь в бойню, можно потерять все… Банан предпочел сделать вид, что поверил в непричастность Черепа, а следящие за развитием событий заинтересованные лица сделали соответствующие выводы…
На сходняк собирались обычно человек пятнадцать: Череп, его ближайшие помощники — Серый, Коваль и Стремный, семь бригадиров да несколько перспективных «быков». Дача бралась под охрану за час до начала, главари приезжали минута в минуту, каждый со своим эскортом. Такие меры казались вполне достаточными, и они чувствовали себя в полной безопасности.
Для «торпед» ГРУ предстоящая акция являлась упрощенным вариантом типовой боевой задачи «Уничтожение укрепленного командного пункта противника». Ведь несколько вооруженных уголовников не сравнятся с ротой морских пехотинцев США, британскими авиадесантниками или даже иранскими рейнджерами, а трехэтажная кирпичная дача — с бетонно‑бронированными узлами управления стратегических ракетных частей. К тому же действовать предстояло на своей территории, проблема отхода и эксфильтрации отпадала сама собой.
Акция не санкционировалась руководством, хотя начальник оперативного отдела подполковник Голубовский знал о намерении подчиненных и, в принципе, был с ними солидарен. Потому что безнаказанные убийства сотрудников, пусть и бывших, не способствуют укреплению морального духа личного состава.
Участвовать в операции вызвались семь «торпед», наиболее близко знавших покойного Сивкова. Этого было вполне достаточно, даже с избытком. Экипировка была обычной: бронежилеты третьего уровня защиты, каски с пулестойким забралом, бесшумные пистолеты «ПСС» калибра семь шестьдесят два, девятимиллиметровые бесшумные автоматы «А‑91» с тяжеленными пулями, отрывающими конечности на малой дистанции. Кроме того, у всех имелись ножи и по паре гранат «РГН».
Для снижения риска Карл предложил использовать «отмычку», остальные с ним согласились. Прямо из прокуратуры Карл и Франц поехали за Стремным, который был выбран на роль этого инструмента. Через час неприметная серая «Волга» с форсированным двигателем и бронированными бортами вернулась на базу. Открыв багажник, Франц рывком выдернул тяжелый брезентовый тюк и, не церемонясь, швырнул на асфальт аккуратной, петляющей между голубыми елочками дорожки. Карл полоснул ножом по грубой веревке.
Здоровенный широколицый бугай с плоским носом и маленькими круглыми глазками — чемпион Барнаула по боксу в полутяже восемьдесят девятого года — сейчас был мертвенно‑бледным, непрерывно икал и оглушенно кривил изуродованный шрамами рот. Снизу вверх он дикими глазами смотрел на стоящих полукругом Гора, Пьера, Рика, Пола и Джека. Он занимался рискованным ремеслом и был постоянно готов к нападению. Два охранника в подъезде, стальная дверь, беспощадный неукротимый бультерьер, пистолет с досланным патроном в кармане, собственная злая и жестокая воля, железные мышцы и зубодробительные навыки, наконец, зловещая репутация группировки казались ему вполне надежной защитой. Он не понимал, почему все это не помогло…
— Встать, вперед! — оглушительно рявкнул Карл и тяжелым ботинком ощутимо въехал в крестец бывшему боксеру. Громкий голос и пинок должны были помочь преодолеть языковой барьер в том случае, если захваченный пленник не владел основными европейскими языками.
С трудом удерживая равновесие, Стремный тяжело поднялся. Руки были скованы за спиной крохотными гонконгскими наручниками, надетыми на большие пальцы. При резких движениях они затягивались, поэтому приходилось вести себя очень осторожно.
— Куда его? — спросил Франц.
— В беседку, — сказал Гор. — Чтобы не взорвать дом в случае чего…
Стремному много раз приходилось нападать на людей, избивать их, запихивать в багажник, приковывать к батарее или сажать в подвал, он знал, насколько эффективным бывает применение грубой, не ограниченной моралью или законом физической силы. Сейчас олицетворением такой силы являлись семь похожих друг на друга монументальных фигур с решительными лицами и не знающими сомнений глазами. Такие лица и глаза бывают у бойцов ОМОНа или СОБРа, недаром братва никогда не оказывает им сопротивления…
Беседка располагалась в отдалении от аккуратного двухэтажного домика из красного кирпича. В центре выложенного мозаичной плиткой круга стоял деревянный стол, по окружности шли скамейки. Судя по протянутым к шатрообразной крыше проволочкам, летом здесь вился виноград. На столе лежали автоматы незнакомой Стремному конструкции и другие предметы военной амуниции, которых он тоже никогда ранее не видел.
— Вот тут мы тебя снарядим, — доверительно произнес Гор, будто они являлись единомышленниками и имели общий, много раз обсужденный план действий.
Широкий, даже на вид прочный пояс плотно обхватил выпирающий живот бывшего полутяжа, давно перешедшего в следующую весовую категорию. Щелкнул замысловатый замок. С четырех сторон на поясе вытарчивали тяжеленькие полусферы.
— Пластиковые заряды, — по‑прежнему доверительно пояснил Гор. — Если сработают, от тебя ни кусочка не останется. Весь в пар уйдешь!
Он чем‑то щелкнул. На пряжке замигала крохотная неоновая лампочка.
— Готово. Попробуешь расстегнуть или перерезать — и все… Знакомых саперов нет?
Стремный помотал головой. Ему казалось, что все происходит в кошмарном сне. И не с ним.
— Не повезло тебе, — посочувствовал Гор. — Хотя тут не каждый сапер справится. Далеко не каждый. Если один из сотни — и то хорошо. И потом — мы же тебя не оставим… За каждым шагом смотреть будем. И слушать тоже… Вот передатчик…
Он аккуратно прикрепил к поясу небольшую шайбочку и, улыбнувшись, хлопнул Стремного по плечу.
— Отлично! Теперь ты готов к делу.
— Какому делу? — он с трудом шевелил будто отмороженными губами.
— Пойдешь на сходняк к Черепу, а мы послушаем, о чем толковать будете. Потом вернешься к нам, мы с тебя все это снимем… Аппаратура ведь денег стоит, и немалых…
Значит, это менты! И они не собираются его убивать! Стремный воспрял духом и принялся лихорадочно обдумывать, как выкрутиться из этой истории. Лучше всего написать на бумажке, что их прослушивают, пусть ребята наболтают всякой туфты… А потом они снимут свою проклятую сбрую, никуда не денутся! Да и вообще — откуда у ментов взрывчатка? Может, на понт берут… Ладно, отпустят — разберемся…
Стремный не знал, что имеет дело с профессионалами, которых нельзя перехитрить. Он не подозревал, что ему выписан билет в один конец, не догадывался о пульте дистанционного подрыва заряда и не имел представления о психотропном препарате «АСД».
Когда игла вошла в предплечье, он дернулся.
— Вы что, падлы… Зачем колете?
— Не бойсь, дурачок, — успокоил Гор. — Это для спокойствия. Счас тебе хорошо будет… А пока слушай меня внимательно и запоминай…
Действительно, по телу разлилась приятная истома, голова наполнилась звенящей пустотой, как после доброй порции морфина. Напряжение ушло, он расслабился и успокоился. Пояс, взрывчатка и микрофон не играли никакой роли. Он вообще забыл про них. Зато каждое слово, которое монотонно произносил Гор, врезалось в сознание непреклонной обязанностью.
— …ни о чем не рассказывай, не подавай никаких знаков, веди себя естественно. Куртку не снимай, старайся, чтобы никто до тебя не дотрагивался. Садись не с краю, а посередине — пусть со всех сторон будут люди…
Совершенно естественные и полезные советы, по‑другому действовать он и не собирался. Благодарно улыбаясь, он кивал заботливому товарищу.
— Снимайте наручники, — раздался чей‑то голос. И это окончательно убедило Стремного, что он среди друзей. Какие‑то суки заковали его в браслеты, но сейчас друганы освободят своего кореша — так было всегда и так всегда будет…
«Хаза» Черепа находилась в Малаховке. Два года назад он купил у некогда всенародно известного артиста, доведенного экономическими преобразованиями до грани нищеты, покосившийся деревянный домишко, снес его и, по бытующей в их кругах моде, возвел трехэтажный особняк с подземным гаражом, сауной и собственной тюрьмой. Окружающий тридцать соток территории высоченный глухой забор из итальянского кирпича стоил больше, чем прилегающие дачи архимандрита и отставного генерал‑полковника вместе взятые. Впрочем, таких заборов и особняков в некогда аристократической Малаховке становилось все больше и больше, они вытесняли традиционные для Подмосковья, похожие на скворечники строения, с наивными наличниками на окнах и застекленными верандами. Аналогичный процесс шел по всей России — менялись стандарты уровня жизни, эталоны преуспевания, стирались критерии добра и зла, пахнущие преступлениями пачки стодолларовых купюр без труда вытесняли трудовые, творческие и научные заслуги, шумный, наглый и невоспитанный «новый класс» локтями и коленями расталкивал бывшую российскую элиту.
К пятнадцати сорока пяти прибыли почти все, ровно в шестнадцать, минута в минуту, подкатили черный джип Черепа и триста двадцатый «мере» Коваля. Сквозь тяжелые стальные ворота они въехали на территорию. Машины бригадиров оставались снаружи, вдоль них важно прохаживались два клоуна в топорщащихся на животах куртках. Карл не мог смотреть на них без презрительной усмешки. Он, Франц и Гор спрятались в роще, прямо напротив ворот. Не распознать трех человек за сотню метров среди голых стволов деревьев могли только полные кретины.
Педантичный Франц возился с автоматом. «А‑91» являлся опытным образцом, заряженный он весил всего два с половиной килограмма и со сложенным прикладом имел длину тридцать семь сантиметров. Правда, сейчас глушитель добавлял еще пятнадцать. Отстегнув двадцатизарядный магазин, Франц осторожно, чтобы не щелкнуть, дослал в ствол двадцать первый патрон. Патроны почти по всей длине были обычными, «калашниковскими», только в конце гильза не суживалась бутылочкой, а почти незаметно переходила в тупую крупную пулю, весящую шестнадцать граммов — почти как три «пээмовских».
Гор слушал радиопередатчик с пояса Стремного. Звук немного «плыл», как будто разговаривали в большом гулком помещении. Действительно, сходка проходила в каминном зале с высоким потолком и узкими стрельчатыми окнами. Кроме длинного деревянного стола и тяжелых, с резными спинками, стульев, мебели здесь не было. Иногда сходняки сопровождались угощениями, но сегодня на шлифованных деревянных досках стояли только бутылки пива.
Всего в каминном зале собрались семнадцать человек, хотя за столом могли поместиться и три десятка. Череп, как всегда, занял место во главе стола, справа расположились Серый и Коваль, слева обычно сидел Стремный, но сейчас он пристроился между Диким и Шнифтом.
— Кто наехал на ювелирный Казимира? — спросил Череп голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Хотите войны с Бананом? Это его точка!
— Моих там не было, — быстро сказал Серый.
— И моих, — вскинулся Коваль.
— И наши ни при чем…
— Я тоже ничего не знаю.
Давящий взгляд Черепа остановился на бывшем боксере.
— А ты что молчишь? Твоя работа?
Стремный будто вынырнул из наркотического сна.
— Я вообще никакого Казимира не знаю, — битые‑перебитые губы изогнулись в неуместной сейчас улыбке. — И этого ювелирного не видал…
Череп рассвирепел.
— Ты чо лыбишься?! Наширялся до чертей? Ты куда пришел?!
Минутная стрелка на часах Гора коснулась цифры «три». Наступило время "Ч". Твердый, как стальной штырь, палец нажал кнопку дистанционного взрывателя.
Распаляя сам себя, Череп выдернул из‑за пояса пистолет. Он вполне мог пристрелить одного из ближайших подручных, и все это знали. Дикий и Шнифт дернулись в стороны.
В этот миг Стремный исчез в грохоте и пламени кругового взрыва. Языки огня и мелкие стальные шарики превратили в кровавое месиво и Дикого, и Шнифта, и всех остальных, сидевших с ними в одном ряду. Сидящему напротив Чижу проломило грудь, а задний заряд изрешетил украшавший каминный зал рыцарский доспех. Опрокинулся и отлетел на несколько метров тяжеленный дубовый стол, подминая мертвого Чижа и его соседей. Отбросило в угол намертво зажавшего ненужный уже пистолет Черепа. Взрывной волной выбило стекла.
Карл увидел, что клоуны с автоматами под куртками нелепо застыли на месте, но, опомнившись, бросились во двор. По засыпанной гравием дороге бесшумно подкатывала серая «Волга».
— Пошли! — надев шлемы, Карл, Франц и Гор бросились вперед. Из окон первого этажа валил серый, остро пахнущий дым. Шесть или семь «быков» из охраны растерянно метались у, входной двери. Они не попали в число приговоренных, а потому имели шанс выжить. И они им воспользовались: увидев невесть откуда возникшие страшные роботообразные фигуры с оружием наперевес, «быки» мгновенно сбросили «стволы» и поспешно вскинули руки вверх.
— Наземь! — гаркнул Карл. — Ложись, падлы!
Оставив охранников вбежавшим во двор Пьеру и Рику, три «торпеды» ворвались в разгромленный каминный зал. И сразу напоролись на выстрелы.
«Бах! Бах! Бах!» — одна пуля чиркнула по шлему Карла, вторая ударила в титановую пластину на груди Гора. Череп стрелял прямо с пола, но больше ему не удалось нажать на спуск: короткая бесшумная очередь из автомата Франца разорвала его пополам.
Оглушенному Серому показалось, что он оглох: автомат дергался беззвучно, медленно, как в кино, летели веером крутящиеся гильзы, молча надвигался, поднимая кургузый, непривычного вида пистолет, то ли водолаз, то ли пожарный, то ли космонавт… Черный зрачок ствола бесшумно выплюнул веретенообразную пулю, лобная кость прогнулась и оглушительно лопнула, пропуская упакованный в томпаковую оболочку кусок свинца.
Раненный в плечо Коваль привычно выхватил из кармана «лимонку», но ослабевшие пальцы не могли сжать проволочные усики чеки, отпущенные ему минуты уходили, словно песок в часах — Гор вдавил спуск.
— Где Дикий? — подняв ограничивающее обзор забрало, Карл всматривался в лежащих на полу людей. Едкая вонь пороха и взрывчатки щекотала ему ноздри, приторный запах крови мог вызвать рвоту у неподготовленного человека.
— А‑а‑а, вот он! — Карл нашел то, что осталось от Дикого, осмотрелся еще. — И этот готов… Значит, все! Уходим!
Из семнадцати бандитов в живых остались пятьсемь. В списке приговоренных их не было, потому добивать их не стали. Группа и так перевыполнила свою задачу.
Пьер и Рик намертво, по рукам и ногам связали охранников, Пол и Джек вывели из строя все машины и прикрывали отход товарищей. Хотя только в кино недостреленные бандиты открывают огонь в спину противника — в реальной жизни напуганным и деморализованным людям просто не до этого. Но раз существует теоретическая возможность, она должна быть исключена, поэтому два коротких автомата ощупывали по очереди все фасадные окна. Никакого движения за целыми и выбитыми стеклами не наблюдалось…
Опасность приближалась с другой стороны. «Гориллы» Стремного пришли в себя через полчаса после похищения шефа, с трудом развязались и помчались предупредить остальных. Замызганная красная «Нива» затормозила у приоткрытых ворот, два коренастых крепыша с лицами дегенератов выпрыгнули из кабины. Один сжимал «АКМ» с отпиленным прикладом, другой — заряженный картечью обрез двустволки. Картечь была не страшна «торпедам», а вот от пуль «АКМ» жилеты третьего класса не защищали.
Пьер с Риком как раз выходили из калитки и столкнулись с вновь прибывшими лицом к лицу. Оперативники ГРУ никогда не расслабляются на операции — много лет их специально учат, что опасность может прийти тогда, когда самое трудное осталось позади. Тем не менее Пьер снял боевой шлем и нес его в правой руке, а автомат повесил на правое плечо, что исключало мгновенное открытие огня. Это было грубейшей ошибкой, и не единственной: он шел впереди и перекрывал сектор стрельбы Рика. Они опаздывали на две‑три секунды, но в делах такого рода и доля секунды может стоить жизни.
Черные дыры вертикальных стволов уперлись в незащищенное лицо Пьера, тот резко швырнул тяжелую каску, понимая, что это ничего не изменит. Но обрез вдруг отлетел в сторону вместе с держащей его рукой, невидимая швейная машинка прострочила «гориллу» неровными кровавыми стежками справа налево, бездыханное тело повалилось под ноги напарнику, а продолжающий свой полет шлем ударил того в лицо, рассекая бровь. Кровь залила глаза, и «АКМ» не успел выпалить заготовленную горячечную фразу. Пьер отпрыгнул в сторону, освобождая линию огня, Рик тут же нажал на спуск, поведя стволом сверху вниз. У второй «гориллы» будто расстегнулась «молния» от шеи до пояса, открывая красное, дымящееся и брызгающее нутро.
Счастливо избежавшие гибели «торпеды» одновременно повернули головы в сторону так вовремя включившейся «швейной машинки». Из распахнутой двери серой «Волги» на них смотрело невыразительное лицо Карла.
— Значит, все прошло гладко? — бугристое лицо Поплавского выражало неподдельное внимание, что бывало нечасто.
Сергей Петрович пожал плечами.
— Гладко, негладко… Я ж там не был. Сидел у приемника, дождался сообщения: «Вышли из бухты, следуем в открытое море». Сразу поехал к летунам, и они меня отправили. Подробностей не знаю.
Живые глаза из‑под серого папье‑маше несколько секунд испытующе разглядывали Координатора.
— Ну ладно… Узнаем подробности‑то… Про наши дела слыхал?
— Как не слыхать… Стоило мне уехать — и на тебе: Папин инфаркт, Эранбаев, Череп, дудариковские бабки…
— И что ты про все это думаешь?
Сергей Петрович снова пожал плечами.
— Для мысли должна быть пища. А информации у меня не густо…
— Слышал такую фамилию — Верлинов?
— Генерал? Года два назад тягался с ГРУ и проиграл, был большой скандал, он сбежал в Грецию…
— Это он остановил Богомазова.
— Вернулся? Как же так… С расстрельным приговором?
— Месяц назад. Коржов устроил ему помилование. Прибрал к рукам, одним словом.
— Верлинов крутой мужик. Как‑то посадил на кол двух уголовников, потом его люди расшлепали Юго‑Западную группировку… У него была очень серьезная программа борьбы с преступностью и наведения порядка в стране!
— Эранбаева и Черепа убрали профессионалы. И чеченские деньги взяли очень грамотно, — многозначительно проговорил Поплавский. — А главное… Эти случаи объединяет одно обстоятельство: самому «отмороженному» криминалу такое бы не пришло в башку! Слишком высокий уровень, чтобы даже замахиваться… Как никто из силовиков не осмелился бы остановить премьера…
— Вы думаете? — Сергей Петрович помолчал. — Вообще‑то все это здорово на него похоже… Его манера, его стиль… И по времени совпадает… Я прокручу со всех сторон.
Поплавский отрицательно покачал крупной головой.
— Крутить уже некогда. Горец землю роет. Он же должен отомстить. И из‑за денег у него проблемы. Очень большие проблемы. Пусть и разбирается с этим Верлиновым.
Сергей Петрович в третий раз пожал плечами.
— Так, значит, так. Пожалуй, это действительно его работа. Я так и скажу Горцу.
— А про ультиматум ты ничего не слышал? — безразличным тоном спросил Семен Исаевич. Самые важные вопросы он всегда оставлял на конец разговора. И старательно маскировал свой интерес к ним.
— Нет. Что за ультиматум?
Поплавский небрежно взмахнул рукой.
— Да так! Прошла одна информация, но без подтверждения. Подождем пару‑тройку дней… Водочки хочешь?
— Можно, — рассеянно отозвался Координатор. Он думал о генерале Верлинове.
В то же самое время генерал Верлинов думал о Калядове. Контрразведывательный поиск имеет мало общего со слежкой, переодеваниями и размахиванием пистолетом, хотя эти методы в нем тоже используются. Но основное — анализ информации, вычленение совпадений и установление скрытых от посторонних глаз связей и закономерностей. Аналитики составили список всех лиц, с которыми контактировал Сливин, во втором списке фигурировали все связи Соколова, в третьем содержались сведения о тех, кто достаточно часто выезжает в Грецию. Компьютер осуществил сопоставительный поиск и среди сотен и тысяч фамилий нашел одну, которая имелась во всех трех списках.
Сергей Петрович Калядов. С высокой долей вероятности можно было предположить, что именно он и является «Восьмым».
Теперь Сливин входил в свой подъезд со страхом. Мир был не таким простым и понятным, как год, два или три назад. В нем обнаружились пугающие закономерности, страшные силы и угрожающие лично ему интересы других людей, организаций и даже государств. А события последнего времени показали, что именно в подъездах убивают неугодных лиц.
Газета в почтовом ящике насторожила: днем Маша уже вынула почту. К тому же они не выписывали «Криминальную хронику»… Оказавшись в квартире и заперев дверь, он раскрыл специально подвернутую кем‑то страницу. «Чудовищная авария на Ярославском шоссе! Несчастный случай или убийство?» Под броским заголовком — фотографии трех искореженных огнем машин и небольшой текст. Несколько раз он прочел, не воспринимая смысла, потом оцепеневший взгляд наткнулся на фамилию Эранбаева, и все стало ясно. Вот как выглядят произнесенные за обеденным столом слова после их материализации… Что это черное вытарчивает из приоткрытой дверцы? В доносящиеся из кухни запахи итальянского пакетного супа вплелись вонь российского бензина и интернациональный дух обуглившейся человеческой плоти. Слегка закружилась голова, Сливин присел на тумбочку.
— Чем ты так зачитался? — голос жены доносился словно сквозь слой ваты. — Почему не разуваешься?
Маша вынула из расслабленной руки газету, просмотрела. С болезненным любопытством он ждал ее реакции.
— И ничего интересного! Поторопись, обед готов…
Она не знала фамилии Лечи, потому сообщение о нескольких смертях не выделялось среди других и терялось на повседневном криминальном фоне столицы. Да и для тысяч читателей информация об очередной аварии с гибелью семи человек не казалась сенсацией: это не столкнувшийся с троллейбусом на Садовом кольце бензовоз… Только он, Ахмед да несколько его подручных знают, что стоит за катастрофой на Ярославке…
— Я пожарила твои любимые куриные котлеты!
Она была хорошей женой. И старалась искупить вину. Хотя бы перед собой. Ведь Маша не догадывается, что он выследил ее и даже рассмотрел, в каких трусиках она вернулась. Ушла в черных, пришла в красных. Мелочи… Сливин смотрел на жену слегка свысока. Осведомленность о тайне, известной узкому кругу, возвышает человека в собственных глазах. Хотя ей тоже известно это чувство: слишком много лет они были допущены к особо важным секретам государства, слишком много выслушали инструктажей о том, как маскировать свою работу. Иными словами, о том, как врать.
— Да что с тобой?
— Ничего.
Сливин снял ботинки. Он испытывал двойственные чувства. Месть свершилась, и это приносило удовлетворение, но с другой стороны, отчетливо ощущался страх, ибо он влез в игру, где ставками были человеческие жизни. Дьявол выполнил свои обязательства и неизбежно потребует ответных услуг… Тогда дистанция между словами и делами сократится настолько, что придется самому ощущать запах пролитой крови… У него пропал аппетит.
— Я немного отдохну…
Как только Сливин прошел к дивану, зазвонил телефон.
— Прочли? — услышал он неприятно знакомый голос. — Надеюсь, вы удовлетворены. На днях встретимся…
Положив трубку, конструктор обреченно вздохнул.
На следующий день Сливина вызвал начальник отдела кадров. Кроме бесцветного, вечно прячущего глаза Федосеева, в небольшой комнатке находился широкоплечий незнакомец характерной «комитетской» внешности. Он, напротив, смотрел прямо и остро.
— Валентин Сергеевич Межуев, — уставившись в крышку стола, представил гостя кадровик. — У него есть к вам несколько вопросов. С дирекцией ваша отлучка согласована, пропуск подписан.
Сливин достаточно долго работал в особо режимной системе, чтобы не понять, что это означает. Он знал, что рано или поздно такое произойдет, но, как обычно, надеялся на чудо. Однако чудес не бывает… Как загипнотизированный, он вышел из института и сел в серую «Волгу» рядом со своим сопровождающим. Мимо проносились улицы и переулки, фонарные столбы и шикарные витрины дорогих магазинов, спешащие по своим делам люди, но все, что находилось за автомобильным стеклом, относилось уже к другой жизни, а потому не затрагивало и не волновало его, как картинки, мелькающие за окном поезда дальнего следования, не затрагивают командированного, чье внимание сосредоточено на конечной точке пути.
Минут через сорок‑пятьдесят «Волга» въехала в стальные, с красными звездами ворота, характерные для воинских частей и подразделений. Сливина это несколько удивило, так как не вполне соответствовало представлению о месте, куда его должны привезти. Но удивление было вялым, как и все восприятие окружающей действительности: он как будто находился под действием анестезирующего укола.
Молчавший всю дорогу Межуев провел конструктора в строгий кабинет, по‑хозяйски сел за стол, указал рукой на жесткий стул напротив. «Интересно, куда отправляются люди с этого стула?» — отстранение подумал Сливин.
— Поговорим откровенно, Василий Семенович, — задушевным тоном начал хозяин кабинета. Как ни странно, задушевность казалась искренней. Впрочем, у хорошего профессионала так и должно быть.
— Людям свойственно делать ошибки. Иногда их можно исправить, иногда нет. В вашем случае еще не все потеряно… Требуется только откровенность и желание сотрудничать с компетентными государственными органами. Вам лучше рассказать все самому. Прямо и чистосердечно.
— О чем?
Действительно, когда грехов изрядно, трудно определить, в каком каяться. Сливин знал, что в отличие от милиции контрразведка не торопится упрятать грешника за решетку: сдав более опасного врага, можно получить индульгенцию и полное прощение. Но вываливать весь короб прегрешений попросту глупо. Что им может быть известно? Про ампулу с цезием? Консультации по урану? Пульт? Вряд ли сразу выплыли его контакты с Ахмедом…
— О чем? — Межуев скорбно вздохнул. Чем ниже интеллект разрабатываемого, тем труднее расколоть его на косвенных доказательствах. Твердит свое «ничего не знаю» — и точка. Я — не я, хата не моя, отпускай домой, гражданин начальник! Даже от собственных отпечатков пальцев умудряется отпереться: «Мало ли что ваши эксперты написали… Вот у них и спрашивайте…»
К счастью (а может, и к несчастью — это с какой стороны смотреть) среди «клиентов» контрразведки таких тупарей мало, ибо иностранные спецслужбы ими не интересуются. Чаще попадается другой народ — с фантазией, воображением, а потому чрезвычайно мнительный. Дай ему только пищу для размышлений, и он мигом сам себя изобличит — сначала мысленно, а представив мрачные картины суда, этапа, тюремных камер, — и вслух.
— Вот посмотрите — «о чем», — Межуев положил перед опрашиваемым квадратик ватмана с простой, четко вычерченной схемой. От кружка с надписью «С. П. Калядов» отходили вниз две стрелки. Одна упиралась в кружок с фамилией Сливина, вторая — в кружок с фамилией Бобренкова. Три кружка и три фамилии, соединенные в соответствии с версией Верлинова, не имели никакого доказательственного значения, но тем не менее произвели на конструктора впечатление надлежаще оформленного уличающего протокола. Он побледнел.
— И вот «о чем», — на стол легли фотографии. Садящаяся в спортивный автомобиль Маша, растерянное лицо Сливина, он сам перед «Хондой» у «Националя»…
«Знают и про пульт, и про Эранбаева, и про Ахмеда…» — мелькнула паническая мысль. Богатое воображение соединяло зафиксированные скрытой камерой моменты его жизни. В следствии это называется «эффектом прозрачности» — у обвиняемого возникает ощущение, будто следователю известно все, что знает он сам.
— Итак, вы будете сотрудничать с государством? Или вам больше нравится наносить ему вред? — теперь в голосе контрразведчика задушевность отсутствовала напрочь. Второй раз за короткое время отцу ядерного фугаса предлагалось заложить душу. Хотя нет… Душа уже заложена. Сейчас предоставлялась возможность выкупить ее обратно у страшного иноземного дьявола. Свои дьяволы все же лучше чужих. По крайней мере появится определенность и можно рассчитывать на помилование…
— Я все расскажу, — с трудом вымолвил он. И повторил уже тверже:
— Расскажу все, что знаю.
Покаянный рассказ занял два часа. Потом раскаявшийся грешник сидел в коридоре и ждал, а генерал Верлинов внимательно прослушивал звукозапись и делал пометки в рабочем блокноте.
— Хорошо, — кивнул генерал, когда лента остановилась. — Заводите его ко мне.
Через час серая «Волга» вывезла за ворота главного фигуранта операции «Ловушка», которому Межуев присвоил нейтральный, не привязанный ни к внешности, ни к роду занятий псевдоним «Соловей». Уж больно гладко излагал Сливин историю своего грехопадения.
Под землей представление о времени утрачивается начисто. Слабо фосфоресцирующие стрелки «командирских» часов показывали то ли девять тридцать, то ли двадцать один тридцать. Разглядеть число на календаре Скороходов не мог, да особенно к этому и не стремился. Они плутали по бесконечным лабиринтам около четырех суток. Может, пять. Еда закончилась, набранная во фляжку из‑под водки грунтовая вода тоже подходила к концу. Свет фонаря стал желтым, и он старался не включать его без крайней необходимости. Со всех сторон давила непроглядная, зловеще шуршащая тьма. Теперь и ему казалось, что следом крадется кто‑то большой, бесформенный и лохматый. Так и подмывало дать назад злую короткую очередь, он с трудом сдерживал палец на спуске.
Марина уже пережила истерики, получила свою порцию пощечин и теперь шла молча. Она впала в болезненное оцепенение и в контакт почти не вступала. Если раньше он боялся, что женщина обессилит, то теперь всерьез опасался за ее рассудок. Как, впрочем, и за свой.
Надо было не обращать внимания на угрожающее табло, сесть у стальной стены и ждать очередного контрольного обхода. Или обосноваться возле светового барьера и пошвырять в него камешки… Конечно, могли включиться автоматы с локационным наведением, но тогда все кончилось бы сразу. Ясно одно: он допустил ошибку. Уходить из искусственных туннелей было нельзя.
— Мы скоро выйдем? — спросила Марина. — Я хочу на свет.
— Уже скоро, потерпи.
— Почему мы не станем на эскалатор? Это будет быстрее.
— Мы еще не дошли до эскалатора.
— Я устала и растерла ноги… Думаешь, легко? Это сапоги на выход. В театр, на свидание… Если бы знала, что столько ходить, надела бы другие, на танкетке… Почему ты меня не предупредил?
Скороходов не ответил. У девчонки развивается невроз. Могут возникнуть существенные проблемы. Если не устранить стрессовую ситуацию, у нее вообще съедет крыша.
Вокруг что‑то изменилось, и изменение это было благоприятным. Пол под ногами стал ровным, в затхлой подземной сырости почувствовалось дуновение свежести. На несколько мгновений он включил фонарь и осмотрелся. Они находились в прямом, квадратного сечения туннеле. Стены и пол выложены каменными плитами. Без сомнения, здесь действовала вентиляция. Неужели удалось выйти в ярус спецсооружений? Но что‑то настораживало лейтенанта. Слишком большие плиты, слишком неровная у них поверхность, слишком грубые швы… Все это отдавало средневековьем. Одно утешение: во все времена такие проходы не прокладывали бесцельно. Они обязательно должны куда‑то вести.
Теперь он шел быстро, периодически включая фонарь. Туннель раздваивался. Не задумываясь, лейтенант повернул направо. «Коня потеряешь», — некстати вспомнилось сказочное предостережение. Проход сужался — сначала незаметно, потом все сильнее. Через несколько сот метров он шестым чувством ощутил впереди преграду и резко остановился. Марина налетела сзади, толкнув его на стену. Скороходов громко выругался.
— Извини, я ничего не вижу… Что там?
Лейтенант молча обследовал преграду. Зачем прокладывать коридор в тупик? Здесь что‑то не то… Приблизив рефлектор к неровной поверхности, он обнаружил, что когда‑то тут находился дверной проем, но потом его наглухо замуровали.
— Пойдем обратно, — сказал он, стараясь не думать, что и остальные ходы могут быть замурованными. Хорошо бы иметь с собой пару зарядов взрывчатки направленного действия. А еще лучше — вообще никогда Не попадать под землю. Если удастся выкарабкаться отсюда, он никогда не спустится даже и метро или подземный переход… Хорошо еще, что здесь нет огромных крыс и пауков‑мутантов: они держатся поближе к обитаемым слоям…
— Мы скоро выйдем? — в очередной раз спросила Марина. — У меня каблук сломался…
Таким же обыденным голосом она недавно сообщила, что ее укусила гигантская крыса. Трудно было понять — когда она говорит здравые вещи, а когда заговаривается. Но сейчас каблук действительно оказался сломан. Все что смог сделать в данной ситуации Скороходов — отбить прикладом автомата и второй.
— Мне неудобно так… Лучше босиком.
— Не вздумай, — как можно суровей прикрикнул лейтенант. — Потерпи еще немного.
Вернувшись к раздвоению, они двинулись по другому рукаву. За время скитаний по темным лабиринтам у Скороходова развилось ночное зрение. Или обострилась интуиция. Во всяком случае, он угадал впереди препятствие и вовремя остановился. Желтый круг пробежался по перегораживающей туннель стене. Она была недостроена: слева чернела узкая щель, в которую вполне можно было протиснуться. Ощутимый сквозняк говорил о том, что впереди есть выход. Но чувство опасности перевесило желание немедленно броситься вперед. Следовало тщательно осмотреться, разобраться в мозаике размытых, как камуфляжный узор, теней.
Перед щелью на полу что‑то лежало. Вначале показалось — какое‑то тряпье, похожее на распластанную человеческую фигуру. Лейтенант почти вплотную приблизил фонарь. Сапоги с задраными острыми носами, широкие, непонятного цвета шаровары, расползающийся по швам кафтан… Скорчившаяся кукла на управляющей палке? Откуда?.. Здесь не реквизитная кукольного театра… Он осторожно поддел находку стволом автомата и отпрянул. Прямо на него глянуло сморщенное, туго обтянутое коричневой кожей лицо, оскаленное в жуткой гримасе. И сразу ударил в нос то ли действительный, то ли порожденный воображением запах тления. Мумифицированный труп, насквозь пронзенный копьем. Убийство произошло так давно, что древко почти истлело, но покрытое окалиной ржавчины или крови острое железо как ни в чем не бывало торчало из спины мертвеца.
— Что там? — спросила сзади Марина. — Покажи и мне…
Лейтенант поспешно убрал фонарь. У Скороходова были крепкие нервы, но они слишком долго находились в напряжении, и увиденное выбило его из колеи. Мелькнула мысль, что они заблудились не только в лабиринте подземных переходов, но и во времени, и теперь над головой находится чужая и неизвестная средневековая Москва.
— Иди за мной! — Скороходов скользнул в щель и протащил женщину следом. Сразу почувствовалось обширное пространство — пришлось долго осматриваться, шаря по сторонам слабеющим лучом умирающего фонаря. Наконец он понял, что оказался в просторном, со сводчатым потолком и десятками колонн зале. Здесь воздух был абсолютно сухой, без характерной для подземелья сырости.
Двинувшись вперед, он ударился об острый угол старинного, обитого железом сундука. Рядом ойкнула Марина — она тоже налетела на сундук.
— Их здесь много, — прошептала женщина. — Наверное, мы нашли клад! Давай посмотрим, что там внутри…
Действительно, весь зал был заставлен сундуками.
— Идем быстрей! Не до того сейчас… — чувство тревоги не оставляло лейтенанта. К тому же появилось ощущение, что выход близок.
В противоположном конце зала обнаружилась приоткрытая дверь. Сделанная из толстых дубовых досок и усиленная массивными железными накладками, она криво висела на одной петле. Несколько досок были проломлены и обуглены. Скороходов понял, что ее взорвали. Причем, судя по характеру и локализации повреждений, не бочонком с порохом, а вполне современным пластитом.
Прямо за дверью, на каменном полу, лежал человек в кожаном пальто и зимних полуботинках с вымазанной чем‑то белым рифленой подошвой. Рядом, в темной лужице, нелепо валялась меховая шапка. На этот раз картина была простой и понятной. Скороходов нагнулся, протянул руку. Тело еще не полностью остыло.
— Какой ужас! — ахнула Марина. — Его убили?
Лейтенант не успел ответить. Вдали послышались какие‑то звуки, мелькнули блики света. Погасив фонарь, он втолкнул Марину обратно в сводчатый зал, прыгнул следом.
— Молчи, а то и нас убьют!
Действуя на ощупь, они спрятались за ближайшую колонну. Стояла гробовая тишина, воздух пах склепом. Выходы из зала сторожили трупы людей, убитых с интервалом в несколько веков. Они не отмщены и не преданы земле. Где‑то здесь витают их неуспокоенные души. Вполне возможно, сейчас в поисках виновных сюда войдут стрельцы с пиками наперевес. Или милиционеры с укороченными автоматами.
За перекошенной дверью послышались шаги нескольких человек, всполошенно забегали яркие, явно от свежих батарей, световые лучи.
— Вот он, — раздался низкий, с угрожающей интонацией голос. — А все остальное — там, в сундуках.
Шаги остановились. Лучи перекрестились на одном месте. Скороходов точно знал — на каком.
— Напрасно ты поторопился, — второй голос был слегка тягучий и авторитетный.
— А как не торопиться? Он решил, мы столько бабок и времени вложили в это дело для того, чтобы передать все его долбанному институту! Он хотел тут же звонить в какую‑то комиссию! — горячо оправдывался угрожающий.
— Государственная комиссия по поиску библиотеки Ивана Грозного, — пояснил авторитетный. — Профессор Пеструхин являлся заместителем председателя этого солидного органа. А ты привычно замочил его, как обычного урку. Что скажет научная общественность, профессура историко‑архивного института, многочисленные ученики?
Авторитетный явно издевался над своим напарником.
— А эти книжки действительно таких денег стоят? — третий человек говорил тонким и каким‑то расхлябанным голосом.
— Конечно. Особенно те, что с картинками, — подтвердил тягучий.
— А много с картинками‑то? — заинтересовался тонкий.
— Это нам Ржа сейчас покажет…
Скрипнула, поворачиваясь на одной петле, дверь, белые, с клубящимися внутри пылинками лучи пронизали непроглядный мрак. Сундуки стояли вдоль стен, у колонн, громоздились в проходах. Темные силуэты, пересекая пучки света, прошли в глубину зала. Ни лиц, ни фигур различить было нельзя.
— Они все заперты. Мы только два распечатали. В одном круглые, в другом квадратные…
Заскрипела вогнутая крышка, черная рука извлекла свиток древнего манускрипта.
— Тут только такие.
Из другого сундука рука вытащила большую, даже на вид тяжелую книгу в толстом переплете с массивной застежкой.
— А тут такие…
— С картинками? — снова спросил фальцет. И вдруг, без всякого перехода, воскликнул:
— Гля, чего это?!
Фонари уставились в каменный пол, на котором отчетливо виднелись две цепочки белых следов.
— Ржа? — требовательно бросил тягучий голос.
— Никого тут нет… Только мертвяки.
— А следы чьи?
— Откуда я знаю! Их не было.
— Значит, появились, пока ты ходил за нами! Может, друзья профессора? Тогда они видели тело!
— Мы бы не успели разминуться…
— Значит, они где‑то здесь. Быстро выходим и забьем дверь!
Если бы не последняя фраза, криминальные кладоискатели остались бы живы. И если бы нервы лейтенанта Скороходова не находились на пределе своих возможностей — тоже. Роковое совпадение определило их судьбу. Лейтенанту не было дела до совершенного здесь убийства, его не интересовало содержимое сундуков, он хотел выбраться наконец на поверхность. И очень хотел заполучить фонарь со свежими батарейками, от которого могло зависеть выполнение первого желания. Но добыть фонарь можно было только одним путем, и он с трудом сдерживал прыгающий на предохранителе большой палец.
— …и забьем дверь! — гулко отдалось под сводчатым потолком.
Характерный щелчок прозвучал, как предвестник грома. И тут же грянул настоящий гром с ослепительной вспышкой бешеного пламени и упругим снопом вылетевших в темноту искр. Одна из темных фигур сломалась пополам и осела на землю. Остальные могли спастись, выключив фонари или отбросив их в стороны. Но за оставшиеся секунды такое решение не пришло им в головы.
В замкнутом пространстве грохот выстрела многократно усиливается. После третьего удара грома наступила звенящая тишина, Скороходову показалось, что он внезапно оглох, только где‑то в районе горла бешено колотилось сердце. Держа автомат наготове, он подошел и поднял два массивных цилиндра с большими рефлекторами.
«Импортные, — подумал кто‑то в его черепной коробке. — Батарейки в них емкие, надолго хватит. Надо бы и третий взять…»
На третий не хватало рук. Снизу раздался какой‑то звук, но лейтенант не хотел смотреть вниз. И были более важные дела — отдать лишний фонарь.
— Ты где?! — крикнул он и, поняв, что кричит, сказал уже тише:
— Ты где?
— Здесь…
Лейтенант посветил на голос. Свет пробивался сквозь рваное облако дыма. Остро пахло тиром и чем‑то еще — приторным и страшным. Марина осторожно выглядывала из‑за колонны.
— Держи, — он протянул женщине фонарь и попятился к двери, чтобы не поворачиваться спиной к расстрелянной троице. Только выбравшись из зала и машинально притворив тяжелую, косо висящую створку, Скороходов перевел дух.
— Скорей! — они осторожно обошли труп профессора и быстро пошли по коридору. Теперь фонари ярко высвечивали трещины, щербинки и камешки под ногами. Несколько раз им казалось, что сзади доносятся шаги преследователей, но это было всего лишь эхо. Коридор ощутимо поднимался вверх.
— Там кто‑то стонал, — сказала Марина. Сейчас ее голос и интонации были совершенно нормальными, как до начала вынужденного путешествия.
— Что? — Скороходов начал приходить в себя. Психика защищалась от непосильных перегрузок, и ему казалось, будто ничего не произошло. Если что и было, то это сделал кто‑то другой…
— Остались раненые. Надо будет прислать им помощь.
— Я ничего не слышал, — Скороходов посветил женщине в лицо. — Как ты себя чувствуешь? По‑моему, тебе получшело.
Она закрылась ладонью.
— Да. Будто пелена с сознания спала. Кажется, я была не в себе.
И реакции стали нормальными. Наверное, пережитый только что шок снял невроз. Клин клином…
Шаг у обоих стал бодрым и упругим, настроение повысилось: теперь они точно знали — впереди есть выход. Скороходов понимал, что его вполне можно проскочить, поэтому тщательно обшаривал световым лучом пол, стены, потолок. И не напрасно. Внезапно справа открылся узкий, не правильной формы пролом, словно угольно‑черная тень на серой стене. Один миг — и, не заметив его, они бы прошли мимо.
— Скорей всего нам сюда, — Марина впервые за долгое время высказала собственное мнение. — Эту дырку сделали совсем недавно.
Мысль была здравой. Пролом гораздо младше древнего подземного хода. Но ошибка может стоить жизни… Скороходов лег на пол и посветил фонариком. Впереди на каменных плитах лежал толстый слой пыли, последние несколько веков здесь явно никто не ходил. Зато у пролома отчетливо виднелся белый отпечаток подошвы. Боком они протиснулись сквозь острые края каменной щели и в очередной раз оказались в лишенной следов цивилизации и довольно сырой норе. Едва различимые белые следы на полу показывали, что они не ошиблись.
Нора петляла и несколько раз разветвлялась, отпечатки ног убитого Скороходовым человека служили единственным и не очень надежным путеводителем. Через несколько часов они раскиснут и нить Ариадны оборвется. Удастся ли за это время выбраться из лабиринта? Эта мысль не давала лейтенанту покоя.
Марина поскользнулась и упала, лейтенант тоже терял равновесие, тыкался лицом в склизлую стену, вдыхая надоевший до тошноты дух сырой глины. Вдруг запаховая гамма изменилась. Едва заметно повеяло смесью сухого кондиционированного воздуха, машинного масла, металла и резины. С каждым шагом характерный запах метрополитена становился все ощутимее. Похоже, что навязчивая идея Марины стать на эскалатор скоро воплотится в жизнь.
И действительно, через несколько минут они подошли к узкому, не больше тридцати сантиметров в ширину, проходу. На этот раз его стенки были ровными. Протиснувшись между бетонными плитами, лейтенант с девушкой оказались в туннеле метро.
Вечный непроглядный мрак кончился. Тускло светили разбросанные через сто метров лампочки у узлов профилактики, матово отблескивали уходящие в обе стороны рельсы, вдали тлел красный глаз семафора.
— Пойдем, — кивнул Скороходов в сторону запрещающего сигнала. — Там станция. Если поезд — ложись в угол.
— Спрячь оружие, — посоветовала Марина. Действительно, они возвращались в мир, где действовала какая‑то видимость законов и где автомат из средства выживания превращался в основание для уголовной ответственности владельца.
Оглядевшись, Скороходов положил автомат в бетонную канавку рядом с толстыми черными кабелями высокого напряжения, здесь же оставил боезапас. Стараясь держаться ближе к стене, они быстро пошли к станции. Когда из темноты ударил ослепительный луч локомотивного прожектора, они съежились в небольшой нише. Грохочущий, выдавливающий из туннеля воздух поезд пролетел мимо. В вагонах было по несколько человек, из чего лейтенант сделал вывод, что сейчас или очень раннее утро, или поздний вечер.
Через десять минут по железной лестнице они поднялись на служебную часть платформы и повалились на бетон. Сил не было, дрожали руки и ноги, дьявольски хотелось пить. Как ни странно, они не испытывали ни радости, ни облегчения — только смертельную усталость. Через полчаса с огромными усилиями они поднялись и сквозь калитку в низком ограждении на подгибающихся ногах вышли на перрон. От огромного, наполненного светом пространства закружилась голова. Скороходову хотелось запеть, он оглянулся на спутницу — Марина блаженно улыбалась. Станция была почти пуста, электронные часы высвечивали «двадцать три сорок пять». Ко всем встречным выбравшиеся из подземелья путники испытывали братские чувства, но те не отвечали взаимностью. Пассажиры с явным отвращением обходили покрытую грязью, растрепанную парочку бомжей, шарахались в стороны, как от зачумленных, с отвращением кривили лица.
— Животные, — не понижая голоса, сказала симпатичная девушка своему спутнику. — Разве можно так опускаться? Особенно женщине!
— Пьют с утра до ночи да валяются где попало, вот и результат, — отозвался тот.
— Мы вовсе не пьяные, — начала объяснять Марина, но Скороходов дернул ее за руку.
— «Библиотека имени Ленина», — вслух прочел он настенную надпись. — Это сколько же мы отмахали?
Отвлечь женщину не удалось — Марина подавленно пожала плечами.
Когда они ступили на эскалатор, лейтенант заметил, что сидящая в прозрачной будке невзрачная женщина в черной униформе, не сводя с них цепкого взгляда, звонит по внутреннему телефону. Впервые он подумал, что путешествие еще не закончилось: в этом мире их могут поджидать новые опасности, от которых не спасут ни мощный фонарь со свежими батарейками, ни автомат, тем более что и фонарь и автомат остались в темном туннеле.
На верхней площадке стояли два милицейских сержанта с резиновыми палками.
— Эй вы, идите сюда! — грубо крикнул тот, что пониже ростом, и для доходчивости поманил пальцем. Скороходову показалось, что милиционер пьян.
— Кому сказал: сюда! — повторил сержант. Его напарник — высокий сутулый доходяга нехорошо улыбался.
Если бы Скороходов и не захотел подходить, деваться было некуда: эскалатор все равно нес их к стражам порядка. Когда стальная лента нырнула под зубья пола, инерцию качнувшихся вперед тел погасили выброшенные навстречу резиновые палки.
— На ходу спите, падлы! — рявкнул низкорослый, и Скороходов убедился, что его подозрения не лишены оснований. — Руки за спину, вперед — марш!
Через несколько минут их привели в маленькую гнусную комнату пункта милиции. Облицованные желтой плиткой стены создавали впечатление, что раньше здесь находился общественный туалет. Скороходов огляделся. Стол, телефон, сейф, несколько стульев со стертыми сиденьями да стенд «Их разыскивает милиция»… Клетка для задержанных была пуста, но все равно здесь стоял тяжелый запах карболки и давно не мытых человеческих тел.
— Ну, давай разбираться, — низкорослый привычно сел за стол и положил перед собой лист бумаги.
— Фамилии? Только туфту не гнать!
Записав установочные данные задержанных, сержант положил ручку и откинулся на спинку стула. Теперь следовало звонить в адресное бюро и справочную картотеку, проверяя их по оперативным учетам. А затеваться с этим ему явно не хотелось.
— Ну, что с вами делать?
Лицо сержанта казалось вылепленным из сырого теста: рыхлые смазанные черты, мучнисто‑белая кожа, вялые губы. Глаза тусклые, сонные, но пытаются сверлить подозреваемых гипнотизирующим взглядом. Мятая форма, перхоть на воротнике, обгрызенные ногти… Но он был хозяином ночного подземелья и, похоже, мог сделать с ними все, что захочет. А потому держался очень уверенно и властно.
«Деревенский, с трудом закончил десятилетку, пишет с ошибками, в Москве по лимиту, комплекс неполноценности компенсирует унижением зависимых людей, отпора не получал, труслив…» В Высшей школе контрразведки Скороходов изучал физиогномику — учение об определении свойств личности по признакам внешности. И сейчас суть сидящего напротив человечишки в форме представителя власти была ему предельно понятна. Отвернувшись, лейтенант стал рассматривать фотографии на стенде. И сразу же наткнулся на свое изображение. Рядом красовался портрет Марины.
— Куда харей вертишь! Ровно сядь! — рявкнул сержант. — Выпить есть?
— Нет, — качнул головой Скороходов и скосил глаза. Его интересовал текст на розыскном плакате. Или хотя бы заголовок. Если «Обезвредить преступника», то дело плохо — значит, о выдаче государственной тайны стало известно и рассчитывать не на что. Если «Найти человека» — просто обнаружилось их исчезновение. Но на это надежды мало — ни у него, ни у Марины нет близких родственников, способных поднять шум из‑за их кратковременного отсутствия.
— А что есть? Деньги, анаша, морфин?
— Тоже нет. — Рассмотреть надписи не удавалось.
— А на хуя вы тогда нам нужны? Или сразу вас закопать в туннеле, чтоб небо не коптили?!
Лимитчик в милицейской форме не пугал. Скорей размышлял вслух. Похоже, у него имелся опыт захоронений бродяги прочего безответного люда.
— Баба ничего, — вмешался длинный. — Если отмыть…
— У тебя одно на уме! Давно конец лечил? Давай лучше обыщи их!
— А понятые? — хрипло произнес Скороходов.
— Смотри какой умный! — изумился сержант. — Уче‑е‑ный… Сколько ходок? Ну‑ка, Ванек, выпиши ему понятых!
Резиновая дубинка вязко перетянула спину. Лейтенант охнул.
— Встать, мордой к стене!
Теперь стенд оказался прямо перед глазами. «Найти человека. Ушли из дома и не вернулись жители Москвы Скороходов Василий Иванович и Попова Марина Олеговна. Лиц, знающих об их местонахождении, просьба сообщить в ближайшее отделение милиции или по телефонам…» Далее шел список из семи телефонных номеров. В первом лейтенант узнал номер дежурной части одиннадцатого отдела.
Скороходов несколько раз сталкивался с механизмом поиска без вести пропавших и знал, что такой плакат появляется через месяц‑другой после исчезновения людей, когда их близкие обобьют все пороги. И телефонов всегда дается два: дежурной части ГУВД и инициатора розыска. Значит, они очень понадобились своей бывшей службе…
— Вы бы хоть проверяли, кого задерживаете! — резко бросил он. — Свои объявления не помните! Гляньте, чьи это портреты?
— Стоять! — конец дубинки больно ткнул в копчик. Доходяга привычно обшаривал карманы.
Вылепленный из сырого теста обошел стол, вчитался, выругался.
— Нашел чем хвастать! Вы уже мертвецы. Пропали и никто не знает где искать! И не узнают. Знаешь, сколько таких в туннеле закопано?
— Гля, что у него есть! — из правого кармана брюк доходяга извлек два автоматных патрона. — Откуда это?
— От автомата. Я его в туннеле спрятал. Показать где? Пойдем… Только тогда вы вляпаетесь в такую историю, что не рады будете!
— Молчать! — дубинка ударила по ребрам, но не очень сильно.
— Теперь посмотри бабу.
Марину тоже поставили лицом к стене, и доходяга, тяжело дыша, принялся обшаривать ее крепкое тело.
— Не лапай, скотина! — возмутилась женщина.
— Молчи… Тебе же лучше будет… — но тон тут же изменился. — Гля, у нее деньги! Доллары… Много…
— Не очень и много, — насмешливо сказал Скороходов. — Всего двадцать тысяч.
Сыротестяной и доходяга переглянулись. У безответных бродяг не бывает боевых патронов и крупных сумм в долларах. А с теми, у кого водятся эти вещи, лучше не связываться.
Сержанты не сговариваясь вперились в розыскной плакат.
— Помнишь, чьи ориентировки?
— Да… Фээсбэшные и главка кремлевской охраны…
— То‑то и оно…
В комнате милицейского пункта наступила томительная пауза. Одно дело отобрать у безымянного, никому не нужного и неинтересного человека двести тысяч или два миллиона, а чтоб не вякал — дать по башке и бросить в яму… Совсем другое — посягнуть на двадцать тысяч долларов. Такие деньги сиротами не бывают, за ними стоит много серьезных людей, они обязательно ищут концы и, как правило, находят. А тут еще замешаны спецслужбы…
— Какого черта вы свалились на нашу голову! — прогундосил, как бы жалуясь, тот, кого вылепили из сырого теста. — Нам неприятности ни к чему… Вы заварили кашу, а мы останемся виноватыми…
— Еще какими виноватыми, — злорадно произнес Скороходов. — Лейтенанта госбезопасности палкой по почкам буцкать, а младшего лейтенанта лапать! Убийством грозить! Да еще при выполнении специального задания!
— Откуда мы знали про задание…
— Теперь знаешь? Давай, звони! А пока воды — быстро!
Лейтенант и Марина жадно осушили по несколько стаканов. Сержанты, отойдя в сторону, озабоченно совещались. Скероходов предполагал, что оборотни в милицейской форме не захотят ввязываться в официальное разбирательство. Так и оказалось.
— Слышь, лейтенант, — мучнисто‑белое лицо подобрело, может, потому, что глаза перестали излучать угрозу. Теперь перед ними был обычный служака низшего звена, старательный, хотя и недалекий. — Мы же не со зла… Тут сколько всяких негодяев шляется… Давай так — мы вас не видели, вы — нас…
— Черт с вами! — Скороходов потер гудящую спину. — Только с условием. Вы выводите нас на улицу и сажаете в такси. Да даете стольник на дорогу. Это недорого за то, что вы сделали.
— Стольник?
— Стольник?
Сержанты синхронно вытащили из карманов мятые комки купюр и старательно зашуршали мелкими бумажками.
Через час потрепанный таксомотор выплюнул странных пассажиров у дома Скороходова. Лейтенант нетерпеливо отомкнул замки, радуясь, что не потерял ключи. На столе лежала записка: «Срочно позвоните в дежурную часть или генералу Верлинову».
— Верлинов вернулся? — он растерянно вертел в руках записку, недоуменно оглядываясь на запертую дверь. Чувство долга боролось с нечеловеческой усталостью и нежеланием что‑либо делать. Марина, сняв только сапоги и перепачканное глиной пальто, упала на диван и отключилась. Она выглядела непривлекательно, ощутимо пахло немытым телом. Он пожалел, что привел ее к себе.
Чувство долга победило. Но вначале лейтенант прошел в ванную, долго скреб себя жесткой мочалкой, напоследок облился холодной водой и только после этого позвонил.
— Ждите, высылаю машину, — не вдаваясь в подробности, сказал дежурный. Скороходов успел еще побриться и выпить несколько чашек чаю. А через некоторое время он показал на карте майору Васильеву место нахождения ядерного взрывного устройства и рассказал, как лучше подобраться к нему. Про свою роль во всей этой истории лейтенант умолчал.
Глава третья
Про ядерный ультиматум скоро узнала вся Москва. Конечно, это не следует понимать буквально: лифтерша тетя Клава, инженер Виктор Михайлович, заврайсобесом Соколова, влиятельный и богатый директор овощной базы Рубен Гургенович, ловец «горячих» сенсаций газетчик Юркий, даже крупный банкир Салманов, как и еще почти двенадцать миллионов москвичей, ни о чем не подозревали. Но про них не говорят «вся Москва», ибо не они делают погоду в столице, не они решают, каким быть завтрашнему дню, не они составляют политический бомонд, систематически попадающий в видеокамеры на многочисленных великосветских тусовках.
А тот круг сверхвлиятельных людей, который, несмотря на немногочисленность, узур