Особые литературные тексты

Данил Корецкий

  • Оперативный псевдоним
  • Подставная фигура
  • Оперативный псевдоним–2

  • Пешка в большой игре

  • Книга первая.
  • Книга вторая.
  • Книга третья. Основная операция 

  • Расписной
  • Расписной–2

  • Привести в исполнение
  • Принцип карате
  • Свой круг
  • Вопреки закону
  • Задержание


  • Библиотека Данил Корецкий навигатор закладок
     01   02   03   04   05   06   07   08   09   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72 

    Аннотация

    Доведенный бытовым и служебным идиотизмом до отчаяния, капитан‑лейтенант Чижик соглашается угнать ракетный подводный крейсер стратегического назначения; в Москве бесчинствуют многочисленные банды; обнищавшие ученые готовы продать одной из ближневосточных стран портативный ядерный фугас; чеченские террористы угрожают взорвать Кремль; идет беспощадная тайная война в высших эшелонах власти… Знакомый читателям романов «Пешка в большой игре» и «Акция прикрытия» генерал спецслужбы Верлинов и его товарищи проводят ряд специальных операций по стабилизации обстановки в России.

    Пешка в большой игре - 3

    Данил Корецкий

    После осуществления акции прикрытия и достижения оперативных, тактических, психологических преимуществ создаются предпосылки для проведения основной операции…

    Тактика специальных операций.
    Учебник для вузов КГБ СССР. М., 1980.

    Глава первая

    Атомные секреты в постперестроечной России охраняются из рук вон плохо, как, впрочем, и все остальное, что принадлежит не конкретному человеку, а абстрактному «народу», «обществу» или «государству». Многие, конечно, не согласятся со столь категорическим утверждением, но факты говорят сами за себя. Если генеральный директор финансовой группы «Город» Семен Поплавский заинтересован в обеспечении безопасности и сохранении экономических и прочих тайн своей империи, то держит собственную службу безопасности численностью в полторы тысячи стволов и платит рядовому охраннику пятьсот долларов ежемесячно.

    Это в два с половиной раза больше зарплаты ведущего научного сотрудника Института научных исследований бывшего Министерства среднего машиностроения СССР. Нарочито обезличенные названия и института и министерства были призваны ввести в заблуждение коварных агентов иностранных спецслужб еще в те времена, когда даже бдительнейшие сотрудники первых отделов не могли предположить, что обычный советский гражданин способен уворовать секретные чертежи или образцы стратегических материалов с такой же будничной обыденностью, как банку краски, рулон обоев или добрый кусман говяжей вырезки. И они были правы, ибо в те благословенные годы наши люди знали: что, несмотря на формальный запрет, можно понемногу тащить домой, а о чем даже легковесно подумать нельзя.

    Василий Семенович Сливин тогда работал старшим научным сотрудником «почтового ящика двадцать пять», как именовали Институт научных исследований в документах «для служебного пользования», хотя по рангу знал и о подлинном названии своего учреждения, которое можно было встретить лишь в бумагах, защищенных более высокими грифами: «НИИ проблем расщепления ядерных материалов». Расписываясь за почти четырехсотрублевую зарплату, получая еженедельный продуктовый заказ и ежегодную санаторную путевку, он наглядно ощущал преимущества принадлежности к секретно‑номерной сфере, входящей элементом в ядерный щит страны.

    Тогда Василий Семенович, как и его коллеги, был полностью доволен жизнью. Он по любви женился на Маше Искоркиной из смежного отдела, довольно быстро — к тридцати годам — получил квартиру, по специальной очереди купил машину, а главное — занимался тем, чем хотел. В ядерные исследования не совали нос даже всезнайки из горкома КПСС, а непосредственное начальство приветствовало самостоятельность сотрудников, особенно если те находили новые темы, дающие дополнительное финансирование и расширенные штаты: государство не экономило на ядерном оружии.

    Сливин разрабатывал проблему уменьшения критической массы для цепной реакции. Одно время тему хотели закрыть: случайно вникший в вопрос дряхлый маршал заявил, что поиски возможностей снижения мощности взрыва — дело не только бесполезное, но и вредное, а сосредоточить все усилия необходимо на супербомбе, способной уничтожить целый континент. Но вскоре маршал умер, а потом изменилась и концепция ведения войны: Генштаб признал целесообразность использования оперативно‑тактических ядерных зарядов — и разработка Сливина оказалась востребованной. За конструирование мобильного ранцевого фугаса он получил Государственную премию, ученую степень доктора технических наук и свою лабораторию.

    Тогда казалось, что это навечно: высокие оклады, продовольственные пайки и путевки, строгая атмосфера бдительности и непроницаемая завеса секретности. И вдруг все изменилось, причем разложение началось со святая святых — атмосферы незыблемости государственной тайны. Переименование конспиративного Министерства среднего машиностроения в предельно откровенное Министерство по атомной энергии ошеломило воспитанных в непоколебимом почтении к режиму секретности сотрудников. В их понимании это был столь же непристойный и циничный акт, как если бы на торжественном вечере по поводу юбилея института заместитель директора профессор Воленкова сняла платье, стащила нижнее белье и, тряся обвисшими грудями, расхаживала по залу, делая вид, что ничего особенного не происходит… Но бесстыдная расконспирация оказалась только началом. Вскоре пошло свертывание исследований, сокращение штатной численности, снижение объемов финансирования. Оказалось, что ядерный щит, он же и меч, нужен Родине куда меньше иностранных инвестиций и видимости признания в международной политической тусовке. С огромным трудом доведенные до ума «объекты» один за другим выводились из режима активного функционирования и становились в очередь на демонтаж, который обходился гораздо дороже их производства. Отрасль хирела на глазах.

    — Вася, ты закончил? — заглянувшая в крохотный кабинетик Маша вывела супруга из печальной сосредоточенности. Она, как всегда, была аккуратно подкрашена, короткая прическа уложена волосок к волоску — будто пепельная шапочка облегала маленькую головку.

    — Да, сейчас пойдем…

    Сливин захлопнул прошитую, с пронумерованными страницами и фиолетовой печатью, рабочую тетрадь, сдал ее в секретный отдел, расписался в журнале за то, что не выносит с собой никаких черновиков, набросков и рисунков, после чего приступил к процедуре выхода. Сейчас она заметно упростилась: вместо пяти постов надо было миновать всего лишь два — технической и режимной безопасности. На первом он прошел радио — и металлоконтроль, на втором подвергся внимательному осмотру прапорщика с лисьим лицом и сверке личности с пропуском и удостоверением.

    Маша уже ждала на улице, возле старой, начинающей ржаветь синей «тройки». Приталенная дубленка-"лизанка" с шалевым воротником, норковая шапка-обманка под мужскую ушанку, высокие облегающие ноги черные сапоги… Картинка! Топчущийся рядом нескладный Игорь Бобренков из третьей лаборатории — в выношенном драповом пальтеце, облезлой кроличьей шапке и мятых пузырящихся брюках по контрасту напоминал бомжа. Он разрабатывал проблему ускорения цепной реакции деления тяжелых ядер и был близок к ее решению. А это позволяло в десятки раз увеличить «объем высвобождаемой энергии», как обтекаемо называли специалисты разрушительную силу взрыва.

    — Василий Семенович, одолжите две сотни, — довольно жалобно попросил Бобренков. Сутулый, близорукий, с унылым лицом, он не был похож на гения. Хотя если заменить одежду, подобрать модные очки и положить в карман миллион рублей, он наверняка распрямится, повеселеет и приобретет вполне нормальный вид.

    — До получки? — Сливин полез в карман. Еще совсем недавно ему нечем было поддержать бедствующих из‑за задержек зарплаты и постоянно растущей стоимости жизни коллег.

    — Да, — Игорь кивнул, бережно принял четыре хрустящих пятидесятитысячных купюры, поблагодарил, потом воровато огляделся по сторонам и тронул Василия за рукав.

    — Можно вас отвлечь на несколько минут?

    Маша удивленно приподняла тонкие, будто нарисованные брови.

    — Ты не мог отвлекать его в рабочее время, дружок? Я замерзла и хочу есть…

    — Ну если на несколько минут, — Сливин протянул жене ключи. — Прогрей движок и включи печку.

    Увлекаемый похожим на бомжа эсэнэсом, Василий Семенович двинулся по тротуару вдоль фасадной стены института. Он выглядел не в пример респектабельнее своего спутника: блестящая кожа такого же, как у Маши, полушубка, «пирожок» из нерпы, дорогие, на толстой подошве ботинки.

    — Николай передал письмо, — продолжая оглядываться, прошептал Бобренков. — У него все в порядке. Полная свобода, любое оборудование, две тысячи долларов в месяц… И к климату он привык…

    Дул холодный ветер, секли лицо сухие колючие снежинки, воздух пах приближающимся морозом. На припорошенном асфальте удлинялись две цепочки следов: четкие рифленые узоры и смазанные отпечатки изношенных подошв. Ослепительно‑солнечный мир, с изнурительной жарой и иссушающим ветром пустыни, к которому якобы привык старый товарищ Коляша, казался совершенно ирреальным.

    — Они приглашают и нас с вами…

    — Кого? — от неожиданности Сливин остановился.

    — Меня и вас. Бобренкова и Сливина. С семьями.

    Игорь перестал озираться. Глаза из‑за толстых стекол рассматривали Василия Семеновича в упор, строго и требовательно. Как будто это он занял деньги у Игоря и сейчас настало время вернуть долг. Провокация? Или…

    — Но я никуда не просился!

    — Сам президент назвал наши фамилии. Они хотят, чтобы мы работали вместе, в одной лаборатории. По одной проблеме.

    Сливин машинально двинулся дальше. Следы продолжились. Новенькие утепленные ботинки и сношенные осенние туфли. Уменьшение критической массы и ускорение цепной реакции. Как раз то, что нужно для небольшой, ограниченной в ядерных ресурсах страны, рвущейся к атомному оружию и намеревающейся использовать его в локальных войнах.

    — Условия у нас будут совсем другими, — продолжал шептать Бобренков. — Каждому отдельный коттедж, прислуга, четыре тысячи в месяц. По завершении работ сто тысяч премии и выезд в любое государство.

    "Или подземная тюрьма и бесплатное авторское сопровождение «изделия», — подумал Василий Семенович, но вслух ничего не сказал. Они отошли довольно далеко, сзади раздался сигнал клаксона — Маша торопила увлекшегося супруга.

    — Видишь ли, Игорь, — проникновенно начал Сливин. — Произошло какое‑то недоразумение. Я никогда не собирался никуда ехать. Мне и здесь хорошо. Очевидно, Николай по своей инициативе ввел в заблуждение тех, на кого работает. Так ему и напиши!

    Развернувшись, отец ядерного ранцевого фугаса пошел обратно. Бобренков последовал за ним. Может быть, он и не провокатор. Просто оказался в тупике. Семь лет назад ему светила бы Государственная премия и все сопутствующие ей блага. В разоружающейся во всех смыслах стране его ждет увольнение при очередном сокращении штатов. Точно по закону — как лицо с меньшим стажем. Про гениальность в КЗоТе ничего не говорится. Вот парень и дергается, ищет где лучше. Но зачем он перекрещивает свою дорогу с чужой? Это опасно.

    — …каждому, каждому в лучший мир верится, медленно падает ядерный фугас, — чтобы скрыть озабоченность, Сливин засвистел первый пришедший на ум мотив, но тут же осекся. Ассоциативная память выбрала соответствующую песенку, и Василию Семеновичу показалось, что она выдаст окружающим содержание разговора. Да, все это очень опасно.

    — Я просто передал, о чем пишет Николай, — виновато сказал Бобренков. — Не обижайтесь…

    — С чего мне обижаться! — как можно беспечней ответил Сливин. — Хочешь, довезу до метро?

    — Да нет, спасибо… Мне на троллейбусе удобней…

    — Ну смотри, — Василий Семенович протянул руку и улыбнулся, показывая, что не придает значения состоявшейся беседе.

    — И еще…

    В голосе Игоря вновь прорезались жалобные нотки, как будто он решил попросить третью сотню.

    — Вы не Могли бы порекомендовать меня, если потребуется кого‑нибудь проконсультировать? Ко мне никто не обращается, а сводить концы с концами все трудней, особенно когда задерживают зарплату… У вас уже есть своя клиентура, и я мог бы помогать…

    «Черт побери!»

    Преодолевая себя, Сливин улыбнулся еще шире.

    — Ну, ты даешь! Какая «своя клиентура»? Что я — адвокат? Или врач‑венеролог? У тех действительно заработки — дай Бог! Просто попросили пару раз замерить уровень и определить соответствие норме, вот и все. Да заплатили по сто пятьдесят тысяч за раз. Конечно, тоже неплохо, но возни много. Жена запретила зря время тратить. Так что если что‑то подобное подвернется, я тебе скажу. Идет?

    — Спасибо! — Бобренков с чувством тряхнул ему руку и, сильно сутулясь, направился к остановке.

    Сливин подошел к испражняющейся бензиновыми выхлопами машине и сел на пассажирское сиденье.

    — Я веду? Ура! — обрадовалась Маша и резко рванула с места. Обычно он не доверял жене езду в городе, но сейчас даже не сделал замечания за лихость и не высказал обычных напутствий. Она удивленно покосилась на непривычно молчаливого супруга.

    — Чего ты веселишься?

    Только сейчас он ощутил напряжение лицевых мышц: поспешно надетая искусственная улыбка не желала отлепляться.

    — Игорь смешной анекдот рассказал…

    — И я хочу!

    — Смотри на дорогу и не отвлекайся. Дома.

    В салоне стало жарко, и владевшее им напряжение постепенно спадало. Искривленные губы приняли обычное положение. Вначале предложение выехать, потом разговор о консультациях… Совпадение? Но когда речь идет о серьезных вещах, в случайности и совпадения не верят.

    Лет восемь назад вошла в моду конверсия, на ВДНХ отвели специальный павильон для оборонных предприятий и устроили демонстрацию товаров народного потребления. У них тоже был свой стенд: выставили несколько бытовых дозиметров, противорадиационные костюмы для обслуживания атомных электростанций и тому подобную ерунду. А через пару дней в «Вечерних новостях» появляется невинная вроде бы информация на десять строк: «Научноисследовательский институт проблем расщепления ядерных материалов представил очень нужные населению приборы для определения уровня радиоактивности, необходимость которых особенно возросла после аварии на Чернобыльской АЭС…»

    В институте как бомба разорвалась! На стенде‑то написано: «Институт научных исследований Минсредмаша»! Откуда же настоящее, секретное название выплыло?! Первый отдел на ушах стоит, куратор из КГБ землю роет… За газету взялись, а репортеры только руками разводят: «Позвонил кто‑то, или по почте пришло, у нас таких сообщений сплошной поток, в каждом номере десятки информации публикуем, а сколько в корзину уходит… Проследить за каждой никакой возможности нет, проверяем только в случае сомнений… А тут какие сомнения — все обычно: выставка есть, приборы есть, какая разница, как стенд называется? Вам что, ребята, делать нечего?» Так и кончилось ничем.

    И еще случился казус. Институт выписывал периодическую литературу со всего мира, разумеется на подставное учреждение, и вдруг на настоящий, засекреченный адрес приходит письмо из Соединенных Штатов: «Мол, такой‑то университет начинает выпуск нового журнала по расщепляющимся материалам, не желаете ли оформить подписку?» Снова все на ногах, снова шум, гам, суета…

    Только никто это случайностями не посчитал. Расценили оба факта однозначно: как проявление интереса иностранных спецслужб к стратегически важному объекту. Зачем иноразведкам этот свой интерес афишировать? А кто их, гадов, разберет… Но выводы сделали: начальника первого отдела на пенсию отправили, бдительность усилили, инструктаж с сотрудниками провели!

    А вот зачем к нему Игорь Бобренков подкатывался? Кто его подослал? Наша контрразведка, чужие разведслужбы, конкуренты? И что им всем, сволочам, известно?

    Маша вела машину уверенно. За окном мелькали ярко освещенные витрины, вспыхивали разноцветные неоновые рекламы. Красные, зеленые, желтые блики высвечивали тонкий профиль с сосредоточенно сжатыми губами. Дорога требовала внимания, и она напряженно смотрела сквозь лобовое стекло. Не успевшая растаять пороша делала трассу опасной. И поведение Игоря Бобренкова было действительно очень опасным. Глядя на милое лицо жены, Сливин окончательно пришел к такому выводу.

    Оставив машину на площадке, в конце панельной девятиэтажки, они пошли вдоль длинного фасада, напоминающего борт океанского теплохода. Почти все иллюминаторы освещены: скоро самый комфортабельный и безопасный в мире лайнер унесет своих обитателей в увлекательное путешествие, где они почувствуют себя спокойными, богатыми и счастливыми, где исполняются сокровенные желания, где торжествуют добро и справедливость… Жаль только, что чудесное путешествие скоротечно и прервется утром противными звонками будильников…

    За мусорными баками скорчилась темная фигура, похоже, человек прятался от кого‑то или по пьянке справлял нужду. Он что‑то бормотал себе под нос — значит, действительно какой‑то алкаш. Напротив подъезда распласталась роскошная иномарка с тонированными стеклами. Со стороны водителя стекло было чуть приспущено, в черной щели метались быстрые сполохи цветомузыки, мощные колонки выдавливали наружу рваные децибельные ритмы.

    «Как они там не одуреют? — подумал Сливин. — В замкнутом пространстве… Надо иметь огрубленное восприятие и полное отсутствие эмоциональной чувствительности…»

    Маша тоже обратила внимание на шикарное авто.

    — Надо бы поменять нашу старушку… Такую, конечно, не потянем, но «девятку» или «Волгу» взять, наверное, можно? Как думаешь, милый?

    — Можно‑то можно, только ее уже так не бросишь… Надо гнать на стоянку или покупать гараж. Сплошная морока… — рассеянно ответил Сливин, а про себя подумал: лишние траты всегда привлекают внимание контрразведки, даже в современном бардаке могут взять на заметку. Он же не в частной фирме работает.

    В лифте они поднялись на шестой этаж, Маша отперла недавно поставленную стальную дверь. Сливины жили в стандартной, обставленной без всяких излишеств, двухкомнатной квартире. Детей у них не было. В свое время и он и она достаточно наездились в командировки: Томск‑7, Арзамас‑16, Семипалатинск… А закономерность проста: если на атомных объектах работает один супруг, вероятность деторождения снижается на тридцать процентов, если оба — на семьдесят. За все надо платить.

    Как только захлопнулись надежные запоры, зазвонил телефон. Словно звонивший видел, что хозяева зашли в дом. Сливин почему‑то подумал об иномарке у подъезда.

    — Слушаю вас, — резко сказал он в микрофон. Большое зеркало на стене отражало его до колен: среднего телосложения тридцативосьмилетнего мужчину с большим выпуклым лбом, растрепанными шапкой волосами, в расстегнутой, сброшенной с одного плеча дубленке, явно чем‑то озабоченного.

    — Здравствуйте, Василий Семенович, — послышался в трубке приветливый голос, который мог быть и властным, и строгим, и повелевающим — в зависимости от ситуации.

    — Здравствуйте, дорогой Сергей Петрович, рад вас слышать, — это не было данью вежливости, человек на другом конце провода решал любые проблемы, и Сливин сразу же сбросил неприятное напряжение, вызванное Бобренковым, и ощутил чувство облегчения. Хотелось сказать доброму другу что‑нибудь приятное, и повод сразу же нашелся.

    — Видел вас по телевизору, очень удачное выступление. Если бы я не знал, за кого голосовать, то после передачи уже не колебался.

    — Спасибо, Василий Семенович. Сейчас к вам зайдет мой хороший знакомый, окажите ему необходимую помощь. А при встрече мы поговорим обо всем подробно.

    Сергей Петрович всегда был предельно краток по телефону.

    Сливин не успел положить трубку, как раздался звонок в дверь.

    — Кто там? — спросила осторожная Маша, накидывая цепочку.

    — От Сэргея Пэтровича, — гортанно представился высокий крепкий кавказец в длинном кожаном пальто и меховой шапке. Прямо через порог он вручил хозяйке букет голландских роз на метровых стеблях, потом втащил в прихожую позвякивающую стеклом объемную сумку и корзину с фруктами. Кто‑то явно помог ему поднять все это на шестой этаж, да и вряд ли он шел так по улице. Значит, это он ждал в иномарке и сообщил по радиотелефону Сергею Петровичу о возвращении хозяев. Сливин поймал себя на мысли, что еще год назад не обращал внимания на такие детали и не умел их анализировать.

    — Вы с работы, я с работы, время ужинать, а здэсь уже все готово, — показав на сумку и широко улыбаясь, пояснил он, словно был давним другом или даже родственником семьи. — Меня зовут Лечи, по‑русски Леша, — гость быстро разделся и понес сумку на кухню.

    Ужин прошел отменно. Отборные дорогие деликатесы, прекрасные вина и коньяки, красочные кавказские тосты. Лечи был учтив, предупредителен и остроумен.

    — Я почэму к вам пришел? — подняв бокал с маслянистым, ароматным и баснословно дорогим коньяком, вопрошал он. — По делам, да? Нэт! По делам можно на работу прийти, по телэфону позвонить. Так, да? Пусть мужчина скажэт!

    Широко распахнутые черные глаза доверчиво уставились на хозяина, искренне ожидая поддержки.

    — Так, так, — кивнул Василий.

    На самом деле все обстояло совершенно иначе. На работу посторонних не пропускали, а по телефону о делах, по которым к нему обычно обращались, никто не говорит. И гость это прекрасно знал, но бурно обрадовался заведомой не правде.

    — Вот, слышала?! — спросил он Машу, будто она сомневалась в его словах. — Я по другому пришел. Потому что Сэргей Пэтрович сказал: это замечательные люди! Тебэ надо с ними познакомиться. Я и пришел познакомиться! Так давайте выпьем за знакомство!

    Лечи одним махом опрокинул рюмку, супруги последовали его примеру. Коньяк был великолепен.

    — Вы на кого‑то похожи! — разрозовевшаяся, с блестящими глазами, Маша уставила на визитера тонкий пальчик. — Вася, на кого похож Лечи?

    Сливин пожал плечами. Ему показалось, что гость насторожился.

    — Вспомнила! На Сережу с восьмого этажа! И рост, и фигура, и лицо… Вы его не встретили, когда поднимались? Он поет в ресторане и сейчас должен идти на работу…

    — Нэт, никого не встрэтил, — Лечи для убедительности помахал огромной ладонью.

    — Жаль, — Маша засмеялась. — А то бы убедились. Он осетин. Вы тоже осетин?

    — Какой осэтин! — обиделся Лечи. — Я чечэнец!

    — Да‑а‑а? — Маша перестала смеяться.

    — Опять скажэте: мафия, шмафия! Знаю, знаю! Как кого убили, ограбили — значит, чечэнцы! — гость печально вздохнул. — Я так думаю: в каждой нации есть плохие люди. А есть хорошие! Я хочу выпить за хороших людэй, таких, как мы с вами!

    Он быстро наполнил рюмки, чокнулся с хозяевами, выпил, ненадолго задумался. Густые черные брови почти сомкнулись, сжав кожу над переносицей в глубокую складку.

    — А эсли вдруг вам попадется плохой человэк из наших — скажите мнэ. И никаких проблэм не будэт!

    В голосе Лечи чувствовалась такая уверенность, что Сливин и Маша поверили: это не просто кавказское хвастовство. И действительно, ближайший помощник руководителя чеченской криминальной группировки Магомета Тепкоева сказал чистую правду.

    Густые брови разошлись, жесткая морщина разгладилась.

    — Э‑э‑э, нэправильно делаем, о пэчальном говорим! Когда хорошие люди встрэчаются — весэлиться надо! Сейчас я смэшной анэкдот расскажу…

    Насытившись и охмелев, Василий Семенович размышлял, какая консультация потребуется от него в этот раз. Обычно речь шла о способах безопасной транспортировки ядерных материалов, замерах остаточной радиоактивности, методах дезактивации… Приходилось идентифицировать красную ртуть, давать оценку «убойной силе» ампулы с цезием, извлеченной из стандартного гамма‑дефектоскопа, отличать высокообогащенный уран‑238 от отработанного реакторного топлива.

    Когда Маша отправилась мыть посуду, гость перешел к делу.

    — Я в институте учился давно, да и то на нэфтяника… — Лечи конфузливо развел руками. — В тэхнике мало понимаю, дажэ машину чинить не могу. Поэтому когда нужно, к умным людям обращаюсь. Таким, как вы. Сэргей Пэтрович сказал: лучше вас во всей Москве спэциалиста нэт…

    Из внутреннего кармана твидового пиджака он извлек черный пакет и вытряхнул на полированную поверхность журнального столика несколько фотографий.

    — Что это здэсь?

    Сливин взял снимки, и по спине его прошел холодок. На них в разных ракурсах изображался переносной пульт подрыва ядерного заряда.

    — Это… Это…

    Он привык держаться подальше от явного криминала. Одно дело — коммерция: в конце концов, откуда он знает, где взяли и как собираются использовать оружейный уран? Сейчас все воруют, продают, перепродают… И когда прочел в газете о чрезвычайном происшествии в Комхолбанке: скоропостижно умер директор, потом его преемник, а в кресле нашли цезиевую иглу от гамма‑дефектоскопа, — то отогнал неприятные мысли. Мало ли на свете дефектоскопов! Но таких пультов на свете действительно немного… Лично он видел только один — на Семипалатинском полигоне…

    — Что так поблэднел? Это нэ годится. Надо выпить!

    Лечи вставил в одеревеневшие пальцы рюмку с янтарным напитком. На этот раз Василий Семенович не ощутил вкуса: просто обожгло небо, пищевод, приятное тепло согрело желудок, растапливая образовавшийся под ложечкой кусок льда.

    — Эта штука, чтоб атомную бомбу взрывать, да? — буднично спросил Лечи, будто интересовался, не налить ли еще рюмочку.

    «Они и так все знают! — с облегчением подумал Сливин. — Значит, мое дело маленькое… К тому же таких пультов на Земле больше, чем мобильных ранцевых фугасов… Снявши голову, по волосам не плачут!»

    — Да, — твердо произнес он. — Пульт подрыва ядерного заряда.

    — А какие кнопки надо нажать?

    Сливину показалось, что Лечи стал говорить без акцента. Он поднял голову. Весельчак‑кавказец исчез. Перед ним сидел собранный, жесткий и решительный человек, привыкший получать исчерпывающие ответы на те вопросы, которые задает.

    — Это не так просто. Надо знать шифр.

    — А подобрать шифр можно?

    Да, точно, он говорил без акцента. Гортанная речь, так же как цветы, коньяк и красивые тосты, являлась лишь элементом кавказского колорита. Сейчас необходимость в нем отпала.

    — В принципе можно. Это же не стратегическая ракета. Такие пульты используются на закрытых объектах, где круг допущенных людей ограничен. И код не отличается особой сложностью. Хорошему специалисту потребуется не больше двух‑трех дней…

    — У вас есть такой специалист? Сергей Петрович просил, чтобы этим делом занимались не вы. Ктонибудь другой.

    Черные глаза сузились и абсолютно ничего не выражали. Абсолютно ничего.

    — Другой? — он просто оттягивал время, обманывая сам себя. Все было ясно. Предельно ясно.

    — Да, другой. Который не дружит с Сергеем Петровичем. И не такой замечательный человек.

    — Есть. Только…

    — Что «только»?

    Послышались легкие шаги, в комнату заглянула Маша. С полотенцем через плечо, в пестром фартучке она выглядела совершенно по‑домашнему. В груди Василия Семеновича ворохнулось теплое чувство.

    — Мужчины будут чай или кофе?

    Лечи не повернул головы.

    — Что «только»?

    — Подожди на кухне, зайка, — улыбнулся Сливин. — У нас важный разговор.

    Жена своенравно вскинула голову.

    — Тогда разговаривайте. А я пойду пить чай.

    Шаги прошелестели в обратном направлении. Василий Семенович перестал улыбаться. В конце концов он уже принял решение насчет Бобренкова. Раз он представляет опасность…

    — Возможно, он связан с МВД. Или с госбезопасностью. Или с кем‑то еще.

    — Это не имеет значения. Позвоните ему.

    Порывшись в истрепанной записной книжке, Сливин нашел нужный номер, хотел принести телефон, но Лечи достал из кармана и протянул трубку цифровой связи. Василий Семенович нажимал попискивающие клавиши, стараясь представить, что делает сослуживец. Пишет отчет? Беседует с подтянутым человеком в штатском, с короткой стрижкой и каменным лицом? Обдумывает, как лучше поймать в свои сети подозреваемого Сливина?

    Игорь Бобренков не делал ни того, ни другого, ни третьего. Впервые за много дней он устроил себе обильный и сытный ужин: колбаса, яичница, маринованные огурцы, чай с сахаром. Вначале хотел прихватить бутылочку сухого вина или пару банок пива, но решил не транжирить деньги. Впрочем, после еды его разморило так, будто он и в самом деле выпил. Развалившись на диване, Игорь осоловело смотрел на экран телевизора, не вникая в происходящее. Вяло текли невеселые мысли. На черта он связался с ядерной физикой? Следовало подаваться в парикмахеры или массажисты. Они сейчас на гребне волны, к тому же для успеха нужны лишь расческа, ножницы, руки. Никаких ежегодно утверждаемых планов, никакого дорогостоящего оборудования, никаких сверхсложных экспериментов. Клиенты прут валом, сколько заработал — все твое! Как здорово ни от кого не зависеть! А он почти нищенствует и вскоре может оказаться безработным. Закроют тему, сократят штаты — и все!

    Большие надежды возлагал на Николая, но и тут невезуха: Сливин не хочет, а без него скорей всего и Игоря там не возьмут. Не зря же Николай писал про обоих… Сливину хорошо — приоделся, жену нарядил, всегда при деньгах… Сейчас многие консультируют и неплохо с этого имеют, но кто же станет делиться? Вот и Василий Семенович прикинулся сиротой…

    Раздался телефонный звонок, и Игорь мгновенно схватил трубку, как человек, надеющийся на перемены в судьбе.

    Закончив разговор, Сливин протянул трубку владельцу. Лечи уже не казался гостем, и нетерпеливый резкий вопрос прозвучал, как обращение босса к подчиненному.

    — Что он сказал?

    Василий Семенович помолчал. От хорошего настроения не осталось и следа. На душе было противно — будто кошки нагадили.

    — Обрадовался… Благодарил… Удивлялся, что прямо сейчас…

    Потянувшись к почти опорожненной бутылке, он налил только себе, выпил и тут же налил еще. Совершая подлость, он всегда очень переживал. Хотя каждая последующая переносилась легче предыдущей.

    — Чего удивляться, когда дело срочное, — буркнул Лечи и вылил остатки коньяка в свою рюмку. — Давай за наш успех!

    Сливин машинально чокнулся, но пить не стал. Лечи вел себя так, будто они были заодно и Василий Семенович не только хорошо знал о срочности предстоящего дела, но и очень надеялся на его успех. На самом деле Сливин хотел оказаться как можно дальше от сверхтемной истории с включением пульта инициации ядерного устройства.

    — Почему не пьешь? — сурово спросил чеченец. — На Кавказе положено так: тост сказан — все выпили!

    — А что с ним будет? — вырвалось у ядерщика. Он понимал, что вряд ли получит правдивый ответ, но годился любой, лишь бы смягчить терзания совести. Но Лечи не успел произнести успокоительную ложь.

    На улице послышались сухие хлопки — два подряд и через несколько секунд еще три. «Ракеты пускают, что ли…» — безразлично подумал Сливин, однако невозмутимый кавказец нервозно вскочил и, опрокидывая стул, бросился к окну. По его лицу Василий Семенович понял, что это выстрелы, причем не какие‑то абстрактные и безразличные, а имеющие самое непосредственное отношение к Лечи, а может, и к нему самому. Поэтому он рванулся следом.

    — Вашу маму, вашу папу, на куски… — скрипя зубами, ругался Лечи. Предельно доходчивые русские обороты перемежались с непонятными словами, будто тяжелый камень бил по железу.

    Внизу полыхала распластанная иномарка. Теперь из нее вырывались не сполохи цветомузыки, а самое настоящее желто‑красное пламя. На белом снегу чернела крестообразная фигура опрокинутого навзничь человека.

    — Ружье есть?! — страшным голосом закричал чеченец. — Где балкон?!

    В правой руке у него появился длинный черный пистолет, в левой — телефонная трубка, продетым в спусковую скобу пальцем от тыкал в клавиши номеронабирателя и дико озирался по сторонам.

    — Что случилось? — из кухни прибежала встревоженная Маша. — Зачем вам ружье?

    — Иди в ванную, на пол ложись, сейчас стрелять будут! — оскалясь, крикнул Лечи. И тут же, уже спокойней, сказал в телефон:

    — Магомет, меня накрыли у спеца, ребят побили, машина горит. Дверь железная, но долго не продержусь, давай быстрее! Адрес?

    Он повернулся к остолбеневшему хозяину.

    — Какой у тебя адрес?

    Сливин продиктовал, Лечи повторил его в микрофон. В то же время Маша по слогам произносила в телефон название улицы, номер дома и квартиры, на другом конце провода, повторяя, чтобы не ошибиться, оператор дежурной части ГУВД его записывал. Казалось, адрес Сливиных являлся сейчас самой важной вещью на свете.

    Первой приехала группа немедленного реагирования районного УВД. Тупорылый, сверху напоминающий жука, «уазик» растопырился дверками вблизи горящей автомашины и выплюнул три неуклюжие из‑за бронежилетов фигуры с автоматами наперевес.

    — Если поднимутся, дверь не открывать! — предупредил Лечи. — Может, это переодетые…

    Пистолет он не спрятал, только поставил на предохранитель и, осторожно выглядывая в окно, держал его наготове — стволом вверх. Сливина карманное оружие пугало больше, чем ранцевый ядерный фугас или пульт управления атомным зарядом. Сильней всего ему хотелось, чтобы притягивающий неприятности гость как можно скорее ушел.

    Минут через десять рядом с милицейским автомобилем затормозил огромный джип.

    — Вот этим мы откроем, — Лечи перевел дух, сунул пистолет под пиджак и улыбнулся. — Это наши ребята.

    В дверь трижды, с неровными паузами, постучали.

    — Живой? — раздался резкий голос. — А мы уж думали, это ты внизу валяешься. Похож, и одет так же. Только шарф другой!

    — Хорошо по шарфу отличил, а то бы повернулся и уехал, — добродушно пробубнил Лечи, выходя из квартиры. Лязгнул замок. Супруги Сливины остались одни.

    — Сережу убили, — Маша прижала ладонь ко рту. — Какой ужас! В этом городе невозможно жить!

    — В этой стране невозможно жить! — уточнил Василий Семенович. Возмущение в голосе было совершенно искренним.


    * * *

    Как ни парадоксально, но пустот под Москвой не меньше, чем твердого грунта. «Досужие» и не всегда далекие от истины журналисты первыми изучили этот факт и сравнили «подошву» столицы с куском швейцарского сыра. Метро, канализация, коридоры линий связи, огромные складские помещения, подъездные линии овощных баз и складов стратегического резерва, «заглубленные» командные пункты, специальные туннели, многоэтажные города на случай часа "Ч", старинные подкопы, штольни, лабазы, провалы, артезианские пустоты, русла полувысохших и высохших речушек пронизывают подземное пространство на сотни километров, сплетаясь в причудливые лабиринты.

    Даже в былые времена всеобщей упорядоченности таинственный мир подземелья имел множество хозяев. «Мосгаз» располагал довольно точной секретной схемой своих коммуникаций, «Мосводопровод» — своих, тресты «Подземвентиляция» и «Мостелефонстрой» тоже держали в сейфах первых отделов испещренные тысячами линий «простыни» с лиловыми штампами ограничивающих грифов в правом верхнем углу. Но иногда бетонный пол газового хозяйства проваливался в черную яму русла Неглинки либо в потайной ход Хитровки, после чего десятки руководителей и специалистов терялись в догадках: что делать? Обычно, после недолгих консультаций с райкомом партии, дыру надежно цементировали и забывали о параллельном «ничейном» мире.

    Случалось и по‑иному: «Подземвентиляция» или линейная бригада «Метростроя» пробьют по своим надобностям шурф и окажутся в ярко освещенном туннеле, тут же завоют сирены и закрутится такая карусель, что уже никто — от рядового проходчика до управляющего — не рад, что влезли в сферу секретного ведомства. Здесь ход событий был несколько иным: бригаду мгновенно снимали с работ, все прослушивали короткую лекцию о бдительности и давали подписку о неразглашении, после чего обходили опасное место за версту. А штольня заделывалась мгновенно, словно сама собой, да так, что и следа не оставалось.

    Тогда спецподземсооружениями непосредственно занималось пятнадцатое управление УКГБ Москвы, а курировал их одиннадцатый отдел КГБ СССР во главе с генералом Верлиновым. Почти все пространство подземных переходов находилось под техническим контролем: телекамеры, емкостные датчики, системы электрической защиты, автоматические стреляющие устройства с радиолокационным наведением… Да регулярные обходы оперативно‑профилактических групп два‑три раза в неделю… Десятилетиями все здесь было спокойно: только в восьмидесятом, перед Олимпиадой, какой‑то бродяга попал под очередь АСУ, да в восемьдесят третьем четыре террориста пробрались почти ко входу «кремлевского метро», но сработала сигнализация, и их взяли мгновенно — словно ураганом снесло!

    Тогда же карантинно‑надзорная служба подготовила сверхсекретный доклад: «О влиянии техногенных излучений системы спецсооружений на спелеофауну». Андропов лично изучил досье с фотографиями метровых крыс и пауков и наложил резолюцию, состоящую из трех пунктов: «1. Подготовить операцию по уничтожению всей этой нечисти. 2. Информацию засекретить. 3. При утечке сведений провести контрпропагандистскую кампанию с привлечением авторитетных специалистов».

    Но уже наступало время, когда генсеки умирали чаще, чем выполнялись их распоряжения. А потом и вовсе все покатилось в тартарары.

    Аслан Идигов по прозвищу Волк никогда не любил ишачить. Поэтому он всячески отлынивал от строительных работ и уже подумывал, что, может, пора подаваться на родину. Там, по крайней мере, никто не загонит его в подземелье и не заставит выкладывать какие‑то дурацкие стены. Но с другой стороны, в Чечне настоящая война, и неизвестно, чем она кончится, вполне возможно, что прежней вольницы уже не будет. Глядишь — перешлепают всех ребят да обратно за колючую проволоку позапихивают… Так что лучше не торопиться…

    Луч фонаря осветил присевшего на корточки Волка.

    — Ты чего тут расселся? — грубо спросил Битый Нос. — Иди камни носи или цемент разводи!

    — Покурить нельзя, да? — огрызнулся тот, но, понимая, что препирательства ни к чему хорошему не приведут, нехотя двинулся к освещенному участку. Прожектора с трудом пробивались сквозь цементную пыль, в носу сразу запершило. Широкий зев туннеля перегораживала толстая стена из больших каменных блоков, под потолком еще оставалась полуметровая щель, куда слоями уносило пропитанный пылью воздух.

    — Закроем, совсем нечем дышать будет! — угрюмо сказал Идигов, подавая тяжелые камни. Ему не ответили. Здесь работали «командированные» из Гудермеса, живущие в Москве земляки использовали их как рабов, поэтому все были недовольны, но выказывать возмущение опасались.

    — У меня анаша есть, — Аслан тронул за рукав коренастого земляка по прозвищу Клюв.

    Тот с готовностью бросил камень прямо под ноги.

    — Пойдем забьем…

    Отойдя на несколько шагов, они, подсвечивая фонарями, выбрали из груды оружия свои стволы. Волк привычно перебросил «АКМ» через плечо. Работать с автоматом невозможно, да и не нужно. Он вполне способен прокормить владельца и обеспечить всем необходимым. Поэтому руки должны держать что‑то одно: или ствол, или кирку.

    — Я не нанимался тут горбить, — проговорил Волк, поглаживая гладкое твердое дерево приклада. — Вначале дело было по мне, настоящее… Думал, и дальше так пойдет. А они нас в каменщиков превратили!

    Клюв высморкался, но в нейтральном звуке Волк уловил нотку согласия.

    — Я самого Тепкоева знаю, с его младшим братом дружу, — похвастался он. — Хотел сразу подойти поговорить, так Лечи не пустил. «Потом, потом!» Но все равно пробьюсь к Магомету! Хочешь, и за тебя слово скажу?

    — Конечно, какой разговор? Наверху веселей, — согласился Клюв. — И вообще, чем камни класть, лучше мужское дело делать. Хотя… Тут у них тоже что‑то большое затевается…

    Навстречу двигались несколько теней с фонарями, Клюв на всякий случай замолчал. Желтоватые лучи равнодушно скользнули мимо. Здесь ходили только свои. Километровый отрезок туннеля с двух сторон огородили испещренными бойницами стенами, поставили часовых, словно полевой лагерь разбили в одном из горных ущелий. Центром лагеря являлась большая брезентовая палатка с отдельным кольцом охраны. Что там происходило, держалось в тайне, хотя отрывочные сведения и просачивались сквозь брезент.

    — Давай сюда, чтоб Битый Нос не увидел, — Клюв, пригнувшись, нырнул в узкое ответвление коридора. Здесь было сухо и, если учесть, что почти вся территория лагеря превратилась в огромный нужник, на удивление чисто.

    Присев на камни, земляки раскурили мастырки и, используя вместо кальяна с каналами подсоса воздуха составленные трубочкой кулаки, глубоко втянули сладковато‑пряный дурманящий дым.

    — Какого‑то парня в штаб привезли, — сказал Клюв, расслабляясь. — Инженер. Два дня что‑то делает. Видно, важная птица.

    — Что делает? И почему важная? — невнятно спросил Волк.

    — Ребята слышали, как про Саддама Хуссейна рассказывал. Тот его знает, к себе приглашал, на работу.

    — В Турцию, что ли?

    — Куда‑то туда. Но платить, наверное, хорошо будут. — Клюв говорил тихо, он почти засыпал.

    — Лучше бы бабу привезли… — мечтательно процедил Идигов. Тело его стало легким и чуть приподнялось над жесткими камнями. Скоро оно воспарит в воздухе. — Помнишь, нам ту обещали? Красивая сука… Жалко, убежала! И Алика зарезала…

    — Можно поймать… — Клюв оживился. — А чего? Пойдем прямо сейчас!

    — Дурак… Видать, не курил давно, совсем размяк. Нож ты поймаешь — вот что! Думаешь, она сама зарезала? С ней парень из спецназа. И автоматы забрал…

    В непроглядной черноте расщелины за их спинами что‑то шелохнулось.

    — Кого он напугает! — визгливо выкрикнул Клюв, и темнота вновь замерла. — Пойдем прямо сейчас!

    — Дурак…

    Волк уже взлетал. Ему было легко и весело. Хотелось даже этому непроходимому дураку сделать что‑то приятное.

    — Я тебя лучше с собой возьму. К одной девке… Классная такая… Мы поезд остановили, да не успели… А паспорт ее у меня с собой… Вот будет ей сюрприз…

    Волк захохотал. Живой кусок черноты за его спиной не воспринимал звуков, потому что членистоногие не имеют органов слуха. Но колебания воздуха улавливались паутиной, как резонатором, и смех в очередной раз остановил его на пути к цели.

    Паук по классификации давнего сверхсекретного доклада карантинно‑надзорной службы относился не к самым большим, скорей к средним. Он был размером с бульдога, правда, если считать только туловище. Суставчатые мохнатые лапы достигали в размахе двух метров. Двигался ужасный мутант совершенно бесшумно, по сантиметру приближаясь к двум теплым большим бурдюкам, наполненным животворной жидкостью.

    Докурив мастырки и безвольно привалившись к неровным каменным стенам, они были расслаблены и готовы к употреблению. Волк гнался по вытоптанному, захламленному пустырю за девочкой в школьной форме с белым фартучком и знал, что она никуда не уйдет. Клюв птицей парил над родными горами, и солнце тянуло губы поцеловать его в настоящий орлиный клюв, выросший неизвестно когда на месте обычного, хотя и внушительных размеров носа. Кто из них станет жертвой чудовищного паука, определял случай.

    Мохнатая лапа коснулась скользкой поверхности замызганного кожаного пальто, прикосновение не понравилось, и лапа двинулась дальше, нащупав более приятную ткань камуфлированного ватника. Через минуту хитиновые челюсти, впрыснув анестезирующую слюну, прокусили кожу на шее Клюва.


    * * *

    Арсен Татаев по прозвищу Битый Нос и раньше не ждал приема у Магомета Тепкоева. Теперь специально предупрежденная охрана пропускала его в любое время суток.

    Стремительно пройдя через анфиладу комнат, посетитель нашел могущественного руководителя криминальной чеченской диаспоры в кабинете играющим в нарды со своим секретарем.

    — Готово! — с порога выкрикнул Битый Нос и по тому, как встрепенулся обычно невозмутимый Магомет, знающий его человек мог безошибочно определить, что речь идет о чем‑то чрезвычайном.

    — Все точно?

    — Точно. Он кнопки понажимал, и там экран загорелся: «Готовность номер один». И лампочка красная замигала, как в кино, с жужжаньем таким: «З‑з‑з! З‑з‑з!» Как пилой по нервам, мне аж не по себе стало…

    Возбуждение пришедшего наэлектризовало атмосферу в большой комнате, заставленной компьютерами, телевизорами, пультами связи словно демонстрационный зал фирмы «Сони». Лечи вскочил, сунул руки в карманы яркого спортивного костюма, явно порываясь куда‑то бежать, но не зная — куда, затем нервно зашагал из угла в угол. Магомет подошел к столу, взял черную трубку одного из радиотелефонов, подбросил на ладони и положил обратно.

    — Так что, кто‑нибудь по пьянке может сейчас взорвать эту штуку? — криво улыбнувшись, вдруг спросил он.

    — Кто‑нибудь не может, — Битый Нос порылся в карманах и извлек пару затейливых ключей. — Я там сейф в пол забетонировал, а в него пульт запер. И четверых часовых поставил: «Кто подойдет ближе чем на метр — стреляйте!» А если ты захочешь рвануть заряд — пожалуйста! В любой момент!

    — Как там этот… инженер? — небрежно поинтересовался Лечи.

    Битый нос лениво махнул рукой.

    — Еще не понял ничего. Денег ждет.

    — Он нам нужен? — спросил Магомет.

    Арсен пожал плечами.

    — Пусть посидит пока, на всякий случай. А вообще… Включить‑выключить любой сумеет…

    — Да‑а, — неопределенно протянул Магомет.

    — Может, мне туда поехать? — предложил Лечи. — Дело все же серьезное…

    — Нет, — покачал головой Магомет. — Давай лучше есть сядем и подумаем, как дальше быть. Это же впервые в мире! Нигде и никогда такого не было!

    Магомет Тепкоев, как и любой кавказский мужчина, при случае любил прихвастнуть, но сейчас он был прав на все сто процентов. Нигде и никогда в мире в руки преступной группировки не попадал ядерный заряд, нацеленный на главный объект страны.


    * * *

    По Ленинградскому шоссе со стороны аэропорта Шереметьево‑2 со скоростью сто сорок километров в час неслась к центру столицы черная бронированная «Чайка». Скоростями и бронированными машинами в постперестроечной России, а особенно в нашпигованной деньгами, бизнесменами и бандитами Москве никого не удивишь, и все же «Чайка» служила безошибочным признаком принадлежности к высшим эшелонам правительственных структур. И вовсе не потому, что ее нельзя было купить какому‑нибудь богатому бизнесмену или авторитетному бандиту — «демократический рынок» позволял бизнесменам и бандитам покупать все что угодно, в том числе и политиков того уровня, которые имеют исключительное право пользоваться испокон веку престижными «членовозами». Просто «Чайка» требовала ежедневного технического обслуживания и пожирала тридцать литров бензина на сто километров, а следовательно, роскошь содержать ее могло позволить только государство, причем та его часть, которая не задумывается о постоянных прорехах в бюджете.

    У Речного вокзала лихо выруливший с заправки безномерной «Мерседес», привыкший к собственным правилам дорожного движения, едва успел увернуться от многотонной черной капли, ни на йоту не сбавившей скорость, и, разъяренный столь невиданной дерзостью, ринулся в погоню. Рассекающие сухой морозный воздух мощные торпеды почти соприкоснулись бортами, со зловещей медлительностью электрический подъемник опустил наглухо затонированное стекло, и сантиметровый пласт специального стеклопакета нехотя съехал вниз. Ванька Череп и еще три известных в Москве бандита встретились взглядами с четырьмя сотрудниками группы активных действий Главного управления охраны, носящей кодовое название «Ад», и молниеносно поняли, что реванш взять не удастся. Зеркальное вогнутое стекло ценой в три тысячи четыреста пятьдесят долларов резко дернулось вверх и стало на место, зловещий «мере», тормознув, отвалил в сторону и некоторое время ошарашенно катился в правом ряду на позорных восьмидесяти, но вскоре очухался и вновь рванулся вперед, решив отыграться на ком‑либо другом.

    — Наложили в штаны, сволочи! — старший группы проводил свинцовым взглядом из‑под тяжелых надбровных дуг незадачливых конкурентов и, презрительно сплюнув в их сторону, закрыл окно. — Рука так и чесалась забросить им «яблочко», еле сдержался… Если бы на трассе машин поменьше…

    Он подбросил на ладони небольшой стальной шарик новейшей осколочной гранаты.

    Следивший за новинками вооружения, генерал Верлинов всегда комплектовал одиннадцатый отдел последними образцами, но про «яблочко» он только слышал — на склады эта изящная штучка еще не поступала. Верлинов знал, что она компактней, чем «Ф‑1» или «РГД‑5», вдвое легче, хотя не уступает по мощности. И еще одно отличие: если тут выдернуть чеку, то обратно ее уже не вставишь — надо бросать!

    «Чайка», не снижая скорости, проскочила Волоколамку и вылетела на Ленинградский проспект. Вздохнув, Верлинов откинулся на мягкую кожаную подушку. Он не ел почти двое суток: не было времени, да и постоянное нервное напряжение не способствовало аппетиту. Сейчас есть тоже не хотелось, лишь мучила жажда. Мимолетный эпизод у Речного вокзала не помог ответить на главный волнующий вопрос: какая сила вытащила его из Греции?

    Служба внешней разведки?

    Скрываясь от полиции на острове Тинос, он связался с резидентом СВР российского посольства в Афинах, и тот пообещал обеспечить эксфильтрацию, но внезапно все изменилось. Прыгающие на волнах шхуны и рыбацкие лодки исчезли, остров взяли в кольцо военные и полицейские катера, на суше развернулась широкомасштабная поисковая операция, и генерал подумал, что ему пришел конец. Однако колесо фортуны провернулось еще раз: как по мановению волшебной палочки тускло‑серые сторожевики береговой охраны снялись со своих мест и, оставляя за кормой белые буруны, убрались с прилегающей к острову акватории, а в условленное место подошел глиссер под зеленым вымпелом, как и было договорено с резидентом СВР.

    Но находившийся на глиссере человек не являлся тем, с кем Верлинов разговаривал по телефону. И хотя он не обозначил свою принадлежность, можно было с уверенностью сказать одно: Служба внешней разведки избегает столь явных, почти демонстративных акций за границей. Да и у себя дома старается держаться скромно и малоприметно. Оснащенные новейшими видами вооружения и по‑хозяйски ведущие себя на улицах Москвы люди вряд ли относились к этому ведомству.

    Тогда кто? ФСБ? Не очень‑то похоже на Степашкина… Точнее, совсем не похоже! К тому же вряд ли он испытывает теплые чувства к опальному подчиненному. ГРУ? Еще менее вероятно, это вообще заклятые враги, сколько крови он у них попил… Они бы постарались только для того, чтобы исполнить смертный приговор, а для этого не нужно тащить человека за тысячи километров через государственные границы. К тому же в самолете его не сопровождали, да и прием не похож на враждебный: ни наручников, ни ствола в бок, уважение и предупредительность… Нет, не ФСБ и не ГРУ! Но больше и нет сил, способных сделать то, что для него сделали! Если только…

    Генерал Верлинов имел более чем тридцатилетний опыт работы в специальных службах СССР и России. Он знал, что чудес не бывает. Значит, за последнее время на политической арене страны появилась могущественная, хорошо оснащенная и уверенно себя чувствующая структура, имеющая широкие оперативные возможности за границей. В принципе, такого быть не могло: мощные спецслужбы не вылупляются в одночасье, как инкубаторские цыплята. Но другого объяснения феномену его эксфильтрации не существовало.

    Не сбавляя скорости, «Чайка» влетела в ворота Спасской башни.


    * * *

    Координатор теневой деятельности сообществ, организаций и группировок Московского региона Сергей Петрович Калядов являлся всезнающим и всемогущим лишь для фигур среднего и верхнего уровней. На нижнем его вообще не знали и звероподобные «быки» конкретных территорий, признающие лишь одного бога — еще более звероподобного «бригадира», вполне могли вытянуть его стальной пружинной дубинкой поперек не лишенной интеллигентности физиономии. На высшем уровне криминальной власти, уже почти избавившейся от банальных признаков криминальности и имеющей форму и содержание обычной финансовой или государственной власти, к нему относились с легкой снисходительностью, как к полезному и в общем‑то ценному работнику, который, однако, в силу бедности и малозначительности никогда не войдет в круг тех, кто является хозяевами сегодняшней жизни, элиты, легко позволяющей себе обедать в Хаммеровском Центре на Краснопресненской набережной.

    — Рекомендую эти сигары, настоящая гаванна из запасов Политбюро…

    В курительной комнате на шестом этаже было пустынно и довольно прохладно. Река еще не стала, казалось, от черной воды поднимается легкий парок. Сидящий перед Координатором Семен Поплавский считался одним из самых богатых людей Москвы и, несомненно, являлся хозяином жизни. Он был другом мэра, спикера верхней палаты парламента Норейко, известного в кругах столичной политической элиты под прозвищем Красавчик, управляющего делами Администрации Президента — неказистого человечка, которого шепотом называли Кукловодом, Ваньки‑Черепа, Магомета Тепкоева — Горца и еще доброго десятка людей, определяющих не только теневую, но и легальную жизнь столицы, а значит, и всей России.

    — Твой морячок должен быть тебе благодарен: ты спас ему жизнь, оказал гостеприимство и устроил королевский прием. Одним словом, взял его на крючок с перспективой.

    Поплавский был человеком старой закалки и не признавал массажных кабинетов и косметических операций, а потому его лицо напоминало изборожденную морщинами маску из папье‑маше, как в телевизионной передаче «Куклы». И то, что он говорил, вполне могло быть простым озвучиванием текста, составленного Красавчиком, Кукловодом, Горцем или Бог его знает кем еще, но при непременном условии участия самого Семена Исаевича и учета его интересов.

    — И это, несомненно, правильно, — блестящие глаза контрастировали с неживой бугристой кожей, и казалось, что настоящий Поплавский спрятан внутри обтянутого иссушенной плотью муляжа. — Но ты склонен останавливаться на полпути и пускать дело на самотек, что не способствует успехам…

    Сергей Петрович раздраженно скривился. Он не считал себя глупее кого‑либо из криминально‑финансового пула Москвы, напротив — в свое время ушлые цеховики, оборотистые завмаги, пронырливые деловики всех мастей искали дружбы с ним — старшим инспектором ОБХСС, оказывали услуги, передавали аккуратно упакованные пакеты с дефицитом и тугие пачки червонцев и четвертаков. Он был купленным ментом, но вся эта богатенькая публика заискивала и перед не самым достойным представителем власти, тогда невозможно было представить даже украдкой брошенный неуважительный взгляд… Наоборот, это он презирал их — алчных хищников, трясущихся над схороненными сокровищами: сколько раз на обысках приходилось выкапывать из кладбищенски пышных клумб проржавевшие жестянки из‑под монпансье, набитые золотыми монетами, запихивать валидол в прыгающие синюшные губы, слушать покаянные речи и бессвязные клятвы… Потому и глядел строго, без улыбки, в глаза сующего взятку торгаша: ладно, голубчик, гуляй пока, а там посмотрим!

    Но теперь все изменилось не только в масштабах воровства, но и во всем, что с этим связано. Семен Поплавский уже не «наваривает» сотни рублей на «леваке» и обвесе, он продает Москву по домам, кварталам, микрорайонам и зашибает не сотни, а миллионы, и не рублей, а долларов. Причем делает это совершенно открыто и вроде бы даже легально совместно со своими приятелями‑деловиками, ныне политиками, руководителями местных органов власти, президентами и генеральными директорами акционерных обществ, товариществ с ограниченной ответственностью, управляющими банков. И плюют они уже не только на рядовых оперативников, но и на генералов, потому что водят дружбу с многозвездными генералами, и никому не приходит в голову поинтересоваться: а что лежит в основе столь трогательной дружбы? Правда, случаются и у них сбои: вынырнула из серой неизвестности новая фигура — Коржов, Служба безопасности Президента, лязгнул зубами, после чего две сильнейшие подпорки Поплавского — начальники ГУВД и столичного УФСК — вылетели на пенсию… Да и мэр без них зашатался: вдруг новых, неуступчивых назначат, тогда в один миг можно из кожаного кресла за пять тысяч баксов пересесть на голые, отполированные вонючими арестантскими телами нары… Только откуда они возьмутся — неуступчивые, и кто их назначать станет? Обошлось!

    — Задумался? — неодобрительно спросил Поплавский. — Зря. Я о серьезных вещах толкую.

    Вроде ничего особенного шеф и не сказал, а у Координатора холодок по коже: тут ведь не кричат, ногами не топают, не угрожают; мигнет этот глаз из‑под папье‑маше — и нет больше на свете Сергея Петровича. И прекрасный бордовый галстук за сто долларов ему не нужен, и пошитый в Париже костюм ни к чему, и накопленные двести тысяч «зеленых», и особняк на Кипре, и другие мелочи…

    — Извините…

    — Я вот что говорю: морячка оставлять нельзя. У него сейчас неприятности, трибуналом пугают, и жена стервой оказалась, и на службе все наперекосяк…

    — Откуда вы все это знаете? — не удержался Координатор.

    Уголки морщинистых губ чуть приподнялись: человек под маской довольно улыбался.

    — Если бы я ничего не знал, то на твоем бы месте сидел. А ты — на моем. Деньги на ветер бросать нельзя. Как в преферансе: не уверен — не делай ставку! Потому я карты и не люблю.

    — А зачем вам его жена?

    — Вот тебе раз! — искренне удивился Поплавский. — Жизнь‑то человеческую доподлинно знать надо! Морячок твой в тупике, кризис у него, хоть стреляйся. Пьет небось каждый день… А тут московский друг приезжает, уважаемый человек, кандидат в депутаты Калядов Сергей Петрович.

    — В Приморье? Я и не собирался…

    — Как же так? — укоризненно глянул Семен Исаевич. — Тебя же Государственная Дума посылает изучить экологическую обстановку на военно‑морской базе! И Министерство обороны предписывает оказывать всяческое содействие! Ты погляди на эти бумаги!

    Поросшая светлыми волосинками рука положила перед Координатором прозрачную папку с несколькими документами, и, пока он читал, короткие сильные пальцы энергично выбивали по дымчатому стеклу журнального столика бравурную дробь.

    — И… что?

    — Встречаетесь как старые друзья, выпиваете, и ты под большим секретом сообщаешь, что его песенка спета: со дня на день арестуют и под конвоем направят в Москву. И даешь совет: зачем ждать? Надо забирать лодку и уходить в свободный мир, а ты там ему поможешь… Ему деваться некуда, и я сто процентов даю, что такие мыслишки у него под фуражкой пошевеливаются. Нужен только толчок.

    Координатор задумался. Если парень заартачится, можно свести все к шутке, если вздумает заявить, ему никто не поверит. С этой стороны никакого риска.

    — У него на базе одно старье. Списанное железо с радиоактивным фоном…

    — Это надо на месте посмотреть. Если не будет стопроцентной гарантии, операция отменяется.

    Калядов молчал. От таких предложений не отказываются. Хотя оно связано с немалым риском и может круто изменить его жизнь. И еще один немаловажный вопрос…

    — А что надо вывезти?

    Это было согласие. Поплавский перевел дух, и Координатор понял, что старик не исключал отказа.

    — Хочешь анекдот?

    Молодые хорошенькие девушки — блондинка и брюнетка — пружинисто скользнули в холл, высоко обнажив затянутые дымчатыми колготками ноги, сели на соседний диванчик, заученным жестом достали яркие сигаретные пачки, прикурили. Дорогая одежда, дорогая обувь, дорогие прически, дорогие духи. Профессионалки высшего класса. Впрочем, другие сюда не попадали.

    — Идите к нам, девочки, сейчас вместе посмеемся, — радушно пригласил Поплавский, и те, сверкнув улыбками, мгновенно приняли приглашение.

    — Так вот, — продолжил человек с лицом из папье‑маше. — Идет через проходную работяга, катит тачку, она прикрыта газетой. Охранник из своего окошка перевесился, газету — хвать! А под ней ничего нет… И на другой день такая картина, и на следующий. Охранник извелся: выскакивает каждый раз, газету срывает, тачки обнюхивает — ничего! Так месяц прошел, наконец тот перестал тачки катать. А охранник не может успокоиться, однажды бутылку водки купил, угостил работягу и взмолился: ну расскажи, что ты под газетой вывозил? А работяга удивился и отвечает: да я просто тачки воровал!

    Поплавский от души рассмеялся. Девочки деликатно его поддержали. Координатор даже не улыбнулся. Поплавский хлопнул его по плечу.

    — Да хватит хмуриться! Найдем что под газету положить! И на тачку есть покупатели. Пойдем обедать!

    Тяжело поднявшись, Калядов двинулся со своим спутником к лифтам.

    — Ты знаешь, что твоя горилла когда‑то плавала на подводной лодке? — неожиданно спросил директор «Города».

    — Лисогрузов? — Координатор уже устал удивляться. — Не знал…

    — Пусть подберет человек пять‑шесть, знакомых с этим делом, кандидаты у меня имеются. А план мы еще подработаем. Очень тщательно подработаем. Сбоев тут быть не должно.

    Путаны догнали их у прозрачной лифтовой шахты.

    — Мальчики, может, вместе пообедаем? — спросила блондинка.

    Координатор покачал головой:

    — Мы на диете.

    Ни он, ни Поплавский не заводили случайных знакомств. У девчонок не было никаких шансов. Абсолютно никаких.


    * * *

    Исполняющий обязанности командира войсковой части 0752 капитан‑лейтенант Чижик находился в состоянии, близком к исступлению.

    — Вы понимаете, к чему приведет отключение энергоснабжения базы? — с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, повторял он.

    — Это ваши проблемы, — меланхолично отвечал высокий небритый мужик в изрядно потертой кроличьей шапке — уполномоченный районных электрических сетей. — Вы задолжали уже за восемь месяцев, администрация района приняла решение произвести отключение. И мы его произведем!

    — Да, произведем! — настырно повторила неопрятная толстуха из местной администрации. — Что с того, что вы военные? Вы не в воздухе живете, а на нашей земле! Значит, должны выполнять распоряжения властей…

    Глаза уполномоченного и толстухи горели фанатичным блеском жажды справедливости. Этим замордованным людям, заброшенным судьбой в забытый Богом край земли, казалось, что вся жизненная несправедливость сводится к неоплате в/ч 0752 счетов за электроэнергию и, отвинтив силовой кабель, они поквитаются за монотонный отупляющий труд, беспросветный неустроенный быт и отсутствие нормальных человеческих радостей.

    Третий член комиссии, старший лейтенант милиции в шинели с потертыми пуговицами и давно нечищенных сапогах, понуро топтался в стороне, давая понять, что, с одной стороны, он находится при исполнении и поддерживает решение администрации, а с другой — понимает трудности моряков и особо не настаивает на крайних мерах.

    Противный пронизывающий ветер, постоянно дующий осенью и зимой с Японского моря, вызывал у Чижика головную боль, депрессию и приступы черной меланхолии.

    — Не будьте идиотами! — неожиданно для себя заорал он в полный голос. — Если вы сегодня отключите свет, то через неделю все Приморье станет зоной радиоактивного бедствия!

    — Это ваши проблемы, — с идиотическим упорством сказал небритый уполномоченный и вытащил из монтерской сумки плоскогубцы с изолированными ручками.

    — И не смейте оскорблять, — завизжала толстуха.

    — Ну и… с вами, — капитан‑лейтенант ухитрился все же проглотить нецензурное слово. — Отключайте. Плодите дебилов, таких, как вы сами!

    Он резко повернулся.

    «В самолет, в ракету, в списанную раздолбанную лодку, только унести ноги подальше от этого бардака», — пульсировало в воспаленном мозгу, но там, где еще теплилась адекватная оценка обстановки, жило понимание одной простой вещи: ни особый отдел флота, ни военный прокурор, ни главный штаб ВМФ, ни министр обороны, ни Президент страны — никто, кроме него самого, не может сейчас помешать этим безмозглым дуроломам учинить широкомасштабное вредительство. Но когда они его учинят, то ответчиком перед всей этой сворой и тысячами ни в чем не повинных жителей станет опять‑таки он, капитан‑лейтенант Чижик, и никто, ни один человек, не выступит в его защиту.

    В следующую минуту Чижик обнаружил себя с пистолетом в руке, вытаскивающим из подстанции небритого мужика и трясущего его за шиворот так, что шапка слетела с головы и покатилась по промерзшей земле.

    — Нападение на власть! — орала женщина. — За это под суд пойдете!

    — Пистолет уберите! — кричал милиционер. — Товарищ командир, уберите оружие!

    Через полчаса, выставив у электроподстанции вооруженный караул, Чижик прямо в кабинете выпил почти без закуски бутылку водки и сел у окна, глядя на чернеющие у пирса силуэты списанных атомных субмарин. Он прокручивал сотни вариантов того, как вывести в открытый океан хоть один из некогда мощных кораблей. Но то и дело приходилось фантазировать, потому что реального варианта в природе не существовало.

    Внезапно в дверь постучали.

    — Товарищ капитан‑лейтенант, — услышал он взволнованный голос помощника дежурного. — К вам товарищ из самой Москвы! Аж из Государственной Думы!

    Этого еще не хватало! Чижику надо было умыться, но негде, и он сделал единственно доступное — с силой провел руками по лицу, как бы стирая опьянение и отчаяние. Замок щелкнул. На пороге стоял московский друг Сергей Петрович — единственный человек, который принял за последние годы доброе участие в его судьбе. Больше того, который спас ему жизнь. Чижик по‑мальчишески всхлипнул и совершенно неожиданно заплакал навзрыд.


    * * *

    Где решаются любые важные вопросы нашей жизни? В служебных кабинетах, кремлевских апартаментах, амфитеатрообразном зале Государственной Думы? Нет. Судьбы людей, принадлежность больших денег, направления внешней политики, вопросы жизни и смерти определяются за столом. Не полированным казенным, накрытым красной скатертью, а обеденным, уставленным выпивкой и закуской. Стол может стоять где угодно: в буфете Федерального Собрания, в сауне госдачи, в «люксе» «Президент‑отеля», в притоне Марьиной Рощи и как угодно выглядеть: лобстеры, улитки, икра, миноги, запеченные поросята, «Абсолют», «Двин» и «Хванчкара» на хрустящей белоснежной скатерти или кильки в томате, горбушка хлеба и «Русская» на заляпанном известкой ящике в каком‑нибудь кильдюме. Все зависит от возможностей и привычек, но различия по большому счету непринципиальны: человек размягчается, когда ест и пьет — именно этот нехитрый принцип служит стержнем деловых обедов. Правило не знает исключений. Даже самые демократические коллегиальные совещания — заседания Политбюро и воровские сходки — опирались на предварительно сформированное мнение группы паханов и фактически только узаконивали застольные решения.

    Особое дело — кавказский стол. Сразу оговоримся, что это понятие не географическое, а социально‑культурное. Такой стол можно разбить не только в тенистой лесной прохладе у кристального родника под Иджеваном или на живописной горной площадке неподалеку от Боржоми, но и в Ярославле, Санкт‑Петербурге, Норильске или даже на дрейфующей льдине — везде, где окажутся два знатока кавказского культа еды и пития, имеющие при себе необходимые компоненты, определяющие внешнюю форму традиционного горского пиршества: крупные южные помидоры, звонко хрустящие огурцы, тугие пучки сочной изумрудной зелени, покрытой выпуклыми каплями прозрачной воды, немилосердно‑острую аджику, зеленоватый, с восхитительной кислинкой ткемали, слезящийся овечий сыр, нечерствеющий лаваш и, конечно, добрый полупудовый кус ароматной баранины или нежнейшей телятины.

    На столе Магомета Тепкоева весь обязательный ассортимент присутствовал, внизу, во дворе дома, два дюжих молодца дожаривали на раскладном мангале шашлык, а тем временем хозяин. Лечи, Битый Нос и подоспевший кстати Лема Терлоев неторопливо закусывали, пили водку «Смирнофф» и лениво говорили о второстепенных вещах, потому что этикет не позволял сразу переходить к главному.

    — Сегодня наш парень погиб в туннеле, — мрачно сообщил Битый Нос. — Две дырочки на шее, и вся кровь высосана… Поискали вокруг, а там паутина с веревку!

    — А помнишь, каких мы тварей встретили? — Лема передернулся. — Крысы размером с собаку! За десять минут человека до костей сожрали! И пули их не берут!

    — Пули всех берут, — веско произнес Магомет, и сотрапезники замолчали, ибо тот знал, что говорит. — Другое дело — куда попадешь. Я в детстве из воздушки на крыс охотился. Сядешь в сарае и ждешь. Они осторожные, твари… И надо в голову, в мозг… Иначе убегает, потом следы кровавые везде…

    — Эти, из Гудермеса, недовольны, — продолжил Битый нос. — Мужского дела просят.

    — Стены закончили? — Магомет сосредоточенно жевал луковицу, обильно посыпанную солью.

    — Закончили.

    — У нас еще долги есть. На Лечи кто напал? Кто ребят побил?

    — Ясно кто. За Лекаря отомстить хотели, — оскалился Лечи. Сквозь распахнутую спортивную куртку проглядывала обильно заросшая иссиня‑черными волосами могучая грудь.

    — Вот пусть сделают дело и уезжают.

    Битый Нос несогласно вздохнул.

    — Я думаю так, Магомет, — осторожно возразил он. — От них сейчас больше вреда, чем пользы. Болтать будут, кого‑то вдруг менты повяжут. Нам спокойней их отправить. Мы тут сами разберемся. Не впервой.

    — Ладно, давай так… Проследите, чтобы все уехали. И домой сообщите: пусть за ними присмотрят. Если про туннели языки распустят — сразу кадыки вырывать!

    Дюжие повара внесли полуметровые шампуры ароматного дымящегося мяса и немедленно вышли. Существующая в доме атмосфера земляческого братства никого не обманывала.

    Крепкие зубы вгрызлись в обжигающую баранину. На некоторое время в комнате наступила сосредоточенная тишина.

    — Чуть не забыл! — Магомет хлопнул себя по лбу. — Руслан уже два раза звонил, про какого‑то Идигова спрашивал. Есть такой?

    — Есть, — кивнул Лечи. — Он все к тебе рвался.

    — И мне надоел: к Магомету надо, к Магомету… — подтвердил Битый Нос.

    — Его не отправляйте. Приведите сюда, что‑нибудь подберем…

    Обязательные тосты были выпиты: за родителей, за родственников, за присутствующих, за отсутствующих, за друзей, против врагов.

    — А Россия нам друг или враг? — спросил Лечи и потянулся к пульту дистанционного управления.

    За столом повисло тягостное молчание. Наступало время серьезных решений. Лечи включил телевизор.

    На родине шла война. Камера фиксировала разбитые дома, сгоревшие легковушки, подолгу смаковала изувеченные трупы И плач обезумевших от горя людей. Получалось, что русские маньяки ни с того ни с сего ворвались в маленькую мирную республику и принялись безжалостно уничтожать своих соотечественников, в первую очередь таких же русских.

    — Здорово! — громко засмеялся Лема. — Сколько же мы им платим?

    — Достаточно, — Магомет не собирался вдаваться в подробности.

    Чеченские мужчины, взявшись друг за друга, прыгают по кругу. Обрядовый танец «муртыш», восходящий корнями" к языческим обрядам. Знак уважения к мертвым и готовность к новым жертвам. Символ непобедимости гордого народа.

    Демонстрация в Москве. Плакаты "Вон из Чечни! ", "Прекратить преступную войну! ", "Руки прочь от Чечни! "…

    Сергей Колосков — совершенно бесцветный человечек с неврастеничным лицом, не сделавший в своей жизни ничего полезного, если не считать полезным десятилетнюю отсидку в тюрьме: «Я, как правозащитник, категорически осуждаю эту бойню, которая является чистейшим геноцидом против чеченского народа…»

    — Молодец! — продолжал восторгаться Лема. — Надо его по‑чеченски научить!

    — Не надо, — сквозь зубы процедил Магомет. — На чеченском его слушать некому. Пусть на русском, на английском, на немецком болтает…

    Новости закончились. Мало‑мальски сообразительному человеку было ясно, что они финансировались чеченской стороной.

    — Какая Россия? — вернулся Магомет к вопросу своего секретаря. — Та, за счет которой мы живем? Конечно, друг. Или та, которая сейчас бомбит наши города? Конечно, враг!

    Битый Нос вздохнул.

    — Хамхоев встречался со всеми. И с Хозе, и с Лысым, и с Мусой, и с Али. Говорил про долг перед нацией. Он хочет, чтобы мы взяли российских правителей за горло.

    — Знаю, — отозвался Магомет. — Он пел мне эти песни. И золотые горы сулил.

    — Теперь, когда у нас есть бомба, мы действительно можем взять их за горло. Да так, что они и не пикнут.

    — Зачем нам брать их за горло?

    Битый Нос снова вздохнул.

    — А интересы нации?

    — А‑а‑а‑а! — в типично горской манере воскликнул Терлоев. — Что ты глупости повторяешь? Все эти разговоры про нацию ничего не стоят. Дело не в нации — дело в деньгах. Наши не захотели больше платить, а этим не понравилось. Заплатят — война и прекратится. Вот и все дела!

    — У Али Шерипова брата при бомбежке убило, — угрюмо проговорил Битый Нос. — У меня племянника в Грозном застрелили. Кровь пролита, значит, должна быть месть.

    — Месть? — вкрадчиво спросил Магомет, в тринадцать лет застреливший кровника прямо в зале суда и слывший большим специалистом в столь деликатном деле. — А кто и кому должен мстить? Каждый год Дударик со своими прихвостнями делает миллиард долларов только на нефтепродуктах. Аппетит приходит во время еды, и ему надоело делиться с русскими начальниками. Хамхоев получил миллион от турок, чтобы нефтепровод «Черная река» не прошел через Чечню. Во имя этого и льется кровь. Так кому будем мстить?

    — Наши ребята считают по‑другому, — сказал Лечи. — Большинство не заглядывает так далеко. Они знают закон предков: за пролитую кровь возьми кровь обидчика.

    — Если мы устроим террор в Москве, то всех нас вышлют отсюда, — сдерживаясь, процедил Магомет. — Мы потеряем все, что с таким трудом создали. Мы не сможем помогать нашим близким. А Дударик и Хамхоев откроют еще один счет в швейцарском банке, помирятся со своими московскими подельниками, да еще выдадут нас им!

    Плечистые повара‑охранники внесли свежую порцию шашлыка. Но есть уже никому не хотелось.

    — Я думаю продать заряд Хуссейну, — нарушил Магомет затянувшееся молчание. — За два миллиарда долларов.

    — Лысому?! — ужаснулся Лема. — Зачем ему? И откуда у него такие деньги?

    Тепкоев чуть заметно улыбнулся. Он привык к тому, что земляки мыслят предельно конкретными категориями и у них начисто отсутствует фантазия.

    — Саддаму Хуссейну, президенту Ирака, — уточнил он. — У меня есть каналы…

    — Там этот… специалист, который пульт настраивал… — Битый Нос наморщил узкий покатый лоб. — Он что‑то говорил про Саддама Хуссейна. Вроде тот его на работу звал, бомбу делать…

    — Тогда не трогать его! — приказал Магомет. — Создать все условия, пусть будет доволен. Я сам с ним поговорю.

    В соседней комнате раздался мелодичный сигнал. Лечи мягко вскочил, пантерой метнулся к пульту связи. Когда он вернулся с одним из спутниковых телефонов в руках, вид у него был несколько ошарашенный.

    — Дударик вызывает. Сейчас возьмет трубку.

    В комнате наступила благоговейная тишина. Чем меньше страна, тем большее почтение вызывает ее руководитель. Плюс особенности горского менталитета… Лема с трудом удержался, чтобы не встать, и Битый Нос заерзал в мгновенно ставшем неудобным кресле. Все смотрели на хозяина, он понимал чувства соплеменников" и потому вальяжно откинулся на кожаную спинку и поднес к губам недопитую рюмку.

    — Я слушаю, Джохар, — как равный с равным поздоровался он. И был прав, потому что безоговорочно контролируемая им территория по значимости не уступала территории, условно контролируемой бывшим советским генералом.

    — Да, он был у меня. И у других наших тоже. Да, он передавал мне это предложение. Но оно слишком ответственно, поэтому я не могу его принять. Да, я слышал это заявление. Оно очень навредило всей чеченской общине в Москве. А могло навредить еще больше, если бы его приняли всерьез. Нет, я так не считаю. Но заявления политика должны быть более продуманны. Не надо кричать, каждый сам показывает себя тем, кем может показать. Я не собираюсь этого делать. Нет, я хороший чеченец и достаточно помогаю своей родине. И собираюсь помогать в дальнейшем. Но не таким путем.

    Магомет закончил разговор и протянул трубку секретарю.

    — Отключился. Это признак слабости — ему нечего сказать.

    Лема, Лечи и Битый Нос смотрели на своего руководителя, как на божество. Все трое подумали об одном и том же. Рано или поздно Магомет станет президентом.

    — Итак, решено! — твердо подвел итог Тепкоев. — Мы не ввязываемся в политику и помогаем родине исключительно материально. А заряд продаем Хуссейну. Или тому, кто больше заплатит.

    Но планы руководителя чеченской криминальной диаспоры резко изменились уже через два дня. И изменил их человек, который ни социальным положением, ни даже внешним видом не мог тягаться с генерал‑президентом Дудариком и его правой рукой миллионером Хамхоевым.

    Скорый фирменный поезд «Владикавказ — Москва» прибыл на третий путь Казанского вокзала в восемнадцать тридцать, с опозданием на сорок минут. С учетом событий, происходящих на Северном Кавказе, такая задержка являлась просто ничтожной. В толпе пассажиров выделялся высокий сухой чеченец лет пятидесяти пяти — шестидесяти, с морщинистым лицом и выдубленной ветрами и солнцем кожей. По сельской моде он был одет в галифе, начищенные сапоги и высокую папаху из коричневого каракуля, знающий горцев человек мог с уверенностью сказать, что между папахой и сапогами имеется полувоенный френч со стоячим воротником. Но самого френча видно не было под цивильным кожаным пальто на стеганой синтепоновой подкладке — «выходным» вариантом, явно одолженным для ответственной поездки у кого‑то из многочисленной родни.

    Несмотря на то что чеченец твердо стоял на ногах, он опирался на резную трость из темного дерева, а в свободной руке держал объемистую дорожную сумку с надписью «Мальборо», явно менее привычную, чем переметный хурджин. Он никогда не бывал в столице, но двигался уверенно, не обращаясь ни к кому с расспросами — сам выбрался на привокзальную площадь, нашел остановку такси и, с достоинством усевшись на потертое и многократно зашитое сиденье, огорошил водителя:

    — Давай, сынок, к Магомету Тепкоеву!

    — Ты что, дед! Знаешь, сколько в Москве таких Магометов? — таксист повернул к странному пассажиру круглое красное лицо. — Здесь двенадцать миллионов душ обретается! Адрес давай!

    — Магомет Тепкоев в Москве один, — нравоучительно сказал горец. — Его все знают. Если, конечно, взрослые мужчины. Ты не знаешь — спроси.

    Водитель хотел было выставить старого клоуна из машины, но царапающий взгляд холодных светлых глаз заставил его передумать. Подрулив к двум «контролерам» из курирующей Казанский вокзал центровой группировки, он почтительно выскочил из кабины и что‑то спросил, а получив ответ, резко изменил настроение и вернулся за руль преисполненный желания отыскать таинственного Магомета.

    Через два часа такси действительно подкатило к огромному престижному дому на Кутузовском и остановилось у скопления иномарок с чеченскими номерами. Горец попытался войти в подъезд, но был немедленно остановлен охраной: мало ли шатается по Москве незадачливых приезжих, решивших поискать покровительства у знаменитого земляка.

    — Скажите Магомету: дядя Иса приехал! — значительно потребовал гость, и через несколько секунд в переговорном устройстве охранника раздался ликующий крик самого Магомета:

    — Заходи скорей, дядя Иса! Заходи, дорогой!

    Это был первый случай, когда руководитель чеченской общины в домашних тапочках выскочил встречать гостя на лестничную клетку.

    Потом дядя Иса доставал гостинцы: свежий овечий сыр, вяленое мясо и пшеничный самогон двойной перегонки, а Магомет, превратившись в десятилетнего мальчишку, игрался с тростью, то вытаскивая, то вновь пряча в полый футляр матовый трехгранный клинок.

    Прислуга мигом накрыла стол, но дядя Иса не стал есть куропаток в вине и брезгливо отодвинул устрицы, он был человеком из другой жизни и делал только то, что привык делать многие годы. Выпив своего самогона и закусив своим мясом и сыром, он расспросил о жизни, передал приветы от родни и сразу перешел к делу.

    — Ты должен остановить войну, — прищурившись, будто целясь, он уперся холодным взглядом Магомету в переносицу, и тому захотелось опустить голову. — Льется кровь, реки крови, наших много побили, Грозный совсем развалили, села посжигали… Мы тоже многих положили, но народ‑то маленький… Если так пойдет — скоро никого не останется. Ты должен остановить войну.

    Дядя Иса не вникал в тонкости, его не интересовали частности, он не вдавался в детали. Он знал, чего хочет, и ставил задачу. Когда‑то с той же деловитостью он изготовил гипсовую трубу на якобы сломанную мальчишескую руку, подогнал к ней «ТТ», а когда тот стал закусывать гильзы, достал «наган»… Он учил, как застрелить Энвера Пашаева, и тренировал тринадцатилетнего племянника, чтобы тот справился с задачей. Благодаря ему Магомет стал мужчиной и вообще тем, кто он есть.

    Чеченцы — особый народ. Века тяжелой, полной опасностей жизни нивелировали значимость отдельного человека, но возвышали род в целом. Это укоренилось в поколениях и привело к тому, что индивид не способен существовать без поддержки соплеменников. Их одобрение или порицание определяет все его поступки, всю его жизнь. Можно достичь вершин карьеры, богатства и славы, но не быть признанным тейпом и покончить с собой в приступе черной меланхолии. Или наоборот — приобрести лишь уважение рода и прожить до ста двадцати лет в довольстве и спокойствии. Не только требования, но и ожидания отца, деда, дяди, брата побуждают чеченца к тем или иным действиям. И он не может отказать людям, чье мнение для него так много значит. Даже если на карту ставится собственная жизнь.

    — Ты остановишь войну?

    Мужчина прямо задает вопрос и ждет прямого ответа. Не объяснений, не лукавых мудрствовании, а простого «да» или «нет». Дядя Иса заменил Магомету отца. Вся оценка Магометовой жизни зависела от дяди Исы. Холодными светлыми глазами сейчас смотрел на десятилетнего мальчика весь род Тепкоевых и тесно переплетающиеся с ним другие роды тейпа. Они ждали ответа, который определит общественную оценку этого человека. Можно на него положиться или нет? Достоин он уважения или нет? Имеет ли он право сидеть на отполированном задами нескольких поколений почетном бревне годекана?

    — Ты остановишь войну?

    Лавирование, хитрости и отговорки здесь исключены. Только прямой, ясный и понятный ответ.

    — Да, — Магомет кивнул головой.


    * * *

    Уверенно петляя по территории Кремля, черная «Чайка» в конце концов подкатила к зданию бывшего Сената. Здесь, за толстыми желтыми стенами, под величественным куполом, украшенным государственным флагом, заседали все высшие руководители страны: от Ленина до Горбачева. Автомобиль мягко затормозил у строгих мраморных ступеней, ведущих к толстой, украшенной рельефной резьбой дубовой двери.

    — Прибыли! — объявил старший из четверки сопровождения и первым направился к двери, которая сама распахнулась при его приближении. За порогом дежурили два человека в штатских костюмах, оттопыривающиеся полы которых явно скрывали малогабаритные автоматы. Пахнуло музейной чистотой и свежестью. Синие стены, синий ковролин на мраморном, будто подернутом изморозью полу. И ни одной души, словно музей был закрыт.

    По ковровой дорожке Верлинов последовал за обладателем массивных надбровных дуг и свинцового взгляда, который теперь демонстрировал широкие плечи, мощный торс и коротковатые ноги. Стандартный коридор правительственного учреждения высокого ранга уперся в дверь без таблички. Сопровождающий коротко постучал и отошел в сторону. Входя в кабинет, Верлинов ощутил заметное волнение. Он не представлял, кого увидит за дверью, но понимал, что встреча будет во многом, если не во всем, определять его судьбу.

    — С возвращением! — грузноватый простолицый человек с заметной лысиной, прикрытой довольно редкими волосами, поднялся навстречу, обошел стол и на удивление крепко пожал генералу руку.

    — Генерал‑майор Коржов, начальник Службы безопасности Президента России, — веско представился он, не сомневаясь, что и фамилия и должность вошедшему хорошо известны.

    На самом деле это было не так. Верлинов слышал пару раз имя Коржова, но вследствие чрезвычайно узких задач, решаемых СБП, этот человек не вызывал интереса и не привлекал ничьего внимания. А теперь оказалось, что за последний год возглавляемая им служба резко набрала силу и стремительно вырвалась не только на внутриполитическую, но и международную арену! И совершенно понятно, в каком инкубаторе она дозрела…

    — Сразу к делу, — резким движением Коржов снял трубку с солидного аппарата без номеронабирателя и довольно долго ждал, чуть заметно покусывая губу. Он явно не вписывался в окружающий дворцовый интерьер. Инкрустированные белым камнем стены, штучная мебель из благородного дерева, хрустальные люстры — все это явно требовало другого хозяина.

    — Можно к вам зайти? — наконец спросил он и кивнул головой:

    — Да, доставили!

    Верлинова покоробило. Что ж, хорошие манеры невозможно приобрести ускоренным инкубаторским курсом, да и привычка гладить костюмы и подбирать галстуки к сорочкам не успевает выработаться у интеллигентов в первом поколении. Сам он испытывал острый дискомфорт от того, что его собственная одежда не в порядке, и, хотя на то имелись веские причины, считал, что неряшливость не имеет оправданий.

    — Пойдемте, нас ждут.

    Было непонятно — пытается ли он сгладить допущенную бестактность или вовсе не подозревает о том, что она допущена.

    По мраморной, застеленной ковром лестнице они поднялись на второй этаж, оформленный в строгих красных тонах, и, миновав три кольца охраны, подошли к белой двустворчатой двери с бронзовой табличкой «Президент Российской Федерации». Через минуту Верлинов впервые «живьем» увидел человека, изображение которого прочно обосновалось на плакатах, страницах журналов и газет, экранах телевизоров.

    Он несколько отличался от своего привычного образа, как черно‑белый снимок на отечественной фотобумаге отличается от цветной кодаковской фотографии. В глубоком кожаном кресле, между президентским штандартом и российским флагом, за пустым, не считая письменного прибора из малахита и нескольких бумаг, столом сидел усталый немолодой человек без пиджака и галстука, в довольно мятой сорочке с расстегнутым воротом. Рукава были поддернуты к локтям, открывая еще сильные руки, поросшие седыми волосами.

    Верлинов впился взглядом в левую руку, придерживающую какой‑то журнал. В правой был зажат большой, тонко очиненный карандаш. Президент разгадывал кроссворд.

    — Ну что, прибыл, значит… — знакомым «телевизионным» голосом прогудел хозяин кабинета. — Мы, понимаешь, этому поспособствовали! Вот он за тебя все просил…

    Изуродованная рука указала на Коржова.

    — Мне пришлось даже звонить ихнему президенту! Как его… Стефа‑но‑пулосу!

    Выговорив сложную фамилию, человек в расстегнутой сорочке довольно улыбнулся. Потом что‑то вспомнил и улыбнулся еще шире.

    — И я же тебя помиловал! — Президент поднял лист плотной бумаги с размашистой подписью и большой печатью. — А то бы расстреляли, понимаешь, и все!

    Он сокрушенно покачал головой.

    — Они там не думают… Расстрелять легко… А кто работать будет?

    Раздался тяжелый вздох.

    — Ну ладно, раз так… Коли жив остался — иди работай. Он скажет, что делать…

    Аудиенция заняла не больше пяти минут.

    Обратно шли молча, ковровые дорожки гасили звуки шагов. Вернувшись в свой кабинет, Коржов хитровато улыбнулся и подмигнул.

    — Ну что, настоящий?

    — Похоже. Вряд ли двойнику будут пальцы рубить. А по всем признакам не подберешь…

    — То‑то же! Бумагу‑то подделать раз плюнуть, — он протянул Указ о помиловании. — А надо, чтобы у человека никаких сомнений не оставалось. Убедительно?

    Верлинов кивнул. В оперативной работе это называлось «показом». Вербует наш разведчик агента за рубежом, а тот сомневается: кто стоит за спиной у этого дяди? Действительно КГБ или иранская САВАК? Или контрразведка собственной страны проверяет тебя на преданность и устойчивость? Как тут докажешь? Справку с печатью парторганизации принесешь? Все равно не поверит. А вот если нарисуешься в условленном месте с российским послом или покажешь по советскому телевидению определенную передачу в оговоренное время — дело другое, все вопросы снимаются.

    — Ну, раз убедил, давай за работу. Неотложных вопросов два…

    Коржов открыл ящик стола и вытащил папку с красным оттиском «государственной важности» в правом верхнем углу. Такие документы держат только в сейфе, значит, она специально приготовлена к предстоящему разговору. Верлинов почувствовал, что владевшее им последние месяцы, а особенно часы, напряжение отпустило, он ощутил страшную усталость. И голод.

    — Здесь информация о деятельности одиннадцатого отдела, — Коржов покачал папку на ладони, будто взвешивая. — Разумеется, не вся. Только противоборство с ГРУ и предложения о создании Министерства внутреннего контроля…

    Состояние Верлинова не способствовало серьезному разговору. Ему надо было поесть, принять ванну и поспать часов двенадцать подряд. Но сейчас не он определял свой распорядок дня.

    — Имеющиеся здесь документы убедительно демонстрируют ваш потенциал руководителя специальной службы и… политика.

    Коржов внимательно и испытующе смотрел на своего гостя, словно ожидал какой‑то реакции, которая поможет определить дальнейший ход беседы. Верлинов зевнул:

    — Извините…

    — Особенно хороша идея о формировании надведомственного контролирующего органа, — начальник СБП явно не придавал значения мелочам этикета. — В условиях повального разгула коррупции это просто необходимо. И Президент тоже так считает. Возможности одиннадцатого отдела и Главного управления охраны позволяют эффективно решить поставленную задачу. Вы будете руководить новым контрольным органом и подчиняться только мне. А я — только Президенту…

    Полное лицо собеседника расплывалось, Верлинов зевнул еще раз и с силой потер за ушами.

    — Я не спал двое суток…

    — Это вам поможет, — Коржов протянул белую коробочку. — Одну таблетку под язык.

    — Что это?

    — Феномин. Приходилось слышать?

    — Приходилось.

    Верлинов проглотил препарат. Почти сразу черты лица начальника СБП приобрели четкие очертания, а потом как будто мокрая губка прошлась по затуманенному мозгу, стирая мутную накипь усталости.

    — Что вы скажете по первому вопросу?

    — Я согласен. Если, конечно, у нас не будет серьезных расхождений в стратегических вопросах.

    Коржов улыбнулся.

    — Не будет. Я, как и вы, сторонник радикальных мер. С той поправкой, что эти меры не должны идти во вред Президенту. Понимаете? Исключен любой вред. В том числе урон политического престижа.

    — Оппоненты склонны толковать любые решительные действия как подрыв престижа…

    — И тем не менее, это придется учитывать при планировании работы.

    Верлинов выпрямился в мягком кресле. Он уже не хотел спать, да и голод отошел на второй план.

    — У вас есть еще один вопрос?

    — Да. Именно из‑за него я пичкаю вас феномином, вместо того чтобы отправить спать.

    Маленькие глазки остро блеснули из‑под припухших век.

    — Где заложен ядерный фугас? И сколько времени нужно на то, чтобы его обезвредить?

    — Фугас? — машинально переспросил Верлинов. Он не обнародовал свою затею и думал, что сам разберется с ее последствиями. Но каким‑то образом все вышло наружу…

    — Дело в том, что карта закладки уничтожена. Я знаю лишь квадрат — «А‑16».

    Верлинов тяжело вздохнул.

    — Это участок земли размером три на три километра и глубиной свыше двухсот метров. Отыскать в таком куске пирога изюминку довольно затруднительно… Надо дать приказ исполнителям, тем, кто непосредственно выполнял эту работу. Только они способны сразу выйти на место.

    Коржов недовольно скривил губы.

    — Признаться, я рассчитывал, что вы и есть конечный носитель всей информации.

    — Если говорить о стратегической стороне, то да.

    — Ладно, давайте фамилии…

    Верлинов задумался. Но только на миг. У него была феноменальная память.

    — Чикин, Головец, Скороходов, Евсеев.

    Коржов снял трубку и отдал команду. Потом они в молчании сидели друг против друга, но не встречались взглядами. Наконец аппарат прозвенел. Выслушав сообщение, Коржов помрачнел.

    — Странная история. Чикин, Головец и Евсеев уволились восемь месяцев назад. И сразу же уехали из Москвы неизвестно куда. А Скороходова уволили за аморальное поведение на прошлой неделе. Сейчас мои люди поехали к нему на квартиру.

    Следующее сообщение поступило через тридцать пять минут. Коржов помрачнел еще больше.

    — Скороходов несколько дней как пропал. Ушел и не вернулся. Соседи ничего не знают. На что это похоже?

    Верлинов молчал. Это было похоже на «зачистку» — операцию по уничтожению свидетелей.

    — Аморальное поведение? — переспросил он. — Значит, была и женщина. Надо установить, кто она.

    — Точно! — Коржов вновь взялся за телефон. Верлинов отметил, что его ведомство работает четко и обладает большими информационными возможностями.

    На этот раз, отдав необходимые распоряжения, начальник СБП не сидел молча.

    — Через несколько дней вступишь в прежнюю должность и сам будешь расхлебывать эту кашу…

    — Почему не сразу? И кто сейчас на моем месте?

    — Дронов. Он там много чего наворочал, можно хоть сейчас под трибунал отдавать… Но твоему назначению воспротивится Степашкин, несколько дней уйдут на то, чтобы его нейтрализовать…

    В голосе Коржова послышалось злорадство. Видно, борьба инкубаторского цыпленка с традиционными силовиками приняла ожесточенные формы.

    Менее чем через час поступил очередной доклад, и Верлинов опять подивился скорости исполнения приказов.

    — Марина Попова — секретарь оперативного отдела…

    Верлинов кивнул.

    — Ушла из дома и не вернулась. Примерно тогда же, когда и Скороходов.

    Точно, «зачистка». Но что могла знать эта Попова? Верлинов вспомнил высокую, довольно симпатичную девицу с крепкой фигурой. Скорей всего попала под одну гребенку со своим парнем. В любом случае они скорей всего находятся под землей, присыпанные полутораметровым слоем свежевзрыхленного грунта. Сколько в Подмосковье таких небрежно замаскированных безымянных ям!

    Скороходов и Попова действительно находились под землей, но не на полутора, а на шестидесяти метрах — тут генерал Верлинов ошибся. Ошибся он и в другом: парень и девушка были пока живы.


    * * *

    "… Идти только вверх и преимущественно широкими туннелями. Ни в коем случае не сворачивать в провалы, штольни и лабиринты старой Москвы. Не приседать и не ложиться в невентилируемых местах. Не подходить к преградам: решеткам, колючей проволоке, стальным дверям. Немедленно останавливаться и поднимать руки при окрике: "Стой! Руки вверх! «, а также при любой другой голосовой команде. При срабатывании звуковой сигнализации стоять на месте, избегая резких движений. Обнаружив неизвестное или непонятное явление, медленно отдаляться и впоследствии обходить данный район…»

    Писать инструкции легче, чем их выполнять. Потому что идущий вверх широкий туннель может упереться в стальную стену с угрожающим красным световым табло: "Огонь открывается без предупреждения! ", и придется вопреки запрету идти вниз, но, увидев непонятные световые лучи, пересекающие коридор от пола до потолка, не останется ничего другого, как свернуть в узкий, пахнущий сыростью ход неизвестного происхождения и явно вековой давности.

    — Давай отдохнем, — жалобно проговорила Марина, и Василий, тяжело вздохнув, остановился.

    — Давай… Только недолго…

    Если то и дело отдыхать, далеко не уйдешь. Тем более когда неизвестно — куда идти и надо определять это экспериментальным путем, выхаживая десятки долгих подземных километров.

    — Есть хочешь?

    — Не знаю, — вяло ответила девушка. — Мы выберемся отсюда?

    Скороходов почувствовал раздражение, но тут же подавил его. Марина ни в чем не виновата.

    — Обязательно.

    — Мне все время кажется, что за нами кто‑то идет.

    — Это обычное ощущение новичков под землей. На тренировках нас специально предупреждали…

    Лейтенант смочил слюной пальцы, задержал дыхание и присел. Едва ощутимый ветерок охладил влажную кожу. Он посветил под ноги. Как будто все в порядке.

    — Садись.

    Марина тяжело повалилась на сухую щебенку. Василий опустился рядом, положив под руку автомат. Они не так давно выбрались из совершенно диких лабиринтов, и хотя Скороходов еще не определил, куда ведет этот ход, но надеялся, что к рукотворным туннелям. Там есть шанс уцелеть. В крайнем случае можно перебить кабель специальной связи и ждать аварийную бригаду. Или вызвать тревогу, тогда вскоре должна появиться группа захвата… Правда, он совершенно не представлял, что можно сказать недавним коллегам. Что они продали бандитам атомную бомбу, угрожающую безопасности Кремля?

    — Когда я уходила из дома, то на всякий случай оставила записку, — проговорила Марина. — Мол, иду к Бузуртанову, должна получить много денег, если не вернусь — спросите у него…

    — И кто может ее прочитать? — встрепенулся лейтенант.

    — Никто…

    Ясно. Скороходов на миг включил фонарик и осветил циферблат часов. Половина четвертого. Кажется, дня. А может быть, и ночи. Больше двух суток под землей. Они никому не нужны, никто не хватится их и не станет организовывать широкомасштабные поиски. Рассчитывать можно только на себя. Такой подземный ас, как капитан Васильев, вышел бы на поверхность из любой точки. Но он исходил под землей всю Москву и находился в лабиринтах всегда по служебной надобности. А у Скороходова за спиной лишь теоретический курс да несколько учебных спусков. Участие в закладке заряда было первым настоящим заданием. И последним…

    Лейтенант достал из‑за пазухи небольшой сверток. Когда он собирался под землю, Марина положила в дорогу шесть пирожков с картошкой. У убитого бандита он забрал кусок осетрового балыка, немного хлеба и фляжку с водкой. Блуждая по сырым подземельям, они пили грунтовую воду. Сейчас запасы сократились до минимума.

    Жирная рыба с трудом шла в горло, но поддерживала силы. Василий заставил себя проглотить ломоть, отхлебнул водки. Обжигающая жидкость перебила противный привкус.

    — Съешь кусочек, — предложил он девушке, но та отказалась.

    — Лучше я немного посплю.

    Крупное горячее тело привалилось к боку лейтенанта. Когда‑то подобное прикосновение возбуждало его, пробуждало необузданные фантазии, которые он немедленно превращал в реальность. Но так было на поверхности. Здесь он несколько раз пытался отвлечься сексом, но ничего не выходило. Причем не из‑за усталости, пота и грязи. Проходя через карстовую пещеру, размером с зал ожидания Рижского вокзала, они наткнулись на теплые источники, выкупались, отмыли одежду. Василий направил фонарь на распаренное женское тело, щупал крепкие выпуклые ягодицы, гладил живот, запускал руку под густые волосы лобка — все напрасно… Он опасался, что нервное приключение превратило его в импотента. Впрочем, перед неминуемой угрозой для жизни это опасение отошло на второй план и не слишком его заботило.

    Обняв бывшую любимую женщину, а теперь просто бесполого товарища по несчастью. Скороходов тоже забылся в тревожной полудреме.


    * * *

    Две боевые пары из группы «Ад» тем временем осуществили незаконные проникновения в жилища граждан Скороходова и Поповой. По первому адресу обнаружить ничего интересного не удалось. Зато в квартире Поповой прямо на круглом столе посередине комнаты лежала написанная аккуратным размашистым почерком записка: «Я пошла на встречу с директором фирмы „Рассвет" Ильясом Бузуртановым. Он должен выплатить мне крупную сумму денег. Если со мной что‑то случится, спросите у него. Попова».

    Через час записку читал генерал Верлинов. Еще через час установили личность Бузуртанова. Две группы сели в засады возле его дома и офиса.


    * * *

    Ресторан «Золотой круг» в принципе работал до утра. Но система предварительных заказов и отбор посетителей — солидных уравновешенных людей, не склонных к диким загулам, приводили к тому, что закрывались обычно около трех. Для службы охраны закрытие являлось самым ответственным моментом, ибо выход на ночную улицу компании разгоряченных алкоголем гостей чреват самыми неприятными неожиданностями.

    Поэтому начальник охраны Сивков около часа прибывал на место, обходил прилегающую к ресторану территорию, осматривал автостоянку. Если, воспользовавшись удобной ситуацией, наемный киллер вздумает расстрелять расслабленного и снизившего самоконтроль посетителя, то пусть делает это где‑нибудь в другом месте, чтобы не подрывать репутацию заведения.

    В этот день сразу после полуночи почти все отдыхающие разъехались, только шесть бизнесменов в банкетном зале заканчивали вечер, потягивая кофе и обсуждая детали обговоренных за отменным ужином сделок.

    В тихом безветрии легкая белая пороша покрыла землю и как контрольно‑следовая полоса должна была сразу выдать чужие следы, но ничего настораживающего Сивков не обнаружил и решил возвращаться в помещение, ибо холод уже запустил щупальца под расстегнутую куртку. Резкий скрип по асфальту мгновенно заблокированных скатов прозвучал сигналом тревоги. У входа затормозил «Мерседес‑300» без номеров, бесшумно распахнулись все дверцы, выпуская в морозную ночь четверых молчаливых и целеустремленных парней в стандартной кожано‑спортивной униформе. Прибывшие не отличались благородством черт или изяществом манер, даже человек менее опытный, чем Сивков, без особого труда мог определить: это безмозглые «быки», пригодные лишь для выполнения насильственных акций. И их намерения не вызывали двояких толкований: через несколько минут в банкетном зале будет устроена кровавая бойня, после которой «Золотой круг» замелькает в сводках уголовной хроники и на страницах многочисленных газет, но прекратит свое существование как фешенебельное и дорогое место отдыха, приносящее хозяевам солидный доход.

    Предотвратить подобный исход могли только немедленные жесткие и решительные действия упреждающего характера, на которые любая частная охрана практически не способна. Ведь если открыть огонь и завалить «быков» прямо сейчас, в последующем судебно‑следственном разбирательстве сам же и окажешься виноватым. К тому же нормальные люди, в отличие от бандитов, не могут ни с того ни с сего начать стрельбу на поражение.

    — Молодые люди, ресторан закрыт! — как можно решительней сказал Сивков, нажав незаметно в кармане рычажок передачи миниатюрной рации, чтобы находящиеся в помещении подчиненные услышали разговор у входа в охраняемый объект.

    Не обратив на предупреждение ни малейшего внимания, парни направились к резной деревянной двери с желтым кругом, символизирующим название заведения. Зато на вмешательство Сивкова отреагировал пятый человек, оставшийся за рулем.

    — Не выступай, мужик! — раздался увереннонаглый, с «блатной» интонацией голос. — Для здоровья вредно…

    Водитель высунулся в открытую дверь, и мертвенный свет мощной ртутной лампы осветил костистое лицо с выпирающим подбородком, торчащими скулами и гипертрофированными, как у неандертальца, надбровными дугами.

    Ванька Череп! Сердце у Сивкова дрогнуло. Успех охраны любой частной точки определяется не центнерами обтянутых камуфляжем мышц, не средствами сигнализации и даже не оружием, — все это действенно только против блатной мелочевки, агрессивной пьяни и подобной неорганизованной шелупени. В основе эффективности собственной службы безопасности — хороший контакт с контролирующей территорию группировкой. У Сивкова такой контакт был, и он до последнего надеялся, что два‑три слова, сказанные старшему, остановят налетчиков. Но Череп был известен не только жестокостью и непредсказуемостью, но и отсутствием «тормозов». Когда он влезал в «дело», имя любого «авторитета» не могло заставить его включить задний ход.

    У начальника охраны мелькнула скользкая мыслишка, что лучше бы ему оказаться в данный момент как можно дальше от «Золотого круга». Но он двадцать лет прослужил в специальной службе и вышел на пенсию с безупречным послужным списком, а это означало, что он не поддавался испытаниям страхом, на которые деятельность оперативного сотрудника ГРУ была очень щедрой. К тому же в «Золотом круге» ему платили тысячу баксов в месяц, как бы авансом в преддверии именно таких ситуаций. А он привык честно отрабатывать зарплату.

    Первый из четверки «быков» пнул ногой дверь и выматерился. Сивков понял, что швейцар Миха успел задвинуть засов. Значит, хитрость с рацией сработала и те, кто внутри, предупреждены об опасности. Внутри находились трое его подчиненных. Шестидесятилетний толстяк Миха не в счет — в лучшем случае успеет позвонить в сорок шестое отделение, но пока те приедут, все уже закончится, будут, как всегда, считать гильзы, фотографировать трупы, замерять рулеткой расстояния между пятнами крови, рисовать схемы, составлять протоколы да нюхать пустой след… Сашок и Артем — здоровенные лбы, бывшие боксеры, умеющие кулаками и электрошокерами мгновенно пресечь любую драку, но на стволы они не прыгнут и, между прочим, правильно сделают…

    — Ты меня понял, мужик? — тем же тоном продолжил Череп. — Дергай отсюда!

    Рост у Сивкова был метр восемьдесят шесть, вес — девяносто пять, и даже на первый взгляд он производил впечатление крутого и тертого мужика, но сейчас это ничего не значило. Правда, слева на поясе, под курткой, в открытой оперативной кобуре у него висела старенькая «чешска зброевка» калибра семь шестьдесят пять с потертым воронением, но резким и сильным боем. Такой аргумент мог стать решающим, однако при одном условии: если бы это Сивков анонимно заявился к Черепу, а не наоборот. Что делать — современная российская действительность предоставляет режим наибольшего благоприятствования бандитам и связывает по рукам и ногам честных граждан.

    Тем временем старший «бык» извлек из кармана гранату, аккуратно приткнул ее в нижний угол двери, и вся четверка шарахнулась в сторону, а начальник охраны наоборот — рванулся навстречу взрыву. Раздался щелчок: отбросивший спусковой рычаг ударник наколол капсюль‑воспламенитель. Сивков так отчетливо представлял происходящее внутри смертоносного овала, как будто смотрел учебный мультфильм, в котором весело горел четырехсекундный замедлитель. Гладкая металлическая поверхность показалась горячей, но он чувствовал, что успевает, и, не разгибаясь, швырнул «эргэдэш — ку» за спину.

    Если бы Сивков целился специально, он бы вряд ли попал в узкую щель приоткрытой двери, но Его Величество Случай ювелирно подправил траекторию, и граната влетела в кожаное нутро «Мерседеса». За секунду до этого Череп, утробно охнув, вывалился на припорошенный снежком асфальт и судорожно захлопнул дверцу.

    Бандиты и крупные руководители недаром любят «Мерседесы» и «БМВ». Надежно сработанные, они обладают исключительной прочностью корпуса и даже без специального бронирования отлично защищают пассажиров при самых опасных столкновениях. Конечно, ни один автомобиль не рассчитан на взрыв гранаты в салоне, но и в столь нештатной ситуации «Мерседес‑300» показал себя с самой лучшей стороны.

    Ослабленная тонированными стеклами вспышка, заглушенный герметичным кузовом удар, взрывная волна расперла машину изнутри, но не смогла сорвать двери с замков, самыми слабыми местами оказались заднее и лобовое стекла — клубы расширяющихся газов выдавили их из резиновых уплотнителей и выбросили наружу, да несколько осколков пробили стальную обшивку, но не причинили, вреда ни откатившемуся в сторону Черепу, ни его сообщникам, ни Сивкову, который по инерции своего рискованного броска ткнулся головой в порог «Золотого круга» и не успел развернуться к грозящей опасности лицом, как делал всю свою сознательную жизнь. Может, он бы и сумел по‑змеиному вынырнуть из‑под собственной подмышки с неизвестно как прыгнувшей в руку «чешской зброевкой», самостоятельно находящей гипнотизирующим зрачком единственного глаза самую опасную, а потому подлежащую первоочередному уничтожению цель, но Череп еще до взрыва настроился «списать» непонятливого мужика, и когда он катился по заснеженному асфальту, мощный «ТТ» уже был зажат в неврастенично подрагивающей руке, а первое, что он сделал, приняв устойчивое положение, — трижды выстрелил в обтянутую кожаной курткой спину начальника охраны.

    Взрыв и стрельба — это уже шухер, минуты начинают бежать быстро, и очко играет, если бы дверь в кабак была открыта, можно было рискнуть, а так — уж больно стремно… Поразмыслив, Череп решил не доводить дело до конца и вместе с бригадой скрылся в темноте.

    Он поступил правильно, потому что через семь минут на место прибыла группа экстренного реагирования, которая имеет обыкновение вначале стрелять, а потом разбираться. На этот раз стрелять было уже не в кого. Вяло горел салон взорванного «Мерседеса», матово поблескивали в снежной пороше стреляные гильзы, у порога «Золотого круга» распластался человек с одним слепым и двумя сквозными ранениями, две свежие пробоины виднелись в толстой деревянной двери — криминалистов ждал широкий фронт работ.

    Пока экстренная группа тушила автомобиль и ожидала прибытия следственной бригады, Артем пытался оказать помощь шефу, но тот уже похолодел, и единственное, что смог подчиненный для него сделать — заменил незаконно хранимую «чешску зброевку» легальным газовым «комбатом», избавив семью убитого от обыска и унизительных допросов. Спасенных бизнесменов выпустили через черный ход, чтобы не перешагивать через труп, и те отправились по домам, прикидывая, кто мог подослать киллеров. Все шестеро должны были разнести по Москве весть об уровне охраны «Золотого круга», успешно противостоящей профессионалам, что значительно укрепляло репутацию заведения. Начальник охраны отработал свою тысячедолларовую зарплату, и хозяева ресторана не были связаны обязательством мести за его смерть. Охранников убивают нередко, и в конце концов, подписывая контракт, они знают, на что идут.

    Но в данном конкретном случае имелся один нюанс, не позволяющий считать похороны завершением этой истории. Отставной майор принадлежал к невидимому братству «летучих мышей», которые не любят, когда лишают жизни их коллег. И никогда не оставляют такие факты без отмщения.


    * * *

    Огромное багровое солнце погружалось в яркоголубую воду, и она постепенно теряла насыщенность окраски, темнела, чтобы через час превратиться в черное зеркало, отражающее крупные тропические звезды. Ночь приносила облегчение от экваториального зноя и позволяла поставить тент вертикально, как парус. Правда, сейчас стоял полный штиль, но квадратный кусок выгоревшего брезента выполнял еще роль ловушки для летучих рыб, так что все равно приносил пользу.

    — Девять дней, — Кисляков завязал на отрезке веревки очередной узел. — Где же все эти чертовы танкеры, сухогрузы, «пассажиры»? Сергей, ты говорил, что здесь очень оживленный район!

    Голос его звучал довольно нервно. Он был на пределе.

    — Извини, брат, — невозмутимо отозвался Ершов, сосредоточенно вглядываясь в серебристую от закатных лучей гладь океана, пропарываемую туго натянутой леской. — Здесь действительно много маршрутов. В Аден, Джибути, Бомбей, Коломбо… Рано или поздно нас кто‑то выловит… Как я эту рыбину… Смотри: раз!

    Резким рывком он выдернул из воды полуметровую макрель. Разбрызгивая соленые капли, упругое серебристое тело забилось на дне спасательной шлюпки. Рыбная ловля помогала существенно экономить сухие пайки аварийного запаса.

    — Я бы не хотел, чтобы нас выловили именно так, — буркнул Кисляков, глядя на безуспешные попытки добычи вырваться из неожиданного плена.

    Третий человек, находящийся в шлюпке, молчал, обшаривая мощным биноклем удручающе пустынный горизонт.

    — Пусть хоть как выловят, там разберемся, — скупо отозвался он, не отрываясь от окуляров. Еремееву тоже хотелось поговорить о перспективах спасения, но командир обязан быть сдержанным и немногословным.

    Коротким движением блестящего, с зубчатой заточкой, клинка Ершов распустил макрели брюхо и вычистил внутренности за борт.

    — Ножи у них хорошие, сами режут…

    — Смотри, приманишь акул, — Кисляков нахмурился и вновь взял в руки предмет, похожий на приделанный к пистолетной рукоятке корпус мясорубки с тринадцатью отверстиями в торце — подводный револьвер конструкции В. Барра, состоящий на вооружении в специальных подразделениях боевых пловцов военно‑морского флота США.

    Здесь все было американским. Каркасная надувная спасательная шлюпка, продукты аварийного запаса, ракетницы, компас… Даже комплекты одежды и исподнее белье принадлежали многофункциональной субмарине специального назначения, приписанной к базе в Литтл‑Крик. Только обожженные тропическим солнцем тела под синими куртками ВМФ США принадлежали гражданам России. Тела были хорошо тренированы и обладали специфическими навыками. Трое в американской спасательной шлюпке являлись высококвалифицированными подводными диверсантами, пешками политических игр. То, что они оказались за тысячи миль от дома, в иноземной шлюпке и чужестранной одежде, без поддержки страны, которой приносили присягу, свидетельствовало, что эти игры ведутся без всяких правил.

    Клацнула защелка — Кисляков переломил револьвер. Последние дни он почти не выпускал оружия из рук и пристально всматривался в водную гладь, как будто сию минуту опасался нападения акул.

    — Здорово сделано! Здесь три бойка, и курок бьет по всем сразу… Но срабатывают они по очереди…

    — Да? — Еремеев опустил бинокль. — Ну‑ка, дай посмотреть…

    Ершов чуть заметно кивнул, одобряя действия командира. Затерявшимся в водной пустыне грозит много опасностей, и на первом месте, вопреки распространенным представлениям, вовсе не смерть от голода и жажды. Ален Бомбар, пересекший в одиночку океан, доказал, что можно питаться рыбой и пить морскую воду. Но мало кто знает, что отчаянный француз стал постоянным пациентом психиатрических клиник: не помогли ни могучее здоровье, ни железная воля — просто есть вещи, которые человеческий рассудок вынести не в силах.

    — Действительно здорово…

    Бегло заглянув в механизм, Еремеев привел револьвер в обычное положение и сунул под сиденье.

    Кисляков недовольно скривился и потянулся вперед.

    — Отдай мне!

    Ершов и Еремеев переглянулись.

    — Оружие должно находиться у командира, — Еремеев вложил в протянутую руку бинокль. — А ты смени меня в наблюдении за горизонтом.

    — Подумаешь, командир… Ты лейтенант, а я — старший лейтенант! Раскомандовался! Где ты был, когда нас бросили на морском дне?

    С того момента, когда глубоководный колокол плавучей базы для проведения специальных операций неожиданно пошел вверх, оставляя трех «тюленей» на произвол судьбы в морской пучине, они не расставались ни на минуту. Но похоже, Кисляков этого не помнил. Тяжелые испытания, когда они следуют одно за другим, могут сломить даже тренированную психику. Угрожающая неминуемой смертью бескрайняя гладь океана гипнотизирует, высасывает разум, вызывает агрессивные психозы. Загадка «Марии Селесты» и других внезапно обезлюдевших судов имеет простое и страшное объяснение… А в надувной шлюпке негде повернуться, и многодневная раздражающая скученность подсказывает самый простой выход…

    — Заткнись и выполняй приказ! — рявкнул Ершов. — Оружие должно быть у командира, а ты следи за горизонтом!

    Кисляков вздрогнул.

    — Ладно, ладно, не ори… — примирительно пробормотал он и прильнул к окулярам.

    Ершов и Еремеев снова переглянулись.

    Может, у товарища еще и не «поехала крыша», просто раздражение, депрессия… Но лучше не давать ему ни ножа, ни револьвера, не поворачиваться спиной и не оставлять бодрствовать, когда двое других спят.

    Еремеев разделал макрель на куски для провяливания. Он обыденно выполнял работу, ставшую привычной и необходимую для того, чтобы выжить. Но мысли возвращались к главному вопросу: какая сволочь бросила их на верную гибель? Кто отдал приказ? И чем он мог быть вызван?

    — Надо было нам перемочить их всех, — неожиданно сказал Кисляков.

    — Кого? — удивился командир.

    — Американцев. Захватить лодку — и дело с концом! Сейчас бы уже были дома.

    — Больно ты быстрый. Перемочить… За что? И разве это так просто?

    — Просто, сложно… Я вернуться хочу! Посмотреть в глаза сукам, которые нас уже похоронили с воинскими почестями! Знаю я эти почести! Закопали гробы с камнями да дали залп… Квартиру Нинке небось никто не выделит, так и будет мыкаться с девчонкой по углам! И за нас ни с кого не спросят — спишут, и дело с концом!

    Его спутники тяжело вздохнули. Скорей всего так и будет. Подумаешь, три человека! Сейчас целые дивизии списывают, и ничего!

    Ход мыслей преданных начальством «тюленей» был верным: жертва пешек — обычное дело в любой игре. Но в данном случае игра имела продолжение и ставила целью низвержение более крупных фигур. А потому безболезненного «списания» пропавших не произошло.


    * * *

    — Какова судьба трех офицеров, прикомандированных к вашему судну для выполнения специального задания?

    Генерал Верлинов возглавлял служебное расследование в ранге специального представителя Президента. Он занимал свой собственный кабинет в бывшем одиннадцатом отделе, а ныне Управлении по безопасности специальных технических объектов. Напротив, за приставным столиком, сидел седой, просоленный морскими ветрами и сильно загорелый командир специальной плавучей базы, замаскированной под болгарское научно‑исследовательское судно «Солнечный берег». За десятилетия нелегальной работы он забыл свою настоящую фамилию и привык к конспиративному болгарскому имени и цифровому псевдониму «четыреста двадцать восьмой». И то и другое ему порядком осточертело.

    — Где эти люди? — повторил вопрос Верлинов. Энергичный и целеустремленный, в отглаженном и безупречно сидящем генеральском мундире, он разительно отличался от заметно подавленного полковника, на котором нелепо топорщился китель с чужого плеча: на «ковер» полагается являться в форме, а «четыреста двадцать восьмой» всю службу проходил в тельняшке да штатских костюмах.

    — Они спустились на глубину, в это время власти собрались произвести досмотр «Солнечного берега», я запросил Центр и получил приказ покинуть территориальные воды Греции…

    Голос полковника звучал глухо, и смотреть Верлинову в глаза он избегал, хотя старался, чтобы это выглядело естественно: то рассматривал свои туфли, то обшаривал взглядом кабинет.

    — Выполняя приказ, я поднял колокол и ушел в нейтральные воды. О судьбе водолазов мне ничего не известно. Связь с ними отсутствовала.

    — Значит, вы бросили товарищей на гибель?

    — Я выполнил приказ, — повторил «четыреста двадцать восьмой». Он все решил для себя тогда, когда приказал поднять пустой колокол. И рассчитал, что приказ защитит его от неблагоприятных последствий. Но лица оставленных в пучине людей навсегда врезались в память.

    — Иначе база была бы расшифрована и разразился международный скандал.

    — Кто подписал приказ?

    Верлинов спрашивал для диктофонной записи. Копия шифротелеграммы уже лежала у него в папке.

    — Полковник Дронов.

    Недолго занимавший должность начальника управления Дронов оглушенно расхаживал по коридору. Увидев Верлинова, он потерял дар речи, а прочтя предписание на проведение служебного расследования, понял, что судьба его предрешена. И учреждение гудело, как растревоженный улей: "меняется власть… ", "никакой он, оказывается, не предатель — видно, выполнял особое задание… ", "еще бы, полномочия от самого Президента… ".

    Из кабинета на негнущихся ногах вышел «четыреста двадцать восьмой».

    — Вам приказано зайти.

    Дронов с трудом открыл удивительно тугую дверь.

    — Где группа лейтенанта Еремеева? — сразу же спросил генерал, даже не предлагая ему сесть.

    Полковник пожал плечами. В этой игре роль жертвы предназначалась ему. А значит, оправданий никто слушать не будет. Да и чем оправдать гибель троих подводников…

    — Где начальник института Данилов?

    Дронов обессиленно прислонился к стене.

    — Это был несчастный случай… Передозировали «сыворотку правды»…

    — Значит, преступная халатность, незаконные методы ведения дознания и неумышленное убийство, — обращаясь к самому себе, подытожил Верлинов. — Что ж, юристы разберутся.

    Он нажал кнопку селектора. Через несколько минут два ухватистых молодца в штатском из прибывшей с генералом свиты вошли в кабинет, привычно срезали с Дронова погоны и, крепко взяв под руки, свели вниз, к машине. Здесь на него надели наручники.

    — Давай в ГВП, — приказал старший и водитель привычно тронул с места.

    Директор ФСБ, как и положено по должности, узнал о происходящем очень быстро. Полученная информация казалась невероятной: убежавший за кордон Верлинов внезапно объявился в Москве и по‑хозяйски распоряжается в одном из подразделений Службы. Такого просто не могло быть! И тем не менее — факт налицо… Значит, за ним некто очень и очень влиятельный и могущественный.

    «Коржовские штучки, — с ненавистью подумал Степашкин. — Совсем обнаглел! Делает что хочет, лезет через мою голову и даже в известность не ставит! Сейчас доложу Хозяину, пусть придержит своего пса…»

    Но прежде чем он успел что‑либо предпринять, раздался звонок белого аппарата с устаревшим гербом СССР на диске. По системе связи АТС‑1 могли звонить только первые лица в государстве, и Степашкин сразу взял трубку. На линии был Коржов.

    — Там ваш Дронов такого наворочал! — без предисловий начал он. — Провалил специальную операцию в Эгейском море, по его вине погибли три исполнителя… А это дело напрямую касается безопасности высшего руководства страны!

    «Вон куда загнул…» — директор выпустил распирающий грудь воздух, словно пар сбросил. Он тоже нес ответственность за акцию на шельфе Тиноса, при желании спросить могли и с него. А могли только с Дронова, ибо по общему правилу голову рубят тому, кто стоит ближе к неблагоприятным последствиям. Вышестоящему же руководителю лишь грозят пальцем. Если, конечно, отсутствуют всякие привходящие обстоятельства.

    — Почему я ничего не знаю о проверке? — совершенно мирно спросил он, будто минуту назад не был готов разорвать Коржова в клочья. — И почему проводит ее разыскиваемый преступник?

    — Администрация Президента правомочна проводить внутренние расследования без уведомления заинтересованных руководителей, — буднично сказал Коржов. И он сам, и Степашкин знали, что никакого закона по этому поводу нет. Но оба знали банальную, избитую, циничную, но тем не менее справедливую присказку: «Тот прав, у кого больше прав». Когда действуешь от имени главного человека в стране, нет необходимости отчитываться перед директором ФСБ.

    — А насчет Верлинова вы ошибаетесь, — продолжал Коржов. — Он полностью реабилитирован. Я бы ходатайствовал о восстановлении его в прежней должности.

    — Что?! — Степашкин задохнулся от возмущения. У каждого человека есть чаша долготерпения и осторожности, сейчас она переполнилась. — Если доходит до такого, то назначайте его сами! Хотя для этого вам надо занять мое место!

    — Есть и другой выход, — невозмутимо возразил Коржов. — У меня в руках проект президентского указа о преобразовании Управления по безопасности специальных технических объектов в Службу внутреннего контроля при Главном управлении охраны. И о назначении генерала Верлинова начальником этой службы. Через десять минут он будет подписан.

    Директор молчал. Бессильная ярость сотрясала его тело.

    — До свидания, — вежливо произнес Коржов и отключился.


    * * *

    Морозный ветер обжигал щеки, мелкие колючие снежинки секли лицо, но Аслан Идигов блаженно улыбался: после мрачного и затхлого подземелья его радовала любая погода. Свежий воздух, дневной свет, иногда проглядывающее сквозь низкую облачность солнце… Он никогда не обращал внимания на все это, разве что когда сидел в СИЗО и раз в день выводился на прогулку в маленький квадратный дворик с каменными, в бетонных набрызгах стенами, стянутыми поверху проволокой, образующей привычный решетчатый узор. В тюрьме тоже хватало всяких мерзостей, но по крайней мере там не водились огромные пауки, высасывающие человека словно обычную навозную муху!

    Бр‑р‑р! Волк не отличался впечатлительностью, но, вспомнив, что сталось с несчастным Клювом, передернулся от ужаса и отвращения. Эта тварь вполне могла высосать его самого, да, видно, Аллах сохранил. Или просто повезло. Волк был не слишком религиозен и предпочитал простые объяснения. В том, что он оказался на поверхности, ему тоже повезло — помогла дружба с Русланом Тепкоевым. Сам Магомет принял его, обласкал и распорядился устроить в Москве. Теперь он получил отдельный номер в «Останкине» и талон регистрации, защищающий при проверках паспортного режима. Магомет сказал, что все будет нормально. Будут и дела, будут и деньги, будет уважение земляков.

    А остальные «командированные» пока сидят под землей, но со дня на день их отправят на родину. А что там хорошего? Война — она и есть война… Одно дело, когда ты с друзьями остановил поезд, где нет ни одного вооруженного человека, и делаешь что тебе вздумается. И совсем другое — когда против тебя армия с пушками, танками, вертолетами… Правда, армия почему‑то сделать ничего не может. Так считается: не может. А многие думают по‑другому: может, но не хочет. Точнее, там наверху не хотят, потому и армию за узду держат. Скорей всего так и есть. Ведь даже в поезде, когда напоролись на этих двоих с пистолетами, что получилось? Они на месте убили Алаудина, Ибрагима и Алика. И Сулейману поездом отрезало ноги, он тоже умер. Восемь «волков ислама» во главе с Бадыром погнались за неверными. Вчера Аслан позвонил домой и узнал, что семеро убиты, а Бадыр повредился умом. Вот что получается, когда хотят.

    У киоска «Моссправки» очереди не оказалось. Волк извлек из внутреннего кармана измятый загранпаспорт, впился взглядом в фотографию. Красивая блондинка с голубыми глазами… Определить цвет на черно‑белой фотографии было нельзя, но он хорошо помнил, что они голубые. И помнил колыхнувшийся в них страх, который так подстегивал и возбуждал его…

    — Пилотникова Наталья Сэргеевна, — сказал он, пригнувшись к низкому окошку, и тут же поправился:

    — Плотникова, шестьдесят четвертого года…

    Он старался, чтобы сквозь стекло была видна только широкая, больше похожая на оскал, улыбка. Потому что глаза могли выдать его намерения.

    Но полная женщина с унылым лицом безразлично заполнила бланк, приняла деньги и буркнула сквозь зубы:

    — Через час.

    Волк неприкаянно слонялся по улицам, съел булку с сосиской, политой сладкой горчицей, выпил несколько банок пива. Настроение понемногу портилось, хотелось дать кому‑нибудь в морду, попинать ногами, ткнуть стволом в трясущийся живот. Он чувствовал себя в тонусе только тогда, когда оскорблял, унижал, избивал кого‑то.

    Получив наконец бумажку с адресом. Волк повеселел. «Флотская, дом 12, квартира 27». Ну, теперь белокурая красотка никуда не денется! Случай помог ей ускользнуть в суровой чеченской степи, и уж конечно, глупая баба не ожидает, что он заявится к ней домой. Волк представил ужас на холеном надменном лице, и настроение стало улучшаться.

    Как правило, люди до последнего не подозревают об угрожающей им опасности. И Наталья Плотникова не составляла исключения. В то время, как Аслан Идигов, имени которого она не знала, но лицо часто видела в кошмарных снах, слонялся в нетерпении вокруг справочного киоска, Наташа принимала утренний душ.

    Упругие струйки теплой воды массировали длинную шею, ласково поглаживали покатые плечи, щекотали выбритые подмышки, бережно проходились по округлым, начинающим отвисать, но еще не потерявшим форму грудям, омывали ровную, с выраженной ложбинкой позвоночника спину и плоский живот, пробежались по длинным, с развитыми икрами ногам, сполоснули маленькие узкие ступни с плотно прижатыми пальчиками и на внутренним поверхностям бедер вернулись к главной части женского тела и здесь задержались, тщательно разглаживая многочисленные складочки кожи, морщинки розовой слизистой и раздражая сверхчувствительные нервные окончания. Ладонь с тонкими наманикюренными пальцами, привычно скользнув в промежность, пришла на помощь водяному пучку.

    Одну ногу Наташа поставила на край ванны, расширяя поле для активных действий, и принялась манипулировать тугой струей и средним пальцем правой руки, стараясь как можно тщательней промыть нежную плоть. Через некоторое время она чуть присела, заурчала, словно сытая кошка, а потом со стоном опустилась на дно ванны и обессиленно застыла.

    Она привыкла к мастурбации. Муж был старше на двадцать лет, к тому же и в молодые годы не мог похвастать потенцией, поэтому редкие супружеские коитусы не удовлетворяли ее физиологических потребностей. Большинство женщин легко находят выход из положения, заводя любовников, но Плотников работал торгпредом, а в тесном мирке загранучреждений каждое, даже мелкое прегрешение немедленно становится известным всему персоналу, не говоря уже о грехе адюльтера, который для всех разведок мира является прекрасным поводом для вербовочных подходов, а потому пристально отслеживается как контрразведкой страны пребывания, так и собственной службой внутренней безопасности. Возвращаясь в Москву, Наташа получала свободу маневра, но в силу природной брезгливости пользовалась ею достаточно осторожно, в основном с давними и проверенными партнерами. Однако от дурных привычек трудно отвыкнуть и тогда, когда породившие их факторы отпали.

    Придя в себя, Наташа взялась за лосьоны и кремы, потом сдернула с головы прозрачную шапочку и тщательно расчесала прямые, до плеч, платиновые волосы. Накинув халат на голое тело, она вышла из ванной и через просторный холл направилась в кухню, где автоматическая кофеварка уже изготовила порцию бодрящего напитка. В это время раздался переливчатый телефонный звонок.

    «Интересно, кто?» — подумала Наташа, направляясь к аппарату, но обостренная женская интуиция подсказывала, что именно этого звонка она ждала уже несколько недель.

    — Я слушаю, — нетерпеливо выдохнула она в трубку с теми интонациями, которые предназначались только близким друзьям.

    — Здравствуй. Я не знал, что ты вернулась. Просто позвонил наугад.

    Уверенный мужской голос заставил ее затрепетать. Виталий!

    — Здравствуй, милый! — Наташа не пыталась скрыть нахлынувшую радость. — Я уже давно в Москве и каждый день тебе звоню…

    — Меня не было дома. Постоянные разъезды. Очень много дел. Ты одна?

    Виталий говорил сдержанно, значит, рядом кто‑то есть. Впрочем, вокруг него всегда люди…

    — Да, он в командировке. Ты сейчас где?

    — В машине, на Вернадского. Освобожусь вечером, часам к семи. Какие у тебя планы?

    — Ты приедешь? Я буду дома.

    — Обязательно.

    Хотя он и маскировал содержание разговора, в стальном тембре проскользнули теплые нотки.

    — Ой, я тебе такое расскажу! Мы ехали тегеранским скорым, в Чечне поезд остановили бандиты, меня хотели утащить с собой! Хорошо, началась стрельба и они убежали. Представляешь?

    Виталий помолчал.

    — Когда это было?

    — Месяц или полтора… Они уже волокли меня по коридору! Представляешь, какой ужас?

    Виталий снова помолчал.

    — Представляю. Я ехал в том же поезде.

    — Да‑а‑а?! А как же…

    — Давай поговорим об этом вечером, — перебил он. — Сейчас я несколько занят. Хорошо?

    — Хорошо. До вечера. Я буду очень ждать.

    Наташа положила трубку. В черном бронированном «Мерседесе‑600» отключил радиотелефон генерал‑майор в отставке, бывший командир группы антитеррора «Альфа» Виталий Карпенко. Сейчас, в свои сорок шесть, он был пенсионером. Коротко стриженная круглая голова уверенно сидела на мощной шее, покато переходящей в могучие плечи. Крупное сильное тело могло принадлежать борцутяжеловесу, волевое лицо с перебитым носом и пересекающим левую бровь белым шрамом говорило о том, что он видал виды и попадал в серьезные переделки. Тяжелый властный взгляд выдавал многолетнюю привычку командовать другими людьми.

    — Что там про поезд, шеф? — вскинулся молодой человек в джинсах и кожаной, на меху, куртке. Нагловатая внешность и развязные манеры приблатненного парня надежно маскировали принадлежность капитана Королева к военной контрразведке.

    — То самое… Надо же, какое совпадение… Это про наш поезд. Оказывается, ты вовремя стал стрелять. И здорово помог одному человеку… Молодец! Я твой должник, Сашок…

    Капитан удивленно покосился на своего спутника: тот был крайне скуп на похвалы. Даже когда Королев за несколько секунд расстрелял троих чеченских бандитов, старший товарищ воспринял это как должное и никакой оценки не дал.

    — А я никогда не верил в случайности! — пробормотал генерал.

    «Мерседес» подкатил к железным воротам в высоком каменном заборе. Отсутствие вывески и КПП с вооруженным прапорщиком выдавали специальное предназначение объекта. Охрана знала машину Карпенко, и они беспрепятственно проехали на территорию к стоящему в глубине аккуратному двухэтажному зданию, возле которого были припаркованы несколько иномарок и две «Волги». Водитель остался в автомобиле, Королев сопроводил генерала до входа и присоединился к троице чем‑то неуловимо похожих на него молодых людей, контролировавших дверь и подходы к зданию.

    Карпенко вошел внутрь. В просторной комнате с камином находились пять человек: трое в штатских костюмах, один в камуфляже без знаков различия и один в форме артиллерийского полковника. Все уже разменяли пятый десяток или были близки к этому рубежу и излучали не только властную уверенность привыкших командовать людей, но и чисто физическую мощь, достигаемую обычно многолетним накачиванием силы и неоднократным успешным ее применением. И лица собравшихся выражали жесткость характеров, решимость и умение идти напролом.

    Компания подобралась разношерстная, хотя и явно выраженной направленности: отставной генерал‑лейтенант Черкасов — бывший начальник российской военной контрразведки, действующий генерал‑майор Борисов — начальник антитеррористического управления "Т" Федеральной службы безопасности, полковник Рубин — командир бригады спецназа ГРУ, полковник Волин из ФАПСИ и подполковник милиции Аркадьев из Главка уголовного розыска МВД.

    Черкасов пытался разжечь камин, остальные сидели за длинным полированным столом — обязательным атрибутом любой комнаты для совещаний — и негромко переговаривались. Разговор шел на отвлеченные темы — обычный треп ни о чем для проведения времени. Так бывает, когда гости уже собрались, а гусь еще дожаривается и водка не полностью охладилась. Но сейчас выпивкой и закуской не пахло, только горелой бумагой и серьезными государственными делами. А может быть — государственным преступлением.

    Карпенко сбросил пальто, стремительно пересек комнату и, поздоровавшись с присутствующими, занял место во главе стола.

    — Все в сборе? Начнем!

    Деятельность нелегальной, тщательно законспирированной организации «Белый орел» по вполне понятным причинам не регламентировалась наставлениями и инструкциями, но заседания Координационного совета всегда проходили по определенному плану. И первым всегда стоял вопрос о собственной безопасности.

    — Коржов прислал Директору письмо, — начал Борисов. — Ничего конкретного: усилить выявление террористических и иных организаций, представляющих угрозу для руководства страны. Там, правда, есть настораживающая фраза: «Проработать вопрос об участии в их деятельности сотрудников ФСБ, МВД и других силовых структур». Но вряд ли за ней стоит определенная информация. Скорей обычная перестраховка. Намеченные по этому письму мероприятия не представляют для нас опасности.

    Карпенко кивнул.

    — Что еще?

    — У нас ничего, — пробасил Рубин.

    — И у нас, — сказал Волин.

    — А к нам пришла анонимка: «Запомните, менты, раз стали мочить наших без всякого закона, то и вам плохо придется». И список адресов сотрудников ГУУР. У них такая манера пугать, — Аркадьев скривился.

    — Это связано с ликвидацией Упыря? — поинтересовался Карпенко.

    — Может, Упыря, может, Гнилого… Но поскольку никаких фактов там нет, анонимку списали в архив.

    — Надо с ней поработать. Власть не должна допускать угроз со стороны криминального элемента. Установите автора, и примем меры.

    — Понял, — кивнул Аркадьев. — Но вряд ли удастся попасть в точку… Разве что определить группировку или район и навести там шороху…

    — Можно и так. Главное, чтобы они поняли: борзеть не надо! Это больно и опасно. — Карпенко разрубил крепкой ладонью воздух, как бы подводя итог по первому вопросу. — Что еще?

    Черкасов оторвался от своего занятия и потер выпачканные сажей ладони.

    — Атомную подлодку гонят из Североморска на отстойную базу в Приморье. А ей всего‑то десять лет — половина ресурсного срока! И по всем показателям для списания не годится. Наш парнишка с борта передал в Особый отдел Северного флота свои соображения, те доложили по инстанции в Москву. Получают ответ: причина списания в усиленном коррозировании корпуса, материал снять с контроля. Ну, снять так снять. Только в штабе бригады про аварийное состояние лодки до последнего времени ничего не знали. И экипаж ничего не знал. Вдруг внеплановая техническая комиссия из Главкомата ВМФ — походили, посмотрели и уехали восвояси. Теперь, оказывается, списание… Странная история, с душком! И душок этот из высшего эшелона министерства доносится…

    — Сейчас кругом воняет, — малодипломатично выразился Рубин и извлек из вшитых в штанину камуфляжного комбеза ножен большой, зловещего вида нож. — На, наколи лучин, а то и здесь вонь развел без толку.

    Черкасов смотрел на Карпенко. Тот покачал головой.

    — У нас рук на все не хватит. Тем более сейчас… Надо бить в одну точку. Что там есть по Кавказу?

    Пожав плечами, Черкасов взял нож и снова повернулся к камину. Матовая сталь со звоном отколола от тугого полена одну тонкую пластину, другую, третью…

    — Я подготовил аналитическую справку по всем узловым моментам конфликта, — Волин раскрыл стальную, обтянутую кожзаменителем папку. Все члены Координационного совета знали, что, несмотря на неказистый вид, специзделие представляет собой практически недоступный сейф с очень сложным замком и механизмом уничтожения документов.

    — Первый узел: внедрение Дударика в Чеченскую автономную республику для уничтожения на ее территории коммунистического режима, — Волин достал из переносного сейфа несколько схваченных красной скрепкой листков и, почти не заглядывая в текст, цитировал их содержание. — Исполнители: московская группа Шести, состоящая из наиболее доверенных лиц Президента. Задача была выполнена, и поставленная цель достигнута. Но Дударик не захотел быть марионеткой Москвы: ожидания соплеменников для него оказались более значимыми. К тому же нарушение стабильности в республике вызвало волну антироссийских выступлений, и удержаться он мог только на гребне, поддерживая курс на независимость и отделение…

    «Белый орел» являлся самой информированной структурой в России, превосходя по возможностям все специальные службы вместе взятые. Секрет этого положения прост: здесь отсутствовали собственные интересы и ведомственные барьеры, не существовало утайки информации, а аналитики не стремились никому угодить и не ставили задачей приукрашивание чьей‑либо деятельности.

    — Второй узел характеризуется превращением автономной республики в криминально‑анархистское образование, взявшее явный курс на отделение от России. Центр упустил момент силового пресечения подобного развития событий, проявил отсутствие политической воли и беспомощность, вывел со спорной территории войсковые части и соединения, отдав вооружение и технику новому режиму. Все это не мешало группе Шести поддерживать неофициальные контакты с Дудариком и заниматься совместным нелегальным бизнесом: транзитом неучтенной нефти, выделением гигантских сумм на подъем республики, а также способствовать контрабанде наркотиков и оружия. Неприкрытое небо над Чечней создало беспрецедентные возможности для ввоза и вывоза из республики чего угодно и в любых количествах. Отсюда гигантские доходы Дударика и его приближенных — речь идет о десятках миллиардов долларов…

    Внимательно слушали Волина только Аркадьев и Рубин, остальным содержание документа было хорошо известно, ибо именно они и собирали для него информацию. Черкасов наконец добился своей цели: весело загорелась гора щепок, от нее начали заниматься толстые поленья. Борисов показал отставному генерал‑лейтенанту большой палец, признавая в нем способности печника. Тот удовлетворенно кивнул.

    — Послушайте, это важно! — сказал Карпенко, а Волин повторил последнюю фразу.

    — Раз или два в месяц связник Дударика привозил в Москву чемодан с несколькими сотнями, а иногда миллионами долларов. Здесь их принимал руководитель чеченской криминальной группировки Магомет Тепкоев по кличке Горец. Далее деньги передавались группе Шести, но кому именно — неизвестно. Кроме того, специальные курьеры доставляли крупные суммы в Цюрих, где регулярно пополняли номерные счета, предположительно тоже принадлежащие московской группе. Однако в середине девяносто четвертого Дударик перестал делиться с Москвой и провозгласил полную самостоятельность республики с отделением от России. В то же время возникла необходимость реализации проекта «Черная река», предусматривающего прокладку магистрального трубопровода для перекачки каспийской нефти через Россию и сулящего колоссальные прибыли и немалые политические дивиденды. Трубопровод должен пройти через территорию Чечни. Значит, Чечня должна стать российской территорией, к тому же превратиться в зону мира, стабильности и правопорядка…

    — По мановению волшебной палочки! — Рубин усмехнулся. — А где ее взять? У нас есть только танковые бригады!

    — Третий узел развития событий связан с введением войск в Чечню для наведения конституционного порядка, — продолжал Волин. — Началась странная война: шаг вперед, два назад, моратории и перемирия накануне победы федеральных сил, сдерживание армии, впрочем, это всем хорошо известно. Но мало кто знает, что Дударик уже договорился с московской группой — теперь ее состав значительно изменился и обновился, — пообещал возобновить платежи и создать мирный коридор для трубопровода. Поэтому сейчас начинается четвертый узел. На днях в столицу доставят два миллиона долларов, и колесо закрутится в обратную сторону… Криминальный режим Дударика сохранится, несколько тысяч убитых солдат и офицеров спишут по графе «безвозвратные потери», российское руководство сделает вид, что плевок в лицо — обычнейшее дело, не стоит придавать этому большого значения…

    — Какие предложения имеются у нас? — поинтересовался Борисов.

    — Их два, — отозвался Карпенко и выставил растопыренные пальцы, чуть согнутые и напряженные, будто готовые ударить в глаза противнику. В комнате загустела напряженная тишина, только с треском горели дрова в камине.

    — Перехватить деньги — раз! — один палец согнулся. — И задействовать наконец план «Зеро» — два!

    Тишина стала совсем густой. План «Зеро» предполагал физическую ликвидацию главаря криминального режима Чечни. Он много раз обсуждался и в официальных органах, и в теневых структурах, но у первых не хватало политической воли для принятия «острого» решения, а у вторых находились причины откладывать то, что должно было сделать и не делало государство. Ведь акция требовала значительных материальных расходов и риска для жизни.

    — Какие будут мнения? — спросил Карпенко и поморщился: суконно‑бюрократический штамп — отрыжка сотен партийных и всяческих других собраний — прорвался наружу сам собой.

    — Надо ли нам брать на себя «Зеро»? — Черкасов впервые проявил к происходящему больший интерес, чем к огню в камине. — Во сколько он обойдется? И какую выгоду принесет?

    — Ну, если говорить о материальной стороне, то порядка десяти миллионов долларов. У меня уже есть договоренность с… некоторыми людьми из азербайджанских нефтяных кругов, чрезвычайно заинтересованных в проекте «Черная река». Они больше потеряют, если нефтепровод не пойдет через Чечню, — как в денежном, так и в политическом смысле.

    — Десять миллионов «зелеными» — это солидно… — присвистнул Черкасов.

    — Но это еще не все. Мы берем на себя то, что боятся или не могут сделать нынешние руководители. Ведь народ видит, что скрывается за их речами о путях мирного урегулирования. Любой разумный человек понимает: задача, поставленная войскам при вводе в республику, саботируется. Солдаты и офицеры подставлены под пули и брошены на произвол судьбы! Тысячи убитых на совести этой клики, а она изображает, будто так и нужно! А мы сделаем работу, которую не хотят выполнить своекорыстные политики, и очень убедительно заявим о себе. Симпатии населения и армии будут на нашей стороне. Это пригодится в дальнейшем.

    — Разумно, — проговорил Борисов. — Если акция пройдет успешно, мы наберем много очков.

    — Пожалуй, — кивнул Рубин. Черкасов, Волин и Аркадьев придерживались того же мнения.

    — Значит, в принципе вопрос решен, — подытожил Карпенко. — Думаю, деньгами должен заняться Сергей.

    Спецназовец кивнул.

    — А я проведу «Зеро». Возражений нет? Тогда оговорим детали…

    Возражений не было. «Белый орел» привык к активным действиям.


    * * *

    — Какая к черту экология… Все вспомогательное оборудование вышло из строя, легкие корпуса протекают, системы осушения отсеков не действуют, блоки аварийной защиты не включаются, — Чижик в отчаянье махнул рукой. — Знаете, как мы поддерживаем плюсовую температуру в реакторных отсеках?

    — Как? — Сергей Петрович слушал внимательно и с неподдельным интересом.

    — «Козлами», как в строительных бытовках! А эти идиоты из местной администрации хотели отрубить нам свет! Знаете, что тогда? Вода с ЖРО замерзнет, разорвет трубопроводы, и все Приморье превратится в зону радиоактивного бедствия! А кто будет виноват? Конечно, Чижик!

    Капитан‑лейтенант и представитель Государственной Думы шли вдоль пирса, к которому приткнулись носами списанные АЛЛ устаревших образцов. Ракетная «акула» и торпедная «барс», еще более древняя «раскладушка», а вот и вообще первое поколение — «китенок»… Даже внешне они имели жалкий вид, и не нужно было быть специалистом, чтобы понять: это уже не боевые корабли, а аварийный металлолом.

    — Я выкинул их с базы, ну погорячился, пуганул пистолетом… Так они пригрозили пожаловаться прокурору! И пожалуются! И опять, кто будет виноват?!

    Чижик кричал во весь голос, но сильный ветер с моря рвал и комкал слова, унося мешанину звуков в окутывающий берег туман. Между лодками плескалась замусоренная, пахнущая соляркой, железом и радиацией холодная вода.

    — Это ты напрасно, — Сергей Петрович заботливо взял офицера под руку. Ветер бил в лицо, развевал полы черной флотской шинели и кожаного, на меху пальто, выдувал тепло «Белого аиста» и приводил Чижика в бешенство. — Знаешь, как могут раздуть… Превышение власти, угроза оружием, недолго и под трибунал загреметь. Кстати…

    Он замолчал, нахмурился, словно крепко задумался, наконец тряхнул головой, будто принял нелегкое, но единственно правильное решение.

    — Не хотел говорить, но будет лучше, если ты узнаешь заранее. У тебя зреют большие неприятности в Москве. Какое‑то уголовное дело и вроде катится прямо к трибуналу.

    Координатор внимательно наблюдал за лицом разрабатываемого. Чижик побледнел и захватил ладонью подбородок, как бы проверяя качество бритья. Но сегодня он не побрился и должен был ощутить скрип суточной щетины.

    — Сволочи! Мне этот гад Дронов уже звонил… Значит, решили повесить все на меня! Нашли крайнего…

    — К сожалению, так и есть. Ты выбран козлом отпущения. Они хотят арестовать тебя прямо здесь и под конвоем везти через всю страну. Как будто ты и есть самый главный в России преступник.

    Из внутреннего кармана Сергей Петрович достал плоскую серебряную фляжку, отвинтил крышку.

    — На, полечись, расслабься.

    Капитан‑лейтенант жадно, в несколько глотков, выпил двести пятьдесят граммов обогащенного ионами серебра коньяка.

    — Что же делать? — он вытер губы тыльной стороной ладони. — Я не хочу за решетку! Лучше пуля в висок!

    — Пошли обратно, холодно, — Сергей Петрович развернул безвольную фигуру, обтянутую казенным сукном, обнял за плечи и повел к берегу. — Стреляться глупо. Пусть виноватые вышибают себе мозги. А тебе за что умирать? За чужие грехи?

    Вышедшие в тираж субмарины в упор рассматривали подготовленного к списанию офицера, такого же жалкого и никчемного, как они сами. Чижику казалось, что окуляры перископов поворачиваются вслед за ним, словно холодные страшные глаза без зрачков.

    — Что же делать? — в безнадежной тоске повторил он, повернувшись к старшему товарищу, который мог дать спасительный совет, а то и оказать действенную помощь. В данный момент Сергей Петрович являлся для него самым близким человеком, единственным другом на всем белом свете.

    — Делать… Какая‑нибудь из этих лодок может плавать?

    — Нет. Это просто хлам. А что?

    — Жаль. Можно было сесть, задраить люки — и адью! Пишите письма и шлите повестки до востребования!

    Чижик остановился. Авторитетный и уважаемый человек повторил его собственные мысли. Правда, в своей голове они воспринимаются по‑одному, а высказанные вслух другим — совершенно иначе. Но сказанное не вызвало внутреннего протеста.

    — И куда?

    — Есть много мест. И у меня достаточно возможностей, чтобы устроить тебя в каждом из них. Причем не хуже, чем здесь. Наоборот — намного лучше.

    — Да ну… Разве это так просто… Ничего не выйдет…

    Он не произнес ни слова о воинском долге и верности родине, не вспомнил про присягу и про то, что бегство за границу является одним из самых тяжких государственных преступлений. Наверное, потому, что эти понятия уже давно превратились в затертые идеологические штампы, на которые в современной жизни никто не ориентировался. В сознании пульсировали совсем другие мысли. Если исправное оборудование «барса» переставить на «акулу», подлатать легкий корпус, поставить новые аккумуляторные батареи, перебрать дизель… Нет, ерунда… Можно, конечно, нырнуть, с риском навсегда остаться под водой, но запустить реактор совершенно нереально, а куда уйдешь на дизеле? Ресурсов продовольствия, воды, солярки, сжатого воздуха — ничего нет. Запаса хода, свободы маневра — нет. А ведь обязательно начнется преследование, тарахтящий металлолом накроют с первого залпа, и списанная лодка превратится в стальной гроб для всего экипажа… Хотя откуда возьмется экипаж?

    — Ничего не выйдет, — повторил капитан‑лейтенант и вздохнул. — А жаль.

    Координатор правильно истолковал и слова разрабатываемого и его вздох. Чижик был готов сделать то, чего от него ждали, но не имел технической возможности. Посмотрев на субмарины вблизи, Сергей Петрович в этом окончательно убедился. Странно! На что рассчитывал Поплавский? Он никогда не надеется «на авось» и тщательно просчитывает все варианты. Зачем же было спецрейсом отправлять через всю страну его и еще восемь бывших подводников?

    Они подошли к обшарпанному зданию штаба. Внутри было холодно, дежурная смена не снимала шинелей.

    — Радиограмма, товарищ командир, — молодой лейтенант с прыщавым от авитаминоза лицом протянул заполненный неровным почерком бланк.

    Чижик бегло просмотрел текст, потом прочитал внимательнее и даже присвистнул.

    — Для временного отстоя до принятия решения на списание принять корабль «К‑755» и обеспечить его охрану, — вслух прочел он. — Вот блин! Это же «барракуда», я на ней плавал… Новая лодка, какое, к чертям, списание!

    Он осекся и вперился взглядом в Координатора. Тот, в свою очередь, смотрел на капитана. Случайность? Таких кинематографических совпадений в жизни не бывает… Сергей Петрович вспомнил многозначительный прищур Поплавского. Похоже, восемь моряков не зря ждут в поселке неподалеку от базы!

    — И еще, — прервал затянувшуюся паузу дежурный. — Вас вызывают в прокуратуру флотилии. Завтра к десяти.

    — Чтоб они сдохли! — выругался Чижик, и в его глазах появилось новое выражение. Такое, как двадцать минут назад на пирсе.

    — Когда придет лодка? — поинтересовался Калядов.

    — Завтра в середине дня, — ответил капитанлейтенант. Они обменялись многозначительными взглядами.


    * * *

    Ракетный подводный крейсер стратегического назначения «К‑755» шел со скоростью двадцати узлов на шестидесятиметровой глубине. Стальная махина размером с четырехподъездную хрущевскую пятиэтажку продавливала вязкую массу воды, оставляя позади завихрения и воронки водоворотов. Как всегда в конце похода, на борту царило приподнятое оживление: матросы чаще улыбались, травили анекдоты, добродушно разыгрывали друг друга. Такая атмосфера складывается обычно после выполнения тяжелой и ответственной работы, когда осталось прибраться, сложить инструменты, вымыться и отправиться по домам. А экипажу «барракуды» предстояло преодолеть последние четыреста миль в их морской жизни: более половины уходили на дембель, остальным дослуживать на берегу, дышать свежим воздухом, ходить по твердой земле и отдыхать от изнурительных «автономок». Поэтому настроение у всех было отличным, свободные от вахты набились в каюткомпанию, где Ваня Сазонов бацал под гитару песню про северный подводный флот.

    +++

    Назад уходит пирса полоса,

    Швартовый лязгнул крюк.

    И, отрезая голубые небеса,

    Стальной задраен люк.

    На глубине смотри во все глаза,

    Но не увидишь ты беды.

    Над головой холодная вода

    И голубые льды…

    +++


    * * *

    Льды Северного Ледовитого океана остались позади, так же как и холодные воды Берингова моря. «Барракуда» обогнула Камчатку, пересекла южную часть Охотского моря и приближалась к проливу Лаперуза. А от него до бухты Ольга — рукой подать…

    Аппетитно пахло выпекаемым хлебом, впереди ждал редкий как в армии, так и на флоте праздничный ужин, считанные часы оставались до берега, маловероятны всякие ЧП, авралы и учебные тревоги. Мичманы помягчели: раз лодку ставят на прикол и их ждут перемены в жизни, ну да чего беспокоиться, дело служивое, была бы шея, а хомут найдется. Вон квадратный гиревик Ивантеев тоже всунулся в проем люка, слушает, расслабляется.

    +++

    А жизнь идет, как маятник в часах, реакторы гудят.

    Сквозь расстояние зеленые глаза в твои глаза глядят.

    Но сколько плавает еще с войны неразорвавшихся мин…

    Бывают криками отсеки полны агонизирующих субмарин!

    +++


    * * *

    «К‑755» тоже агонизирует, хотя это и не бросается в глаза. Ход хороший, оборудование исправно, шестнадцать ракет с ядерными головками затаились в пусковых шахтах, и у каждой своя цель имеется. Только с корпусом что‑то не то происходит, значит, поставят лодочку на отстой, разукомплектуют да спишут. Что там такое с корпусом, матросов особо не интересует, главное — сейчас не развалится, и ладно. Да и мичмана в технические тонкости не вдаются, не их это уровень. А офицеры… Командир, кап‑раз Семенов уже все сроки выслужил, спит и видит пенсионный покой. Его первый зам Попов идет на повышение, получает свой корабль. Зам по личному составу Ковалев тоже выдвигается в штаб флота, штурман Евгеньев отправляется в академию, командиры боевых частей перемещаются кто на равную, кто на более высокую должность. Так что эта странная коррозионная усталость корпуса офицеров тоже не очень занимает.

    +++

    Мы доверяем нашей лодочке сполна,

    Ее конструкторам.

    Но если все‑таки осилит глубина,

    Придется плохо нам.

    И не поможет нам торпедный аппарат,

    И респиратор не спасет.

    Ведь не проломишь спинами ребят

    Восьмиметровый лед…

    +++


    * * *

    Сазонов прихлопнул струны ладонью, оборвав звенящий аккорд на трагической ноте. На миг в каюткомпании наступила тишина.

    — Панические песни поешь! — на всякий случай строго сказал Ивантеев. И перед тем, как уйти, припугнул:

    — Услышит Лисков, вмиг на карандаш возьмет!

    Капитан третьего ранга Лисков — "особист. Это на обыденном языке. Правильно его должность называется по‑другому: оперуполномоченный отдела военной контрразведки Северного флота. Третий главк бывшего КГБ СССР, а ныне — ФСБ России. Когда‑то эти отделы именовались «особыми», с тех пор и пошло…

    Военная контрразведка действует во всех округах, воинских частях, соединениях, группах войск, флотах, флотилиях и на крупных кораблях, а уж на ракетном крейсере — всенепременно. Но если на берегу контрразведчики занимают действительно особое положение, командирам курируемых частей не кланяются и вообще «держат дистанцию», то на море — в корабле, а тем более в подводной лодке какая дистанция…

    Есть у Лискова отдельная каюта, и собственные шифры, и доступ в радиорубку в любое время, и пистолет он хранит прямо в каюте, в сейфе, а не в оружейной пирамиде в Центральном посту, как все офицеры. Последнее обстоятельство поддерживает легенду о том, что, заподозрив командира ядерного ракетоносца в измене, контрразведчик имеет право застрелить его на месте. На самом деле это не так: была когда‑то такая инструкция, да давно устарела и отменена. Но командиры этого наверняка не знают, кто их знакомит с документами ВКР! Потому относятся к оперуполномоченным с уважением и некоторой опаской.

    И все же лодка есть лодка. Когда загорелся электрощит и отсеки задымились, Лисков, как и все, надел «ИДА‑59» и наравне с матросами ликвидировал возгорание. А что делать? Тут в отдельной каюте не отсидишься!

    Но последнее время особист проводил в каюте. Он был единственным офицером, который заинтересовался, откуда взялась эта электрохимическая коррозия. Ну понятно, слабые токи на корпусе, морская вода действует как электролит, начинается постепенное вымывание молекул, ослабление металла… Однако это известно каждому морскому инженеру и при конструировании кораблей учитывается: существуют компенсационные системы, позволяющие эксплуатировать лодку до двадцати лет. А «барракуде» всего семь, хотя в акте технического освидетельствования возраст лодки на три года завышен. Почему? И комиссия внеплановая… По какой причине она появилась? Рекомендации проверяющих нарочито туманны, но ясно: корабль пойдет на списание. Раз — и все! Как будто все остальные субмарины флота находятся в идеальном состоянии, не подвергались многочисленным ремонтам и не являются более подходящими кандидатами для базы отстоя! Странно… И дальнейшие карьеры офицеров спланированы настолько удачно, что принятое решение всех устраивает, а ведь так бывает очень редко. Крайне редко. Практически никогда не бывает.

    Лисков сидел за крохотным откидным столиком и рисовал чертиков в прошитом и опечатанном рабочем блокноте. У особиста все секретное, даже эти рогатые фигурки — плоды бесплодных раздумий и тоски. В кровь и плоть намертво въелась привычка не доверять обычным листкам бумаги, которые могут упасть на пол, затеряться под кроватью или среди газет, а в конечном счете оказаться в руках врага. Потому что атомный подводный флот России является объектом разведывательных подходов со стороны вероятного противника. Значит, враг в любой момент может заглянуть тебе через плечо. Так учили в Высшей школе КГБ, на такой презумпции строится вся служба контрразведчика. Именно поэтому Дисков живет в каюте один, а не вчетвером, как другие офицеры. Именно поэтому он не может поделиться своими подозрениями ни с командиром, ни с кемлибо еще на борту. Только и остается в тягостных раздумьях рисовать чертиков, как будто они смогут отве — тить на мучающие его вопросы.

    Потому что ответы из отдела ВКР флота только усугубили сомнения. «Главкомат ВМФ санкционировал перегон корабля на базу отстоя по причине коррозионной усталости корпуса. Материал с контроля снят». И все. На его доводы просто не обратили внимания. А это только усилило подозрения. Ведь кому выгоден вывод с боевого дежурства ракетного крейсера? Кто заинтересован, чтобы один из самых боеспособных атомоходов Северного флота сгнил у пирса базы отстоя? Конечно, враг! Но санкцию на это вредительство дал не враг, а Главное командование Военно‑Морского Флота страны. Так может…

    Капитан третьего ранга даже для самого себя боялся сделать вытекающий из этого вывод. Когда свежеиспеченный лейтенант флота Лисков прибыл на свою первую лодку, он был преисполнен желания разоблачить хитрого, тщательно замаскированного иностранного шпиона. Но вводивший в должность наставник — старший оперуполномоченный Кривенко с улыбкой похлопал новичка по плечу:

    — Я за двадцать лет ни одного шпиона не видел, да и ты не увидишь. Потому что шпион появляется тогда, когда мы глаза водкой залили да ушами прохлопали. Мы должны профилактику вести, предупреждать «инициативу» и разведывательные подходы, обеспечивать сохранность гостайны и предотвращать утечку информации. Ясно?

    Такой ответ несколько разочаровал молодого особиста, но жизнь показала, что Кривенко был прав на все сто. К контрразведчику стекалась информация о пьянках матросов и пьянках офицеров, о мелких кражах коков и тыловиков, о рассказанных в кубрике политических анекдотах и захваченных в поход порнографических журналах, о нарушении противопожарных правил и конфликтах в семье замполита… Все эти прегрешения являлись до мозга костей нашими, российскими, происками западных спецслужб здесь и не пахло.

    За всю службу Лисков только дважды столкнулся с фактами, напрямую относящимися к деятельности контрразведки. Один раз салага‑первогодок похвастал в письме к приятелю мощью крейсера, на котором служил, приведя для наглядности несколько тактико‑технических характеристик. И хотя все эти данные имелись в морских справочниках НАТО, парня обвинили в разглашении государственной тайны и пытались отдать под трибунал. Судебный процесс и обвинительный приговор были выгодны отделу ВКР, так как показывали результативность его работы, но военный прокурор заартачился. Не потому, что считал содеянное малозначительным — по чисто формальным соображениям: раз письмо перехвачено цензурой и не вышло за пределы части, значит, разглашения тайны не произошло. Салагу отдали на поруки, списали на берег в хозвзвод, а после дембеля послали следом секретное письмо, закрывающее пути к более‑менее престижной работе, учебе в вузе, выезду за границу. Это называлось профилактированием. И действительно, вкалывая в каких‑то механических мастерских, трудно выведать, а еще труднее выдать самую завалящую государственную тайну.

    Второй случай был похлеще и наделал переполоху не только в штабе флота, но и в Главкомате ВМФ. РПКСН заступил на боевое дежурство, и уже через неделю похода при ежедневном контроле функционирования приборов, систем и механизмов было выявлено короткое замыкание ни много ни мало… в кабеле запуска стратегических ракет! Причиной неисправности стала иголка, загнанная в жгут проводов неизвестным злоумышленником. Это уже был почерк матерого врага, посягнувшего на святая святых — ракетно‑ядерный щит Родины! Лисков не спал трое суток и наконец разоблачил преступника. Мичман Рожков, двадцати трех лет, прекрасные характеристики и безупречный послужной список. Жена готовилась рожать, и мичман подал несколько рапортов с просьбой оставить его на берегу, но командование не вошло в положение… Закоротив кабель, Рожков рассчитывал, что лодка вернется на базу. Он не знал про дублирующую систему, поэтому все шесть месяцев похода просидел под арестом, а по возвращении получил восемь лет.

    И салага, и мичман не были похожи на агентов международного империализма. Обычные социалистические дебилы. Засаживая в кабель иголку. Рожков не думал об ослаблении ракетно‑ядерного щита или о снижении обороноспособности страны. Он думал о беременной Машке, о злющей теще, о неработающем отоплении… А на ракетно‑ядерный щит ему, по большому счету, было наплевать.

    Лисков даже немного жалел его, и как‑то раз мелькнула крамольная мысль, что Рожков стал жертвой исполненной идиотизма бюрократической флотской системы. Ведь вряд ли такая ситуация могла возникнуть на американском ракетоносце «Огайо»… И хотя дело Рожкова принесло ему внеочередную звездочку на погон, контрразведчик не считал, что разоблачил врага. А сейчас, исчеркивая спецблокнот карикатурными рогатыми фигурками, он приходил к убеждению, что санкцию на списание «барракуды» дали настоящие враги, заседающие на самом верху — в Министерстве обороны.


    * * *

    Адмирал флота Истомин не был похож на настоящего врага Российской Федерации так же, как и контр‑адмирал Косилкин. В данный момент в них трудно было распознать и адмиралов — обычные кряжистые рассейские мужики, разгоряченные удачной охотой, в камуфляжных комбинезонах с налипшими чешуйками сухого камыша и в проглядывающих из‑под распахнутых воротников тельняшках.

    — …"Интурист" только ввел охотничьи туры, вот два американских сморчка и прибыли… Заплатили, значит, они две тысячи долларов каждый — по тем временам агрома‑аднейшие деньги, — смачно рассказывал Истомин.

    У него было обветренное морщинистое лицо бабника и выпивохи и хитроватые маленькие глазки, выдающие умение вести дела исключительно в свою пользу. Если бы Истомин был трактористом, ни одной бабке не пришло бы в голову просить его вспахать огород «за так», без магарыча. Но трактористов не слушают с почтительным вниманием сановитые руководители, манеры которых выдают элитную породу комсомольско‑партийных конюшен. Их за столом сидело шестеро, и все только рты не раскрыли, чтобы продемонстрировать живейший интерес к рассказываемой истории. Даже на закуски и водку внимания не обращали.

    — Экипировка сказочная, ружья — «ремингтоны» штучные, тогда у нас таких и не видели, куртки для любой погоды, высокие шнурованные ботинки…

    На поляне центральной усадьбы Камышихинского заповедника горел костер, егеря сноровисто свежевали огромного кабана, которого Истомин уложил со ста метров одним выстрелом, чему все были очень рады, хотя и по разным причинам. Организаторы мероприятия потому, что сумели потрафить высокому гостю, егеря — потому что все завершилось довольно быстро и теперь не придется до глубокой ночи бегать по горам, выслеживая очередного секача, сам адмирал — потому что продемонстрировал этим периферийным лаптям настоящий класс стрельбы. Вряд ли был рад исходу дела добытый кабан, но его мнение никого не интересовало.

    — Мужики шесты в берлогу запустили и давай шуровать, — продолжал Истомин, показывая руками, как именно они это делали. — Шуруют, шуруют — ничего!

    Главнокомандующий Военно‑Морского Флота страны и начальник Управления стратегических подводных ракетоносцев прибыли инспектировать строительство новой базы Черноморского флота под Новороссийском. Охота была обязательным сопутствующим мероприятием, жестом гостеприимства и уважения со стороны непосредственно подчиненных начальников и местных властей.

    В таких случаях, несмотря на общее оживление и веселье, отдыхает только один человек — старший по должности и званию. Для всех остальных это работа, причем очень ответственная, схалтурить здесь гораздо рискованней, чем провалить выполнение прямых служебных заданий. Кроме главкома, на поляне заповедника свободно себя чувствовал лишь Косилкин, находившийся с Истоминым в товарищеских отношениях уже много лет. Командующий Черноморским флотом и два его зама, зам губернатора края и мэр Новороссийска хотя и делали вид, что с интересом слушают адмиральские байки, на самом деле обдумывали, каким образом лучше задать свои вопросы, чтобы получить положительные ответы. А потому находились в несколько напряженном состоянии, и улыбки у них получались не вполне натуральные.

    Остальная челядь — адъютанты, порученцы, референты, штабные и исполкомовские шнурки, обслуга базы и егеря к главным гостям не приближались и были озабочены лишь тем, чтобы угодить своим начальникам. А поскольку любой прокол, да что там прокол — любая шероховатость, ничтожная заминка: пережаренное мясо, перекинутая по неосмотрительности или не вовремя наполненная стопка, «не такой» взгляд или невпопад сказанное слово, — могли вызвать быструю и жестокую расправу, то поводов для веселья у них не было вовсе. Они делали тяжелую и изнурительную работу, опытный взгляд мог это определить без особого труда.

    Лишь один человек не лез из кожи вон, чтобы угодить хозяину. Невысокий плотный мужчина с покатым лбом и глубоко посаженными глазами‑буравчиками уверенно и по‑хозяйски расхаживал среди суетящейся обслуги, будто контролировал качество выполняемых работ. Это был капитан второго ранга Мотин — помощник Косилкина по особым поручениям. Вытащив из висящих на поясе ножен обоюдоострый клинок, он подошел к распятому, словно на жертвеннике, кабану, раздвинул острой сталью густую жесткую щетину, коротко полоснул по вене и подставил жестяную кружку под струю не успевшей свернуться крови.

    — …а потом затеялись фотографироваться с трофеем: дали нашему мужику аппарат, показали, где нажимать, а сами на тушу залезли, мостятся поудобней, — Истомин поерзал на грубой скамье, демонстрируя, как победители устраивались на убитом медведе. — А он возьми и оживи! На минуту, на миг какой‑то ожил, заревел и стал подниматься, но тут же лапы подогнулись, и опять на землю упал. Только американцы за этот миг в штаны наложили. Так потом и отмывались кое‑как, ни амуниция не помогла, ни «ремингтоны» их скорострельные…

    Адмирал захохотал, и сидящие вокруг стола захохотали, только Косилкин слабо улыбнулся — он много раз слышал эту историю.

    — А какая тут мораль? — спросил Истомин. И, не дожидаясь ответа, выпалил:

    — Такая, что если кишка тонка, то никакие «ремингтоны» не помогут! А наши мужики с обычными старенькими двустволками шатунов валят! С рогатиной выходили! А американцы ходили на медведя с рогатиной?

    — Никогда!

    — Ни в жизни!

    — Вы очень правильно сказали — кишка тонка!

    Никто из присутствующих не являлся знатоком охоты на медведя в Соединенных Штатах, но порыв их был единодушен. Когда старший обозначил свое мнение, единодушными быть легко.

    — Так давайте выпьем за русского мужика! — Истомин взметнул вверх хрустальный стакан с водкой, и сидящие за столом люди столь же дружно его поддержали.

    — Не хотите, товарищ адмирал? — бесшумно подошедший Мотин, наплевав на субординацию, протянул помятую жестяную кружку. — Кровь убитого зверя его силу передает…

    Истомин чуть замешкался, мгновенно наступила тишина, ибо дерзкий поступок неизвестного «нижнего чина» мог потребовать решительного осуждения либо, наоборот, — снисходительной похвалы. Но адмирал был в ударе и решительно взмахнул рукой:

    — Давай!

    Он сделал большой глоток и поспешно запил водкой, а кружку передал Косилкину, тот с явным отвращением пригубил и протянул кружку дальше — заместителю губернатора. Теперь ни у кого выбора не было, причащаться пришлось всем. Кто пил, кто просто прикладывал к губам, Истомин, скривившись, наблюдал. Его подбородок был перепачкан кровью.

    — Ну а ты сам‑то? — тяжелый адмиральский взгляд уперся Мотину в переносицу.

    — Запросто! — не тушуясь, он взял кружку у подавляющего рвотные приступы мэра. — Да тут уже почти не осталось!

    Поведение кап‑два было на грани фола, а может быть, уже перешло эту грань. Потому что держался он как равный с равными, что являлось недопустимым нахальством, если, конечно, подобная фамильярность не подкреплялась родством с кем‑то из сильных мира сего. Но обычно высокое покровительство не хранится в тайне. А раз никто ничего не знает…

    — Ты нам зубы не заговаривай! — тонким от возбуждения голосом вскричал мэр. — Пей давай!

    Мотин пожал плечами.

    — Какие проблемы? Я прям из кабана напьюсь и сырым мясом заем.

    — Пошли, посмотрим! — Истомин вскочил первым, за ним поднялись остальные. Начинался эпизод, не предусмотренный программой.

    С кабана уже сняли шкуру и вытащили внутренности, вскрытую грудину распирало полуметровое топорище. Мотин с ходу засунул голову внутрь, раздалось глухое чавканье.

    — Во дает! — усмехнулся Косилкин. — Зверь!

    В его голосе отчетливо звучало одобрение, и это почему‑то не понравилось Истомину.

    — Зверь, говоришь? Сейчас посмотрим!

    Резким рывком он вырвал топорище. Раззявленная туша закрылась, ребра накрепко зажали мотинскую шею. Тот что‑то закричал, но из сыромясного плена вырвались наружу лишь невнятные глухие звуки. Истомин рассмеялся, и еще пять человек зашлись в хохоте, только Косилкин не веселился: в глазах у него появилось выражение человека, которому бросили под ноги гранату с выдернутой чекой.

    Мертвой хваткой вцепившись в скользкие ребра, Мотин разжал импровизированный капкан и выпрямился. Его лицо, волосы, шея были перепачканы кровью. И руки были в крови, это заметили все, потому что левая схватила висящие на поясе ножны, а правая выдернула тускло отблескивающий обоюдоострый клинок.

    Смех оборвался. Глубоко посаженные глаза сейчас казались не буравчиками, а срезами пистолетных стволов. В этот миг ответственные флотские и гражданские руководители вдруг ощутили, как исчезла защищающая их аура должностной значимости, персонального авторитета, сословной кастовости. Шелуха цивилизации осыпалась, обнажив вечные и непреложные истины, которые невозможно толковать двояко: вот земля, вот огонь, вот нож, вот туша кабана, вот готовый на все человек. И через мгновение все они превратятся в точно такие освежеванные туши…

    Стволы безошибочно остановились на Истомине.

    — Павел! — предостерегающе крикнул Косилкин. Он лучше других представлял, что может сейчас произойти.

    И тут же будто сработал невидимый выключатель — напряжение исчезло так же внезапно, как и появилось. Клинок полоснул по многострадальному кабану, отхватив небольшой кусочек кровавого мяса. Мотин сунул его в рот, пару раз жевнул и проглотил.

    — Как и обещал, товарищ адмирал!

    У Истомина дернулась щека.

    — Ладно, пойдем выпьем, — главком тронул Косилкина за рукав. И тихо, чтоб никто не услышал, спросил:

    — Зачем ты возишь с собой этого зверя? Он ведь мог меня запороть, как кабана!

    — Не обращайте внимания, Александр Иванович. Паша надежный парень, я ему доверяю. Это он занимается лодкой.

    — Да? Ну и что там?

    — Завтра она будет на базе отстоя. Снимем ракеты, спишем экипаж, по документам она почти металлолом. На той неделе Богомазов подмахнет постановление правительства и мои люди отгонят ее корейцам. Там рукой подать. А деньги уже поступили, я проверял.

    — Ладно, хватит болтать! Это твои дела и твой риск. Я ничего не знаю, если засветишься — первый с тебя шкуру спущу.

    Кряжистые мужички в камуфляжных комбинезонах направились к столу, где их с нетерпением ожидали верные сотрапезники. Мероприятие шло по плану. Адмиралы гордились тем, что все их мероприятия проходят так, как задумано.


    * * *

    Вновь назначенный начальник только воссозданной Службы внутреннего контроля при Главном управлении охраны генерал Верлинов сидел в том же кресле, которое занимал много лет. Кресло стояло в том же самом кабинете, а кабинет находился в прежнем комплексе зданий, который ранее именовался одиннадцатым отделом КГБ СССР, а потом недолго — Управлением по безопасности специальных технических объектов. В последние годы к переименованиям и сменам вывесок попривыкли, к тому же Служба, как и многие специальные подразделения, не имела вывески как таковой. Поэтому для личного состава главным изменением стало возвращение бывшего начальника и связанные с этим кадровые перемены.

    Вслед за Дроновым арестовали начальника оперативного отдела Бобрикова и его подчиненного Кирея. Подробностей никто не знал, но просачивающиеся сквозь любые двери слухи связывали аресты с провалом государственных заданий, гибелью людей и незаконными методами ведения дознания, приведшими к смерти начальника института Данилова.

    Если первая волна проводимых Дроновым кадровых перемещений смела сотрудников, приближенных к Верлинову, то теперь процесс пошел в обратную сторону. В приемной генерала сидели те, кто после его ухода попал в опалу. В кабинете начальник Службы беседовал с отправленным в отставку майором Межуевым.

    — Вы провалили операции «Передача» и «Расшифровка», — ровным голосом говорил генерал, рассматривая сидящего перед ним бывшего подчиненного. Прямая спина, широкие плечи, строгое, характерное для «комитетчика» лицо — даже удостоверения можно не предъявлять… Стандартный костюм, свежая сорочка, строгий галстук. Верлинов ценил аккуратность.

    — Но вы не были замечены в непорядочности, подлости или своекорыстии. Вполне возможно, что прошлые неудачи вызваны неблагоприятным стечением обстоятельств.

    — Так и было, товарищ генерал, — кивнул майор, уже понимая, какие перемены могут произойти в его судьбе. — Строго говоря, я не проваливал операций. Просто не смог добиться положительного результата. И вряд ли здесь моя вина. Асмодей оказался такой рыбой… Хотя, конечно, я должен отвечать за своего агента.

    — Хотите вернуться на службу? — в лоб спросил генерал.

    «Хочу», — чуть не вырвалось у майора, но он сумел сдержаться.

    — Смотря кем. У меня уже голова седая, в этом году сорок восемь стукнет. Мальчиком на побегушках быть вроде поздновато…

    — Вы стояли в резерве на замещение должности начальника оперативного отдела. Она вас устраивает?

    — Да.

    — Тогда пишите рапорт. Первоочередные задачи: разобраться с личным составом и найти трех человек — наших бывших сотрудников Скороходова и Попову, а также некоего Бузуртанова — коммерсанта, который может быть причастным к их исчезновению. Здесь исходные документы.

    Верлинов приподнял тонкую папку, но, когда Межуев встал и протянул руку, положил ее на место.

    — После того, как кадровики вас оформят.

    Межуев сдержал улыбку. Шеф всегда был большим педантом.

    Выходя из кабинета, майор столкнулся с капитаном Васильевым — лучшим знатоком секретных подземелий Москвы. Последнее время он прозябал на складе горюче‑смазочных материалов. Теперь, похоже, его карьера резко изменится. Межуев понимающе подмигнул коллеге.

    Васильева генерал встретил как старого друга: обошел стол, приветливо улыбнулся, поздоровался за руку.

    — Я не успел выполнить свое обещание, — сказал он, похлопав пальцем по плечу штатского пиджака капитана в том месте, где на мундире располагается погон. — Майорскую звезду за операцию «Пустыня» вы заслужили, и я в любом случае подпишу приказ сегодня же. Но у меня есть для вас еще одно предложение. Как вы смотрите на то, чтобы возглавить первое отделение?

    — Что? — удивился Васильев.

    Первое отделение являлось боевым, или, как стало модно в последнее время говорить, силовым подразделением одиннадцатого отдела. Оно включало сорок восемь физически крепких и отлично подготовленных для рукопашного и огневого боя прапорщиков и офицеров.

    — А почему бы и нет? — Верлинов улыбнулся еще шире. Сегодня он выступал в роли раздающего подарки Деда Мороза, и эта роль ему нравилась. Правда, руководя специальной службой, раздавать подарки приходится реже, чем что‑либо отнимать. Например, секреты, здоровье, свободу, а иногда и жизнь.

    — Почему бы и нет? Вы скажете, что никогда никем не руководили, а только исполняли приказы?

    Васильев кивнул.

    — Но вы были отличным исполнителем. И, кстати, хорошо организовывали оперативные мероприятия и боевые действия. В Каракумах грамотно руководили боем. И потом, первое отделение — это не штаб, не аналитический сектор и даже не оперативный отдел. Здесь ставится предельно конкретная боевая задача, которая должна быть выполнена быстро, точно и с наименьшими потерями.

    Верлинов вернулся на свое место за столом.

    — Итак?

    Капитан вспомнил провонявший соляркой и бензином склад, мятые пачки накладных и квитанций, продувные рожи прапорщиков, так и норовящих пустить налево хоть десять литров топлива…

    — Я согласен.

    — Ну и хорошо, — по тону чувствовалось, что генерал не сомневался в его ответе. — Задача: усилить подразделение, довооружить новейшими образцами, снабдить снаряжением для работы под землей. Вам предстоит тщательно прочесать все спецтуннели, проверить каждый метр, заглянуть в каждую трещинку. Эта работа давно не проводилась, и там могло произойти черт знает что! Вопросы есть?

    — Нет вопросов, товарищ генерал! — Васильев четко обозначил строевую стойку. — Разрешите идти?

    — Идите, товарищ майор, — добродушно сказал Дед Мороз.

    Закончив с кадровыми вопросами, Верлинов достал из сейфа скоросшиватель, в котором находились три листка, исписанных его собственным почерком. Это были сведения, полученные еще в Греции из компьютера агента‑двойника Григориадиса, работавшего одновременно на КГБ СССР и ЦРУ США. Информация восстановлена по памяти, но память у генерала была отличной.

    «Восьмой» сообщает о целенаправленном интересе иракской разведки к Московскому институту проблем расщепления ядерных материалов. По данным источника, конечной целью мероприятий является привлечение ведущих специалистов института к работе над проектом «Гнев аллаха». Изучение «Восьмым» обстановки через московскую агентурную сеть показало, что целый ряд сотрудников недоволен материальным обеспечением, постоянными задержками зарплаты и предстоящими сокращениями штатов. Контрразведывательный режим объекта ослаблен. Вербовочные подходы имеют высокие шансы на успех. «Восьмому» передано указание Центра о глубокой разработке объекта с целью предотвращения возможности реализации проекта «Гнев аллаха». Опасаясь расшифровки, «Восьмой» не хочет входить в контакт с московской резидентурой и настаивает на поддержании связи со Средиземноморским отделом, чему способствуют его маршрутные возможности. Джентльмен".

    «По информации „Восьмого", уволившийся из института Николай Соколов вместе с семьей переправлен в Ирак, где ему созданы комфортные условия и он привлечен к исполнению проекта „Гнев аллаха". Источник предполагает, что иракский режим продолжит попытки переманивания российских атомщиков, и считает целесообразной инициативу правительства США в ООН по направлению в Багдад группы экспертов с целью разоблачения работ по созданию ядерного оружия. Джентльмен».

    «С целью успешной разработки института „Восьмой" установил доверительные отношения с одним из сотрудников, присвоив ему кодовое обозначение „Ежик" и используя его вслепую. По данным „Ежика", близкий друг Николая Соколова, обозначенный кодом „Паганель", представляет ценность для разработки. Перед отъездом Соколова в Ирак „Паганель" выразил желание последовать за ним и поручил тому провести соответствующие переговоры с властями. Такой вывод сделан „Ежиком" из отрывочных высказываний „Паганеля" и его общего настроения. „Восьмой" укрепляет отношения с „Ежиком" и рассматривает возможности для его вербовки. Джентльмен».

    Верлинов закрыл папку и глубоко вздохнул. Россия сошла с ума. ЦРУ запустило щупальца в совершенно секретный институт, имеющий стратегическое значение для обороноспособности страны, установило, что там уже успешно поработали иракские спецслужбы, и, в свою очередь, начало активную разработку сотрудников. А первый отдел и столичное Управление ФСБ и в ус не дуют!

    Генерал вздохнул еще раз. Что ж, у Службы внутреннего контроля появился прекрасный повод громко заявить о себе. И показать всем, кто есть кто. Придвинув чистый лист, Верлинов привычно стал составлять план оперативных мероприятий.


    * * *

    Телефон Бобренкова не отвечал. Сливин положил трубку.

    — Кому ты все названиваешь? — спросила Маша. — Неужели завел себе бабу?

    Она стояла перед зеркалом, приблизив лицо к своему отражению, будто хотела его поцеловать. Но на самом деле очень аккуратно подводила карандашом тонкие, красиво изогнутые брови.

    — Не болтай ерунды! — огрызнулся Сливин. В подобной ситуации он бы обязательно спросил, куда собирается благоверная супруга в выходной день и зачем она надела узкие полупрозрачные трусики, кружевной, сильно открытый бюстгальтер и распечатала пакет с новыми черными колготками. Но сейчас он был очень озабочен и не обращал внимания ни на что, даже на гибкое Машино тело, хрупкость и белизну которого столь выгодно оттенял черный цвет.

    Номер Сергея Петровича тоже сигналил длинными гудками, значит, и посоветоваться не с кем. Впрочем, Сергей Петрович не из тех людей, которые дают советы «втемную», не выяснив всех обстоятельств дела до мельчайших деталей. А что он мог ему рассказать? Ну напали какие‑то бандиты на машину присланного им чеченца, какое до этого дело Сливину? И почему он беспокоится за свою жизнь? Резонный вопрос? Вполне! Что отвечать? Всего‑то не расскажешь…

    Звякнув, покатился по полу тюбик губной помады.

    — Черт возьми! Вечно, когда спешишь…

    Отставив маленькую округлую попку. Маша нагнулась. Черный нейлон рельефно обрисовывал длинные тонкие ноги. Они соприкасались в щиколотках, икрах и коленях, выше начинался заметный просвет — бедра у Маши были худоваты. Но тем самым подчеркивалась промежность, что всегда возбуждало Сливина. И этот раз не стал исключением. Озабоченность мгновенно улетучилась. Он быстро скользнул к жене, схватил ее, ощущая чуть выступающие тазовые кости, и пристроился сзади, как в позиции, изображаемой в эротических трактатах под номером два.

    — А куда это ты спешишь? — тон был игривым, и движения туловища предельно откровенно выдавали его намерения.

    — Ой! — Маша быстро выпрямилась и попыталась отстраниться, но он не отпустил, а наоборот — сильнее прижал ее к себе. — Васек, пусти, мы договорились с девчонками, я уже опаздываю…

    — Ничего, это быстро, — Сливин запустил руку под скользкую ткань, нырнул под резинку, ощутив гладкую кожу и коротко подстриженные волосы. Но только на миг. Резко присев, Маша освободилась.

    — Я действительно опаздываю! Нашел время… — в голосе отчетливо слышалось раздражение.

    Если бы мужем Маши был слесарь‑сборщик АЗЛК Иванов, или грузчик ближайшей булочной Петров, или сантехник Сидоров, он бы притащил ее за волосы в спальню и использовал свое наизаконнейшее право так, как хотел, да еще буцнул бы обнаглевшую бабу пару раз за пренебрежение супружескими обязанностями. Но доктор физико‑математических наук Сливин не был способен к столь естественному и радикальному разрешению конфликта. Интеллигентские комплексы препятствуют сексуальным поползновениям при явном противодействии партнера, его порыв мгновенно угас, вместо него нахлынула горькая обида. И Маша это сразу заметила.

    — Ну перестань, что ты надулся, — она провела рукой по взъерошенным волосам. — Что мы, времени не найдем?

    Сливин молчал. Спазм перехватил горло. Он воспринимал происшедшее как плевок в физиономию. От собственной жены.

    Извиваясь, Маша влезла в узкое черное платье, едва доходящее до колен, присев на тумбочку, натянула ушитые по ноге сапоги, набросила дубленку, нахлобучила, но не забыла поправить шапку, на ходу схватила сумочку… На пороге обернулась.

    — Посмотри в зеркало и перестань страдать! Ты сейчас похож на несчастного ежика из мультфильма. Не скучай!

    Сливин машинально последовал совету супруги. На него смотрел унылого вида мужик с растрепанными волосами. Чем‑то он действительно напоминал ежика. Недаром именно так обозначил его в своих отчетах агент ЦРУ «Восьмой».

    За дверью загудел лифт. Сливин постоял неподвижно еще несколько секунд, потом лихорадочно засобирался. Прямо на спортивный костюм надел пальто, влез в ботинки на толстой подошве, схватил ключи. Застегивался он уже на лестнице, прыгая через несколько ступеней. Его вела внезапно вспыхнувшая ревность, в основе которой лежали оскорбленное самолюбие и неудовлетворенная физиологическая потребность. Если бы он получил то, что хотел, то сейчас умиротворенно сидел бы с газетой в глубоком кресле либо вернулся к мыслям о заботивших его делах. Маша проявила недальновидность.

    Но она действительно опаздывала. Стройная фигурка двигалась быстро, слегка наклонившись вперед и иногда оскальзываясь. Представления о наружном наблюдении Сливин имел лишь по детективным и шпионским фильмам, но интуиция подсказала логику слежки: он перебежал на другую сторону улицы и держался метрах в семидесяти, старательно прячась за спинами прохожих. Одного он не знал: нельзя буравить взглядом ведомый объект, потому что человек, даже неподготовленный, это чувствует. Дважды Маша обернулась, но она не умела проверяться и ничего не заметила.

    «Куда она направляется? — думал Сливин, приноравливаясь к мелким семенящим шагам идущей впереди грузной женщины. — Машину не попросила, а к метро в другую сторону…»

    Через три минуты он получил ответ на свой вопрос. Маша свернула за угол, заливисто пропел клаксон спортивного двухдверного «БМВ‑850» цвета «металлик», и она направилась к похожему на остроконечную каплю автомобилю. Широкая дверца предупредительно распахнулась, и изящная фигурка нырнула внутрь. В этот миг щелкнул затвор фотоаппарата, снабженного длиннофокусным объективом. Дверца захлопнулась. Сильно затемненные, стекла не давали возможности рассмотреть ни водителя, ни того, что происходит в салоне. Мощно рыкнул двигатель, из‑под широких шипованных колес брызнули крошки льда, и автомобиль мгновенно набрал скорость.

    Прячущийся за толстой теткой Сливин рассмотрел только характерный фирменный знак на капоте. Он слабо разбирался в иномарках, не мог определить модель и не знал, что восемьсот пятидесятая стоит сто сорок тысяч долларов, но почувствовал, что столкнулся с другим уровнем жизни, другими деньгами, другими возможностями. И остро ощутил свою неполноценность. Ему всегда было наплевать на раскатывающих в шикарных лимузинах нуворишей, он презирал недоучек, воров и торгашей, но так обстояло дело еще минуту назад. Щелкнувший еще раз фотоаппарат зафиксировал растерянное лицо конструктора‑атомщика, переживавшего переоценку жизненных ценностей.

    Он оглушенно добрел до дома, запер на все замки стальную дверь и открыл шкаф. После перестрелки у дома, страшного оскала Лечи и его крика: «Ружье есть?» — Сливин посчитал нужным завести оружие и, получив разрешение, купил восьмизарядный «моссберг» двенадцатого калибра. Взяв увесистый дробовик в руки, он медленно ввел в приемное окно толстенькие красные цилиндры, похожие на тюбики дорогой губной помады, с лязгом передернул цевье, досылая патрон в ствол. Ну и что дальше? Он любил играть с ружьем перед зеркалом, оружие придает уверенность и, если верить крутым боевикам, помогает решать сложные жизненные проблемы. Но как может оно помочь сейчас?

    Кинуться в погоню и ткнуть ствол под подбородок коварному соблазнителю? Именно так поступают герои боевиков… Но в реальной жизни этот способ не годился. Неизвестно где искать негодяя, да и не угонишься за ним на старенькой «тройке», а самое главное — он не приучен действовать таким образом. Беда интеллигента в неумении применять насилие. Он и в морду‑то никого не бил, а уж пугать ружьем… К тому же в крутых тачках обычно водятся и соответствующие железки: или пистолет под сиденьем, или компактный автомат… Нет, «моссберг» не являлся козырем в этой игре. Разве что дождаться неверную жену и всадить заряд ей в сердце… Но на это он опять же не способен, даже пощечины ни разу не дал, хотя поводы были: тогда, после институтской вечеринки, и летом на отдыхе, и когда пришла пьяная в час ночи. Правда, каждый раз следовало невинное объяснение типа «я же не виновата, что мужики ко мне липнут», или «ну засиделись с девчонками у Маринки раз в жизни», да и Маринка позвонила, подтвердила все слово в слово.

    А почему, собственно, надо думать о плохом? Может, она случайно встретила знакомого, тот подвез ее, только и всего… Идиот! Откуда у нее знакомые на таких машинах? И ждал он ее, да и она не к метро же пошла…

    Все же для очистки совести Сливин позвонил Маринке.

    — Маша не у тебя?

    Верная подруга замешкалась. Он никогда не проверял жену.

    — Пока не подошла, — изобрела она наконец наиболее обтекаемый ответ.

    — Ну ладно… — Он аккуратно опустил трубку на рычаг. В этот момент атомный гений чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Раньше куратор из первого отдела по несколько раз в день подходил и интересовался жизнью. Причем предлагалось делиться любыми, абсолютно любыми проблемами, в том числе и сугубо личными. Впрочем, нормальный мужчина не станет ни с кем откровенничать по поводу измены жены. Даже если жена причастна к атомным секретам и ее личная жизнь не должна содержать неясностей и подозрительных моментов. Потому что рогоносец, доносящий на супругу, отвратителен вдвойне.

    Сливин прошел на оклеенную веселенькими обоями кухню и, присев на краешек табуретки, налил полстакана коньяка из оставшейся после памятного визита Лечи бутылки. Ему почему‑то казалось, что с того дня жизнь пошла наперекосяк. Появилась неотвязная мысль, что стрельба связана с ним… Если чеченца хотели убить какие‑то его враги, то почему надо было делать это не в ресторане или казино, не на улице возле офиса или в подъезде при входе в квартиру, а именно в доме Сливина? Значит, Лечи помешал тем людям. Они вполне могли принять его за конкурента — чеченец занимается коммерцией в ядерной сфере, и маловероятно, чтобы он зашел к завлабу атомного НИИ просто поболтать. И видно, они очень не любят конкурентов! Наверняка они очень не любят и когда им отказывают…

    Коньяк не имел того обворожительного вкуса, что неделю назад. С таким же успехом можно было пить водку. Повинуясь непонятному импульсу, Сливин резко встал и, подойдя к окну, осторожно выглянул из‑за яркой занавески. У соседнего подъезда приткнулась неприметная серая «Волга». Екнуло сердце, и чувство опасности холодом расползлось по телу. «Волга» стояла там и когда он выбежал из дома в незастегнутом пальто и надетых на босу ногу ботинках. Но когда возвращался, ее не было. Сливин готов был поклясться, что неприметная цветом и маркой машина притормозила у газетного киоска напротив спортивного «БМВ», в который садилась Маша. Значит, за ним следили. Причем не особенно скрываясь.

    Последний раз он ощутил сильный страх в девяносто первом, на Семипалатинском полигоне. Испытывалось «изделие М» — ранцевый фугас с механизмом инициации имплозивного типа и мощностью, эквивалентной пятистам тоннам тринитротолуола. Шел обратный отсчет, Сливин находился в заглубленном командном пункте перед экраном монитора. Каждый раз, когда срабатывала его «игрушка», он чувствовал себя сказочным богатырем, способным сотрясать землю и сокрушать горы. Хотя на КП находилось много важных персон — три генерала и не меньше десятка полковников, Сливин остро ощущал свое превосходство. Без него высшие офицеры были бы не нужны на полигоне. Да и вообще не нужны. Сейчас они с умным видом ждут взрыва, не имея понятия, как именно он произойдет. Сливин являлся здесь единственным человеком, который представлял физику предстоящего процесса.

    «Девять, восемь, семь…» Он как будто на цветном экране видел девятикилограммовый шар урана235, заключенный в сферическую оболочку из тринитротолуола с тридцатью шестью электрическими детонаторами. Сейчас детонаторы отключены от собственного реле времени фугаса и замкнуты на пульт командного пункта. «Шесть, пять, четыре…» При подрыве обычного заряда уран мгновенно обжимается, промежутки между атомами резко сокращаются, безобидная масса становится критической, начинается цепная реакция. А внутри урановой массы находится немного бария в золотой оболочке — это и есть его изобретение, «нейтронный донор», позволяющий значительно усилить нейтронный поток…

    «Три, два, один…» Что будет дальше, знают все присутствующие: сильный толчок, неземной мощи вибрирующий гул, высокий столб пыли над сопкой, измененное на несколько минут восприятие действительности — времени, освещенности, движений, звуков… «Ноль!»

    И ничего не произошло. В звенящей тишине голос руководителя испытаний показался гласом небесным: «Повтор!» И снова ничего… Несработка! Самое худшее, что может произойти. Потому что надо спускаться в штольню, к изделию, и устанавливать причину отказа. А кто знает, какие процессы идут внутри стальной оболочки, в каком положении взрыватели, как ведут себя свободные нейтроны… В принципе, взрыв может произойти в любой момент!

    В суровые сталинские времена существовало неписаное правило: сдается в эксплуатацию мост, запускается на него первый эшелон, а внизу, под пролетом — все, кто имел отношение к строительству. От главного конструктора до главного инженера. Рухнет новостройка — всем кранты! Впрочем, им что так, что так кранты — хоть под мостом стой, хоть в кабинете сиди, хоть дома на диване лежи… В атомной промышленности, основанной еще товарищем Берия, строгости сохранялись дольше всего. Поэтому конструктор не мог ждать результатов на КП и обязательно лез в штольню. Да и кто лучше его разберется на месте — что к чему…

    Пока отбойными молотками взломали бетонную пробку, дело подошло к вечеру, неровная двухметровая дыра чернела на сером фоне, как вход в преисподнюю. Если бы все прошло штатно, там и была бы преисподняя — радиоактивная труба со спекшимися в камень стенками, смертельная для всего живого. Вскрытие уже «заряженной» штольни столь же противоестественно, как эксгумация захороненного покойника. Из глубин сознания неоднократно проверенных атеистов поднимались темные волны суеверного страха, и приходилось преодолевать себя, чтобы пролезть в несуществующий по коммунистической идеологии ад.

    Внутри пахло сыростью и притаившейся смертью. Было темно — лампочки на протянутом под сводом проводе почему‑то не горели. Шесть ответственных лиц в касках и рабочих комбинезонах, освещая путь фонарями, с усилием переставляли ватные ноги. Каждый представлял, как вспыхнет впереди адское пламя, расплавляя и корежа толстые, зигзагообразно установленные стальные противоволновые щиты, рельсы узкоколейки, испепеляя полуметровые бревна крепежа и водянистые человеческие тела. Впрочем, то, что в штольне не было освещения, вселяло надежду: могло произойти обрушение свода, повредившее провода. Это самый простой вариант неисправности, устраивающий почти всех. Значит, к изделию претензий нет, конструктора и изготовители ни при чем. А вот начальник полигона генерал Симонов виноват — не подготовил штольню как надо. Но и его вина не столь серьезна, чтобы голову снимать, завтра повторят испытание, отчитаются, на радостях и Симонова простят…

    Так и оказалось. Когда прошли метров восемьсот, почти до конца штольни, уткнулись в завал, и все стало ясно: действительно многотонный пласт земли осел, выдавив двутавровую крепежную балку, она и порвала жгут проводов дистанционного управления и контроля. Симонов выматерился, Сливин на радостях хлопнул по плечу представителя изготовителей, ремонтная бригада выдвинулась на расчистку завала, а все остальные отправились в гостиницу пить водку.

    «За то, чтоб завтра закончить!» — звякнули стаканы, но тост не сбылся. Утром объявили о создании ГКЧП, озабоченный Симонов прервал испытания и вновь замуровал штольню до особого распоряжения. Но его так и не поступило. Вначале разбирались с последствиями путча, потом начались катаклизмы распада СССР, и полигон оказался в другой стране — независимом Казахстане, который своего ядерного оружия не имел и испытывать чужое не желал. Через пару лет, когда вывозили оборудование, Сливин побывал на полигоне последний раз. На сопке над «изделием М» цвели маленькие желтые цветы, дул противный ветер, норовивший запорошить глаза степной пылью, закрывавшая вход бетонная пробка просела и растрескалась. Впрочем, кроме него, это никого не интересовало.

    Сейчас, сидя на кухне собственной квартиры, Сливин испытывал такой же страх, как в штольне с невзорвавшимся ядерным зарядом. Но теперь страх исходил от неприметного автомобиля, точнее от того, что было с ним связано. Те люди не потерпят отказа. Да они просто убьют его! Возможно, взрыв машины под окнами и демонстративное убийство были призваны оказать воспитательное воздействие. И надо сказать, цель достигнута. Отказываться Сливину не хотелось. Но и совать голову в петлю опасно. Ну, получишь большие деньги, только какой в них толк, если тебя упрячут на десяток лет за решетку…

    Одно дело — небольшие коммерческие сделки, а совсем другое — то, что ему предлагают. Хотя принципиальной разницы нет. «Надо либо иметь чистую совесть, либо не иметь никакой», — вспомнил Сливин известный афоризм. Но с другой стороны, никогда не поздно покаяться. Если он поможет разоблачить тех, ему гарантируют прощение и защиту.

    Конструктор вылил в стакан остатки коньяка и выцедил ароматную жидкость мелкими глотками. Спиртное придавало смелости еще в большей степени, чем оружие. Но по мере того, как утихал страх перед теми людьми, нарастала тоска из‑за Маши. Где она? А главное — с кем?

    Маша находилась в «люксе» на двенадцатом этаже гостиницы «Космос» с недавним гостем их дома Лечи. Несмотря на то, что они пришли сюда лишь десять минут назад, она, совершенно голая, стояла в той же позиции, которая недавно так возбудила мужа, а Лечи, скинув только нижнюю часть одежды, делал то, в чем мужу было отказано.

    Когда чеченец позвонил и назначил свидание, Маша лишь на миг задумалась. По взглядам, которые бросал на нее гость, она предполагала подобную возможность. И знала, что согласится встретиться с широкоплечим кавказцем, столь же мужественным, сколь и обходительным. Повседневная жизнь очень пресна и обыденна, иногда можно позволить себе расслабиться и «вильнуть» — так они с Маринкой называли кратковременные интрижки на стороне. Она была достаточно искушенной, чтобы допустить большую вероятность физической близости, но не предполагала столь стремительного развития событий.

    На нее произвел впечатление шикарный автомобиль и большой букет роз на длинных крепких стеблях, который ослепительно улыбающийся Лечи вручил ей, как только захлопнулась широкая дверца.

    — Какая прелесть! — она зарылась лицом в темнорозовые лепестки. — Сколько же это стоит зимой‑то?

    — А‑а‑а, — небрежно отмахнулся кавказец. — Какая разница! Что, у нас денег нет? Есть деньги! А для красивой женщины ничего не жалко!

    Автомобиль стремительно несся по обледеневшей Москве, и казалось, водителя не беспокоят ни дорожные условия, ни светофоры, ни другие машины. Маша почему‑то вспомнила, что Василий избегал ездить в гололед, соблюдал правила и очень боялся гаишников. Муж был элементом пресной жизни. В салон не проникали звуки с улицы, даже гула мотора не слышно, словно спидометр, показывающий сто десять километров, стоял на неподвижном тренажере, лишь имитирующем быструю езду.

    — Вы так и не узнали, кто тогда устроил стрельбу? — спросила Маша, чтобы нарушить неловкое молчание.

    Лечи дернул головой, будто его ужалила оса.

    — Нет! Ничего понять не можем. Недавно одного бандита убили. Лекаря, его люди теперь на всех кидаются. Думали — они. Проверили — не они. Ничего понять не можем. И милиция ничего не понимает. Главное, никто не знал, что я к вам еду!

    Маша вдруг почему‑то вспомнила человека, невнятно бормочущего за мусорными баками. Может, это никакой не пьяный? Портативной рацией сейчас никого не удивишь… Она задумалась — сказать или нет? Но решила промолчать.

    — Я думаю, они не меня убить хотели, — неискренним тоном произнес Лечи. — Они этого осетина убить хотели. Как захотели, так и сделали.

    Даже неискушенной Маше стало ясно, что спутник врет. Появился какой‑то неприятный осадок, на миг захотелось выйти из машины, нырнуть в метро и как можно быстрее вернуться домой.

    — Будем слушать музыку? — Лечи потянулся к панели и тронул какую‑то кнопку. Загремели мощные колонки. Она откинулась на спинку сиденья и расслабилась. Неприятное ощущение прошло.

    — Куда мы едем? — для приличия спросила Маша, хотя вопрос не требовал ответа.

    — В хорошее место, — отозвался Лечи.

    Маша «виляла» не первый раз, а потому знала стандартную программу. Цветы, ресторан, изысканное угощение, комплименты, волнующие ухаживания, потом приглашение на дачу, домой, в баню и обязательный секс, ради которого, собственно, все и затевалось. Розы она уже получила, и когда Лечи запарковался под запрещающим знаком у вогнутого черного небоскреба, Маша решила, что в гостиничном ресторане заказан столик. Но она ошибалась.

    Швейцар и два охранника в камуфляже почтительно приветствовали ее спутника, бесшумный лифт с ощутимым ускорением вознес их на двенадцатый этаж, где дежурная раскланялась с не меньшим уважением. Пройдя по гасящему шаги ковролину. Лечи своим ключом отпер полированную дверь и пропустил Машу вперед. Только войдя внутрь, она поняла, что никакого ресторана не будет: они оказались в двухкомнатном номере. «Наверное, обед должны принести сюда», — подумала она, снимая дубленку и проходя в гостиную. Никаких следов предварительной подготовки заметно не было: ни вазы с фруктами, ни шампанского, ни даже скатерти на столе.

    — Знаешь что, давай поговорим как взрослые люди, — деловито сказал Лечи, словно прочитав ее мысли. — Обычно женщину ведут в ресторан — клубника, мороженое, ликеры… Ну и там танцы‑манцы, разговоры умные, а все для чего? Чтобы в постель потом лечь! Так, да?

    Маша молчала.

    — Только у меня сейчас совсем времени нет. Я даже подарок тебе купить не успел. Поэтому ты его сама купи.

    Он полез во внутренний карман пиджака и небрежным жестом бросил на стол пачку стотысячных купюр в банковской упаковке.

    — Десять миллионов хватит? Должно хватить! Только время зря тратить не будем, начнем с главного. Раздевайся!

    — Как, прямо сейчас? — ошарашенно переспросила Маша. По ее меркам десять миллионов являлись огромной суммой. Она никогда не получала денег за секс. Тем более таких денег. И никогда не выслушивала столь прямолинейных, лишенных даже флера пристойности предложений.

    — Конечно. А чего играться?

    Лечи смотрел строго и требовательно. Он заплатил за товар и не сомневался, что его получит. Другого просто быть не могло. Сейчас он уже не улыбался, не разыгрывал галантного кавалера. Каменное лицо, холодный блеск чуть прищуренных глаз, подрагивающие от скрываемого возбуждения ноздри… Она находилась в полной его власти, обратного хода не было. Человек, запросто выкладывающий из кармана такие деньги, вряд ли расположен к шуткам. И не потерпит отказа. Маша вдруг увидела происходящее со стороны: себя в гостиничном номере наедине с возбужденным кавказцем, десятимиллионную пачку на столе, многозначительно глянувшую им вслед дежурную… Если Лечи изобьет ее и изнасилует, никто, ни один человек в мире ей не посочувствует. А столько денег… Хватит поменять наконец старую машину или купить шикарный гарнитур кожаной мягкой мебели. В конце концов от нее не убудет, она не девочка и знала, на что шла… Но как ни успокаивала она себя, страх холодными пальцами сжимал сердце. Если бы можно было произнести заклинание и в тот же миг оказаться дома, то черт с ними, с деньгами. Тем более объяснить мужу их происхождение совершенно невозможно.

    — Что стоишь, как дерево? Давай раздевайся! — с пока еще легкой угрозой сказал Лечи.

    Будто загипнотизированная. Маша вжикнула длинной «молнией» и принялась стягивать узкое платье. Убедившись, что она подчиняется, Лечи снял брюки и белые, в синий горошек, трусы. Оставшись в рубашке и пиджаке, он жадно смотрел, как она скатывает с ног черные колготки, и тихонько рычал. Скосив глаза, Маша увидела, что его внушительный половой орган уже напряжен и готов к действию. «Хоть бы все скорей кончилось», — подумала она. «Вилянье» выходило неудачным. Она не была большой любительницей секса, куда больше привлекала прелюдия, атмосфера флирта и предчувствие того, что должно произойти. Если бы кто‑нибудь позвал ее просто трахнуться, она бы никогда не согласилась. Ну да ладно, заработать десять миллионов тоже неплохо. Раз уж так вышло…

    Сняв бюстгальтер и трусики, она неловко замерла, не зная, куда девать руки и что делать дальше. Кровать находилась в другой комнате… Идти туда самой или ждать, пока он ее отведет?

    Пружинистым тигриным прыжком Лечи преодолел разделяющее их расстояние.

    — Повернись! — не утруждая себя обычными в таких случаях комплиментами и поцелуями, он нагнул Машу так, что маленькие груди легли на холодную полированную поверхность стола. И будто пестик от ступы ворвался в ее тело, стремясь истолочь в пыль все, что под него попадет. «Скорей бы, скорей бы…» — пульсировала в мозгу единственная мысль. Она не испытывала ничего, кроме стыда, раздражения и страха. «Может, за дверью другие дожидаются… Или завезет на всю ночь к дружкам… И придушить вполне может. Ну и вляпалась, дура!»

    Когда пестик вышел из нее. Маша облегченно перевела дух, но преждевременно: Лечи стал вторгаться в то место, которое создано природой не для секса, хотя нередко используется и в таких целях.

    — Нет, не надо, туда нельзя! — закричала Маша, вырываясь. У нее был геморрой, поэтому возможность анального секса исключалась начисто. Но партнеру было на это наплевать. Схватив Машу за волосы, он удержал ее в прежнем положении и довел свое намерение до конца. Маша застонала. Теперь каждый толчок твердого, как камень, пестика причинял ей резкую боль. Секс превратился в пытку…

    Сливин, конечно, ничего этого не знал. Коньяк ослабил владевшее им напряжение, но обида и тоска не проходили. Сейчас он думал только о Маше и уже не боялся тех людей. В конце концов их дело предложить, а его дело — принять предложение или отклонить. А чтобы защитить себя от мести, надо взять страховку. Про это он вычитал в шпионской книжке. Правда, там не помогла и страховка — ее просто‑напросто выкрали, а героя застрелили из бесшумного пистолета. Но тот слишком много знал, и его было очень нужно ликвидировать. А что знает Сливин про тех людей? Да ничего!

    Он сел за пишущую машинку, заправил чистый лист, на минуту задумался.

    «Я, Сливин Василий Семенович, опасаясь за свою жизнь, хочу сообщить следующее…»

    Пальцы уверенно порхали по клавиатуре, и текст складывался как бы сам собой.

    «Три месяца назад ко мне обратились за консультациями теоретического характера два человека, ранее мне неизвестных…»

    Каретка остановилась, Сливин задумался. Насчет консультаций теоретического характера он не слишком отошел от истины: надо было определить, что находится в тяжелом, с завинчивающейся крышкой контейнере — оружейный уран или топливо для реакторов. Но как могли «выйти» на засекреченного атомщика неизвестные ему люди? Не объяснять же органам безопасности, что он уже давно «консультирует» и хорошо известен в определенных кругах…

    Поразмышляв немного, Сливин хлопнул себя по лбу. Ведь читать этот документ будут в том случае, если его убьют, значит, он может не задумываться над объяснениями! Быстро напечатав все, что знал о тех людях: возраст, приметы, имена (наверняка вымышленные), места встреч, он закончил сакраментальной фразой: «В случае моей насильственной смерти прошу винить этих лиц, безуспешно склонявших меня к измене Родине и отомстивших за отказ».

    Это и есть страховка. Теперь надо ее надежно спрятать, а тем, как бы между делом, сообщить о ее существовании.

    Сливин повеселел. Он пошлет их к черту и снимет с себя давящий уже несколько месяцев груз. К черту! Он сам по себе и не собирается ни на кого работать. Тем более на другое государство. А ведь ясно, что с такими вопросами частные лица не обращаются. Из‑за их спин торчат уши чужеземных спецслужб! Интересно, чьих? Американских? Вряд ли. У тех налаженная атомная промышленность, и их агенты не станут покупать реакторную отработку под видом урана‑235. И немцы не станут этого делать, и французы, и англичане… Скорей Ближний Восток… Ирак? Хуссейн изо всех сил рвется к бомбе, собирает у себя специалистов, но украсть проще, чем сделать, поэтому они могут действовать по различным каналам… А через Николая там хорошо знают, кто такой Сливин. И внешность этого «Саши»… Вначале он принял его за азербайджанца… Да, Ирак! А значит, подвел их к нему не кто иной, как Игорь Бобренков… Вот тебе и тихоня! Правда, целей они ему скорей всего не раскрывали, он мог думать, что речь идет об условиях выезда… Но тем не менее рассказал о «консультациях» и тем дал возможность войти с ним в контакт…

    — Вот вам! — Сливин показал в пространство кукиш. Но лучше ему не стало. По мере того, как отпускали проблемы с теми людьми, все сильней накатывали волны злой и бессильной ревности. Как решить эту проблему, он не знал. Точнее, знал, но не умел. Если бы за ним стояли решительные, не связанные в действиях люди… Взгляд пробегал по строчкам страховки и зацепился за последнюю фразу. «В случае моей насильственной смерти прошу винить этих лиц…» В мозгу словно что‑то щелкнуло, мысли накладывались одна на другую, выстраивая сложные логические комбинации, приводя доводы за и против…

    Еще несколько минут назад простая логика и обыкновенный здравый смысл подсказывали ему единственно верное решение. Но выжигающая мозг ревность и жующая внутренности тоска перевесили чашу здравомыслия. Душу дьяволу продавали всегда не только и не столько за золото. Рукой, ставящей на кабальном договоре подпись собственной кровью, водило неудовлетворенное тщеславие, испепеляющая страсть или неутоленная месть. Золото, в конце концов, служило всего лишь средством… И атомный конструктор Сливин, с легкостью отказавшийся только что от десятков тысяч долларов, передумал, когда появилась возможность добавить к деньгам всего одну услугу. Пустяковую для тех людей. И неоценимую для него самого. Потому что избавление от ощущения собственного бессилия, никчемности и ничтожности значило для него больше, чем все деньги мира. Хотя слесарь Иванов, грузчик Петров и сантехник Сидоров, как люди предельно конкретные, не склонные к самокопанию и рефлексиям, с ним бы, конечно, не согласились.

    Договор с дьяволом был подписан. И тут же энергия многочисленных спроектированных Сливиным «изделий» толчками стала входить в его тело, увеличивая рост, раздувая грудную клетку и накачивая силой мышцы. Он почувствовал себя великаном, способным сотрясать землю и разрушать горы. Страховка была порвана вначале на две, потом на четыре части, потом вообще на мелкие кусочки.

    Он раздавит соблазнившего Машу негодяя как поганую сколопендру! Вместе с отвратительно шикарным автомобилем. Да, таково будет дополнительное условие: вместе с автомобилем!

    Прозвонил телефон и тут же смолк. Явственно запахло серой. Звонок повторился и вновь оборвался на половине. Комнату наполнил низкий гул адского гонга. В третий раз сигналы вызова шли, как и положено: один за другим, не прерываясь. На стенах тут и там появлялись горящие кабалистические знаки. После пятого звонка Сливин взял трубку.

    — Это квартира Переверзева? — голос был обычный, человеческий и совсем не страшный. Но у Сливина выступил на лбу холодный пот и сердце заколотилось, будто стремясь вырваться наружу.

    — Нет. Вы ошиблись.

    Раздались гудки отбоя. Он быстро оделся, окинул взглядом привычную обстановку родного дома, как будто уезжал навсегда. Собственно, так и было: вернуться сюда должен был совсем другой человек. На диване лежал «моссберг». Хранить оружие на виду запрещено правилами, и Сливин, не разряжая, спрятал его в шкаф. Хотя это тоже являлось нарушением инструкции и он ощутил некоторый дискомфорт.

    Серой «Волги» на прежнем месте не было. Видно, они убедились, что он не ведет двойную игру. А может, слежка — плод его взбудораженного воображения? Ехать по обледеневшей дороге не хотелось, но время поджимало, и он решил рискнуть. Впрочем, судьба по‑своему раскидывает карты и поправляет человеческие поступки. Замки замерзли, и он не смог попасть в салон. Пришлось выйти на магистральный проспект и голосовать немногочисленным частникам. Делал он это с неохотой, потому что не любил лишних трат, хотя доходы последнего времени позволяли не отказывать себе в маленьких удобствах.

    Видавший виды «Москвич» с желтым гребешком на крыше прижался к тротуару с ювелирной точностью. Внутри сильно воняло застоявшимся табачным дымом, угрюмый водитель, назвав цену, не проронил больше ни слова. Машину «водило», у Сливина мелькнула мысль, что если произойдет авария, то все проблемы разрешатся сами собой. Но, видно, на роду ему было написано не разбиться в автомобильной катастрофе, а стать предателем, и судьба уверенно вела к конечной цели.

    До центра доехали за тридцать пять минут. Он вышел на изуродованной Манежной, проверяясь, как учили, прошел до «Националя». Хотя время было несъемное, вдоль ряда припаркованных иномарок лениво прогуливались несколько молодых девиц, прячущих лица от ветра за поднятыми воротниками дубленок. Очевидно, они ждали окончания летучего совещания, проходившего поблизости: компания угрюмых парней столпилась полукругом вокруг огромного черного «Вольво» с двумя открытыми дверцами. Оттуда им говорили что‑то важное, потому что слушали все очень внимательно.

    — Здравствуйте, Василий Семенович, — раздалось за спиной, и Сливин нервно обернулся. — Пойдемте к машине.

    «Дима» радостно улыбался, как будто встретил после долгой разлуки близкого родственника. Белая кожа, синие глаза, вздернутый нос — уж он‑то не был похож на араба. Что же заставляет его на них работать? Хотя ответ Сливину известен: деньги или услуги. А может, и то и другое.

    За рулем замызганной, не привлекающей внимания «Хонды» сидел «Саша», который тоже очень обрадовался консультанту. Машина рванула с места и около часа колесила по улочкам и переулкам, причем посерьезневший «Дима» очень внимательно смотрел по сторонам и назад. Наконец они въехали в какой‑то двор, водитель остался на месте, а «Дима» увлек Сливина в дальний угол, где имелся пролом в кирпичном заборе. Через несколько минут, уже в четвертом или пятом дворе, он открыл обитую железом дверь, за которой открылись уходящие в глубину каменные ступени.

    Обалдевший от беготни по проходнякам Сливин подумал, что они попадут в какое‑то зловещее подземелье. Но, пройдя через несколько захламленных комнат, напоминающих подсобки продовольственного магазина или склада, они оказались в небольшом ресторанном зале со сводчатым потолком и развешанными на голых стенах мечами, щитами, кольчугами и другими атрибутами средневековья. Из шести столиков накрыт был только один, и за ним сидел единственный посетитель — солидного вида мужчина лет сорока пяти с густыми черными волосами, смуглым лицом, усиками‑стрелочками и живыми черными глазами. Увидев гостя, он исполнил обязательный ритуал широкой улыбки и поднялся навстречу, протягивая по восточной манере сразу две руки, которыми почтительно сжал вялую ладонь Сливина.

    — Очень рад с вами встретиться, Василий Семенович, — без каких‑либо признаков акцента сказал он. — Меня зовут Ахмед. Просто Ахмед, отчества у нас не употребляются.

    Отправляясь на встречу, Сливин знал, что на этот раз его собеседником будет ответственное лицо, а не второстепенные фигуры. Ахмед сразу дал понять, что не собирается выдавать себя за гражданина США или европейских стран, и тем дезавуировал туманные намеки «Димы». Вести себя по‑другому было бы просто глупо. Ведь мало‑мальски сообразительному человеку ясно, что официальным сотрудником специальной службы любого государства может быть лишь представитель коренной национальности, и здесь внешность служит демаскирующим фактором.

    — Сейчас стало гораздо легче работать, — доверительно, как хорошему товарищу, сообщил Ахмед. — Раньше не могли выйти из посольства — сразу же начиналась слежка. И уйти от нее было трудно… Впрочем, везде так. У нас еще хуже…

    Он рассмеялся и кивнул неподвижно стоящему «Диме». Тот разлил по рюмкам кристально прозрачный «Абсолют», а после второго кивка мгновенно исчез.

    — У меня есть дополнительное условие, — сказал Сливин и устыдился своего неуверенного, подрагивающего голоса. Он откашлялся и упрямо повторил, стараясь придать тону необходимую твердость:

    — Дополнительное условие, да.

    — Мы выполним любые ваши пожелания, — улыбнулся Ахмед. — Но… на Востоке принято не сразу переходить к делам. Может, для начала выпьем за знакомство, покушаем… Рекомендую прекрасную осетрину, здесь она всегда свежая, да и готовят очень хорошо. Хотя, строго говоря, нам ее нельзя. Знаете, почему? В позвоночнике, около головы, есть крестообразный хрящик. И все. Истинно верующий мусульманин должен отказаться от такой пищи. Но…

    Он развел руками и улыбнулся, надеясь на понимание.

    — Мало кто соблюдает все запреты. Особенно далеко от дома. За знакомство?

    Сливин не собирался пить, но поднял рюмку, чокнулся и проглотил холодную обжигающую жидкость. Ахмед умел расположить к себе и снять напряжение. Он с аппетитом ел отварную осетрину, которую обильно намазывал хреном. Сливину кусок не шел в горло. В конце концов его вербовали первый раз в жизни, и он хотел, чтобы все скорей завершилось. А Ахмед занимался вербовками всю свою жизнь и стремился сделать рутинную процедуру приятной. По крайней мере для себя.

    — Я не голоден, к тому же спешу. За знакомство мы уже выпили и можем перейти к делу, — он понимал, что выглядит занудой, но ему было наплевать на произведенное впечатление. Покупателям нужны вовсе не его застольные манеры.

    — Хорошо, — накрахмаленной салфеткой Ахмед тщательно промокнул губы. Сейчас Сливин рассмотрел седину в густых волосах и глубокие складки на переносице. Видно, осуществлять вербовки тоже довольно нервное дело.

    — Вы знаете, что нас интересует?

    — Чертежи и расчеты. Технологические схемы. Что там еще?

    Ахмед медленно покачал головой.

    — Нам нужно готовое изделие. Мы заплатим полмиллиона долларов, предоставим убежище и выполним любые ваши пожелания.

    — Изделие?! Это совершенно невозможно! — у Сливина даже лоб вспотел от напряжения. Пальцы потянулись к салфетке, но она была такой снежнобелой и твердой от крахмала, что он конфузливо отдернул руку и полез в карман за платком.

    — Их всего несколько штук! И каждое у пользователей. Я не имею к ним никакого отношения, я даже не знаю, в каких частях они находятся!

    — Местонахождение одного вы знаете совершенно точно, — уверенно сказал Ахмед.

    — ?! — молчаливое изумление Сливина было неподдельным.

    — Того, которое законсервировано на Семипалатинском полигоне, — буднично пояснил собеседник.

    Сливин вздрогнул. В голову ударила горячая волна, желудок сжал спазм.

    — Откуда вы знаете?

    Ахмед усмехнулся.

    — Вы же понимаете, что я не могу отвечать на подобные вопросы.

    — Откуда?!

    — Только для вас. Чтобы показать глубину доверия и дружеской расположенности. Мои коллеги опрашивали вашего друга Николая Соколова…

    — Вот сволочь! — Как‑то они вместе провели командировочный месяц в Арзамасе‑16, коротая длинные вечера выпивкой и рассказами «за жизнь». Тогда случай на испытаниях казался просто курьезом.

    — Не судите строго своего товарища, — доброжелательно сказал Ахмед. — Он не желал вам ничего плохого. Поймите и его: он же должен продемонстрировать лояльность своей новой родине. А скрыть что‑либо при опросах довольно трудно. Скажем прямо — невозможно.

    — Сволочь! — убежденно повторил Сливин. Как и многие сослуживцы, он скептически расценивал постоянные призывы первого отдела к бдительности. И, оказалось, зря…

    — Хотите еще выпить? — дружелюбно спросил Ахмед, разливая водку.

    — Нет, — мотнул головой конструктор. Больше всего сейчас он хотел оказаться как можно дальше от дьявола, имевшего, правда, вполне цивилизованный и даже респектабельный облик. Нечистый всегда старался принимать благообразный вид. Но его сути это не меняло. Продавать душу расхотелось. Но он понимал, что обратного хода нет. Его могут просто не выпустить отсюда. Задушат удавкой и бросят в канализационный люк. И все дела…

    — Мне кажется, вы разволновались, — проницательно заметил Ахмед, ловко вставляя в расслабленные пальцы полную рюмку. — И совершенно напрасно. Ведь согласитесь, с формулами и чертежами много возни. Вы не все помните наизусть, пришлось бы копировать, проносить через зоны контроля, рисковать. А ведь изделие уже всеми забыто и никому не нужно, вряд ли его охраняют. Разве не так?

    — Так… — Сливин второй раз выпил против своей воли. Он понемногу успокаивался. Парадокс идиотского бытия состоял в том, что боеспособный фугас действительно списан со всех учетов. По документам он израсходован на проведение испытания. В настоящее время полигон не охраняется. Самое большое препятствие — бетонная заглушка штольни. Но она растрескалась еще несколько лет назад, и точечные направленные взрывы без особого шума вскроют захоронение.

    — Какие могут возникнуть препятствия?

    — Я давно там не был. Но думаю — никаких. Разве что… — конструктор задумался.

    — Что? — встрепенулся Ахмед, и Сливин понял: для него очень важен положительный результат, он тоже волнуется, хотя и умело это скрывает.

    — Там кругом степь и сопки, группе чужих людей трудно пройти незамеченными… И потом — от старых выбросов остались несколько пятен с повышенным фоном. На них лучше не попадать — можно схватить дозу…

    — И что тогда? — быстро спросил Ахмед. — Выход из строя, заболевание, смерть? Как скоро они наступят?

    — Фон невысок, так что последствия могут проявиться через несколько лет.

    — Ну, это не страшно, — разведчик с облегчением улыбнулся, и Сливин понял, что сам он не собирается идти к штольне.

    — Теперь о транспортировке. Каковы размеры и вес?

    — Представьте бочонок из‑под пива. Высота шестьдесят сантиметров, диаметр в средней части сорок. Весит девятнадцать килограммов.

    — Всего‑то! Прекрасно! А какова толщина бетонной заглушки?

    Он знал и про это. Впрочем, дьявол знал все, о чем был осведомлен Николай. Но тот был чистым теоретиком и на полигоне побывал раз в жизни.

    — Чуть меньше двух метров.

    Ахмед погладил усы.

    — Неужели она выдерживает взрывную волну? — в вопросе прозвучал не профессиональный, а чисто человеческий интерес.

    — Конечно. Во‑первых, заряд несколько заглублен, во‑вторых, в туннеле система волногасящих щитов, да и мощность не мегатонная…

    Разговор продолжался около часа, наконец Ахмед прекратил расспросы и задумался. Складки на переносице обозначились резче.

    — Я дам вам подробную схему местности и инструкцию по переводу изделия в эксплуатационное положение, — решил подвести итоги Сливин. — Остальное меня не касается.

    — Да, да, — рассеянно отозвался Ахмед, выходя из задумчивости. — Мы еще вернемся к этому чуть позднее. Может быть, придется внести в наш план небольшие поправки. Вот ваш аванс.

    Откуда‑то из‑под стола он извлек небольшую мужскую сумочку, именуемую в просторечии «пидоркой», расстегнул «молнию» и, сдвинув тарелки, вытряхнул на скатерть то, что находилось внутри. Десять пачек стодолларовых купюр.

    Сливин оторопел. Самое большее, что он получал за свои консультации, это две тысячи долларов. Лежащая перед ним сумма казалась нереальной. Он вряд ли сумеет распорядиться такими деньгами!

    — Что‑то не так? У вас ведь предпочитают расчеты наличными? Я могу открыть счет в любом банке мира.

    — Нормально, — выдавил из себя конструктор, складывая деньги обратно. Несчастный Бобренков видел такой куш конечным результатом длительной и сложной работы.

    Дьявол как будто умел читать мысли.

    — Еще вопрос… Где ваш сослуживец Бобренков? — черные глаза внимательно прищурились.

    — Мы не закончили, — не очень вежливо перебил Сливин. — Здесь нет микрофонов?

    Разведчик сдержал улыбку. Спохватился!

    — Нет. Помещение заказано через третьих лиц, никто не знал, что я здесь буду. О вас не знали тем более.

    Про чувствительный микрофон его собственного магнитофона Ахмед говорить не стал. Только полный профан мог предположить, что их разговор не записывается.

    — У меня обязательное условие. Без него договоренность не состоится, — напряженно сказал конструктор и отодвинул сумочку.

    — Пожалуйста. Мы все выполним, — разведчик привычно раздвинул губы, обнажив широкий оскал белых зубов.

    — Я хочу, чтобы вы устранили одного человека. Физически устранили. Вместе с его автомобилем.

    Искусственная улыбка исчезла. Если бы в подвал ворвались вооруженные чекисты, Ахмед был бы изумлен меньше.

    — Фамилии его я не знаю, — продолжил Сливин. — Он ездит на двухдверном «БМВ» с закрывающимися фарами. Серебристого цвета. Автомобиль тоже должен быть уничтожен.

    — А чем вам помешал автомобиль? — недоуменно спросил разведчик. — И вообще… Так не бывает! Если даже фамилию не знаете… Вы, наверное, шутите…

    — Я не шучу. Это обязательное условие. Без него сделка не состоится.

    Ахмед пожал плечами. Магнитофон зафиксировал не только измену родине, но и подстрекательство к убийству.

    — Какой номер машины? — из кармана он достал трубку сотового телефона и принялся нажимать клавиши.

    Сливин назвал цифры. Букв он не запомнил.

    Разведчик поднес телефонную трубку ко рту и заговорил так, будто под языком у него перекатывались камни. Затем наступила пауза.

    — Надо подождать, — пояснил Ахмед. Пауза затянулась. Потом трубка ожила, и лицо разведчика закаменело.

    — Сейчас мне перезвонят, — сказал он. — С этой машиной что‑то нечисто…

    Звонок последовал через полчаса. Ахмед внимательно слушал, и его лицо напрягалось еще больше. Он спрятал трубку и внимательно посмотрел на «заказчика».

    — Это Лечи Эранбаев. Ближайший помощник Горца — руководителя чеченской диаспоры. Очень заметная и влиятельная фигура. Поднимется большой шум, возможны самые неожиданные последствия…

    — Теперь я могу ответить на ваш вопрос, — тихо проговорил Сливин, чувствуя, как ненависть к недавнему гостю наполняет все его существо. — Лечи и увез куда‑то Бобренкова. Я сам направил его к Игорю для консультаций. После этого он пропал.

    Ахмед сильно дергал себя за ус, как будто собирался его оторвать.

    — Это точно?

    — Абсолютно. Думаю, теперь у вас появился и личный интерес выполнить мою просьбу.

    — Не личный, а деловой… Но вы сказали, что не знаете того человека…

    — Не знал его фамилии. Но знал, что он отъявленный негодяй.

    — Сколько в Москве негодяев? Почему же вы выбрали одного?

    — Это мое дело. Личное дело. Вас оно не касается.

    Ахмед задумался. Впервые за время обеда он казался серьезно озабоченным.

    — С учетом всех обстоятельств я сам не могу решить этот вопрос. Мне нужно провести консультации.

    Подписание договора откладывалось. Сливин подвинул сумочку с деньгами поближе к дьяволу. Но тот покачал головой.

    — Наши переговоры не прерываются, достигнутые договоренности остаются в силе. И прощаемся мы ненадолго.

    Невесть откуда взявшийся «Дима» тем же путем вывел конструктора в проходные дворы.

    — Не заблудитесь? — он фамильярно похлопал Сливина по плечу. — Вам туда, прямо за мусорные баки.

    Обитая железом дверь захлопнулась, ржаво проскрежетал засов. Оставшись один в безлюдном незнакомом закоулке, конструктор ощутил прилив страха. Сумочка оттягивала руку. В сегодняшней России убить могут из‑за трехсот долларов. Сто тысяч при себе — верный смертный приговор. Сливин побежал к мусорным бакам, оскальзываясь на чем‑то мягком, обогнул их. Из‑под ног шумно шарахнулись в стороны несколько кошек. Сердце провалилось в желудок, потом затрепыхалось в горле. Не разбирая дороги, он кинулся в пролом и пришел в себя, только вырвавшись на мощенную булыжником улицу.

    Лечи отпустил Машу, когда стало смеркаться. За целый день он сделал не больше трех коротких перерывов. Около часа она пролежала грудью на столе в гостиной, потом он перекинул ее через плечо и отнес в спальню, бросив на кровать с не очень чистым бельем. Он обращался с ней, как с резиновой куклой для секса: поворачивал то так, то эдак, ставил на колени, и все это молча, лишь иногда отдавая короткие приказания, которые она немедленно исполняла. Ибо от него исходили столь сильные волны первобытной животной силы, что ее воля была полностью парализована: современная эмансипированная женщина, кандидат наук, старший научный сотрудник закрытого оборонного НИИ превратилась в обычную самку мезозойской эры, существующую только для того, чтобы безотказно выполнять все прихоти схватившего ее возбужденного самца.

    Насытившись, он сослался на занятость и немедленно отправил ее прочь, даже не дав помыться. Когда она шла по покрытому ковролином коридору, ноги дрожали и подгибались в коленях, она пошатывалась, как пьяная, и с трудом сдерживала приступы рвоты: во рту ощущался запах, характерный для конечного участка пищеварительного тракта.

    Возле лифта совсем молодой черноусый парень схватил ее за рукав дубленки:

    — Слюшай, карасавица, подем к нам шампанскую пить! Мы тэбя не обыдим!

    Вырвавшись, Маша впрыгнула в кабину, двери сомкнулись. Из затемненного зеркала на нее смотрела незнакомая женщина с запавшими глазами. В таком виде идти домой было нельзя.

    Она поехала к Маринке. Там молча, не отвечая на вопросы подруги, долго чистила зубы, потом залезла в ванну, а когда расслабилась в горячей воде, с ней случилась истерика. Маринка напоила валерьянкой, выслушала сбивчивый рассказ о происшедшем, успокоила:

    — Что делать, бывает. Одна моя знакомая пошла раз с негром за триста зеленых, так он ей сосок откусил. А этот хоть заплатил?

    Помедлив, Маша покачала головой.

    — Скотина! Так, как он изгалялся, — не меньше миллиона стоит. А может, и все полтора!

    Маша всхлипнула.

    — Ладно, хватит! — заключила Маринка. — Что получилось, то получилось. Хорошо, что целой осталась. А зад зарастет. Теперь надо мужа успокоить.

    Она набрала номер.

    — Соскучились за женой, Василий Семенович? Мы тут чай допиваем, сейчас буду провожать. А вы встречайте!

    И, положив трубку, повернулась к Маше.

    — Настроение вроде нормальное. Сейчас я тебе новые трусики дам, одевайся и дуй домой, замаливай грехи.

    Сливин встретил супругу как ни в чем не бывало.

    — Не замерзла? Там такой ветер — деревья в дугу гнутся.

    — Да нет. Я же сразу в метро, потом у Маринки просидели… А ты ходил куда‑нибудь?

    — Куда мне идти в такую погоду… Телевизор смотрел, ружье почистил.

    После ужина супруги Сливины долго пили чай на кухне и разговаривали. Здесь было тепло, уютно и безопасно. События прошедшего дня отодвинулись и расплылись. При желании можно было сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего сегодня и не произошло. Только спрятанные каждым деньги являлись материальным подтверждением того, что имело место в действительности.

    Когда Маша стала собирать посуду, Сливин, подчиняясь интуитивному импульсу, отодвинул занавеску и выглянул в окно. В тени у соседнего подъезда стояла какая‑то машина. Хотя рассмотреть можно было только силуэт, у него тревожно заколотилось сердце. Похоже, что вернулись те, кто наблюдал за ним днем. А может, они и не прекращали слежки… Настроение испортилось, хотя в глубине души он надеялся, что его подозрения беспочвенны. Прикрыв занавеску, он приник к небольшой щели, напряженно всматриваясь в темноту.

    «Это „жигуль" или „Москвич", — успокаивал он себя. — Мало ли в Москве машин!» Но вскоре во двор въехало такси и фары осветили неприметную серую «Волгу». Сливин испуганно отпрянул.


    * * *

    Серая «Волга» принадлежала оперативному отделу Службы внутреннего контроля. И конечно, находилась она у дома Сливина не случайно, а вследствие реализации разработанного генералом Верлиновым плана отработки института. Близким другом Николая Соколова являлся перспективный старший научный сотрудник Бобренков. Когда люди Верлинова пришли в первый отдел института, то оказалось, что Бобренков исчез.

    — Все совпадает, — докладывал Межуев Верлинову. — Он действительно дружил с Соколовым, получал от него письма. Скорей всего он уже там. А вот и его фотография. На кого похож?

    С черно‑белого снимка смотрело вытянутое, от природы растерянное лицо в дурацких очках, съехавших с переносицы.

    — Вылитый Паганель! — не дожидаясь реакции начальника, сам себе ответил майор. И продолжил доклад:

    — Однако осмотр квартиры дал несколько странные результаты. Все вещи на местах. Нет только бритвы, зубной щетки, пасты, мыла. На месте даже старый «дипломат», с которым он ездил в командировки. Такое впечатление, что он пошел в гости с ночевкой и собирался вернуться.

    — Или уехал налегке, — Верлинов внимательно рассматривал фотографию, как будто пытался по облику распознать логику поступков человека. Нередко это ему удавалось. — Ничего ценного у Паганеля быть не может, а зачем тащить через границу всякое старье?

    Межуев кивнул.

    — Ничего ценного, действительно. В смысле материальной ценности. Но есть семейная реликвия — Библия. Бобренкову она досталась, когда он еще был студентом, причем в очень плохом состоянии — отдельные растрепанные листы. Парень отдал ее в реставрацию, переплел, причем в те времена это дело не поощрялось, запросто могли вышибить из института. Он очень дорожил ею. И никогда бы не оставил. А она лежит на столе.

    Верлинов рассеянно молчал, продолжая вглядываться в фотографию.

    — Никогда нельзя давать агентам псевдонимы, основываясь на каких‑то реальных признаках. Видно, «Восьмой» не очень искушен в нашем ремесле.

    Межуев понял, что шеф мысленно нащупывает подходы к главной фигуре. Он всегда опережал события.

    — Да, с Ежиком та же картина. Мы подняли личные дела сотрудников, которые общались с Бобренковым. На «ежиков» отдаленно похожи трое. Один уже месяц лежит со сломанной ногой, второй две недели как в отпуске. А третий — завлабораторией Сливин — довольно долго говорил с Бобренковым после работы, охрана видела, как они ходили вдоль забора. И в тот же день Бобренков исчез.

    — Что ж, отрабатывайте этого Сливина, — распорядился генерал.

    С того дня сводки наружного наблюдения и контроля телефона каждое утро ложились на стол Верлинова. Он читал их с красным фломастером в руке, но подчеркивать было нечего: ни одного двусмысленного слова, ни одного подозрительного поступка. Так было до последнего воскресенья.

    В понедельник Верлинов, как обычно, знакомился со сводками. На этот раз их пресное однообразие было нарушено. В субботу какой‑то мужчина назначил свидание Маше Сливиной. В воскресенье Маша на это свидание пришла, причем муж следил за ней и зафиксировал факт тайной встречи. Чуть позже в квартире Сливина раздался явно конспиративный телефонный звонок, и он, не очень умело проверяясь, приехал к «Националю», где встретился с молодым человеком, посадившим его в «Хонду», принадлежащую аспиранту института Дружбы народов Али Хамиду, гражданину Ирака. «Хонда» очень профессионально оторвалась от наблюдения. Домой Сливин вернулся через три часа, имея в руках сумочку"визитку", которой ранее у него не было.

    Теперь документ был испещрен красными пометками, а в углу появилась резолюция: «Т. Межуеву. Продолжить активное наблюдение за Сливиным. Отработать Али Хамида и его спутника».

    Едва Верлинов расписался под резолюцией, как раздался звонок «вертушки». Коржов срочно вызывал к себе.


    * * *

    Наталья Плотникова всегда очень тщательно готовилась к свиданиям. В этот раз она особенно старалась. Накрыв и красиво сервировав стол, она поставила на красные салфетки две свечи в бронзовых подсвечниках, застелила постель новым хрустящим, пахнущим свежестью бельем, приняла ванну, заправленную иранскими ароматическими солями. Когда она вытирала распаренное тело широким махровым полотенцем, от кожи шел пряный возбуждающий запах. Потом Наталья спрыснула дезодорантом подмышки и промежность, надела прозрачные кружевные трусики, чулки с резинками, примерила сильно открытый прозрачный бюстгальтер, но посчитала его лишним и забросила обратно в шкаф. Короткая узкая юбка, облегающая блузка и туфли на высоченной «шпильке» довершили наряд. Посмотревшись в зеркало, она осталась довольна собой. Теперь немного подкраситься — и будет полный порядок.

    В это же время и Волк готовился к встрече. Он положил в карман два отрезка нейлонового шнура, откинув барабан, проверил боезапас «гауруса», сунул револьвер за пояс, но получилось ненадежно, и он переложил оружие за пазуху.

    В дверь постучали. Обостренное чувство опасности заставило Волка прижаться к стене.

    — Что надо? — устрашающим голосом спросил он.

    — Открывай, свои, — по‑чеченски ответил человек, стоящий в коридоре.

    Волк щелкнул замком, и в номер вошел Дунда. Судя по мокрым волосам и выбритой физиономии, он пытался привести себя в порядок, но сквозь аромат дорогого одеколона все равно пробивался тяжелый дух подземелья.

    — Поговорить надо! — Дунда был нетрезв и настроен довольно агрессивно. Волк знал, что рано или поздно этот момент настанет: земляки не склонны прощать обиды. Но место было неподходящим, да и время выбрано неудачно.

    — Потом поговорим, мне надо уходить, — миролюбиво сказал Волк. — Вы что, уже закончили там, внизу?

    — Закончили, сегодня уезжаем! — отрезал Дунда. — Сейчас говорить будем. Ты меня при всех оскорблял, а мне домой возвращаться!

    Действительно, по обычаям гор он не мог вернуться с висящей на воротнике обидой. Сразу пойдут разговоры, что Дунда не мужчина. Когда офис Лекаря штурмовали, автомат бросил и на бабу залез. А потом с мертвой свое дело сделал. Позор на весь род. И хотя никто его так поступать не заставлял, ему надо найти виновного.

    — Ты зачем бабу застрелил, когда я свое дело делал? И еще сыном шакала назвал, сказал, что из‑за меня Бислана убили! За слова отвечать надо!

    Он хотел сделать виновным Волка. Тот ощерился, но сдержал прилив злобы. Между кавказцами ссоры кончаются большой кровью. Поэтому до крайностей стараются не доходить.

    — Кому Магомет поручил командовать? Вот я и командовал. Все под пули лезли, а ты на бабу. Я ее и пристрелил, чтоб ты отстал.

    — Какой умный! А ты бы отстал, если уже начал дело делать? — Дунда подошел вплотную. — Из‑за тебя все! Поставили командовать — вот и командуй, а ко мне не лезь! Тогда бы я не с мертвой, а с живой — и никакого позора!

    Дунда не собирался ничего понимать и пер нахрапом. Скорей всего он и не слушал приводимых доводов — никакие аргументы его не интересовали, на логику он плевал. Он хотел, чтобы вышло «по его», и готов был разорвать на куски и съесть без соли всякого стоящего на пути. В данном случае Волка. Но тут могла выйти осечка — Волк сам был точно таким, как Дунда. На него не действовало скрежетание зубов, горящий взгляд, угрожающе‑тяжелое дыхание и истерическая быстрая речь. Если бы они находились в подземелье без посторонних глаз, он просто‑напросто прострелил бы этому придурку башку и закопал в ближайшей расщелине.

    Но сейчас убивать Дунду было нельзя. Потому что избавиться от трупа самостоятельно он не сможет, а людям Магомета это не понравится. Да и другие ребята знают, к кому пошел этот идиот. Значит, дойдет до его родни, а те объявят месть… И тогда долго не погуляешь, даже в большой Москве не спрячешься. Да, убивать нельзя, но пугнуть надо, чтобы сбить с толку…

    — Значит, я тебя на бабу затащил! — Волк страшно выкатил глаза и, в свою очередь, заскрежетал зубами. — Мы под пули подставлялись, а ты юбку задирал!

    Он пустил пену изо рта и, будто не владея собой, выхватил тяжелый револьвер. На секунду ствол больно уперся Дунде в живот, но тут же Волк вроде одумался и опустил оружие.

    — Давай у Магомета спросим, кто прав! Давай в Гудермес поедем, у стариков спросим! У отца и братьев Бислана спросим! Давай шариатский суд устроим! Ну, выбирай что хочешь!

    Дунда машинально потер живот. Любой из перечисленных вариантов сулил приумножение его позора и обещал новых врагов из числа соплеменников. А со своими лучше не ссориться. Он глубоко вздохнул. Пыл прошел, теперь следовало найти достойный выход из положения.

    — Ладно, будем говорить как братья, — тон стал примирительным. — Как домой ехать? Все станут языками болтать, на меня пальцами показывать. И родственники Бислана опять же…

    — А ты говори, что баба была живая. Хорошая баба, потому другие и врут, что завидуют. А за Бислана ты не отвечаешь. Не повезло ему, что тут сделаешь! Такова воля Аллаха…

    Дунда задумался, и, судя по выражению лица, мысли у него были невеселыми.

    — Я один так скажу, а все по‑другому. Кому поверят?

    «Верно, — подумал Волк. — Поверят тем, кого больше. А Дунда начнет выкручиваться, на меня валить. А меня нет, слово сказать некому. Значит, он и прав. А я виноват, потому в Москве и остался, побоялся домой приехать…»

    — Тогда оставайся здесь.

    — Нельзя. Велели в гостинице до вечера ждать, потом в поезд посадят.

    — Я с Магометом договорюсь. Он меня уважает, — самодовольно произнес Волк.

    Дунда задумался.

    — Все уедут, а я останусь? Эти, здешние, хоть и земляки, а нас за людей не считают… Говорят, что мы в горах коз ебем… То на пули заставляют идти, то камни таскать… В подземелье сколько держали, как скотов…

    — Со мной не пропадешь! Магомет и работу обещал, и деньги. А на этих внимания не обращай, они сами откуда здесь появились? С тех же гор, от тех же коз. Поживем тут немного и станем как все.

    Быть «как все» — самое естественное состояние для горца. Дунда приободрился.

    — Если так, бакшиш за мной, — он улыбнулся, и улыбка вышла немного заискивающей. Самую малость. Но Волк сумел это заметить и преисполнился гордостью: наконец‑то Дунда признал его авторитет.

    — Держись ближе ко мне, не пожалеешь! — чуть свысока, но в общем доброжелательно сказал он. И, чтобы закрепить произведенное впечатление, полез в карман, достал паспорт Плотниковой и показал фотографию.

    — Нравится?

    Дунда впился жадным похотливым взглядом.

    — Хорошая сука! Вот ее я бы привязал к дереву!

    — Зачем к дереву? — снисходительно усмехнулся Волк. — Привык коз к дереву вязать… К кровати привяжем!

    — А когда? — встрепенулся Дунда. Подначку насчет коз он оставил без внимания, значит, окончательно принял старшинство Волка.

    — Да прямо сейчас и пойдем! — зареготав. Волк хлопнул его по плечу. Дунда в восторге схватил тяжелую ладонь и крепко потряс.

    Виталий Карпенко вторую половину дня провел с капитаном Королевым на центральном складе арттехвооружения Министерства обороны России. У них имелась надлежащим образом составленная заявка, украшенная всеми необходимыми резолюциями, но из кабинетов, где имелись лишь чиновники, бланки, ручки, чернила и печати, к складским помещениям, заполненным тем, что их интересовало, офицеры попали уже к концу работы — Стальная дверь секции специального стрелкового оружия оказалась запертой и приоткрылась только после мощных ударов карпенковского кулака.

    — Давайте завтра с утреца, — благодушно сказал рыхлый старший лейтенант. Ему было за сорок, и столь явное несоответствие возраста и звания наглядно демонстрировало, что служит он не ради карьеры.

    — До завтра, друг, многие не доживут, — поблатному усмехнулся Королев и ткнул ему под нос заполненную неряшливым почерком накладную, которую начальник секции принял с явной неохотой.

    — Гранаты «РГН» — тридцать шесть штук, нож разведчика специальный — двенадцать штук, фугасный заряд радиоуправляемый — три штуки, — вслух прочел старлей, причем по мере того как читал, голос его становился все тише. — Автоматические пистолеты Стечкина — двенадцать штук, приборы беззвучной беспламенной стрельбы — двенадцать, лазерные целеуказатели — двенадцать, патроны пистолетные девятимиллиметровые — тысяча двести, автоматы «АКМ» — десять, подствольные гранатометы — десять, снайперская винтовка Драгунова — одна, ручной пулемет Калашникова — один…

    Служебному долголетию старлея в немалой степени способствовало отлично развитое чутье. Подобные наборы получают не штабные канцелярские крысы, не мотострелки и не «вэвэшники», не морские пехотинцы и даже не бойцы десантно‑штурмовых отрядов. Это типичное снаряжение для автономной диверсионной группы. А с головорезами из спецподразделений лучше не ссориться. Даже раздражать их не рекомендуется.

    — Заходите, ребята, — засуетился он, распахивая дверь. — Мы тут просто обедать начали. Но раз надо… Миша, Иван!

    Два прапорщика вскочили из‑за стола и принялись сноровисто бегать по огромному помещению, привычно лавируя между длинными рядами загроможденных всякой смертоносной всячиной стеллажей и вытаскивая из известных им уголков тяжелые ящики, коробки, цинки. На складе пахло оружейной смазкой, вороненым металлом, твердым промасленным деревом, кожей кобур и ремней — пахло оружием.

    Карпенко любил этот запах, любил пистолеты, пулеметы, гранатометы, умел разбирать и собирать любые системы и прекрасно стрелял из каждой. Сейчас он наблюдал, как Королев проверяет массивные, но не лишенные изящества двадцатизарядные «стечкины», похожие на обычные штыки для автомата стреляющие ножи, крохотные цилиндрики лазерных целеуказателей.

    — Здесь нет резьбы, его не закрепишь! — поднял капитан один из приборчиков.

    — Вот делают, гады! — удивился прапорщик. — Щас заменю.

    Карпенко подошел поближе, пересмотрел пистолеты, четыре отложил в сторону.

    — И их замените.

    — А тут что не понравилось? — спросил старлей.

    — В этих двух — год выпуска…

    Старлей, прищурясь, посмотрел.

    — Шестьдесят третий. Ну и что? Они уже лет двадцать не выпускаются, новеньких взять негде!

    — Это все известно, — невозмутимо пояснил Карпенко. — Просто в шестьдесят третьем прошла бракованная серия — с разобщителями из сырой стали. Нам неожиданности ни к чему.

    Старлей пожал плечами.

    — А два других?

    — Они второй категории.

    — Какой там! Новенькие, в заводской смазке, могу паспорта показать! — обиделся начальник секции.

    — Не надо ничего показывать, я и так вижу, по воронению. А бумаги могут быть самые правильные, комар носа не подточит, хотя за ними полная туфта.

    — Что‑то до сих пор я таких бумаг не встречал, — обиженно пробурчал старлей, укладывая забракованные пистолеты обратно в коробки. Он знал, что капризный получатель не ошибся: «стечкины» были в употреблении, хотя и недолго. Но не догадывался, что Карпенко прав и в другом: безупречная по форме заявка, послужившая основанием для отпуска оружия, являлась великолепно выполненной подделкой. Впрочем, это должно было остаться вечной тайной, если не произойдет маловероятной накладки в виде встречной проверки заявочных и отпускных документов.

    Через час основательно загруженный микроавтобус выехал за пределы склада. Королев вытер платком вспотевшую шею и облегченно вздохнул. Карпенко взглянул на швейцарский хронометр. Стрелки показывали половину седьмого. А надо еще разгрузиться, провести инструктаж группы… К Наташе он явно опаздывал.

    На макияж ушло немного времени. Последний раз посмотревшись в зеркало, она осталась вполне довольна собой. Квартиру наполнял вкусный запах: в гриле готовился цыпленок. У Виталия всегда волчий аппетит, а сейчас он придет после работы и наверняка целый день не ел. Как всегда. Ей было приятно ожидать его и готовить для него ужин. Ничего подобного раньше она не испытывала.

    Муж вызывал раздражение своим кислым видом и вечными жалобами на не ценящее его начальство, пронырливых и завистливых коллег, тупых и своекорыстных зарубежных партнеров, плохую погоду, неважное самочувствие, тесную обувь — в общем, на все вокруг. К его приходу она старалась уйти из дома и никогда не готовила: Плотников имел возможность питаться на службе, где еще с прежних времен остались вполне приличная столовая и хороший буфет. С другими «друзьями» ее связывала только постель да изредка обеды в ресторанах. Поэтому ожидание мужчины, которому хочется подать вкусное блюдо, являлось для нее совершенно новым чувством.

    Наталья прошла на кухню, надев фартук, открыла банку оливок с лимоном, приготовила салат из крабов, нарезала хлеб для тостов. На всякий случай заглянула в холодильник, где дожидалась своего часа плоская фляжка «Смирнофф‑цитрон». Все было готово, и ее энергичная натура изнывала от безделья. Виталий задерживался. Она бы позвонила ему, но не знала телефона — работа у возлюбленного изобиловала тайнами. Мелькнула мысль, что будь она законной женой, то даже самый секретный телефон супруга был бы ей известен. И каждый день ожидать его по вечерам… Шальная мысль понравилась, и она стала представлять, какой была бы супружеская жизнь с Карпенко. Такого с ней тоже никогда раньше не происходило.

    Внезапно в сладкие грезы ворвалась тревожная нотка. Надо получать новый служебный загранпаспорт взамен пропавшего в чеченской степи. Начнется изматывающая бюрократическая канитель, будут требовать справки, подтверждающие документы, а где их взять? Бандиты справок не дают, хорошо, сама вырвалась… Бр‑р‑р! Наталья вспомнила «национальных гвардейцев» и содрогнулась от ужаса и отвращения. Чтобы отвлечься, женщина проверила начинающего румяниться цыпленка, вернулась в комнату и, погрузившись в глубокое кресло, включила магнитофон. Откуда появились эти черные мысли? Дело прошлое, она в Москве, в безопасности, бандиты остались за тысячу верст в столь же дикой, как и они сами, республике. Сейчас там война, и «гвардейцам», конечно, не до нее… Медленные блюзы обычно расслабляли и успокаивали, но сейчас напряжение не проходило и тревога не исчезала.

    — Вот ее дом, — Волк показал на эмалированную табличку с цифрой двенадцать. — Двадцать седьмая квартира.

    — Тогда идем, — Дунда даже подпрыгивал от нетерпения.

    — Ты все понял? Если мужик дома — сразу даешь по башке.

    — Да понял, понял, — Дунда продел пальцы в кольца согревшегося в кармане кастета.

    Действительно, дело предельно простое. У них револьвер, убойная железяка с острыми шипами, а главное — большая практика добиваться того, чего хотят. Ведь если человека сильно ударить, он согласится на что угодно. Иногда достаточно и просто пригрозить… А если надо, можно и отправить неверного в его христианский рай. Эти сытые трусливые москвичи не способны противостоять силе и оружию. Они сделаны из другого теста. Они не привыкли к опасности и не приучены рисковать. В их домах только телевизоры и пылесосы… Другое дело в родной республике, где новорожденному мальчику отец кладет нож под подушку. Нож становится первой игрушкой, а к двадцати годам у любого мужчины были запрятаны в надежном месте винтовка или пистолет. Сейчас и прятать не надо — в каждом доме есть и автоматы, и пулеметы, и гранаты. Да куча родственников вокруг — дед, отец, братья, дяди… Попробуй, сунься!

    Ощущение силы и превосходства над неверными распирало Дунду, когда он с силой распахнул дверь подъезда. Волк шагнул следом.

    Тяжело просевший микроавтобус вкатился на территорию бывшей спортивной базы олимпийского резерва. Два года назад ее приватизировало никому не известное товарищество с ограниченной ответственностью «Богатырь», ставящее целью пропаганду спорта и здорового образа жизни. Только весьма информированные люди знали, что «Богатырь» является филиалом фирмы «Сталь», объединяющей ветеранов специальных сил и выполняющей специфические задачи, которые в самом общем виде формулировались как «обеспечение безопасности физических и юридических лиц». Еще более узкий круг был осведомлен о подлинном предназначении базы: учебно‑тренировочный комплекс «Белого орла».

    По начавшей трескаться асфальтовой дорожке микроавтобус проехал в глубину комплекса. Он выглядел безлюдным, лишь на небольшом стадионе пять фигур в спортивных костюмах гоняли мяч, жестко прессингуя друг друга. Карпенко знал, что остальные находятся в подземном стометровом тире. После того как они укрепили пулеулавливатель трехметровым слоем твердой резины и наклонными броневыми листами, здесь можно было стрелять даже из крупнокалиберного пулемета. Правда, только в герметичных наушниках, чтобы не оглохнуть.

    Сейчас шестеро курсантов в звании от майора до полковника отрабатывали упражнение номер четыре: отражение внезапного огневого нападения. На линию огня выходили по одному, инструктор выключал свет, неожиданно со стороны мишеней имитировались вспышка и звук выстрела, одновременно на пять секунд включался хронометр. Стрелок за две секунды должен извлечь пистолет и произвести первый выстрел, за последующие — еще семь. При этом необходимо уклониться от луча лазерного маркера, восемь раз протыкающего огневой рубеж, и поразить от шести («удовлетворительно») до восьми («отлично») мишеней, освещаемых только имитационными вспышками. Поражение пяти мишеней, превышение общего времени или срока первого выстрела, попадание под луч маркера оцениваются незачетом.

    Карпенко постоял в тени на исходном рубеже, наблюдая за происходящим. Все стреляющие были достаточно опытными людьми и справлялись с нормативом. Но действовали они однотипно: доставая оружие, приседали, производили первый выстрел с колена, затем опрокидывались на бок и катились вдоль линии огня, стреляя из зажатого в двух руках пистолета. Этот способ почти на сто процентов позволял избегнуть пуль противника, но в горах он не годился.

    — Норматив выполнили все, — подвел итог инструктор, построив шестерку стрелков вдоль серой бетонной стены. — Но метод катящейся бочки хорош для асфальта и ровных площадок. На пересеченной местности, в лесу, среди кустарника применять его нельзя. А потому сейчас отработаем «попрыгунчика». Показываю…

    «Молодец, заметил», — мысленно похвалил Карпенко инструктора. Это было тем более ценно, что тот не знал, где предстоит действовать группе. Впрочем, и стрелки могли только догадываться о предстоящем задании. Окончательный инструктаж они получат непосредственно перед отправлением.

    Он не стал прерывать тренировку и вышел из тира так же незаметно, как вошел. От бывшего склада спортинвентаря помахал рукой Королев. Карпенко направился туда. Микроавтобус с помощью футболистов уже разгрузили. Здоровенные, видавшие виды мужики с детским интересом перебирали оружие.

    — Все проверить, опробовать, пристрелять, — скомандовал генерал. — Закрепить целеуказатели, глушители, подогнать амуницию. Срок — двое суток. Вопросы есть?

    — К зверям пойдем? — поинтересовался отставной морпех кап‑три Самсонов.

    Карпенко усмехнулся.

    — Сейчас везде звери, не ошибешься.

    Он выбрал из груды смертоносных железок «НРС‑2», привычно подкинул на ладони, разворачивая клинком то в одну, то в другую сторону. На вид обычный штык‑нож к первой, еще не модернизированной модели Калашникова, но в рукоятку вмонтировано стреляющее устройство под спецпатрон. Если не знать этого наверняка, то о секрете никогда не догадаешься, так и будешь вертеть нож в руках, удивляясь, зачем вдоль ручки идет заглубленная стальная полоса и чему служит крохотный рычажок, разворачивающийся на сто восемьдесят градусов и открывающий при этом красную точку.

    — Знакомы с этой штукой?

    Самсонов покачал головой, четверо товарищей повторили его жест. Ничего удивительного: «энэрэсы» использовались только специальными подразделениями ГРУ и до недавнего времени были тщательно засекречены.

    — Тогда смотрите…

    Карпенко повернул хромированную головку рукоятки, потянул и вытащил блестящий полый цилиндр диаметром около сантиметра и длиной не больше пяти.

    — Это патронник, тут же ствол, — пояснил генерал. — Точнее, не ствол, а направляющий канал, он задает пуле определенную траекторию, но не разгоняет ее… А где спецпатроны?

    Королев отыскал нужную коробочку. Спецпатроны по виду тоже напоминали автоматные и отличались от обычных внутренним устройством. Вместо пороха они содержали химический заряд, способный воспламеняться без доступа воздуха. Расширяясь, газы бросали вперед герметично пригнанный поршень, который выталкивал пулю и запирал горлышко гильзы, не выпуская наружу ни одной молекулы.

    Генерал вставил патрон в цилиндр и вернул стреляющее устройство на место. Теперь бойцы по‑другому смотрели на черный кружок резиновой диафрагмы в торце рукоятки — под ней таилась бесшумная смерть.

    — Взводим боевую пружину, — Карпенко до щелчка оттянул в сторону заглубленную стальную полоску, и она тут же вернулась на место, не мешая ладони крепко удерживать нож.

    — Выводим в боевое положение гашетку… — Развернувшись на оси, изогнутая деталька отошла от рукоятки, удобно ложась под большой палец.

    — Выключаем предохранитель…

    Он повернул крохотный рычажок, и теперь открывшаяся красная точка была предельно красноречивой.

    — Здесь есть простейшее прицельное устройство, — Карпенко двумя руками поднял нож на уровень глаз. — Прорезь в упоре‑ограничителе и выступ на головке рукоятки. По инструкции прицельная дальность двадцать пять метров. Но я не советую без крайней необходимости стрелять на такой дистанции…

    Клинок опасно уставился в лицо генералу.

    — А глаз отдачей не выбьет? — поинтересовался Самсонов.

    Карпенко усмехнулся.

    — Сейчас покажу. — Он осмотрелся и остановил взгляд на большом боксерском мешке, оставшемся здесь с прошлых времен. — Отойдите…

    Оказавшийся между генералом и мешком действующий вэвэшник капитан Воронов поспешно отступил на два шага.

    Распахнув пальто и пиджак, Карпенко забросил за спину модный галстук, приставил острие ножа к солнечному сплетению, поворотом корпуса выбрал нужную позицию. В напряженной тишине раздались два еле слышных звука: щелчок ударника и шлепок попавшей в цель пули.

    — С отдачей все ясно? — еще раз усмехнулся Карпенко. — Посмотрите, прошла насквозь?

    Королев и Воронов бросились к мешку.

    — Нет, застряла внутри…

    Карпенко вновь повернул головку, извлекая теплое стреляющее устройство.

    — Пуля здесь самая обычная, автоматная, чтобы не демаскировать специальное предназначение группы. А гильза особая…

    Он вытряхнул на ладонь горячий цилиндрик, из дульца которого торчал шток толкателя.

    — Поэтому выбрасывать их запрещено. Закапывать и уничтожать любыми способами тоже нельзя. Все гильзы спецпатронов после рейда сдаются по ведомости.

    — Если группа вернулась, — мрачно заметил отставной командир ДШГ майор Кокорин. — Эти инструкции пишут штабные крысы, которым не приходилось жилы рвать, раненых вытаскивая…

    Карпенко был с ним согласен, но оставил реплику без ответа.

    — Недостаток спецпатрона: большая мощность и остроконечная форма пули. Отсюда повышенная пробивная способность и недостаточное останавливающее действие. А на малых дистанциях важно сразу вывести противника из строя. Поэтому я напильником стачиваю головку и лобзиком делаю крестообразный надпил. Тогда даже при попадании в руку или ногу наступает тяжелая контузия и ответные действия исключаются.

    Он снова зарядил «НРС», сунул его в ножны и повесил на пояс.

    — Завтра я вам покажу, что получится.

    — А демаскировка? — спросил Самсонов.

    — Какая тут демаскировка? Признаки специального оружия отсутствуют. К тому же пуля деформируется — поди разберись на месте, что к чему…

    Карпенко взглянул на часы и чертыхнулся про себя. Восемь! А ехать до Наташи не меньше сорока минут.

    — Изучить «энэрэс» со всей группой! — приказал он. — Каждому произвести по два тренировочных выстрела. Не больше — боезапас ограничен. Ответственный Самсонов!

    — Есть! — отозвался морпех.

    Генерал уже быстро шел к выходу. Когда он сел в машину, стрелки показывали восемь ноль пять. Как раз в эту минуту Дунда открыл дверь подъезда.

    Они зашли в небольшой тамбур и уперлись во вторую дверь, запертую кодированным замком.

    — Шайтан вай‑каллэ! — прошипел Дунда, безуспешно дергая круглую ручку. Он уже представлял интимные изгибы теплого женского тела и ощущал приятное напряжение в штанах, которое диктовало вполне определенную логику действий. Внезапная преграда заставляла искать какой‑то выход, преодолевать препятствие, думать, а это не соответствовало общему настрою, а потому вызывало крайнее раздражение и злобу. Он с силой замолотил кулаком в обитую рейкой поверхность.

    — Ты что! — напарник рванул его за плечо. — Людей собрать хочешь? А ну, тихо!

    Волк нагнулся, пытаясь определить, можно ли ножом отжать язычок замка. Но дверь оказалась подогнанной плотно, и узкая щель не оставляла надежды на успех.

    — Подождем. Кто‑то будет входить или выходить…

    Он не успел договорить, как дверь подъезда с шумом распахнулась.

    — Стоять на месте! Не шевелиться! — резкая команда пригвоздила обоих к покрытому кафелем полу.

    На пороге стоял лейтенант милиции. И грубый окрик, и выражение решимости на лице, и напрягшаяся в кармане шинели рука показывали, что он заглянул сюда не случайно.

    — Что случилось, дорогой? Что мы такого сделали? Нас уже пятый раз останавливают! Или теперь в Москве такие порядки? — пошел в наступление Волк, но не зарываясь: говорил с почтением, резких движений не делал и даже изобразил довольно натуральную улыбку.

    — Документы! — приказал лейтенант. Это был местный участковый. Только что какая‑то женщина сообщила ему о двух подозрительных кавказцах, вошедших в подъезд номенклатурного дома. А от них всего можно ожидать — ориентировки пестрят сообщениями: квартирная кража, разбой, грабеж, изнасилование… И везде «лица кавказской национальности»! Надо действовать осторожно и держать ухо востро.

    — И документы пять раз проверяли, — подчеркнуто смирно сказал Волк, доставая паспорт с вложенной справкой о регистрации. Он не очень испугался. Милиционер был один, к тому же обычный, а не омоновец, про которых ходило много устрашающих слухов.

    Лейтенант раскрыл паспорт, посмотрел справку. Вполне легальный чеченец. Хотя рожа бандитская, но за рожу привлекать к ответственности нельзя. Да и проверяли его…

    — Что здесь делаете? — контрольный вопрос должен был определить дальнейшие действия.

    — К Пилотникову пришли, — пояснил Волк. — К Плотникову. Все время не правильно говорю.

    — К Николаю Сергеевичу? — переспросил участковый. Он знал, что жилец из двадцать седьмой квартиры ответственный работник внешней торговли и часто живет за границей. Его гостем не мог быть всякий шалопай.

    Волк кивнул.

    — Мой отец с ним в Иране работал. Теперь послал, чтобы переводчиком устроил в министерство. Я шесть языков знаю.

    «Образованный, еб твою мать! — раздраженно подумал милиционер. — Институт за бабки окончил, в министерство за бабки попадет и будет как человек по заграницам разъезжать. А по виду все равно: как был зверем, так зверем и остался…» Последней фразой он успокаивал сам себя, ибо попал в столицу по лимиту, жил в общежитии, поступить на юрфак не мог и был обречен всю жизнь тянуть лямку на низовой грязной и опасной работе.

    — Николай Сергеевич в командировке, одна жена дома, — процедил лейтенант, возвращая паспорт.

    — Вах, не повезло! — огорчился Волк. — Тогда мы пойдем. Она нас сильно не любит — и отца, и меня. Говорит, мы мужа спаиваем! А какой спаиваем, просто у нас принято выпивать при встрече. У вас ведь тоже такой обычай?

    Участковый вспомнил вечно унылую физиономию жильца и чуть заметно улыбнулся. Оказывается, ему тоже свойственны человеческие слабости!

    — До встречи, лейтенант. Мы еще придем к Николаю Сергеевичу, попозже.

    Волк направился к выходу. Дунда шагнул следом, но участковый придержал его за рукав.

    — А твои документы?

    Дунда вытащил затертый паспорт.

    — Братишка только приехал, зарегистрироваться не успел, — упреждая вопрос о справке, пояснил Волк. — Сейчас в гостиницу поедем, там документ выдадут.

    Участковый не торопился отдавать паспорт. С одной стороны, вроде бы все в порядке, с другой — несмотря на гладкие байки, эти звери ему явно не нравились. Их следовало обыскать, доставить в отделение и тщательно проверить. Но… Кто знает, что у них на уме и что под одеждой… А он один, и рука, грозно засунутая в карман, сжимает собственные пальцы: после того, как сержант Петков по пьянке потерял пистолет, начальник приказал выдавать оружие только на задержания.

    Пауза затягивалась, формально участковый инспектор лейтенант Хлынов выполнил свои обязанности и сделал все, что необходимо в подобных случаях. Если бы он был роботом, никто и никогда не смог бы обвинить его в нарушении установленных правил. Но лейтенант Хлынов являлся человеком разумным и обладал интуицией, чем давал роботу сто очков вперед. Он понимал, что проверка подозрительных лиц проведена поверхностно и если исполнять свои обязанности так, как положено, то надо довести ее до конца. Но, кроме интуиции, Хлынов имел чувство самосохранения и тем проигрывал роботу вчистую.

    — Что столько смотришь, там все в порядке! — сказал Волк, и в голосе проскользнуло тщательно скрываемое напряжение. Дунда молчал, и это молчание тоже было напряженным. От обоих чеченцев исходили тяжелые биоволны угрозы, и Хлынов отчетливо понял: перед ним бандиты. И ощутил, что его жизнь висит на волоске. Ощутимо взмокла спина.

    — Давай паспорт, нам идти надо! — тон Волка стал требовательным.

    В Москве постоянно проводятся рейды, операции и спецмероприятия по обезвреживанию преступных элементов. В них задействуются сотни единиц автотранспорта, компьютерные сети, новейшие средства радиосвязи. Считается, что, увеличив техническую оснащенность милиции, можно существенно снизить уровень преступности. На самом деле это не так. Главное — человеческий фактор, как формализованно обозначил родоначальник перестройки личностные качества каждого отдельного гражданина огромной страны.

    Лейтенант Хлынов был обязан защитить Наташу Плотникову, да и множество других женщин и мужчин, чьи жизненные пути могли в недобрый час пересечься с узкими кривыми тропинками Волка и Дунды. Для этого не требовались дорогостоящие компьютеры, видеокамеры, телевизоры, скоростные импортные автомобили, радиотелефоны, новые служебные помещения, дополнительное финансирование и десятки других позиций ежегодных заявок МВД, неисполнением которых оправдывают низкую эффективность милицейской работы. Требовалось совсем другое: готовность рисковать жизнью и высокий профессионализм, делающий этот риск оправданным. Окажись на месте Хлынова майор Васильев, капитан Королев или начальник УРа из провинциального Тиходонска майор Коренев по прозвищу Лис — и в приключениях двух бандитов была бы поставлена точка.

    Но лейтенанту Хлынову не приходилось участвовать в смертельных рукопашных схватках, он не умел ломать противнику руки и ноги, перебивать переносицы и шейные позвонки, вдребезги разбивать яйца, вырывать кадыки и другими способами калечить врага. Его этому никто не учил — считалось, что выданной участковому форменной одежды и папки с бланками протоколов вполне достаточно для наведения порядка на закрепленной территории. Жизнь опровергала такое предположение трупами застреленных, зарезанных, забитых ногами и подручными предметами представителей закона, но выводы из этого делали только сами участковые.

    Хлынову было двадцать четыре года, и он не хотел умирать, а потому вложил затасканный паспорт Дунды в уверенно протянутую корявую ладонь. В данном конкретном случае человеческий фактор дал сбой.

    — Зарегистрируйтесь как положено! — хрипло сказал участковый) но ответа не получил. Настрой у проверяемых изменился, и они уже не старались изображать законопослушных гостей столицы. Хлопнула дверь, и лейтенант остался в тамбуре один. Минут пять он простоял, прижавшись к холодной шершавой стене и безуспешно стараясь унять дрожь в коленях. Он пытался убедить себя, что испугался беспричинно, но это не удавалось. Перед глазами застыла до жути реальная картина: распростертое на кафельном полу его собственное тело с проломленной височной костью.

    Волк и Дунда быстро шли по улице.

    — Я ему уже хотел в висок дать, — нервно оглядываясь, говорил Дунда. — Но тогда пришлось бы совсем уходить…

    — Он почувствовал, — процедил Волк. — Такое всегда чувствуют. И испугался.

    — Пойдем выпьем где‑нибудь. А через час вернемся. Она одна — все в цвет, — гнул свое Дунда. Ему явно хотелось довести задуманное до конца.

    Немного успокоившись, Хлынов решил предупредить жиличку из двадцать седьмой квартиры и нажал кнопки домофона.

    — Это ваш участковый, — произнес он в решетку переговорного устройства, когда Наташа откликнулась. — Тут приходили двое, спрашивали мужа…

    — Он в командировке, — спокойно отозвалась женщина.

    Хлынов замолчал. О чем ее предупреждать? Что мужем интересовались явные бандиты, недавно приехавшие из Чечни? Она испугается и спросит: почему же он их не задержал? Правильный вопрос, между прочим. И она может повторить его кому угодно. Можно нажить неприятности. А ведь ничего, собственно, не произошло. И он ее уже предупредил.

    — Будьте осторожны, не открывайте дверь незнакомым людям, — дал традиционный совет лейтенант.

    — Хорошо, спасибо.

    Наташа отключила домофон. Она привыкла к подобным предостережениям и не воспринимала их всерьез. Сейчас ее беспокоило одно — чтобы участковый не встретил Виталия. Тот только что позвонил из машины, он уже близко. А тут нелегкая принесла милиционера!

    Стол был сервирован полностью. Цыпленок безнадежно остыл, но она мгновенно разогрела его в микроволнушке. Потом озаботилась: не пропитали ли кухонные запахи волосы и одежду? Мыться и переодеваться времени не оставалось, а забивать аромат жареной курятины очередной порцией духов Наташа считала дурным тоном. Конец раздумьям положил звонок в дверь. Со всех ног она бросилась в прихожую. Щелкнул замок, и не успела она потянуть за ручку, как дверь распахнулась сама собой.

    Короткий крик ужаса вырвался у Наташи: вместо Виталия в квартиру ворвался чеченец, чье лицо преследовало в ночных кошмарах. Следом ввинтился его соплеменник, с откровенно дегенеративной физиономией и застывшей похотливой улыбкой.

    — Вы не прошли паспортный контроль республики Ичкерия, — официальным тоном сказал Волк и показал ее собственный паспорт. На миг в испуганном сознании мелькнула абсурдная мысль, что она действительно совершила правонарушение и «гвардейцы» на законном основании прибыли в Москву для разбирательства и наложения штрафа.

    Но Дунда, воровато озираясь, запер оба замка и накинул цепочку. Эти действия никак не вязались с официальным разбирательством. Но поверить, что бандитский беспредел с такой легкостью перекинулся из дикой чеченской степи в самый главный город России, было невозможно.

    — Что вам надо? — слабым голосом спросила она. Волк наслаждался беспомощностью женщины, мечущимся в голубых глазах страхом и своей безграничной властью. Не важно, что подвластным ему миром была лишь одна квартира, а боялся его только один человек. Важно то, что в этой квартире и с этим человеком он мог сделать все что угодно.

    — Ты что, забыла? Мы же твою неприкосновенность не проверили! — жуткий оскал Волка наводил на мысли о смерти. — Сейчас попробуем. Все наши внизу ждут, в автобусе. Все тридцать человек…

    Зажатым в кулаке кастетом Дунда ударил в зеркало. Брызнули осколки, в которых последний раз отразилась комфортабельная и уютная квартира Плотниковых. Упоминание о тридцати бандитах внизу и эта дикая выходка окончательно парализовали волю Наташи. Дунда подскочил вплотную и одним рывком разорвал блузку до пояса. Тревожно качнулись округлые, с большими розовыми сосками груди. Дунда восторженно заверещал и больно схватил свободной рукой упругую плоть. Изо рта у него потекла слюна.

    «Мерседес‑600» уверенно рассекал все еще плотный на основных магистралях автомобильный поток. Водитель не очень беспокоился о соблюдении правил — быстро разгонялся и резко тормозил, бесцеремонно менял направление движения, втискиваясь в любую образовавшуюся щель, притирал, обходил и подрезал других участников дорожного движения. Они это сносили без явно выраженных протестов, потому что на таких машинах ездили или очень крутые бандиты, или исключительно богатые предприниматели, которые мало чем отличались от бандитов.

    Правда, на этот раз в «шестисотом» сидел не банкир и не преступный авторитет, а скромный пенсионер КГБ СССР Виталий Карпенко, который уже четвертый раз набирал один и тот же номер. Наконец он дождался ответа. «Мерседес» свернул на Флотскую.

    — Как мне услышать Алексея? — представившись, спросил он. — Вот как? Надолго? И не звонит?

    «Шестисотый» мягко затормозил у дома номер двенадцать. Карпенко отключил связь.

    — Хотел взять с собой Волохова, — пояснил он Королеву. — Отличный парень, мы с ним работали в Кабуле. Тогда ему посекло руку во время зачистки дворца, наши коновалы хотели отрезать… Ладно, не важно, — прервал Карпенко сам себя. — Главное, он в какой‑то странной командировке уже два месяца. Жене не звонит, она даже не знает, где он — такого никогда не бывало!

    — Может, в Боснии, а может, на Кавказе, — равнодушно отозвался капитан. Он хотел есть, и проблемы незнакомого Волохова его мало волновали.

    — «Альфу» ни туда, ни туда не посылали, — Карпенко почему‑то озаботился.

    — Завтра вас здесь забирать? — деликатно поинтересовался водитель.

    — Я позвоню, — Карпенко избегал предварительных договоренностей о встречах и почти никогда не рассказывал никому о своих планах на будущее. — Счастливо!

    Дождавшись, пока «Мерседес» уедет, Карпенко вошел в тамбур, набрал код и шагнул в подъезд. У лестничных перил кособочилась маленькая старушка.

    — Что же делается, сынок, что же делается! — запричитала она. — Толкнули, сбили с ног и даже не обернулись! Я прямо на ступеньки упала, может, все ребра переломала…

    Виталий поднял сумку с двумя батонами хлеба.

    — Мальчишки? Не учат паразитов, как себя вести…

    — Какие мальчишки! Эти… Черные. Грузины или армяне… Что хотят, то и творят! Распустили народ…

    Карпенко почувствовал безотчетную тревогу. Не дожидаясь лифта, он бросился вверх по лестнице. Тренированные мышцы легко несли массивное тело. Пролеты сменялись площадками, площадки — следующим пролетом. На бегу расстегнув пальто, он сунул руку под пиджак, привычно нащупал висящий под мышкой рукояткой вперед «ПМ», расстегнул ремешок, удерживающий в ножнах «НРС». Когда‑то в учебном центре он проходил специальную полосу препятствий: надо было взбежать на пятый этаж, пройти заваленный муляжами изувеченных трупов чердак, по тросу спуститься вниз, отбить нападение трех «противников», отстреляться по движущейся мишени и запрыгнуть в несущийся на полной скорости грузовик. Это было давно, но то, что он делал всю последующую жизнь, мало отличалось от задач тренировочных упражнений. Разве только степенью реальности. В жизни все делалось взаправду. И сейчас Карпенко был готов к любому развороту событий. Ему не требовалась подмога, не нужна милиция, группы прикрытия и захвата. Он сам по себе являлся мощной боевой единицей и когда‑то приравнивался к взводу моторизированной пехоты вероятного противника.

    — Не надо, она сама разденется! — рыкнул Волк, тяжелым взглядом гипнотизируя свою жертву. Он всегда испытывал комплекс неполноценности перед красивыми, знающими себе цену женщинами. Чтобы компенсировать это чувство ущербности, он хотел добиться полного подчинения.

    Дунда все же стянул остатки блузки и бросил на пол. Вид обнаженной до пояса и полностью деморализованной Наташи распалил его до предела. Чего тут ждать? Он не понимал, чего добивается Волк, но проволочки вызывали у него животную ярость. Грубо вцепившись в платиновые волосы, он потащил женщину за собой. Мимо накрытого стола, за которым можно славно поесть и выпить — потом, когда эта шикарная баба, привязанная к кровати и использованная по несколько раз, будет ждать своей участи. Мимо наполненной хрусталем и фарфором старинной «хельги», по которой Дунда с непонятным остервенением ударил кастетом. Мимо огромного японского телевизора, который разбился с глухим, словно граната в подвале, взрывом кинескопа. Осколками поцарапало руку, и Дунда, зализывая кровь, вошел наконец в спальню, бросил Наташу на широкую кровать и распорол острыми шипами несколько подушек.

    Пух и перья летали по комнате, создавая привычную атмосферу погрома, к которой Дунда подсознательно и стремился, потому что именно в ней чувствовал себя, как рыба в воде.

    — Снимай все, сука! — невооруженной ладонью он с размаху ударил женщину по лицу.

    — Ты чего здесь командуешь?! — зло спросил Волк по‑чеченски. Он стоял на пороге и держал в руке взведенный «таурус». Ствол револьвера был направлен Дундс в живот. Второй раз за сегодняшний день.

    — Разве ты здесь главный? Кто тебя в Москве оставил, кто сюда привел?

    В гортанной речи Наташа различила только слово «Москва». Она плохо осознавала происходящее и хотела одного — чтобы этот кошмар поскорей закончился. Разнузданная агрессивность бандитов внушала парализующий животный страх. Руки и ноги были как ватные. Она не могла не только сопротивляться, но даже думать о сопротивлении.

    — Мы оба главные! — примирительно ответил Дунда и вытер обслюнявленный подбородок, оставив на нем следы крови. — Нам что, бабы не хватит? Убери пушку! Хочешь первым — давай, мне все равно.

    — То‑то, — перейдя на русский, сказал Волк и подошел к кровати.

    Квартира с цифрой «27» располагалась справа, дверь выглядела, как всегда, мирно, и Карпенко на миг подумал, что ошибся: мало ли к кому могли спешить невоспитанные кавказцы, вовсе не обязательно связывать их с остановкой поезда под Гудермесом. Однако обостренная интуиция подсказывала, что тревога не напрасна. Он приник к двери ухом — ничего не слышно. Универсальный набор отмычек позволил за несколько минут справиться с замками, но войти в квартиру помешала цепочка. Сквозь открывшуюся щель Виталий заглянул в прихожую. Осколки зеркала и разорванная блузка сказали ему все, что требовалось.

    В квартире находились враги. Двое.

    Чтобы не тратить времени, он не стал расстегивать брючный ремень, а попросту перерезал его и снял ножны. Они имели приспособление для резки колючей проволоки. Карпенко не знал, удастся ли им перекусить цепочку, но другого варианта не было. Отогнув шарнирный рычаг, он просунул инструмент в щель и зажал одну сторону плоского звена между режущими кромками. Пришлось приложить большое усилие, у него вздулись вены на шее и окаменели мышцы.

    Крак! Счастье, что цепочка оказалась родной, российской, из незакаленной стали. Он захватил вторую сторону, напрягся… Крак! Дверь раскрылась, и Карпенко шагнул внутрь. Руки машинально привели «НРС» в боевое положение, и, выставив нож рукояткой вперед, он бесшумно скользнул в комнату. Сервированный стол, выбитое стекло «хельги», разбитый телевизор…

    В спальне отчетливо слышалась какая‑то возня и бессильное мычание. Делая последний шаг, Карпенко был готов увидеть самую отвратительную и гнусную сцену из всех, которые встречаются в жестоком и развращенном мире людей. Но до нее дело еще не дошло. Два сопящих чеченца заканчивали привязывать к кровати совершенно голую Наташу. Увлеченные своим делом, они не заметили движения за спиной.

    — Идите домой и останетесь живы! — сам не зная зачем, сказал Карпенко единственную известную ему фразу на чеченском языке.

    Бандитов словно обожгло кнутом. Они шарахнулись в стороны, испуганно оглядываясь назад, будто ожидали увидеть председателя совета старейшин родного села либо самого Аллаха, явившегося покарать нечестивцев. Но увидели крупного русского мужика с застывшим в ненависти лицом и вытянутой рукой. Карпенко нажал гашетку. Внезапная боль разодрала Волку грудную клетку. Дунда не понял, почему товарищ вдруг схватился за сердце и опрокинулся на пол. Да ему и не оставалось времени на осмысливание происходящих событий: мужик резко взмахнул рукой, и клинок спецножа до половины вошел между ребер, проткнув правое легкое. Захрипев, Дунда бесформенным кулем осел рядом с соплеменником.

    Карпенко много раз бывал в серьезных переделках и действовал по всем правилам. Он быстро обыскал обоих, забрал револьвер и кастет, выдернул из раны свой нож. Волк умер сразу, а Дунда находился в таком состоянии, что вряд ли мог представлять опасность. Но все же Виталий выбросил железяки в другую комнату, а бездыханных бандитов связал их же собственными ремнями. Только дилетант оставляет внезапно «ожившему» врагу возможность выстрелить себе в спину.

    Освободив Наташу, он перенес ее в гостиную и положил на диван. Женщина находилась в трансе, но пульс был ровным и хорошего наполнения. Достав мобильный телефон, генерал вызвал свою машину.

    — Поужинал? — спросил он у взявшего трубку Королева.

    — Вы что, шеф? — изумился капитан. — Еще до дома не доехал.

    — Тогда разворачивайся, я тебя накормлю — тут шикарный стол. А кроме стола один «двухсотый» и один «трехсотый». Впрочем, считай, два «двухсотых». Вызывай Клевцова с ребятами. И захвати из первой помощи антидепрессант.

    «Двухсотый», "трехсотый — принятое в армии кодовое обозначение убитых и раненых.

    — Я понял, — после паузы ответил Королев. — Разворачиваюсь.

    — Квартиру знаешь?

    — Знаю.

    Карпенко усмехнулся. Номера квартиры он никому не сообщал.


    * * *

    Глава вторая

    Коржов воспаленными глазами разглядывал Верлинова. Главный телохранитель, а по мнению многих и визирь Первого лица, выглядел сегодня неважно. Отчетливо выделялись мешки под глазами, откровенно проглядывала лысина, обычно тщательно, но не очень успешно маскируемая боковым начесом.

    — Что произойдет, если взорвать ваш проклятый заряд? — безжизненным тоном спросил он.

    Верлинов замешкался с ответом. Просто так подобные вопросы не задают.

    — Сдвинутся геологические пласты под районом Кремля. Просядет поверхность — где на семь, где на двадцать метров. Словом, короткое, но интенсивное землетрясение силой до восьми‑десяти баллов. Зона сплошных разрушений в диаметре трех‑пяти километров.

    — Да‑а‑а… Доигрались! — Коржов закрыл лицо руками. Стало ясно: произошло что‑то ужасное.

    — Кто может произвести взрыв? — голос глухо прозвучал из‑под сомкнутых пальцев.

    — Только специалист, — беспокойство собеседника передалось Верлинову. — Человек неподготовленный не способен этого сделать. Нужен высококвалифицированный специалист. Такие наперечет даже в Москве…

    И вдруг генерала словно кипятком ошпарило: пропавший Бобренков‑Паганель был именно таким специалистом. Шестым чувством он ощутил, что неказистый очкарик как‑то связан с этой историей.

    — А что случилось?

    Коржов оторвал руки от лица и впился в собеседника тяжелым взглядом.

    — Сущий пустяк. По прямому факсу на имя Президента поступил ультиматум с угрозой взорвать бомбу и разрушить Кремль. Сроку дано трое суток.

    — Каковы их требования?

    — Чьи? — вскинулся Коржов, словно гончая, взявшая след.

    — Перестаньте. Я не знаю ничего сверх того, что услышал от вас. Но подобные угрозы выдвигает не один человек, а какая‑нибудь группа…

    Коржов снова сник.

    — Прекращение военных действий в Чечне. Полный вывод войск. Все за семьдесят два часа. Шесть часов уже прошло.

    — И что решил Сам?

    — Что какой‑то сумасшедший узнал номер прямого факса. Дал нагоняй руководству ФАПСИ и поручил мне на всякий случай проверить обоснованность угрозы. Ведь он ничего не знает об этой долбанной бомбе! А тот, кто послал ультиматум, знает! Значит, это не блеф… Дело серьезное…

    — Оно еще серьезнее, чем вы думаете. Несколько дней назад бесследно исчез сотрудник секретного атомного НИИ Бобренков. Он вполне способен взорвать заряд…

    Коржов издал звук, похожий на стон. Впрочем, он быстро взял себя в руки.

    — Как вы устроились? У вас лично все нормально?

    Верлинов снова замешкался. На этот раз от удивления столь неожиданным изменением темы беседы.

    — Не жалуюсь.

    — Это хорошо, — хозяин кабинета встал и, как бы разминая ноги, медленно прошел в угол, к большому полированному шкафу. — Мы провели сложную оперативную разработку, чтобы вытащить вас из Греции. Я не говорил, что вы являлись объектом операции "Л" и исполнять ее направили одного из лучших ликвидаторов — майора Плеско?

    Верлинов молчал. Он понял, к чему клонит начальник СБП. Впрочем, Коржов и не ждал ответа.

    — Наверное, у нас не нашлось еще времени для задушевного разговора, — он открыл дверцу и поискал что‑то на полке. — Бедняга Плеско, его разорвало в клочья. Той самой миной, которая предназначалась для вас. Что делать, вы не хуже меня знаете правило специальных операций: чаще всего чью‑то жизнь приходится выкупать ценой другой жизни… А это вы узнаете?

    Коржов повернулся, держа в руках кусок зеленой материи.

    — Узнаете?

    — Наверное, тот самый опознавательный знак? Вымпел над глиссером? — догадался Верлинов.

    Коржов развернул ткань. Шелковое платье без рукавов, настолько узкое и короткое, что носить его могла либо очень субтильная женщина, либо девочкаподросток. Скомкав, главный телохранитель поднес платье к лицу.

    — Еще живое… Хотите понюхать?

    Приблизившись, Коржов протянул зеленый комок безучастно сидящему Верлинову. Тот машинально втянул в себя воздух. От бывшего вымпела пахло безысходностью и тревогой, соленым ветром Эгейского моря и внезапно вспыхнувшей надеждой. Сквозь сложную запаховую гамму едва заметно пробивался стойкий аромат дорогих духов.

    — Она здорово рисковала, — сказал Коржов. — И другие мои люди тоже. Руководил операцией я, и поверьте — затратил немало нервов. Даже Президент принял личное участие, а это вообще беспрецедентный случай! И я рад, что у вас лично все нормально. Значит, наша работа достигла цели.

    Он вернул платье‑вымпел в шкаф и сел на место.

    Теперь Верлинову все было ясно. Понюхав платье, он физически ощутил, что обязан жизнью и свободой сидящему перед ним человеку. Но начальник СБП не отличался деликатностью и чувством меры.

    — А у нас с Президентом и у всей страны не все нормально. И хотелось бы, чтобы вы активнее приняли участие в решении наших общих проблем.

    Под тяжелым и требовательным взглядом Верлинов направился к выходу.


    * * *

    — Значит, это правда?! — лицо Президента медленно наливалось кровью. — Под Кремль заложена атомная бомба, и мне угрожают реальным атомным взрывом?!

    — Не совсем так… Заряд находится на значительном расстоянии, но он вызовет сильнейшее землетрясение…

    — Не в лоб, так по лбу! — перебил Хозяин. — И что ты мне предлагаешь?

    — Перебраться за город, на дачу… Непосредственная опасность грозит довольно ограниченному району…

    — Где этот «ограниченный район»? — снова перебил Президент. — В тайге, в пустыне, в лесу? Или в центре города? Я‑то уеду, а что дальше? Эвакуировать весь аппарат, правительственные структуры, Федеральное Собрание? Ты представляешь, как это сыграет на руку тем, кто шепчет, что я не контролирую ситуацию? А если к чертовой матери взлетит на воздух резиденция главы государства, развалится Кремль, олицетворяющий величие страны, провалятся в тартарары Красная площадь, ГУМ, «Россия», тысячи человек погибнут… Во всем мире это расценят как разрушение Москвы!

    Охнув, Президент грудью навалился на стол.

    — Разотри мне левое плечо… Что‑то закололо и отдает в лопатку…

    Багровый румянец на его лице вытеснялся меловой бледностью. Коржов поспешил выполнить просьбу Хозяина, ухитрившись одновременно нажать клавишу селектора:

    — Быстро врача! Мигом! Немедленно, я сказал!

    Он никогда не видел шефа в столь плачевном виде и заподозрил, что происходит нечто более серьезное, чем обычное недомогание.

    — Дай валидол, — Президент с трудом шевелил губами. — Надо будет укол…

    Фраза оборвалась на полуслове, и крупная седая голова уткнулась в злополучную факсограмму. Президент потерял сознание. Коржов метнулся к двери, выглянул в приемную. Дежурный референт испуганно вскочил навстречу, настороженно смотрели, ожидая экстренных приказаний, сотрудники личной охраны.

    — Где врач, еб вашу мать!!

    Но долговязый, начинающий полнеть Викторов уже бежал по толстой ковровой дорожке, придерживая сумку неотложной помощи. Он пощупал пульс на вялой, безвольно обвисшей руке, приложил к поросшей седыми волосами груди фонендоскоп, измерил давление.

    — Похоже, инфаркт… Надо везти в больницу… Сейчас вызову кардиобригаду…

    — Ничего не надо! — за прошедшие несколько минут Коржов все обдумал и принял решение.

    Зазвав из приемной троих дюжих охранников, он отдал необходимые распоряжения. Президента положили на ковер и вынесли через черный ход во внутренний двор, отгороженный от остальной кремлевской территории. Там уже стоял каплевидный микроавтобус «Мицубиси» с тонированными стеклами. Неподвижное тело осторожно погрузили в салон. Коржов вышел следом. В руке он держал увесистый черный «дипломат» — знаменитый ядерный чемоданчик.

    — Все едут со мной! — бросил Коржов врачу и охранникам. А застывшему на крыльце дежурному референту угрожающе приказал:

    — Язык засуньте в задницу! Никому ничего не говорить! Никому и ничего! Предупреди остальных: болтливым головы оторву!

    Когда «Мицубиси» тронулся с места, он соединился с Кремлевской больницей.

    — Везу Президента, приготовьте кардиобригаду, по предварительному диагнозу — инфаркт.

    — Как везете… — растерянно залопотали в трубке. — Нужна спецмашина с капельницей и аппаратурой дыхания…

    Дальше Коржов слушать не стал. Он вызвал своего зама, Разинкина.

    — Объявляю усиленный вариант несения службы. Ждите дальнейших указаний.

    Микроавтобус выкатился из Кремля и, набирая скорость, помчался по вечерней Москве. Но уже через несколько километров попал в пробку перед красным светофором и остановился, зажатый между троллейбусом и обшарпанным, немилосердно чадящим «рафиком». Пассажиры троллейбуса таращились в окно, будто старались сквозь затемненные стекла разглядеть лежащего на полу Президента. Сильно запахло выхлопными газами.

    Коржов чувствовал себя голым среди волков. Выезд был не только незапланированным — такие иногда случаются, хотя и крайне редко, но и неподготовленным. Каждое передвижение Президента — ответственное мероприятие государственной важности, его обеспечивают десятки органов и учреждений, начиная от Главного управления охраны и заканчивая местной администрацией. За несколько суток до проезда заступают на усиленный режим несения службы участковые инспектора, оперативники уголовного розыска и ОБЭП, милиционеры патрульно‑постовой службы, оперативники районных отделов УФСБ, нештатный актив…

    В спешно созданных районных штабах прорабатываются мельчайшие детали и предусматриваются любые случайности. Три года ночевавший на чердаке бомж, с которым, несмотря на жалобы жильцов, ничего не могли поделать, в одночасье исчезает, чтобы объявиться на том же месте, когда все завершится. Эпилептики и шизофреники, делающие адом жизнь окружающих, сметаются невидимой метлой в психиатрические стационары, известные хроническим отсутствием свободных мест. Куда‑то пропадают злостные алкоголики и базланящие на улицах хулиганы, а оставшиеся, как по мановению волшебной палочки, становятся на некоторое время трезвыми и сдержанными. Ремонтируются дороги, красятся заборы, сносятся угрожающие обвалом дома, укрепляются балконы, накрываются крышками годами угрожающие простым смертным горловины люков.

    И это только низовой уровень, грубая черновая работа, которая шлифуется и доводится до кондиции окружными, городскими и центральными штабами. В итоге любая поездка Президента становится совершенно безопасным, легким и приятным делом, начисто лишенным каких‑либо неурядиц и бытовых неудобств. Представить, чтобы Глава государства застрял в пробке у светофора в тот момент, когда ему необходима срочная медицинская помощь, совершенно невозможно!

    Но тем не менее это произошло. Потому что срочность выезда исключила осуществление необходимых режимных мероприятий. Не прорежен маршрут следования, не созданы невидимые цепочки из специального батальона дивизии имени Дзержинского, не выпущены поисковые группы оперативников московского УФС Б и Главка охраны, не подтянуты к трассе униформированные и замаскированные патрули милиции, не выставлены на аварийно‑опасных участках заслоны ГАИ, не перекрыты переулки и проходные дворы, не создан режим «зеленой волны», не блокированы чердаки и подвалы прилегающих к маршрутным улицам зданий, не посажены на господствующих высотах снайперы…

    И что совершенно невероятно — отсутствует физическое прикрытие Президента. Нет мигающих строгими сине‑красными маячками головных и замыкающих колонну машин, нет автомобилей эскорта, набитых тренированными, хорошо вооруженными и постоянно готовыми к бою сотрудниками группы активных действий с красноречивой аббревиатурой «Ад». Такого не случалось ни разу за все время существования «девятки» и созданного на ее основе Главного управления охраны Российской Федерации. Приняв решение о неподготовленном выезде, начальник Службы безопасности взял на себя ответственность за любые, самые неблагоприятные последствия. Все находящиеся в микроавтобусе — и водитель, и телохранители, и врач — уверены, что это решение обусловлено внезапной болезнью Хозяина и необходимостью срочно доставить его в стационар. Но у Коржова имелись и другие соображения…

    — Включи мигалку, сирену и гони на полной! — приказал он водителю, когда зажегся зеленый и пробка рассосалась. Хотя это и демаскировало спецперевозку, другого выхода не было.

    «Мицубиси» вновь набрал скорость. Президент захрипел. Викторов в очередной раз пощупал пульс и приготовил шприц. Явно выбитые из колеи телохранители не сводили глаз с Коржова.

    — Обойдется, будет нормально, — как можно уверенней сказал тот, но вышло не очень убедительно.

    Всезнающий и всесильный начальник Службы безопасности сам пребывал в глубокой растерянности. Все висело на волоске, и он понимал это лучше других. Кремлевская клиника прекрасно оборудована и снабжена современнейшими лекарствами. Хозяина поднимут на ноги. Но… В высших эшелонах уже давно отсутствует единомыслие и железная дисциплина, позволявшие полгода терпеливо ожидать возвращения к рулю управления государством лежащего под искусственной почкой обреченного Генсека. Сейчас болезнь Президента обязательно используют для того, чтобы отстранить его от власти. А это грозит крахом не только Самому, но и всему окружению, в первую очередь — верному опричнику Коржову. Поэтому с первой минуты обморока Президента начальник СБП продумывал ходы в предстоящей политической игре. Но вначале нужно довезти больного до клиники…

    Викторов закончил инъекцию и выдернул из вены иглу.

    «На ходу такие манипуляции проводить очень трудно, — подумал Коржов. — Он хороший врач. И не впал в панику, не ищет громоотвода…» А вслух спросил:

    — Как дела?

    Ответить доктор не успел. Микроавтобус резко затормозил, пассажиров бросило вперед, бесчувственное тело Президента съехало с ковра. Коржов выругался.

    Улицу перекрывали три огромных джипа. «Чероки» и «Паджеро» встали на встречных маршрутах борт к борту, так водителям удобно переговариваться через приспущенные стекла, а «Рэйнджровер» небрежно приткнулся под углом. Черные машины несколько напоминали катафалки, но массивные таранные решетки и «люстры» — унизанные десятком прожекторов гребни над крышами — придавали им не скорбный, а угрожающий вид. Прямо на проезжей части неторопливо беседовали трое солидных мужчин в длинных дубленках типа «крэк» и соболиных шапках. Чуть поодаль лениво перебрасывались словами с десяток парней специфического вида: будто обрезанные по пояс кожаные куртки, джинсы, кроссовки, маленькие кепочки на коротко стриженных головах.

    Компания не обратила внимания на вспышки маячка и надсадный вой сирены — повернулись на миг бледные пятна невыразительных лиц и тут же развернулись обратно. Сейчас у всех есть спецсигналы, покупай и ставь. Мало ли кто катается по Москве, что — сразу дорогу уступать?

    — Совсем озверели… — изумился Коржов. — А ну посигналь!

    Трижды басовито прогудел клаксон. Такая назойливость вывела парней из равновесия. Жестами они дали понять, что не собираются уступать дорогу и рекомендуют поискать пути объезда. Жесты были предельно выразительны и не допускали двояких толкований: трое выставили средний палец, один показал сразу два кукиша, двое согнули придерживаемую в локте руку, остальные просто махали кулаками.

    — Объезжай по тротуару! — скомандовал Коржов, искренне жалея, что нет машины эскорта с бойцами «Ада». Те были большими мастерами языка телодвижений.

    Правые колеса въехали на бордюр, микроавтобус накренился, Викторов придерживал тяжелое тело Президента. Коржов и тройка телохранителей, намертво сцепив зубы, рассматривали беседующих посередине дороги людей, запоминали номера машин.

    — Где я? — отчетливо спросил Президент. — Куда вы меня везете?

    Они уже почти проехали, но задний скат соскользнул с обледеневшего бордюрного камня, «Мицубиси» вильнул и ударил в борт «Рэйнджровера».

    — Ах ты козел! Стой! Стой, сука, хуже будет! — донеслось с улицы.

    Водитель нажал на газ, микроавтобус стремительной каплей рванулся вперед.

    — Кого ругают? — снова спросил Президент. — Это меня ругают? Куда мы едем?

    — В больницу, Хозяин, — успокаивающе сказал начальник СБП и, опустившись на колени, поправил запрокинувшуюся голову с растрепанными седыми волосами.

    — У вас небольшой приступ. Сейчас все будет хорошо.

    — Почему на полу? Мне неудобно… И рука затекла…

    Сейчас Президент не был Главой государства — пожилой больной человек, нуждающийся в комфорте и особом уходе, он не понимал, почему его везут словно пьяного бродягу в вытрезвитель. Коржову стало стыдно.

    — Уже скоро, Хозяин, — к стыду примешивалось только что пережитое унижение и острая жалость. Несентиментальный начальник СБП почувствовал, что нервы его на пределе.

    — Я знал, что вы меня так зовете… За глаза…

    Действительно, раньше Коржов называл шефа Хозяином только в его отсутствие. А сейчас прорвалось. Ведь действительно хозяин всего — карьеры, благополучия, судьбы…

    — Преследуют, — отрывисто бросил водитель.

    — Что?!

    — Преследуют, — подтвердил старший дежурной смены.

    Коржов резко выпрямился. Сквозь дымку огромного заднего стекла он увидел несущиеся следом джипы с включенными слепящими «люстрами» и синими проблесковыми маячками. Приглушенный скоростью и расстоянием, доносился прерывистый рев сирен. До преследователей оставалось метров двести, и дистанция постепенно сокращалась. «Мицубиси» способен развивать сто восемьдесят километров в час, столько же может выжать «Чероки», потолок «Рэйнджровера» — сто семьдесят семь, у «Паджеро» и того меньше — сто сорок пять. На пустынной, с ровным покрытием трассе они имели реальные шансы оторваться.

    Но гонки в городе могут иметь трагические последствия, и водитель держал не больше ста двадцати. Что тоже было недопустимо с учетом особенностей ситуации. Через несколько минут их догонят.

    Характерный лязг заставил Коржова обернуться. Старший смены передернул затвор своего «макара». Дежурные последовали его примеру. Все правильно, в случае прямого нападения положено применять оружие. Он тоже извлек плоский, удобный в носке «ПСМ». Под сиденьем водителя пристегнут миниатюрный «кедр». Четыре ствола могут сделать погоду. Но… У преследующих их бандитов наверняка есть «пушки». Возможно, и гранаты. Микроавтобус не имеет бронирования, и в ближнем бою риск гибели охраняемого лица непомерно высок. Тем более что сейчас убить его может не пуля или осколок, а простое промедление.

    Разве что начать первыми…

    — Шеф, давайте я накрою их из «кедра» прямо сквозь стекло!

    Старший смены будто читал мысли. Обстрелять и уйти. В последующем разбирательстве они окажутся правыми. Если… Если не изменится ситуация. Не дай Бог Хозяин умрет или его спихнут с кресла… Тогда новый Хозяин начнет, как водится, чернить предшественника. И случай на дороге станет прекрасным поводом: Коржов со своими головорезами беспричинно расстрелял ни в чем не повинных людей! А что, они полноправные российские граждане, клейма «вор» ни у кого на лбу нет и ноздри не вырваны. Хорошие отцы, мужья, передовые работники частных фирм — теперь любую характеристику сварганят без проблем…

    Сам того не подозревая, начальник СБП размышлял о том, что волнует в последние годы участковых, оперативников, патрульных и других милиционеров, служба которых в конечном счете и сводится к жестоким схваткам с преступниками. Они не дружат с президентами и ориентируются на власть как таковую — абстрактную государственную силу, могущую быть твердой, надежной опорой для своего слуги либо скользкой аморфной блудницей, рассчитывать на защиту которой не приходится. И хотя Коржов задумался над этой проблемой впервые, под влиянием критической ситуации, складывающейся для него лично, он повторил решение, принимаемое обычно рядовыми «часовыми правопорядка».

    — Спрятать оружие. Огонь открывать только при прямой угрозе жизни Президента!

    Гудя сиреной, «Чероки» поравнялся с микроавтобусом, обошел и резко сбавил скорость. Сзади подпирал «Паджеро», слева притерся пострадавший «Рэйнджровер». Классическая «коробочка» захлопнулась, в слаженных действиях водителей джипов чувствовался немалый опыт.

    Яростно‑белый свет «люстр» залил все вокруг, высвечивая каждую выбоину асфальта и делая видимым морозно клубящийся воздух. Завывали сирены, плескались призрачным синим пламенем проблесковые маячки. Как будто на съемочной площадке ставили сцену задержания особо опасных преступников. По типовому сценарию вот‑вот должны были затрещать выстрелы, брызнуть осколками стекла, завизжать рикошеты. Коржов на миг зажмурился, чтобы прогнать наваждение. Но яркий свет проникал даже сквозь затемненные стекла и сомкнутые веки. Хозяин вновь потерял сознание, голова безвольно откинулась. Беспризорно валялся тяжелый «дипломат» — овеществленный символ высшей государственной власти. Если это постановка, то фильма абсурда.

    — Выходите, падлы!

    Как только «Мицубиси» остановился, старший смены выпрыгнул наружу, два дежурных телохранителя последовали за ним. Доктор напряженно застыл в неестественной позе. Он не привык к подобным ситуациям, и толку от него сейчас было немного. Оглядевшись в последний раз, Коржов подтащил к себе ядерный чемоданчик.

    — Это очень важно, — на всякий случай сказал он оцепеневшему доктору и, приткнув «дипломат» к боку Президента, полулег сверху, закрывая главные, в его понимании, ценности России своим телом. Торчащий в кулаке маломощный «ПСМ» выступал последней, достаточно слабой гарантией их защиты. Такое могло произойти только в кошмарном сне. Или после проигранной войны. Но происходило наяву во вроде бы благополучной столице благополучной России.

    — Удрать хотели, козлы! — кожаные мальчики бросились к микроавтобусу с трех сторон. Они не собирались вступать в переговоры и первым делом попытались вытащить из кабины водителя. Но тот был не просто водитель, а боец‑водитель и немедленно проявил свою вторую профессию.

    Бац! Резко открытая дверь расквасила физиономию одному из нападающих. Бац! Тяжелый кулак сбил с ног другого. Вокруг автобуса завертелась карусель жестокой уличной драки. В задачу личного телохранителя не входит участие в рукопашных схватках, как у бойца «Ада». Он должен в момент покушения заслонить охраняемый объект, сбить с ног и принять предназначенную ему пулю. И хотя ближний круг проходит полную программу тренировок, двухкратный перевес нападающих для него слишком велик.

    Старший смены свалил троих, но те умели держать удары и вновь вскочили на ноги. Сам он пропустил несколько зуботычин и начал терять ориентировку в пространстве, по лицу текла кровь. Столь же плачевный вид имели и два других охранника. Однако и кожаные получили свое: один без чувств распластался на асфальте, двое сидели и оглушенно потряхивали головами, почти у всех остальных были разбиты нос, губы или рассечена бровь. Жесткий отпор склонил их к словесному выяснению отношений.

    — Вы нам тачку разбили? Разбили. Платить надо? Надо. Шестьдесят штук баксов, — предельно доходчиво делал «предъяву» высокий плечистый парень, пострадавший меньше других. — Есть деньги, выкладывайте. Нет — отдавайте свою тачку. Привезете бабки, заберете обратно.

    — Мы в больницу едем, у нас человек умирает!

    — А это ваши проблемы…

    — Кто там умирает? — переспросил подошедший сзади мужчина в искусственно потертой и потому стоящей втрое больше обычной шубе. — Умирать никто не должен. Все должны жить. И платить.

    — Президент умирает! — в отчаянии решил раскрыть карты старший смены.

    — Ну‑ка, посмотрим…

    Плечистый рывком открыл дверцу микроавтобуса и наткнулся на ствол пистолета.

    — Я начальник Службы безопасности Президента! — звенящим, как спущенная тетива, голосом представился Коржов.

    — Убери железку, у нас таких полные карманы, — не испугавшись, сказал плечистый.

    — Он тоже начальник службы безопасности президента, — небрежно произнес человек в шубе. — А я и есть президент. Про концерн «Возрождение» слышал? То‑то!

    И тяжело вздохнул.

    — Спрячь пушку. Раз такое дело… А ты, Васек, учись, как надо шефа охранять… Знакомая вроде личность. На кого это он похож? Ну да ладно, везите мужика в больницу. А завтра с Васьком встретитесь и все уладите.

    Президент неизвестного Коржову «Возрождения» отошел. Васек потер подбородок, нахмурился.

    — В шесть вечера вот на этом месте. И сами понимаете…

    Он демонстративно записал номер микроавтобуса.

    «Чероки» освободил дорогу, и «Мицубиси» продолжил движение. До Кремлевской клиники они доехали без приключений. Попав в свою стихию, Викторов ожил и развил бурную деятельность. Когда Президента переложили на носилки и унесли в реанимацию, Коржов перевел дух. Но он понимал, что большая игра только начинается. И по сравнению с ней беспрецедентный по наглости бандитский «наезд» окажется детской шалостью.

    У старшего смены оказалось сотрясение мозга и трещина в переносице, его товарищи тоже получили достаточно серьезные травмы. По существу. Президент оказался без охраны. Чертыхаясь, Коржов поставил вооруженного «кедром» бойца‑водителя у главного входа и связался с Разинкиным. Голос полковника сразу ему не понравился.

    — Направьте в больницу шесть человек из третьего отдела и два взвода «Ада» на периметр!

    Разинкин молчал, и по этому молчанию Коржов понял, что игра началась.

    — Не слышу подтверждения!

    — Товарищ генерал‑майор, Виктор Петрович уже отдал нам необходимые распоряжения, — строго официально ответил полковник.

    Вот оно! Быстро спохватились…

    — При чем здесь Виктор Петрович? — Коржов сделал вид, что не понял.

    — В случае болезни Президента его обязанности исполняет премьер‑министр, — терпеливо, словно полному идиоту, разъяснил Разинкин. — В соответствии с Конституцией.

    Какая же сука дала утечку информации? Скорей всего дежурный референт… Вот сволочь! Хотя куда ему деваться, когда насели со всех сторон… И все равно сволочь!

    — Как я понимаю, мои обязанности исполняет полковник Разинкин?

    На другом конце линии наступила небольшая пауза.

    — Генерал Разинкин…

    Однако! Эти ребята не тратят время на долгий дебют. Впрочем, понятно: слишком велики ставки.

    — Вот как? Кто же представил вас к генеральскому званию? Ведь это моя компетенция, а я представления не подавал! И кто его присвоил, если Президент не подписывал указа?

    Пустые разговоры. Коржов прекрасно знал ответы на свои вопросы и задал их просто по инерции.

    — Звание присвоено Виктором Петровичем Богомазовым. Исполняющим обязанности Президента России.

    — Да кто его ввел в исполнение обязанностей? — не сдержавшись, заорал Коржов. — Кто отстранил от должности Президента? Что вы там плетете!

    — Мне непонятен ваш тон, — холодно ответил Разинкин. Он быстро вошел в новую роль. — По Конституции никакой специальной процедуры не требуется. У Президента инфаркт, он не способен руководить страной, его полномочия автоматически переходят к премьеру.

    — Вы глубоко заблуждаетесь, полковник, — Коржов тяжело дышал, сердце учащенно колотилось. — Никакого инфаркта у Президента нет. Очевидно, кто‑то выдал желаемое за действительное. Обычный сердечный приступ. И он продолжает руководить всем. Последнюю команду я получил от него десять минут назад.

    Разинкин молчал, и это молчание носило совсем иной оттенок, чем предыдущее. Полной уверенности у него не было. Как, впрочем, и у всех остальных. Ошибка вполне возможна, и тогда за нее придется здорово расплачиваться.

    — Ядерный чемоданчик при вас? — спросил вдруг Разинкин. Стало ясно, что он сделал ставку и пойдет до конца. Впрочем, другого выхода у него нет.

    — Пульт стратегической связи, как всегда, при Президенте, — понимая, чем вызван вопрос, Коржов похвалил себя за то, что в суматохе не забыл «дипломат».

    Не сказав больше ни слова, Разинкин отключился. Коржов оглушенно подбрасывал на ладони телефон. Руки вспотели, воротничок сорочки сжимал шею, внутри зародилась противная пустота, которая медленно разрасталась, грозя поглотить волю, напористость, твердость духа главного телохранителя России и превратить его в обычного рядового человечка, одного из миллионов тех, которые ничего не могут и с которыми никто не считается.

    Дрожащий палец, выбирая, завис над клавиатурой. Начальник ГУО Борецков в командировке — инспектирует сеть разворачивающихся по стране филиалов главка. Больше ни один человек не полезет во внутренние дела охранников, да и вообще не станет вмешиваться в ход событий. Универсальная советская тактика — переждать в стороне критическую ситуацию и примкнуть к победителю — неоднократно оправдывала себя и в новейший период, а потому взята на вооружение всеми чиновниками как на центральном, так и на местных уровнях.

    В комнату заглянул старший телохранитель. Переносица и угол рта были смазаны йодом, отчего он стал похож на индейца в ритуальной раскраске.

    — Какие указания, шеф?

    — Поставь своих у лестниц, а сам дежурь возле палаты. Придется потерпеть.

    — Потерпим. Наши быстро подскочат! — он протянул клочок бумаги с какими‑то цифрами.

    — Что это?

    — Номера машин кожаных клоунов. Ребята просились поучаствовать в задержании. Да и мне тоже бы хотелось…

    Коржов сунул бумажку в карман. Они еще считают своего шефа самым могущественным человеком страны и уверены, что недавний эпизод получит логическое жесткое продолжение. Бедняги не подозревают, что завтра могут оказаться безработными и пойдут наниматься в то же самое сраное «Возрождение» или другую подобную лавчонку.

    — Ладно, посмотрим…

    Могучая спина старшего смены на миг заполнила дверной проем и исчезла. Тихо закрылась полированная дверь. В смежной палате, под капельницей, без сознания лежал Президент. Он не мог рыкнуть медвежьим басом на мятежных соратников, не мог ничего приказать «силовым» министрам или вызвать к клинике пару батальонов дивизии Дзержинского. И весь его разветвленный и многочисленный аппарат: сотрудники администрации, советники, помощники, эксперты, привыкшие с помощью «вертушек» и курьеров фельдсвязи дергать ниточки государственного управления, сейчас не могли ничего сделать, потому что их сила являлась производной от силы Хозяина, а без него они значили столько же, сколько ноль без палочки, даже меньше.

    За черными стеклами расстилался пустынный больничный парк с голыми деревьями, окруженный высокой, но вполне преодолимой решетчатой оградой. Дальше начинался огромный город, в котором расширяющимися кругами расходилась весть о том, что Хозяин выбыл из строя. Звонили телефоны АТС‑1, сотовой и цифровой связи, с коротким зуммером оживали стационарные и портативные радиостанции, вызывались на ночь глядя машины из гаража особого назначения, прогревались моторы лимузинов, постоянно дежурящих у подъездов. Как водится, информация из высших эшелонов утекала по различным каналам: водители и прочая обслуга сообщали в семьи о задержках на работе, ответственные чиновники объясняли женам причины внезапной отлучки, домочадцы по обычным городским телефонам делились новостью с проверенными подругами и надежными друзьями.

    Большая игра по замене главы государства не всегда проводится чисто политическими методами — нередко их подпирают грубые акции воздействия. Пять человек, проникнувшие в больницу, способны значительно упростить путь нового кандидата. Оказаться они могут впоследствии кем угодно: беглыми бандитами, сумасшедшими террористами, чеченскими боевиками…

    Ворота КПП с дежурными милиционерами рассчитаны только на тех, кто захочет попасть в клинику законным путем. А горстка изрядно потрепанных и плохо вооруженных охранников явно не способна выполнить свои функции… Поэтому физическое прикрытие Президента сейчас задача номер один.

    Служебный телефон командира «Ада» не отвечал, по домашнему жена сказала, что он на работе. В дежурной части тоже не брали трубку. Коржов лихорадочно набирал один номер за другим, но безуспешно: все телефоны ГУО были отключены. Трубка скользила в потной руке. Впервые в жизни специальный, с блоком шифровки, телефон специальной связи казался ему столь же бесполезным, как «ПСМ» двадцать минут назад.

    По внутренней линии Коржов соединился с КПП больницы.

    — Здесь находится Президент, — сразу огорошил он мирно смотрящего те — левизор дежурного. — Выставьте посты у входов в здание, запросите подкрепление и обеспечьте охрану периметра!

    — Есть, товарищ генерал‑майор! — по голосу чувствовалось, что дежурный ценит свое место и не хочет его потерять.

    Уже через несколько минут три сержанта пробежали по пустынной аллее к корпусу. Вскоре приедет подкрепление из расположенного неподалеку отделения милиции. Внешнее кольцо охраны обеспечено. Но это не решало проблему. Интуиция, помноженная на многолетний опыт работы в высших эшелонах, подсказывала Коржову, что официально никто не пойдет на ликвидацию Хозяина. Разве что, прознав про беспомощность Папы, сунутся какие‑нибудь маньяки — может, те же чеченцы… Сквозь двойное кольцо они не пройдут.

    Скорее всего будет по‑другому. Приедет официальная делегация во главе с премьером, выслушают мнение врачей, удостоверятся в том, что болезнь Президента препятствует ему руководить страной и носит длительный характер. Потом Богомазову потребуется жест, символизирующий принятие президентских обязанностей на себя. Таким жестом должно стать завладение пультом стратегической связи — ведь именно он олицетворяет высшую концентрацию власти. Человек, держащий палец «на кнопке», может на равных разговаривать с руководителями других стран, и они будут воспринимать его как нового Хозяина. И все… Еще один руководитель страны уйдет в историю, а личность главного телохранителя неизбежно окажется выброшенной на мусорную свалку одиозных фигур, чье время безнадежно прошло…

    Из палаты интенсивной терапии вышел Викторов в белом, отменно выглаженном халате и накрахмаленной шапочке.

    — Мелкоочаговый инфаркт. Прогноз благоприятный. Через полтора‑два месяца он встанет на ноги.

    Доктор слабо улыбался. Он перенервничал, устал, но свою работу выполнил как положено и теперь испытывал удовлетворение.

    — Об инфаркте больше никому и никогда не говорить, — жестко приказал Коржов. — Вообще забудьте это слово. Сердечная недостаточность — и точка!

    Улыбка исчезла. Викторов явно не понимал, чем вызвано подобное требование.

    — Кроме того, всем, кто станет интересоваться, следует сообщать, что Президент вернется к работе в конце следующей недели.

    — Но он не сможет…

    — Так требуется для обеспечения безопасности страны, — перебил Коржов. Это был железный аргумент, который не подводил ни разу в жизни. Не подвел и сейчас. Доктор кивнул.

    — Скажите об этом заведующему отделением и лечащему врачу. Позднее я проведу с ними подробный инструктаж. Медсестры и санитарки вообще не должны знать настоящий диагноз. Никаких контактов ни с кем, особенно с журналистами. Никого не пускать в отделение. Кроме жены.

    — Сюда собирается Богомазов, заведующему сейчас позвонили…

    — Никого! Все, что я сказал, распространяется и на Богомазова, и на других руководителей.

    Пожав плечами, Викторов вышел.

    Коржов задумался. Да, это единственный выход. Никого не допускать к Хозяину, особенно сейчас, в самый критический момент. Но как? Милиционеры тут не подмога. Нужно два‑три десятка верных людей… А оказалось, что таких людей у него и нет… Впрочем, почему нет? Внезапная мысль вселила надежду. Он быстро набрал домашний номер Верлинова.

    Генерал ответил почти сразу.

    — Возникла небольшая проблема, — спокойно произнес Коржов. — Срочно нужны силы для охраны Кремлевской больницы. Каковы ваши возможности?

    Он напряженно ждал ответа. Уже по первым словам станет ясно, на что можно рассчитывать. У собеседника всегда найдется сотня возможностей, чтобы протянуть время и по возможности остаться в стороне.

    Но Верлинов замешкался совсем ненадолго.

    — Дежурная смена первого отделения, двенадцать бойцов. Они могут выдвинуться немедленно. В течение часа подтянутся еще до тридцати пяти.

    — Направляйте. Задача — блокирование периметра. Пропуск внутрь кого бы то ни было только по моему личному приказу.

    — Форма, вооружение? — после крохотной паузы спросил Верлинов.

    — Полевая форма, автоматы, гранаты… Противогазы…

    — Гранаты и противогазы? Они не входят в повседневный комплект… И по условиям объекта вряд ли могут быть применены…

    — Вариант с боевым использованием ваших людей практически исключен. Вы меня понимаете? Практически исключен. Но они должны очень внушительно выглядеть. Чтобы ни у кого даже не возникло желания лезть на рожон.

    — Я понял. — Верлинов отключился. Он сидел в кресле за своим рабочим столом в тренировочных штанах, белой рубашке и надетом сверху домашнем халате: ветер выдувал из квартиры на седьмом этаже почти все тепло.

    — Что‑то произошло? — в кабинет заглянула жена. В глазах женщины застыла тревога. Она поселилась в душе давно — с тех пор как Верлинов, ничего не объясняя, исчез на целый год, а к ней зачастили дознаватели отдела внутренней безопасности и следователи военной прокуратуры. Валентина Семеновна не могла поверить, что выпавшие на долю мужа неприятности уже позади. Она не знала подробностей, но слышала о вынесенном смертном приговоре и ярлыке предателя, поэтому столь же внезапное возвращение супруга казалось чудом, какие бывают только во сне. А чудесные сны имеют обыкновение прерываться в самый неожиданный момент.

    — Зачем вам гранаты и противогазы? Это опасно?

    — Не волнуйся, мамочка. Ничего сверхъестественного, обычная работа. А сейчас дай мне подумать.

    Дверь закрылась. Она знала, что работа у мужа особая и в нее нельзя назойливо совать свой нос. Оставшись один, генерал с минуту по инерции рассматривал нехитрую схему: кружок, обозначенный «Джентльмен», от него опускается линия связи к другому кружку, названному «Восьмой», от того отходят две линии к кружкам поменьше: «Паганель» и «Ежик», еще несколько связей пока зависают в воздухе. Он уже знал, как прояснить все связи и вычислить «Восьмого». Но звонок Коржова изменил последовательность приоритетов. Верлинов отодвинул листок.

    Итак, Коржову необходима демонстрация силы у Кремлевской клиники, причем свои собственные обширные возможности он использовать не может. Значит, Президент заболел, а начальник СБП отстранен от командования службой, что может быть только в том случае, если некая влиятельная фигура собирается занять место больного… И ему, генералу Верлинову, предстоит стать козырем, поворачивающим игру вспять. Парадокс! Еще год назад он сам собирался выступить против существующего режима и никогда бы не поверил, что возьмется за роль его спасителя…

    Он набрал номер дежурной части Службы внутреннего контроля.

    — Дежурный по одиннадцатому отделу слушает, — по старой привычке отозвался майор Рыбаков.

    — Тебя, Сергеич, перемены не касаются, — потеплевшим голосом сказал Верлинов. — Где Васильев?

    — Виноват, товарищ генерал, — без особой виноватости оправдался Рыбаков. — Пятнадцать лет дежурю, привык… А товарищ майор только вернулся, прошел к себе.

    — Соедини меня с ним. И поднимай по тревоге первое отделение.

    Васильев тяжело развалился в неудобном кресле. Свинцовая усталость пропитала каждую клеточку тела, и даже сильный горячий душ не смог смыть тяжелый запах подземелья. Его люди почти круглые сутки отрабатывали спецтуннели, сам он руководил одной из групп.

    Коротко вякнул селектор.

    — Хорошо, что ты на месте, майор, — услышал он голос генерала. К новому званию Васильев еще не привык, и относящееся к нему слово «майор» приятно щекотало тщеславие. — Возглавишь дежурную смену. Камуфляж, автоматы, один «РПК», один «РПГ‑7», противогазы, по две эргэдэшки. И срочно к Кремлевской больнице, на охрану периметра, в распоряжение Коржова. Пропускать внутрь только по его команде. Задача понятна?

    — Не совсем, — ошарашенно отозвался Васильев. — С кем биться гранатами и пулеметом? И на кой нам противогазы?

    — Будем надеяться, биться не придется. Надо попугать кой‑кого. Предположительно, людей Степашкина. Теперь ясно?

    — Попугать? — мрачно спросил Васильев. — А коли не испугаются?

    Майор был прав. В спецназ ФСБ подбираются не пугливые мужики. Если им дадут команду… Единственное утешение в том, что командиры пошли сейчас больно трусливые. Хотя, когда речь идет о собственных шкурных интересах, смелости прибавляется. Так что полностью исключить возможность кровавой мясорубки нельзя.

    — Быть готовым к боеконтакту! — отрезал генерал.

    Некоторое время Верлинов сидел молча, уставившись невидящим взглядом на телефонный аппарат. Долги надо отдавать. Коржов и Президент спасли ему жизнь и вытащили из дерьма, порядочный человек такого не забывает. Но когда отдаешь свой личный долг, неприлично рисковать чужими жизнями. Подобная мысль не пришла бы в голову девяносто девяти руководителям из ста, давным‑давно привыкшим, если есть такая возможность, распоряжаться всем чужим как своим собственным. Но Верлинов как раз и был сотым.

    Он вновь вызвал дежурного.

    — Дежурная смена выехала, товарищ генерал, — четко доложил Рыбаков.

    — Пришлите мою машину, — распорядился Верлинов. Потом переоделся в форму, которую надевал крайне редко, на брючный ремень под китель прицепил «ПМ» в открытой оперативной кобуре и стал ждать.

    В клинике томился ожиданием Коржов. Больше ничего не оставалось — он сделал все, что от него зависело, дальнейшее развитие событий определялось предначертаниями судьбы. Впрочем, он не был фаталистом и считал, что будущее зависит не от мистического расположения звезд, а от умения предугадывать ходы противника, навыков выстраивать встречные комбинации и способности добиваться перевеса в силах и превосходства в средствах.

    Несколько раз он заходил в палату. По словам врачей, Президент спал. На экране электрокардиографа изгибалась зеленая линия ритма сердечной деятельности. Даже неспециалисту бросалась в глаза судорожная нервозность зигзагов. Но на крахмальных простынях, под новейшей аппаратурой, в окружении врачей Хозяин выглядел гораздо лучше, чем на полу микроавтобуса. Обстановка внушала уверенность в том, что все будет хорошо. По крайней мере в медицинском смысле…

    Специальное лечебное отделение занимало отдельный этаж. Сейчас здесь находился единственный пациент. В ярко освещенном пустынном коридоре лишь иногда бесшумно пробегала фигура в белом халате. Возле двери, прислонившись к стене, застыл старший смены личных телохранителей. Он не задавал вопросов, но каждый раз, когда Коржов выглядывал в коридор, поворачивался к нему, чего‑то ожидая. Смены и подкрепления не было, парень понимал, что все идет не так, как должно, и на лице застыло напряженное ожидание неприятностей.

    Коржов расположился в просторном и комфортабельном кабинете, примыкающем к приемной перед президентской палатой. Дверь он держал приоткрытой и мог видеть каждого входящего. Деятельная натура требовала активных действий, несколько раз он порывался проверить посты, но не мог даже на миг оставить овеществленный символ высшей власти — черный, самого обычного вида «дипломат». Вопреки распространенному заблуждению, в нем не было большой красной кнопки — только телефонная трубка, миниатюрный пульт связи и микромагнитофон, фиксирующий переговоры, которые Верховный главнокомандующий должен был напрямую вести с министром обороны или командующим ракетными войсками стратегического назначения. Конечно, тема этих переговоров могла быть только одна…

    Время от времени Коржов связывался с некоторыми из своих многочисленных осведомителей, занимающих ответственные должности в силовых и других властных структурах. Делал он это с осторожностью, ибо любой контакт носит двусторонний характер, и, получая информацию, он, в свою очередь, невольно информирует собеседника. Характер и направленность задаваемых вопросов, тембр голоса и общая тональность разговора, настроение…

    «А чего это Коржов так задергался — звонит третий раз за вечер, выспрашивает, сколько человек направляют в больницу, да из какого ведомства… Видно, дела у него плохи, а значит, откровенничать особо не след…» Появится такая мыслишка у одного, другого — и пойдет сплетня, что главный охранник силу потерял… Сразу все информационные каналы закроются, и что еще хуже — переключатся на противника: выходит, он сильнее…

    Все это он учитывал и повода для подобных подозрений не давал. Говорил, как всегда, уверенно, напористо, пошучивал с простонародным грубоватым юморком. Его подозрения оправдались: в ночной Москве шла возня, смысла которой многие не понимали. Столичное Управление ФСБ без видимого повода переходило на усиленный вариант несения службы, отменена завтрашняя поездка премьера на Дальний Восток, несмотря на запланированный выходной, в десять утра собирается Государственная Дума… Поднята по тревоге спецгруппа Федеральной службы безопасности «Леопард», причем тревога объявлена учебной, а патроны выданы боевые… Уехавший было домой Богомазов внезапно вернулся на работу и уже два часа совещается с ближайшими помощниками, министр обороны Гонтарь так же неожиданно отправился на охоту…

    Обстановка накалялась, разрядка должна была наступить в течение ближайших часов. Нервы не выдерживали, и Коржову захотелось, чтобы все произошло как можно быстрее. Подойдя к окну, он остудил лоб холодным стеклом и замер, вглядываясь в просвечивающие сквозь голые деревья фонари у ворот КПП.

    Дежурная смена первого отделения приближалась к Кремлевской больнице. Двенадцать человек в полной боевой экипировке хранили напряженное молчание. Они не знали, что призваны просто продемонстрировать силу, а харак — тер полученного вооружения наводил на мысли о том, что задача будет поставлена очень серьезная. Как во время экспедиции в Каракумы, которая привела к гибели восьми сотрудников. Васильев сидел впереди, рядом с водителем, и тоже молчал, прикидывая, что потребует от него служба на этот раз.

    У въезда уже стояли две милицейские машины, молодой лейтенант расставлял посты вдоль решетчатой ограды. Зайдя в КПП, Васильев по внутреннему телефону соединился с Коржовым и доложил, что прибыл в его распоряжение. Заметно оживившись, тот приказал взять под контроль главные ворота, а милицейские наряды передвинуть на тыльную сторону.

    Дюжина здоровенных, обвешанных оружием мужиков сноровисто развернулась в цепь, пересекая очищенную от наледи асфальтовую ленту, и залегла, изготовившись к бою. Пулеметчик занял позицию под раскидистым голым кустом, гранатометчик присел на колено за одной из колонн. Милиционеры изумленно наблюдали, как хищные стволы нацелились на дорогу.

    В то же время по направлению к клинике катился тяжелый, как колесо истории, правительственный «ЗИЛ» в сопровождении подобающего кортежа из черных «Волг», хотя и устаревших по нынешним меркам, но символизирующих так приличествующую случаю респектабельность и официальность. На мягких подушках за бронированными, гасящими внешние звуки бортами сидел заметно озабоченный Виктор Петрович Богомазов. Ему не нравилось то, что предстояло сделать.

    Кадровая политика никогда не культивировала в своих выдвиженцах такие качества, как мужество, решительность и личная смелость, а потому они давным‑давно атрофировались за ненадобностью. У этого печального, в общем‑то, процесса имелась и положительная сторона: государственные мужи утратили и способность производить перевороты, даже ползучие. У руководителей нынешней формации не существовало в том и особой потребности: каждый на своем месте получал возможность кормиться досыта. Виктора Петровича осведомленные люди считали самым богатым человеком в стране, негласным владельцем концерна «Роснефтепром», из управляющего которым он и вышел в премьерминистры. По всем меркам здравого смысла ему не было нужды лезть в президентское кресло, да еще выталкивая заболевшего Хозяина, но у больших денег, как и у большой власти, своя логика — они нуждаются друг в друге и постоянно требуют прироста. И все же Виктор Петрович сам по себе не стал бы проявлять активности, но он вращался не в безвоздушном пространстве — кругом люди, сподвижники, которых в последнее время стало модным называть «командой», а они тоже способны навязывать свою волю если и не приказами, то просьбами, советами, наконец, просто ожиданиями определенного поведения… Они зависели от него, но и он зависел от них. А уж они‑то знали: возможности второго, третьего, шестого лица в государстве не идут ни в какое сравнение с возможностями первого. И, сделав ставку на него, рассчитывали безотлагательно получить выигрыш.

    Богомазов сидел выпрямившись, как на протокольном мероприятии. Несмотря ни на что, он не собирался вырывать власть из ослабевших рук многолетнего соратника. Приехать в клинику, навестить больного, узнать о его самочувствии — долг любого нормального человека. Если все пройдет так, как его уверяли, и этот Развилкин или Резинкин вручит ему пульт стратегической связи — что ж… В конце концов, страну нельзя оставлять без руководства. И собранная завтра с утра Госдума утвердит его исполняющим обязанности Президента. Только так. Естественный, плавный, на законных основаниях переход власти, чтобы никто не смог его ни в чем упрекнуть. Только на такой вариант он и дал согласие. Но у Хозяина есть свой круг приближенных, своя «команда», заинтересованная в том, чтобы сохранить «статускво» еще в большей степени, чем окружение премьера заинтересовано в обратном: ведь одни просто получают дополнительные возможности, а другие теряют все. Сейчас на арене драматического действа Богомазов станет разыгрывать благородную роль в спектакле с двумя актерами, а истинное действие развернется за кулисами. Но это уже не его проблемы.

    В первой «Волге» напряженно размышлял о предстоящем полковник Разинкин. В разговоре с Коржовым он блефовал. Конечно, никто не присвоил ему генеральского звания и не назначил исполняющим обязанности главка охраны — помощник премьера только пообещал это в случае успешного проведения акции. Полковник знал, что, если все пройдет хорошо, обещание будет выполнено. В случае любых осложнений он превратится в козла отпущения. Но осложнений быть не должно. В клинике три телохранителя и Коржов. С ним следуют девять «леопардов». Вполне хватит, чтобы завладеть вожделенным чемоданчиком.

    Кортеж премьера подкатил к въезду в клинику и замер. Разинкин выпрыгнул из машины, сзади к нему подбежали готовые к решительным действиям «леопарды». Но действовать решительно в сложившейся ситуации было довольно затруднительно. Свет укрепленных над воротами мощных ртутных фонарей бликовал на направленных в упор автоматных стволах, уверенно упертых в землю сошках «РПК» и торчащем из‑за колонны гранатомете. Бывалого вида майор, небрежно, но умело зажавший под мышкой автомат, вышел навстречу.

    — Кто такие? — властно спросил он.

    Противогаз и гранаты на поясе приковали внимание Разинкина. Неизвестные подготовились к длительному, кровопролитному, изобилующему сюрпризами бою. «Леопарды» со «стечкиными» под штатской одеждой были настроены лишь на локальную специальную операцию.

    — Кто такие? — повторил Васильев.

    К воротам подъехала еще одна «Волга».

    — Главное управление охраны! — Разинкин предъявил удостоверение. — Мы сопровождаем премьер‑министра.

    Он еще надеялся, что военные оказались здесь случайно, для защиты от прямых нападений террористов и прочих злоумышленников. Тогда удостоверения и ссылки на высоких должностных лиц должны сделать свое дело.

    — Генерал Коржов распорядился никого не пропускать, — невозмутимо отозвался майор, и Разинкину стало ясно, что о случайности не может быть и речи. Но откуда у Коржова неизвестное подразделение?

    — А вы кто такие? — попытался перехватить инициативу полковник.

    — Охрана режимного объекта, — раздался голос сзади. Обернувшись, Разинкин увидел генерал‑майора, лицо которого показалось смутно знакомым.

    — Генерал Верлинов, — представился тот. Разинкин вспомнил все, что он слышал о Верлинове, и понял, что операция провалилась. «Леопарды» тоже находились в растерянности. Их старший отошел на несколько шагов, отвернулся и заговорил в замаскированный под воротником микрофон.

    — Доложите генералу Коржову о приезде Виктора Петровича. Он прибыл навестить Президента, — сказал Разинкин то, что должен был сказать в любом случае.

    Верлинов кивнул, и Васильев нырнул в здание КПП. Через несколько минут он вернулся.

    — Генерал Коржов сам свяжется с Виктором Петровичем.

    Плечи Разинкина опустились. Старший «леопардов» получил инструкции и, сделав знак своим людям, направился к автомобилям. Подчиненные двинулись следом. Хлопнули дверцы.

    «ЗИЛ» развернулся и покатил в обратном направлении, сопровождаемый эскортом из черных «Волг». Только теперь в колонне было на одну машину меньше. Замена не состоялась. В утренних новостях не сообщат о тяжелой болезни Президента, только об обычном недомогании. Внеочередное заседание Госдумы будет посвящено столь обыденным вопросам, что возмущенные депутаты станут спрашивать, зачем, собственно, потребовался этот экстренный сбор. Не приступит к исполнению обязанностей Главы государства Виктор Богомазов, а следовательно, не дотянется до рычагов высшей власти его «команда». Не будут приняты уже подготовленные новые решения в экономической, политической и военной областях. Не изменится направление развития российской истории, которое очень часто определяется волеизъявлением первых лиц. Останется влиятельнейшим человеком главный телохранитель Коржов. Да и вообще ничего не произойдет — разойдутся круги переговоров, пересудов, и Москва успокоится. Впрочем, стрелочники провалившейся акции получат по заслугам…

    Несостоявшийся генерал и без пяти минут «бывший» полковник Разинкин неловко стоял посередине дороги и остановившимся взглядом смотрел на Верлинова. Редко бывает, чтобы причина неудачи имела столь наглядную материализацию. Разинкин понимал, что большие планы смешало не вооруженное, готовое к беспощадному бою неизвестное подразделение — оно выступало только орудием, таким же, как «леопарды», а этот человек, с именем которого связано много былей, похожих на легенды, и немало легенд, правдоподобных словно были. Рост под метр восемьдесят, широкоплечий, на вид около пятидесяти, хотя ему должно быть больше. Широкий подбородок, глубоко посаженные глаза — от всего облика генерала веяло уверенностью и силой. В данной ситуации он оказался более значимой фигурой, чем Коржов. И именно он сломал его, Разинкина, судьбу.

    Нетвердой походкой Разинкин направился к своему автомобилю. Натужно взревел мотор, тоскливо скрипнула широкая шипованная резина. Верлинов дождался, пока габаритные огни «Волги» растаяли в холодной зимней ночи, и только тогда повернулся к Васильеву.

    — Что там внизу? — спросил генерал, будто возвращаясь к прерванному разговору. От пережитого напряжения голос его был чуть хрипловатым.

    — Коммуникации в порядке, кое‑где подсели аккумуляторы, имеются сбои в вентиляции, следов пребывания посторонних лиц не обнаружено, — доложил майор. Он не знал об истинной цели подземных рейдов и думал, что это обычная ревизия подведомственного хозяйства. — Мы выборочно проверили квадраты "А", "Б" и "С". Завтра начнем работу в "Д".

    — Отставить! — Верлинов раздраженно сжал кулак. — Я приказал заниматься только квадратом «А‑16»!

    — Но один участок не дает представления об общем состоянии системы…

    — Черт побери, я не просил вас делать умозаключения! Чем вы занимаетесь — логикой или оперативно‑поисковой работой?! — генерал вспылил, но тут же понял, что не прав. Исполнитель должен отчетливо понимать суть поставленной перед ним задачи. А если легендировать и напускать тумана… При общем контроле действительно следует выборочно осмотреть все туннели.

    — Сплошная проверка квадрата «А‑16»! — повторил Верлинов. — Больше ни на что не отвлекаться. Цель: поиск особо опасных преступников. Постоянная боевая готовность. Ясно?

    — Ясно… — растерянно сказал Васильев, хотя особой ясности у него не было.

    Телефонная трубка была настолько горячей, что обжигала ладони. Только что Коржов закончил главный в своей жизни разговор. Ему удалось выдержать обобщенно‑спокойный тон, и абсолютно никаких осложнений не возникло. Виктор Петрович с пониманием отнесся к врачебному запрету на посещение Президента и искренне обрадовался тому, что через неделю Хозяин вернется в Кремль. Подойдя к окну, Коржов видел, как разворачивались автомобили. Кажется, ситуацию удалось переломить…

    Вначале он не был уверен на сто процентов, но вскоре убедился, что это действительно так: на связь вышел дежурный по главку, а еще через несколько минут группа личных телохранителей и два взвода «Ада» неслись по направлению к клинике. Потом один за другим стали раздаваться звонки — из Администрации Президента, из правительства, из МВД… Все интересовались здоровьем Хозяина и предлагали любую возможную помощь. Мобильный телефон вновь превратился в волшебную палочку, позволяющую повелевать могучими силами.

    Лоб и спина высохли — оказалось, что в клинике не очень‑то и жарко. Коржов подтянул галстук. Теперь предстояло разобраться со всеми, кто способствовал замене. И в первую очередь — с этим негодяем… Генералом захотел стать, сволочь!

    — Полковник Разинкин отстраняется от исполнения обязанностей, — с удовольствием сказал он в микрофон. — Отобрать оружие, машину, отключить специальную связь — и под домашний арест. Пока…

    Отдав необходимые распоряжения, Коржов заглянул в палату. Зеленая линия на экране стала пульсировать спокойней, но Президент лежал в прежней позе — глаза закрыты, кожа лица с землистым оттенком. В таком состоянии он явно не может воспользоваться пультом стратегической связи. Не страшно, ядерный чемоданчик находится в надежных руках… Коржов машинально взглянул на свои руки. Пальцы заметно дрожали, и ему это не понравилось. Машинально сунул ладони в карманы, нащупал какую‑то бумажку, извлек… Перенапряжение сознания сделало свое дело: вглядываясь в цифры и буквы, он не мог понять, что они означают. Потом вспомнил черные джипы со слепящими «люстрами». Убогие людишки, жалкая шушера… Несмотря на конспиративность, «пробьют» номер их микроавтобуса, вспомнят, на кого был похож больной мужик, и обхезаются… Не они серьезные враги.

    Порвав листок, Коржов бросил клочки в урну. С улицы донесся шум и резкие команды: бойцы «Ада» разворачивались по периметру.


    * * *

    Американский разведывательный спутник «Плутон» летел в безвоздушном пространстве на высоте трехсот сорока пяти километров от Земли. В очередной раз он пересек терминатор и яркий свет заиграл на серебристой поверхности огромного конуса, вдыхая энергию в распластанные крылья солнечных батарей. Автоматика тут же переключила бортовую аппаратуру на внешний источник питания и перевела никеле‑кадмиевые аккумуляторы в режим подзарядки.

    «Плутон» выполнял строго определенную задачу, поэтому его орбита пересекала почти весь Тихий, Атлантический и Индийский океаны. Внизу проворачивалась выпуклая, как на глобусе, поверхность планеты, покрытая многокилометровым слоем соленой воды. В этой толще шла своя жизнь: дельфины гоняли косяки сельди или салаки, киты степенно процеживали планктон сквозь знаменитый ус, прятались в скальных расщелинах острозубые мурены, стерегли пиратское золото в остовах затонувших бригантин замшелые осьминоги, с неотвратимой целеустремленностью выслеживали добычу акулы, сталкивались, образуя водовороты, холодные и теплые течения… Но все это хозяев «Плутона» не интересовало и потому никак не воспринималось многочисленными датчиками и не фиксировалось современнейшими записывающими устройствами.

    Длиннофокусная оптика, остронаправленные радиоантенны, мощные точечные гамма‑приемники, чувствительные тепловые камеры отслеживали совсем иные цели: подводные корабли с атомной силовой установкой и несколькими десятками сгустков высокообогащенного урана. «Плутон» наблюдал за ядерными ракетоносцами.

    Стальные махины, нашпигованные ракетами, способными уничтожать континенты, предназначались для «удара возмездия» и являлись своеобразной страховкой от внезапного нападения. Поскольку страховались обе стороны, то Мировой океан бороздили сто пятьдесят пять атомных подводных крейсеров: восемьдесят три американских и семьдесят два российских, которые и являлись объектом внимания «Плутона». Российские космические аппараты серии «Космос» в свою очередь отслеживали стратегические субмарины США.

    Понятное дело, что и те и другие маскировались: постоянно меняли маршруты, создавали ложные помехи, уходили на предельную глубину, и тогда кильватерная струя слабоповышенной радиоактивности внезапно обрывалась, давая аналитическим компьютерам Главного штаба точку нырка и возможность расчетов вероятных курсов. Рано или поздно крейсер выходил на обычные сорок‑шестьдесят метров, и тогда одна из нескольких пунктирных линий предполагаемого маршрута становилась сплошной, а остальные исчезали. Таким образом, местонахождение каждого ракетоносца было с большей или меньшей степенью достоверности известно противнику и в случае ядерной войны исход поединков предстояло предопределить умениям и навыкам конкретных людей, везению и случайности.

    «Плутон» контролировал полосу водной поверхности шириной четыре тысячи километров. Обычно за один оборот фиксировалось два‑три десятка целей, которые на электронном табло Главного штаба ВМС США обозначались красными точками. Новый виток приносил уточнение расположения каждой из них. Последний пролет показал, что российский ракетный крейсер, начавший переход с базы Северного флота в Североморске, пришел в базу списанных кораблей в Приморье. В соответствии с установленными правилами, соответствующая данной цели красная точка стала желтой.


    * * *

    В дежурной части Главного штаба Военно‑Морского Флота России одну из стен занимает огромная карта обоих полушарий Земли. Синяя поверхность морей и океанов испещрена разноцветными кружками, квадратиками и треугольниками. Каждая фигура соответствует определенному типу корабля: подводные и надводные, боевые и вспомогательные, свои и чужие. Два раза в сутки второй помощник дежурного, взгромоздившись на стремянку, перетыкает булавки на новое место, в соответствии с полученными шифрограммами (по своим кораблям) либо данными космической разведки (по чужим). В планах развития дежурной части давно стоит замена испещренной тысячами проколов клеенки электронной картой, но из‑за недостатка финансирования эта статья регулярно переносится на следующий год.

    Во время очередной корректировки дислокации сил и средств флота старший мичман воткнул зеленый треугольник с аккуратно написанным тушью названием «К‑755» в едва заметный изгиб береговой полосы — бухту Ракушка, известную как место последнего пристанища списанных подлодок. А через несколько часов пришел капитан второго ранга Мотин — помощник начальника управления стратегическими подводными ракетоносцами и передал распоряжение своего шефа о снятии с оперативной карты крейсера «К‑755» как выведенного с боевой работы. Указание логически вытекало из обстановки и было немедленно исполнено.


    * * *

    Пришвартованная к дальнему концу пирса «барракуда» вовсе не выглядела настолько скверно, чтобы оправдать решения, принятые по ней в главных штабах сразу двух государств. Мощный, обтянутый черной, гасящей волны гидролокатора резиной корпус повторял обводы кашалота. Высокая, с крыльями горизонтального стабилизатора рубка создавала впечатление готовности к полету. Многозначительные люки шестнадцати ракетных шахт. Переведенный на холостой ход, но не заглушенный реактор. Нормальное энергоснабжение. Достаточный запас продовольствия и воды.

    — Это совсем другое дело, — сказал Чижик, и Сергей Петрович удовлетворенно кивнул.

    — Тогда сегодня вечером?

    Чижик ненадолго задумался. Ему все осточертело. Обветшавшая до непристойности база, беспросветная серая жизнь, убогий быт, противный пронизывающий ветер с моря, вызывающий головную боль и черную меланхолию, разбавленный водой спирт или фальсифицированный коньяк, тяжкое похмелье по утрам и полная бесперспективность бытия. Хотя нет, неверно: в перспективе тюрьма. Вчера прокурор грозил трибуналом за превышение власти, связанное с использованием оружия. Еще один трибунал ожидал в Москве. За чудовищный бардак, царящий в армии, на флоте да и во всей стране, ответит именно он — капитан‑лейтенант Чижик, не имеющий высоких покровителей, разветвленных связей и широких материальных возможностей. Его загнали в угол и не оставили выбора.

    — Да, — тихо сказал он. И повторил окрепшим голосом:

    — Сегодня вечером.

    Из ста тридцати членов экипажа на «барракуде» осталось пятнадцать — для поддержания функционирования систем и агрегатов крейсера. Они проклинали свой жребий и отчаянно завидовали списавшимся. Только один человек задержался на борту добровольно — военный контрразведчик капитан третьего ранга Лисков. Его подозрения не ослабевали, наоборот — становились все сильнее.

    Все стороны жизни флота детальнейшим образом регламентированы. Если лодка поставлена на отстой, то экипаж должен сдать оружие от автоматов матросов и пистолетов офицеров до ракет «море‑земля» и приступить к проведению демонтажных работ: снять пригодное для дальнейшего использования оборудование, законсервировать узлы и механизмы, заглушить реактор, подготовив его к выгрузке топлива. Только после выполнения регламента корабль передается бригаде обслуживания базы. Если окончательное решение о судьбе лодки не принято, экипаж продолжает в полном составе нести повседневную службу.

    Почему сейчас не производятся демонтажные работы и даже не составлены план и график их проведения? Почему списан экипаж? Почему не оформлен акт передачи крейсера базе отстоя? Почему, несмотря на это, командование принял на себя замкомбазы — лопоухий капитан‑лейтенант, лицо которого казалось Лискову знакомым?

    Особист задавал вопросы чертям в своем спецблокноте, но те лишь подмигивали и строили рожи. Попытка в очередной раз связаться с Управлением ВКР Северного флота не удалась: радиорубка была опечатана. К тому же сейчас корабль перешел под обслуживание Приморского отдела ВКР, а там вряд ли кому‑то захочется вникать в столь запутанную историю… Местный контрразведчик Кречко так и сказал: «Адмиралы знают, что делают. Не нам их поправлять. Давай лучше выпьем, а то мне все время одному квасить приходится». Предложение коллеги Лисков отклонил, но думать над многочисленными странностями происходящего не перестал. Вывод напрашивался сам собой: кто‑то умышленно выводит из‑под жесткого контроля боеспособный ракетный крейсер! Спрашивается: зачем? Чтобы создать условия для его захвата!

    Лисков постучал себя кулаком по голове. Таково традиционное мышление кондового, пропитанного подозрительностью особиста, которому всюду мерещатся шпионы, диверсанты, изменники, заговоры и предательства. Какой, к чертовой матери, захват! Это же не кино… Просто махровое разгильдяйство и бесхозяйственность! И все же… Контрразведчик должен думать как контрразведчик. Благодушие, привыкание к ситуации, недооценка опасности — вот что в подавляющем большинстве случаев приводит к успеху вражеских акций.

    Понимая, что наверняка заработает выговор и насмешки коллег, кап‑три выгреб из сейфа несколько вручную заполненных бланков с красной полосой поперек листа и вставил в уничтожитель документов. Когда машинка перестала гудеть, Лисков надел на плечи оперативную кобуру с пистолетом. Потом собрал личный состав, провел инструктаж и призвал всех к бдительности. Матросы, мичманы и несколько офицеров выслушали его без интереса. Обычные песни особиста…

    — А когда смена придет? — спросил круглоголовый Сазонов и зевнул.

    — Когда придет, увидим, — накаляясь, ответил Лисков. — А пока — нести службу, как положено. Почему часовой стоит со штык‑ножом?

    — Чижик распорядился, — пояснил лейтенант Максимов. — Как установлено для списанных кораблей…

    — Какой черт «списанных»! — взорвался контрразведчик. — Или уже ракеты сняли, ядерное топливо выгрузили? Выдать автомат с боезапасом, посторонних на борт не пускать, о любых подозрительных событиях вокруг докладывать мне в любое время!

    Когда Лисков ушел, Сазонов покрутил пальцем у виска и выразительно присвистнул. Мичман Ивантеев заметил его жест, но против обыкновения ничего не сказал.

    Ровно в двадцать один час к воротам в/ч 0752 подкатил старенький крытый грузовичок, обслуживающий хозяйственную часть базы. Ничего странного в том, что машина возвращается на свое место, не было, а поскольку из кабины высунулся сам капитан‑лейтенант Чижик, замерзший матрос не стал чинить предусмотренных правилами несения службы проверок, а молча распахнул створки. Грузовичок направился почему‑то не к гаражу, а в сторону причала, но это уже часового не интересовало.

    Возле перекрывавшего выход на пирс давно бездействующего санпропускника грузовик затормозил. Ватными ногами Чижик ступил на знакомый бетон. Из кузова упруго выпрыгнули восемь молодых мужчин в черных бушлатах подводников. Квадратный, с деформированными ушами борца Лисогрузов подошел к капитан‑лейтенанту, положил руку на плечо, всмотрелся.

    — Ты что, друг? Дрейфишь?

    В ту памятную ночь, когда он спас Чижика от бандитов возле «Арагви», не задумываясь разбив голову одному из нападавших, он тоже оставался совершенно спокойным и тоже обращался доброжелательно, но безлично: «друг». Тогда капитан‑лейтенант испытал к майору милиции глубокую благодарность. Сейчас им владели другие чувства.

    Резким движением Чижик сбросил тяжелую пятерню.

    — Меньше болтай и следи за своими людьми. Никого не бить, не калечить, не убивать!

    Лисогрузов озадаченно хмыкнул.

    С моря дул сильный ветер. Наклонившись, Чижик первым вышел на пирс и медленно пошел вперед мимо зловеще чернеющих мертвых остовов «китенка», «раскладушки», «акулы» и «барса». За ним, выстроившись в колонну по два, шагали остальные. Как будто разводящий вел к постам отдохнувшую смену.

    «Барракуда» была пришвартована в самом конце бетонного мола. Там ощущалась жизнь: горели переносные лампочки, слышались голоса, доносились гитарные аккорды. Навстречу шел дежурный офицер — старший лейтенант Ивашкин. Увидев приближающуюся процессию, Ивашкин остановился, вглядываясь.

    — Товарищ капитан‑лейтенант, на прикомандированном корабле происшествий нет, — привычно отчеканил он, узнав Чижика. И тут же доверительным «неуставным» тоном спросил:

    — Слышь, Сашок, а это кто такие?

    — Сменный экипаж, — обыденно ответил капитан‑лейтенант.

    — Хорошо, ребята обрадуются… Только чего ж их так мало?

    — Остальные завтра прибудут.

    — Ну ладно… Закончишь, заходи. У меня есть кое‑что…

    Дежурный офицер и возглавляемый Чижиком отряд разминулись. В руке Лисогрузова что‑то щелкнуло. Через пару минут они подошли к «барракуде». Стопятидесятисвечовая лампа освещала лишь массивный, закругленный нос, огромный корпус ракетоносца растворялся в темноте, казалось — сходни переброшены на полусферический островок из черной резины.

    — Стой, кто идет?

    Грубый брезентовый дождевик с капюшоном делал часового похожим на упитанного монаха в рясе. Но этот образ перечеркивался деталями. Рядом, на кнехте, был закреплен пластмассовый ящик полевого телефона. В неярком, рассеиваемом ночью и ветром свете отблескивал автомат.

    Чижику это не понравилось. Он распорядился не выдавать оружия, и то, что его приказ нарушили, говорило о возможности осложнений. По уставу караульной службы часовой должен был пропустить на борт только его одного, а остальных держать под контролем, сообщив о прибытии неизвестных старшему офицеру корабля. Но Лисогрузов и его команда не похожи на людей, готовых покорно ждать своего разоблачения. Чем это он щелкал? Предохранителем пистолета, каким‑либо специальным ножом, страшной складной дубинкой, разбивающей человеческий череп словно тыкву?

    Бледным пятном маячило в тени капюшона напряженное лицо. Капитан‑лейтенанту показалось, что это гитарист, любимец экипажа. Сейчас он становится помехой на пути далеко идущего и тщательно продуманного замысла. А в подобных случаях судьба человека решается однозначно, и его предупреждения не проливать кровь ничего не стоят, так — благие пожелания наиболее трусливого соучастника.

    Только сейчас Чижик в полной мере осознал, что ему предстоит. Раньше он думал лишь о корабле — неодушевленном конгломерате легкого и тяжелого корпусов, силовой установки, систем жизнеобеспечения, навигационного оборудования и сотен иных механизмов и агрегатов. Техническая сторона задачи начисто вытеснила «человеческий фактор», как будто угнать предстояло пустую лодку. Но восемь человек не справятся с управлением, значит, придется приводить к повиновению остальных. Делать это предстояло не ему, поэтому он особенно о том и не размышлял. А ведь за этим бледным пятном еще четырнадцать… Но обратного пути не было.

    — Кто идет?! — в голосе появилось напряжение, клацнул передергиваемый затвор.

    — «Сочи», — ответил Чижик. В суровых климатических зонах паролями обычно избирали названия ласковых южных городов.

    — Исполняющий обязанности командира базы со сменным экипажем! — бодро добавил он, надеясь, что матросу этого хватит и он не станет ревностно соблюдать устав.

    — Командир ко мне, остальные на месте! — скомандовал часовой, точно придерживаясь инструкции.

    Чертыхнувшись про себя, Чижик сделал несколько шагов. До трапа было рукой подать. Но никогда в жизни он не казался ему таким узким и крутым.

    Старший лейтенант Ивашкин не отличался ревностным отношением к службе. Но появление на пирсе неизвестного отряда показалось ему очень странным, чтобы не сказать пугающим. Да, именно пугающим, причем не в переносном, а в самом прямом смысле. Когда они встретились, он явственно ощутил исходящую от незнакомцев опасность. Правда, вел их прямой начальник и приятель Сашка Чижик, но его объяснение прозвучало как‑то неубедительно.

    Почему сменный экипаж доставили поздним вечером? Почему не в полном составе? Почему нет заявки на транспорт? Почему у пирса стоит грузовик без водителя? Почему на перевозку людей не направили пассажирский автобус? Почему о прибытии ничего не известно дежурному офицеру? И как их смог встретить Чижик, если нет ни телеграмм, ни радиограмм, ни телефонных сообщений? Откуда он узнал про приезд сменной команды? Почему не послал Петухова или кого‑нибудь из мичманов?

    Постояв в задумчивости у брошенной машины, старлей зажег фонарик, заглянул в кабину, потом, откинув брезент, залез в кузов. Желтоватый круг пробежал по истертым доскам пола, обогнул старую, с лысым протектором «запаску». В щели у борта что‑то блеснуло. Азарт следопыта заставил сердце учащенно забиться. Ивашкин наклонился, поддел мизинцем небольшой цилиндрик из желтой латуни. На ладони лежал пистолетный патрон. Не привычный, похожий на желудь макаровский и не бутылочнообразный тэтэшный. Значит, иностранного производства!

    В душе старлея ворохнулось давно забытое чувство, которое появлялось в далеком пионерском детстве, когда отряд пел тревожную песню: «А пуговки‑то нету у правого кармана, и сшиты не по‑русски широкие штаны… А в глубине кармана — патроны от нагана и карта укреплений советской стороны…» Вот как просто разоблачаются шпионы! И гремит горн в сердце советского мальчика, требует по‑гайдаровски: «Поднимайся, барабанщик!» Можно спустя рукава нести службу, напиваться мутным «шилом» и ходить по бабам, но когда запахло изменой, надо выполнять свой святой долг, туг спирт, юбки и дружбу с коварным иудой — в сторону! Хоть и риск для жизни имеется, но обороноспособность страны важнее!

    Ивашкин расстегнул кобуру и осторожно выглянул наружу. Никого. Перескочив через борт, он побежал было на пирс, но будто ударился о невидимую стену. Их там девять головорезов, пристукнут — и пикнуть не успеет… А может, и другие на базу проникли, того и гляди штаб захватят, связь отключат, вырежут всех под корень да как жахнут из шестнадцати пусковых установок! Его бросило в жар. Распахнув шинель, он развернулся и быстро пошел к штабу. Кречко знает, что и как делать, ему за это зарплату платят…

    По дороге ничего подозрительного не встретилось, несколько матросов с удивлением посмотрели на взволнованного офицера: если бы не зажатый в кулаке патрон, он решил бы, что ему просто померещились всякие ужасы. Особиста в штабе не оказалось, Ивашкин позвонил на квартиру. Тот уже спал и долго не мог понять, что именно случилось.

    — Сменный экипаж, с Чижиком? Ну? Так чего панику гнать?

    Чувствуя себя дураком, старлей снова и снова излагал основания для подозрений. То ли окончательно проснувшись, то ли вспомнив, что коллега с корабля тоже говорил о многочисленных странностях последнего рейса «барракуды», Кречко наконец вник в ситуацию.

    — Объявляй тревогу, дежурное отделение — к пирсу! Я сейчас буду…

    Через минуту надрывно завыла укрепленная над штабом сирена, и в караульном помещении автоматы в мгновение ока повылетали из своих гнезд в пирамиде. Чтобы добежать до «барракуды», дежурному отделению требовалось десять минут.

    Матрос второго года службы Сазонов чувствовал себя очень неловко. Кап‑три Дисков приказал обо всех подозрительных событиях немедленно докладывать ему. Переносной телефон находится под рукой, технически исполнить распоряжение контрразведчика несложно. Однако могут ли считаться подозрительными действия хотя и временного, но командира?

    Чижик подошел к матросу вплотную.

    — Получен секретный приказ, корабль срочно перегоняется в другое место. Эти люди прибыли для доукомплектования экипажа.

    В армии и на флоте у каждого есть свой уровень компетентности, выходить за который не принято. Не дело дизелиста обсуждать столь глобальные вопросы, как перегон крейсера. Конечно, по уставу часовой является лицом неприкосновенным и ответственным, ему сам черт не брат и Главком ВМФ не указ. Появились без всякого предупреждения неизвестные люди — клади их лицом на бетон и вызывай старшего начальника. Но старший начальник вот он, перед ним. К тому же устав — одно, а жизнь — совсем другое, особенно в последнее время, и даже двадцатилетнему парню это ясно.

    Пауза затягивалась, и Чижик почти физически ощущал, как нарастает напряжение за спиной. От того, как себя поведет и что скажет круглолицый пацан, зависел успех операции. Впрочем, нет, зависела жизнь этого пацана.

    — А куда мы пойдем? — по‑мальчишески спросил Сазонов. Напряжение разрядилось.

    — Когда надо будет, узнаешь, — именно так и должен ответить командир в подобной ситуации. — Давай на борт, мы отходим немедленно.

    Списание на берег опять откладывалось. Чертыхаясь про себя, часовой принялся сматывать телефонный провод. Он нарушил правила несения караульной службы, не выполнил распоряжение контрразведчика Лискова, не проявил должной бдительности, пропустил на боевой корабль посторонних людей, словом, совершил целый ряд серьезнейших проступков. И тем самым спас себе жизнь. Парадокс состоит в том, что скрупулезное выполнение служебного долга неминуемо вело парня к немедленной смерти и безвозвратному нырку в стылую черную воду. Столь наглядная альтернатива ставит под серьезное сомнение все рассуждения о необходимости любой ценой соблюдать устав.

    Неуклюжая фигура в нелепом балахоне и с телефоном под мышкой нырнула в люк у основания рубки. Чижик следом ступил на вертикальную стальную лестницу. Восьмерка лжеморяков быстро убрала сходни, потом семеро спустились в стальное чрево ракетоносца. Один остался у темной горловины, наблюдая за обстановкой на берегу.

    В Центральном посту находились лейтенант Максимов и мичман Ивантеев. Оба удивленно уставились на Чижика и сопровождавших его незнакомцев.

    — Получен приказ на переход, объявите по внутренней трансляции, — распорядился Чижик, становясь на место командира. Прибывшие с ним люди, не дожидаясь команд, сноровисто заняли места рулевого‑сигнальщика, гидроакустика и радиста. Чувствовалось, что они хорошо знают свое дело.

    — Начальству вечно неймется! — буркнул Максимов. — То одно придумают, то другое…

    И нехотя сказал в микрофон:

    — Внимание, поступил приказ на выход в море. Экипажу занять места по штатному расписанию.

    И, осознав нелепость происходящего, повернулся к Чижику.

    — У нас некомплект девяносто процентов! Какой может быть выход?

    Тот пожал плечами, давая понять, что приказы, даже и идиотские, обсуждению не подлежат.

    — БЧ‑5 не обеспечена, я сам пойду к машине, — сказал лейтенант. — Среди прибывших механики есть?

    Два лжеморяка молча двинулись за ним.

    — Мною, капитан‑лейтенантом Чижиком, принято командование, над крейсером «К‑755». Объявляю контроль функционирования… — он сам удивился тому, что голос сохранил твердость.

    Привычно зазвучали доклады о готовности. Рапорт получился неполным: целые боевые части не отзывались, потому что там просто не было личного состава. И если молчание БЧ‑2 практического значения не имело, поскольку использование ракетного комплекса не входило в планы Чижика, то малочисленность группы механиков могла вызвать серьезные осложнения в дальнейшем. Впрочем, загадывать наперед сейчас не приходилось. Хорошо, что на ключевых местах люди имелись.

    Сзади тяжело сопел Лисогрузов. Чижика его присутствие раздражало, возникшая антипатия усиливалась, и он чувствовал ответную волну неприязни.

    Оживали приборы, завелся дизель. Чижик любил звуки просыпающегося корабля: мелкую вибрацию корпуса, легкий гул — словно вдалеке гудел огромный океанский лайнер, уносящий пассажиров в экзотическое кругосветное путешествие. Он любил и запахи лодки — металла и машинного масла, которые вскоре перестают ощущаться и воспринимаются как компоненты очищенного регенеративными установками до стерильности, до химической формулы, воздуха. За время похода к нему привыкаешь настолько, что на стоянках обычный атмосферный воздух поначалу пахнет сероводородом, напоминая об экологическом неблагополучии планеты. И тем не менее никакая живность на лодке жить не может. Дохнут попугаи и канарейки, щенки и котята… Только человек выдерживает перепады давлений и температур, замкнутое пространство и толщу воды над головой.

    — Отдать швартовы! Люки задраить! — слегка потрескивающие динамики разнесли по отсекам очередную команду. Лисогрузов чуть качнул головой, и прикрывавший его со спины остролицый парень полез по трапу. Чем выше он поднимался, тем настойчивей становился непонятный поначалу звук, прорывающийся сквозь узкую горловину люка. Над морем ревела сирена.

    — Что вы там чикаетесь?! — нервозно встретил сотоварища восьмой член бригады — приземистый кривоногий мужик с маленькими глазками на плоской физиономии. — Слышь — тревогу подняли! Потопят к долбанной матери!

    Как огромный краб, он боком пробежал по черной резине и остервенело резанул ножом толстый канат. Остролицый пришел ему на помощь. Вой сирены тупым стеклом пилил по нервам, каждую минуту могли грохнуть выстрелы, клинки отскакивали и срывались с тугих пеньковых волокон.

    — Хорошо не тросы, — тяжело выдохнул остролицый. Действительно, вдвоем они бы не смогли снять с кнехтов натянутые тросы толщиной с руку, тут надо действовать втроем‑вчетвером…

    Через несколько минут с канатами было покончено. По пирсу бежали автоматчики.

    — Живей, живей! — суетливо осмотревшись, крабообразный рукояткой ножа разбил лампочку и, едва не наступая на плечи напарника, нырнул в люк, с лязгом захлопнул крышку и остервенело рванул рычаг запирающей системы. Автоматчики были уже совсем близко, но щелчок кремальеры оставил их в другом мире.

    — Малый назад!

    Дизель набирал обороты. Черный закругленный нос корабля пошел назад, полоска черной холодной воды между ним и серым бетоном пирса становилась все шире.

    Ивашкин размахивал пистолетом. Несанкционированный выход ракетоносца — явное преступление. Его следовало пресечь. Но как? Как?! Как?!!

    — Оружие к бою! — в горячке скомандовал старлей. Защелкали затворы. Осталось назвать точку прицеливания и крикнуть: «Огонь!» Стволы шарили по сигарообразному корпусу, будто отыскивая уязвимые точки. Подпираемые пружинами магазинов остроконечные патроны нетерпеливо ждали своей очереди.

    — Отставить! — опомнился офицер. Автоматом не остановить ракетный крейсер.

    Через несколько минут «барракуда» растворилась в ночной темноте. Подбежавший Кречко увидел растерянного Ивашкина, опустивших бесполезные автоматы матросов и свисающие с кнехта обрывки швартовочных канатов.

    — Паскуда! — яростно закричал контрразведчик, проклиная себя за то, что невнимательно отнесся к встревоженности Лискова. Теперь точно уволят без пенсии! — Быстро спецсообщение! Надо сторожевики на перехват…

    Описав полукруг, «барракуда» развернулась и ходко пошла к выходу из бухты. Первый этап акции прошел успешно. Если удастся достигнуть подходящих глубин, запустить реактор и нырнуть, никто не отыщет субмарину в океанской пучине.

    — Реактор к выводу на рабочий режим! — приказал Чижик.

    Не успел он закончить фразу, как в Центральный пост вошел капитан третьего ранга Лисков. На данный момент он был единственным из экипажа, который понял, что происходит. Но внешне только напряженное лицо выдавало это знание.

    — Кто отдал приказ на выход в море? — спросил он, обращаясь к Чижику.

    — Главный штаб ВМФ…

    — Где предписание?

    — У меня, — сказал незнакомый особисту квадратный человек со сплющенными ушами борца.

    Бегло осмотревшись, контрразведчик понял, что захватчиков немного — около десятка. Большая часть — специалисты, знающие подводное дело, и несколько боевиков. «Квадрат», несомненно, решал силовые вопросы.

    — Предписание у меня, — повторил Лисогрузов и сделал шаг навстречу.

    Сообщение о ЧП поступило в дежурную часть Главного штаба ВМФ в двадцать два пятьдесят. Ответственный дежурный — грузный капитан третьего ранга Боровиков растерянно провел пятерней по еще густому «ежику» седых волос и оторопело крякнул.

    «С акватории в/ч 0752 произведен несанкционированный выход в море РПКСН „К‑755". Кораблям, несущим службу в прилегающих квадратах, дано задание на перехват. Прощу указаний по степени силового воздействия. Командующий Приморской флотилией контр‑адмирал Козлитин».

    Сдержанно‑официальный тон шифрограммы не мог скрыть чрезвычайности происшедшего. За всю историю существования не только российского, но и советского флота имела место лишь одна попытка угнать за границу военный корабль — только вышедший с капитального ремонта тральщик, возможности и огневая мощь которого несравнимы с боевыми характеристиками ракетного подводного крейсера стратегического назначения.

    Тяжело вздыхая, Боровиков потянулся к телефону. Высокое начальство не любит, когда его тревожат во внеурочное время, и виновником всех бед считает того, кто принес дурную весть. Дотронувшись до трубки, капитан третьего ранга отдернул руку. Надо собрать максимально полную информацию об этом крейсере, чтобы при докладе руководству досконально владеть вопросом.

    В огромном, отделанном пластиком, а потому всегда душном летом зале дежурной части ответственный занимал прозрачную выгородку у торцевой стены. Под его взором работал за главным пультом оповещения и связи оперативный дежурный, за вспомогательными пультами — два его помощника. Боровиков переключил клавишу селектора.

    — Какие последние сообщения по «К‑755» в Приморье? — строго спросил он, давая понять, что все неприятности на флоте случаются из‑за халатного несения службы его подчиненными.

    — Сейчас уточним, товарищ капитан третьего ранга, — поспешно отозвался дежурный и полез в толстый, изрядно потрепанный журнал, а один из помощников взгромоздился на стремянку и приник к карте. Вскоре он развел руками и слез, а дежурный нашел нужную запись и, старательно шевеля губами, прочел:

    — «К‑755» снят с оперативного контроля как выведенный с боевой работы и поставленный на разукомплектование. Распоряжение о снятии дал контрадмирал Косилкин.

    Уф! Боровиков с облегчением пригладил седой «ежик». Поступающая наверх информация имеет тенденцию сгущать краски. Какие‑то идиоты явно все перепутали. Но доложить все равно необходимо…

    Контр‑адмирал Косилкин снял трубку после второго звонка, внимательно выслушал.

    — Это плановый перегон, — наконец сказал он. — Главком в курсе. Завтра поступят нужные документы.

    — Есть, товарищ контр‑адмирал, я понял, — бодро отрапортовал Боровиков. — Как быть с заданием на перехват? Отменить?

    — Конечно, отменить! А то эти мудаки наломают там дров…

    Положив трубку, Косилкин несколько минут посидел неподвижно. Что‑то в поступившем сообщении ему не понравилось. По его расчетам корабль должны перегонять на следующей неделе. И постановление правительства еще не подписано… Что за спешку гонит Пашка Мотин, все ему не терпится отличиться — сделать и доложить! Не понимает, что в делах такого уровня голову можно сломать на малейшей шероховатости…

    Контр‑адмирал набрал номер своего помощника по особым поручениям. Но телефон не отвечал. «Ладно, завтра разберемся, — подумал Косилкин. — Парень хороший, но придется надрать ему задницу, чтобы был умнее…»

    Сторожевик «Бдительный» резал мелкую волну, как нож масло. Он оказался ближе всех к квадрату перехвата и в течение часа должен был выполнить задачу. Лобовое стекло рубки густо покрывали крупные капли воды, дальше стояла сплошная, непроглядная чернота. Но на экране радара уже появилась цель, по характеру отметки похожая на подводную лодку, движущуюся в надводном положении.

    — До цели десять кабельтовых, — доложил наблюдатель. Зеленые отблески флюоресцирующего экрана делали его похожим на мертвеца. Впрочем, о рулевом и капитане Снурове можно было сказать то же самое. Снурову недавно исполнилось двадцать восемь, а он уже получил корабль. Впереди открывались широкие перспективы, надо только постоянно проявлять себя, набирать баллы, необходимые для дальнейшего продвижения по службе. И выполнение боевого задания могло существенно поспособствовать карьере.

    — Запроси штаб насчет открытия огня! — приказал он радисту по внутренней связи. Он не знал, что произошло и почему надо перехватить неизвестную, очевидно свою, подлодку. Но был уверен, что без применения оружия выполнить задачу не удастся. Хотя глубина здесь не позволяла субмарине нырнуть, но она вполне может обойти сторожевик, а через полторы мили шельф резко уходит вниз… В сеть же ее не поймаешь…

    — Полградуса влево, — напряженно процедил капитан, вглядываясь в непроницаемую тьму. Сторожевик уверенно шел наперерез «барракуде».

    На мостик поднялся вестовой с бланком радиограммы под полой брезентового плаща.

    «Бдительному» отбой, перехват отменяется. Следовать своим курсом", — прочел Снуров и выругался.

    — В бирюльки они там играются или боеготовность проверяют? А нам тут дергаться!

    Сторожевик лег на прежний курс.

    Богатый милицейский опыт Лисогрузова научил его верному способу подчинять людей. Схлестнувшись с незнакомым кодланом, надо определить вожака и расквасить ему харю, остальные немедленно приходят к повиновению. Он знал, что на крейсере придется брать экипаж под контроль, и приготовился действовать аналогичным образом. Капитан третьего ранга являлся подходящей для наглядного примера фигурой. Квадратный человек с ушами борца, не скрывая угрозы, сделал еще один шаг.

    — Стоять на месте, майор! — скомандовал Чижик.

    Лисогрузов недовольно повернул хмурое лицо, но остановился. Капитан‑лейтенант был единственным, кто знал штурманское дело и мог привести корабль к месту назначения. Поэтому с ним приходилось считаться.

    Контрразведчик повернулся и исчез в длинном палубном коридоре.

    В этот миг что‑то изменилось. В многочисленные шумы работающих механизмов вплелся мощный и ровный гул реактора. Энергосистема корабля наполнилась новой силой, казалось, даже лампочки стали гореть чуть ярче.

    На экране эхолота донная линия резко пошла вниз.

    — Глубина триста метров, — доложил гидроакустик.

    — Погружение!

    Зашипел стравливаемый из балластных цистерн воздух. Его место занимала вода, придавая кораблю отрицательную плавучесть. Словно тяжело груженный лифт, «барракуда» начала долгий спуск в пучину.

    Как всегда, ровно в семь тридцать утра Мотин заехал за шефом, сторожко глядя по сторонам, вывел его из подъезда и посадил в машину. Кроме всего прочего, он выполнял при нем функции телохранителя.

    — Какого черта ты поспешил с перегоном? — брюзгливо спросил контр‑адмирал. — Собирались на той неделе, решение правительства еще не подписано, я ничего не знаю… Кто кем командует?

    Беседа преследовала чисто воспитательные цели, но тяжелое молчание порученца насторожило Косилкина.

    — Что молчишь?

    — Какой перегон? — казалось, голос Мотина звучит из‑под резины дыхательного аппарата.

    Косилкин похолодел.

    — Ты… Твою мать! Где лодка? Лодка где?!

    Порученец пропустил оскорбление мимо ушей, что случалось с ним крайне редко.

    — На базе… Наши люди еще не выезжали. Ее же разоружить надо…

    Лицо контр‑адмирала исказилось.

    — На какой, в жопе, базе! Вчера вечером она вышла в открытое море! Вместе с ракетами!

    Косилкин сорвал трубку радиотелефона. На свою беду, ответил не успевший смениться Боровиков.

    — Вы перехватили «К‑755»? — не здороваясь, спросил адмирал.

    — Как… Как… — грузный службист понял все по характеру вопроса и почти лишился дара речи. — Вы же сказали, что это плановый перегон…

    — Кто должен вникать в детали — ответственный дежурный или начальник управления?! — рявкнул Косилкин. — Оказывается, к плановому не приступали! А вы ввели меня в заблуждение и дали угнать боевой корабль у себя из‑под носа!

    — Я… Мне… — в трубке раздался хрип и какое‑то бульканье.

    — Сориентировать ближайший «охотник» на преследование! Дежурство не сдавать — оставайтесь на вторые сутки! Спецсообщений пока не посылать — ждать меня!

    — Есть! Я все понял, товарищ контр‑адмирал! Будет выполнено!

    Пот градом катился по багровому лицу Боровикова. Если бы в этот миг ему измерили давление, то врачи наверняка настояли бы на госпитализации во избежание инсульта. Но сам каперанг ни в какой бы госпиталь не пошел — он готов был сидеть за пультом хоть несколько суток подряд, лишь бы ликвидировать допущенную ошибку. Либо свести к минимуму ее последствия.

    Ближайшей к квадрату, в котором пропал «К‑755», оказалась многоцелевая АЛЛ — охотник «тигр». Командовал им капитан второго ранга Шелковский — лучший друг капитан‑лейтенанта Чижика.


    * * *

    У Лечи Эранбаева имелось несколько телохранителей, но он почти никогда не прибегал к их услугам. Во‑первых, телохранитель — постоянный спутник и непременный свидетель. А он не любил свидетелей. Во‑вторых, репутация защищает куда надежней, чем несколько вооруженных верзил, которые умирают точно так же, как и все другие люди. Долгую жизнь может гарантировать только одно: то, что никому не придет в голову подослать к тебе киллера. Потому что покушение не останется безнаказанным.

    Но если кто‑то один раз попробовал и это сошло с рук, то он вполне может повторить попытку. Поэтому теперь Лечи сопровождали два автомобиля с шестью мрачного вида земляками. Но ни он сам, ни его охрана не обнаружили квалифицированного наблюдения, ведущегося последние несколько дней. Может быть, потому, что наблюдатели не сопровождали его на маршрутах — преследующий контроль засекается легче всего. Эранбаева фиксировали стационарные посты: вход и выход из дома, посещение излюбленного ресторана «Кавказская кухня», казино «Медведь», офиса в гостинице «Космос»… Люди, которые осуществляли фиксацию, выглядели настолько серо и неприметно, что не привлекали к себе внимания. Они не знали, на кого работают, имели по несколько объектов и сами толком не смогли бы объяснить, за кем следят. Это был очень дорогостоящий и высокопрофессиональный метод, который не по зубам частным сыщикам, бандитам и прочим кустарям любого ранга. В его основе лежит точная информация о маршрутах, привычках и местах пребывания разрабатываемого. Обычно такую информацию за большие деньги или под серьезным давлением поставляет кто‑то из ближайшего окружения.

    Эранбаев не очень часто садился за руль своего «БМВ‑850», но к «Космосу» всегда приезжал на машине и оставлял ее на одном и том же месте, прямо под знаком «Стоянка запрещена». Звероподобные мужики со сросшимися на переносице бровями ни на миг не сводили с автомобиля глаз. Подложить что‑либо в салон или прицепить под днище не смог бы самый ловкий иллюзионист. Да и вряд ли ему бы захотелось даже просто подойти к сверкающей спортивной игрушке. Но, в отличие от государственной Службы генерала Коржова, чеченский эскорт, как и все остальные доморощенные охранники, физически не мог постоянно контролировать все, с чем соприкасается ОП. Поэтому асфальт в месте стоянки оставался бесхозным и два несовершеннолетних сорванца из тех, что стаями бродят вокруг бывшей ВДНХ, обуреваемые мечтами о быстрых и больших деньгах, всего за несколько сотен нашпиговали его гвоздями.

    Лечи приехал около четырех, высадил высокую блондинку в длинной норковой шубе и привычно повел ко входу в гостиницу. Старший охранник — крупноносый широкоплечий Аслан проводил девушку долгим взглядом и, рассмотрев под колышущимся манто плавные движения бедер, жадно сглотнул слюну. Когда стеклянная дверь закрылась, он повернул голову и увидел куда менее приятную картину: «БМВ‑850» осел на оба передних колеса, накренилась и одна из машин сопровождения.

    — Вах, здесь гвозди! — выматерился приземистый, с сорокадневной траурной щетиной Хамид. — Это ишаки из охраны гостиницы сделали, чтобы машины под знак не ставили! Надо с ними разобраться…

    — Разбираться потом будем, — оборвал его Аслан. — Быстро снимайте скаты! Где тут эта будка?

    — За углом есть, открыта или нет — не знаю…

    Перемежая родную речь русскими матерными выражениями, пятеро охранников принялись за работу. Левое колесо заменили запаской, правую сторону поставили на домкрат. Хамил взялся было за свою машину, но старший недовольно махнул рукой:

    — Потом, потом! Ты вези, остальные пусть остаются. Мало ли что… Помнишь, как с ребятами получилось?

    Все были озабочены: это вполне могло оказаться диверсией, хитростью неведомого врага, задумавшего отвлечь их и распылить силы. Хмуро окружив выведенный из строя транспорт, они напряженно ждали, готовые к самому худшему.

    «Тому хорошо, дерет бабу в тепле, и на все ему наплевать, — неприязненно думал Аслан о хозяине. — А тут мудохайся, меняй ему резину и жди пули на морозе…»

    Хамид тоже испытывал недовольство: можно было одним заходом починить и свой скат, а так придется ездить дважды. Хорошо, если шиноремонт за автобусной остановкой открыт, а то придется мотаться по всей Москве. Вдруг Лечи выйдет, а машина не готова, крайним окажется он…

    По счастью, небольшой павильончик с косой вывеской «Вулканизация» оказался открыт. Внутри все было как обычно в таких заведениях: пахло резиной и клеем, пол покрывал толстый слой пыли, в грязной ванне с черной водой замуслюканный ремонтник крутил туго надутую камеру.

    — Слушай, брат, отложи все, мне срочно надо! — полупопросил, полуприказал Хамид. Как правило, развязный тон, наглость и своеобразный внешний вид срабатывали гораздо эффективнее, чем «волшебное» слово «пожалуйста». Так произошло и на этот раз.

    — Сейчас сделаем, — охотно согласился вулканизаторщик, воткнул спичку в обнаруженный пузырьками прокол и отложил сипло свистящий резиновый бублик.

    — Ты не спешишь, друг? — из вежливости спросил он у хозяина ремонтируемого ската, и тот тоже проявил полное понимание и доброжелательность:

    — Нет, какие разговоры! Мне же не на самолет…

    — Тогда отпустим земляка, — белозубо улыбаясь, вулканизаторщик принял два тяжелых, с широким протектором «мишелина». Он говорил с акцентом, и Хамид взглянул на него пристальней. Резкие черты лица, характерно смуглая кожа, лаково‑черные, будто смазанные маслом волосы, традиционная небритость…

    — Откуда ты? — спросил Хамид по‑чеченски. Языки исламских народов схожи, и они худо‑бедно понимают друг друга.

    — Из Южного Азербайджана, — наречие было незнакомым, но смысл улавливался достаточно точно.

    — На араба похож, — Хамид перешел на русский.

    — Может, в роду были арабы, — ремонтник умело разбортовал колесо. — Вах, да здесь полно гвоздей!

    Хамид не ответил. У чеченцев не принято разбавлять кровь. Мужчина может ездить по всему миру, трахать кого хочет, жить с любой бабой, но когда дело идет к тридцати — он обязан вернуться домой, жениться на соотечественнице и нарожать детей своей нации. Если он, конечно, мужчина.

    — Один, два, три гвоздя! — не унимался вулканизаторщик. Он был стопроцентным арабом, хорошо известным Интерполу и специальным службам всего мира в силу специфики своей деятельности. — И «бескамер ки» я не люблю, с ними возни больше…

    Разговаривая сам с собой, он выдернул плоскогубцами гвозди, зачистил поверхность шкуркой, смазал клеем, аккуратно наложил квадратные желтые латки. Один квадратик был вдвое толще и тяжелей других, к тому же из него торчал десятисантиметровый проволочный хвост, но специалист зажал антенну в кулаке и ловко приклеил вдоль борта, закрыв на пару секунд спиной поле своей деятельности, так что Хамид ничего не заметил. Через минуту резина плотно села на диск. Теперь оставалась самая ответственная часть операции.

    — Возьми на память, — позвякивая гвоздями на перепачканной ладони, он подошел к Хамиду, убедился, что тот не курит и не собирается чиркать спичками или зажигалкой. Потом вернулся к колесу и надел на ниппель черный резиновый шланг.

    — Сколько качать?

    — Два и восемь…

    Все шло как обычно. Только шланг соединялся не с компрессором, которым накачивались отремонтированные скаты, а с небольшим толстостенным баллоном черного цвета. Сжатый водород зашипел точно так же, как воздух из компрессора, и «мишелин» на глазах раздался, обретая привычную упругость. Аккуратно перекрыв подачу, специалист сорвал шланг и мгновенно завинтил ниппель. Водород не имеет запаха, но он знал, что порция газа все же попала в помещение. Теперь надо срочно проветрить…

    — Относи, земляк, — «ремонтник» прокатил колесо в прорезь под стойкой.

    — Делай второе, чего ходить взад‑вперед…

    Хамид достал пачку «Мальборо», нашарил в кармане зажигалку. Взгляд специалиста остекленел.

    — Слышь, брат, не кури, — сказал вдруг хозяин отложенного ската. — У меня астма, дышать не смогу…

    — Ничего, постой пока на улице, — посоветовал Хамил и сунул сигарету в узкие жесткие губы.

    — На улице холодно. Тебе что, трудно потерпеть пять минут?

    Это была неслыханная дерзость. Хамид вспылил.

    — Ты кто такой, чтоб мне указывать? Заглохни, а то всю жизнь жалеть будешь!

    Сильная рука вырвала у него зажигалку.

    — Потерпи, браток, я же тебя по‑хорошему прошу!

    — Ах ты сука!

    Горячая кровь ударила в голову. В его мире было очень важно поступать так, как хочешь, не считаясь ни с кем другим. Более того, окружающих следовало подчинять своей воле и заставлять их делать то, что тебе надо. Поэтому покорность вулканизаторщика и единственного посетителя мастерской он воспринял как нечто само собой разумеющееся. Тем непонятнее казалась внезапная дерзость какого‑то пенька. Правда, ему трудно дышать, но это его проблемы! Лучше плохо дышать, чем не дышать вообще! Хамид резко повернулся.

    Гневный поток эмоций внезапно прервался. Хамид никогда не вглядывался в серую уличную массу, фокусируя взгляд только на старших, равных и самках, остальные двуногие животные были ему неинтересны и не заслуживали внимания. Он отличался от них тем, что умел убивать, и эта способность возносила на недосягаемую высоту, остальные безошибочно распознавали ее и, отводя глаза, безмолвно признавали его превосходство. Но сейчас он оказался лицом к лицу с человеком, который обладал той же самой способностью!

    Черные зрачки сулили смерть, как пистолетные дула, узкий с горбинкой нос напоминал хищный клюв, выступающий массивный подбородок выдавал неукротимую способность идти до конца, нервно змеящиеся губы обнажали жесткий острый оскал, вполне способный перехватить горло в первобытной рукопашной схватке. Но голос оставался спокойным и доброжелательным, свидетельствуя о железных нервах и великолепном самообладании. Человек был чем‑то похож на вулканизаторщика — то ли смуглой кожей, то ли густой щетиной, то ли узкими усиками у то ли блестящими черными волосами, а может, всем вместе… Еще один араб? Может, они братья?

    — Не надо ссориться, земляки! — примирительно сказал хозяин мастерской. — Разве мужчины должны из‑за пустяков кровь лить?

    Несмотря на внешнюю обыденность, фраза была многозначительной: Хамиду давали понять, что конфликт может закончиться очень серьезно. Интуитивно он почувствовал, что противник не «пустой» и умеет быстро извлекать оружие.

    — Курить, не курить — большое дело! — продолжал сглаживать ситуацию хозяин. — Он тебе уважение сделал — без очереди пропустил, ты ему уважение сделай… Может, он от твоего дыма умрет? Мне это зачем? Куда я труп дену?

    При последних словах он усмехнулся, его «брат» тоже хмыкнул, как будто услышал что‑то веселое. Поведение этих двоих показывало, что они не сами по себе, за ними стоит сильная организация, которая и придает уверенность и развязность. Скорей всего это люди Эльхана Абдуллаева… Азербайджанская община тоже не прощает обид и поддерживает обычай кровной мести. Тепкоев предостерегал от ненужных конфликтов с азерами — может вспыхнуть большая война… В конце концов его ничем не обидели, да и не время сейчас затеваться — Аслан и так орать будет, а если Лечи раньше выйдет — совсем плохо…

    — Давай назад зажигалку, — буркнул он. — Раз ты такой дохлый…

    «Брат» сунул пластмассовый цилиндрик ему в карман и добродушно улыбнулся.

    — Дохлый, дохлый, совсем дохлый, — обрадованно согласился он.

    Улыбка совершенно не соответствовала взгляду — Хамид чувствовал, что он готов разорвать его на куски. Странно… Почему же они сразу прогнулись и не дали ему откат?

    «Наверное, не хотят шума, — догадался он. — Может, у них здесь склад дури или волын… Ну да ладно, хер с ними…»

    Через пару минут второй скат был готов. Хамид расплатился.

    — Еще встретимся, — двусмысленно процедил он на прощанье.

    — Хоть каждый день, брат, — столь же двусмысленно ответил его недавний противник.

    Когда «БМВ‑850» обрел недостающее колесо, Аслан и все остальные повеселели. Пошли разбираться с охраной гостиницы, но у тех имелась сильная «крыша» и они держались довольно дерзко, тем более что, кроме подозрений, предъявить им было нечего. Раздосадованные, они вернулись к машинам. Никто не знал, сколько предстоит ждать: иногда Лечи проводил в любовных утехах целый день, иногда выходил уже через час. Однажды пришлось за ним убирать — выносить ночью труп молодой шатенки, что там у них получилось, так и осталось таиной.

    Свое колесо Хамил так и не отремонтировал: поставил запаску, а проколотое бросил в багажник — Аслан запретил ослаблять группу, да, честно говоря, ему и не хотелось возвращаться к наглым азерам. Он не знал, что оба араба находятся неподалеку — в старом красном «жигуленке», припаркованном в пятидесяти метрах. На такие машины он и его земляки вообще не обращали внимания.

    Лечи появился через два часа. Он был, как всегда, один, но ничего не сказал, значит, выносить очередную подругу в мешке не требовалось, она выйдет сама чуть позже. Кортеж неторопливо вырулил со стоянки. К удивлению телохранителей, Лечи не поехал к центру, а свернул на Ярославское шоссе.

    «В Бабушкино, к Лейле, — подумал Хамид. Он шел вторым, Аслан замыкал колонну. — Видно, у него что‑то с этой бабой не вышло, или просто к постоянной жопе потянуло… Давно у нее не был…»

    В шесть часов на Ярославке еще довольно оживленно, спортивный автомобиль Лечи словно на слаломе обходил другие машины, но не мог дать под сто шестьдесят, как любил Эранбаев. Стрелка спидометра хамидовского «Мерседеса‑230» показывала восемьдесят километров, но вскоре поток поредел и она уверенно поползла вправо. Следом рванулся триста двадцатый «мере» Аслана, обошел Хамида и повис на хвосте у хозяина.

    — Черт с тобой, иди вторым, — тихо, чтобы не услышали Мулла и Слон, произнес Хамид. Ему хотелось поесть жареного мяса, выпить водки, трахнуть подвернувшуюся бабу и лечь спать. А неизвестно когда удастся это сделать…

    Хамид не знал, что он уже съел, выпил и оттрахал все, что причиталось ему в этой жизни. Он много грешил и совершал немало ошибок, но роковой оказалась одна, последняя — ему не следовало обозлять «брата».

    Старый «жигуленок», как привязанный, шел за мощными иномарками. До ста двадцати большую роль играет мастерство водителя, поэтому он еще мог тягаться даже с трехсотсильным мотором восемьсот пятидесятого «БМВ». Дальше несоизмеримость технических возможностей возьмет свое, а дальность дистанционного пульта не превышает семидесяти метров — следовало торопиться. Но «брат» выжидал. Зажав в руке портативный передатчик, он хищно пригнулся к лобовому стеклу и целящимся взглядом вел все три автомобиля. Мозг работал, как компьютер наведения в ракете‑перехватчике: скорости, траектории движения, встречные автомобили, направление взрывной волны, тормозной путь… Он решил заложить в лузу сразу три шара, не дотронувшись до других, — ювелирная работа всегда приносит удовлетворение хорошему специалисту.

    «Вулканизаторщик» сидел за рулем. Он понял замысел напарника и хотя считал, что не стоит усложнять задание, не возражал: слишком давно они работают вместе, чтобы перечить друг другу.

    По обе стороны шоссе раскинулась чуть заснеженная земля. Машины приближались к виадуку.

    — Тормози, — сказал «брат» и нажал кнопку.

    Гулко ударил взрыв. Из‑под правого крыла «БМВ» полыхнул столб пламени, машину подбросило в воздух и несколько раз перевернуло, мерзлый асфальт с противным скрежетом рвал тонкое железо Идущий на коротком поводке «триста двадцатый» не успел отвернуть и на полной скорости влетел в горящий факел в тот самый миг, когда взорвался девяностолитровый бензобак. «Мере» отбросило влево, как раз туда, куда машинально попытался уйти Хамид, резко вывернув руль перед морем огня. Еще одно столкновение вызвало новые фонтаны искр и всплески пламени.

    Выполнив все положенные по законам физики перевороты и кульбиты, «БМВ» сбил ограждение и упал в лощину. Намертво сцепившись, вертелись на залитом горящим топливом шоссе «триста двадцатый» и «двести тридцатый», пока, потеряв инерцию, не уткнулись в фонарный столб. Остро пахло бензином, гарью, горелой резиной и обугливающейся человеческой плотью.


    * * *

    Два миллиона долларов — это двести пачек стодолларовых купюр. Они помещаются в два объемистых «дипломата». Разумеется, при криминальных расчетах, ибо нигде в мире легальные сделки не производятся наличными. Из многочисленных западных боевиков российский зритель вынес картину происходящего: респектабельного вида гангстеры в белых костюмах передают чемоданчики столь же элегантным партнерам, настороженные «гориллы» с двух сторон наблюдают, чтобы не было подвоха, затем стороны разъезжаются в шикарных лимузинах либо расстреливают друг друга из автоматов.

    В полупустом плацкартном вагоне поезда Кисловодск — Москва не работал один туалет, а второй не убирался, поэтому к обычным запахам железнодорожных путешествий ощутимо добавлялся запах мочи. Два миллиона долларов лежали в старом, с полуоторванными металлическими уголками, обшарпанном чемодане, выпущенном в середине пятидесятых годов. Замки за сорок лет постирались и почти вышли из строя, поэтому чемодан перетягивали закрученная на сорок узлов бельевая веревка и кусок алюминиевой проволоки. Вряд ли кому‑то захотелось бы его открыть, да и что там может быть, кроме старого хлама, столь же древнего и ненужного, как и владелица этой рухляди. Толстая неопрятная бабка все время что‑то жевала и вытирала липкие руки смятой газетой. Она умела громко визжать, ругаться матом и падать в обморок. Долларовые пачки находились под дурно пахнущим тряпьем. Надо было иметь кристальное чувство долга и железные нервы, чтобы преодолеть все препятствия и добраться до денег.

    Но тогда в игру должен был вступить курьер. Бабка являлась прикрытием, она ничего не знала и, получая за поездку сто пятьдесят тысяч рублей, оставалась довольной, потому что месячная пенсия составляла столько же, но частенько задерживалась, несмотря на многочисленные обещания Президента и премьера коренным образом изменить положение. Курьер получал пятьдесят тысяч баксов и отвечал за все. Здоровенный парень развалился на соседней полке. У него был неприметный багаж, а вместо оружия — руки, ноги да большой кухонный нож, которым он время от времени нарезал толстые ломти вареной колбасы. С помощью этого нехитрого арсенала он мог отправить на тот свет пятерых, а при внезапном нападении — и семерых. Никакой охраны с ним не было, потому что лишние люди — это лишнее внимание и лишние языки. А если кто‑то пронюхает про такую сумму, то и двадцать человек с автоматами не помогут…

    Успех перевозки определялся секретностью и неприметностью. Для этого и выбран поезд: грозненские, махачкалинские и владикавказские составы шерстятся сплошняком, а они сели в Минводах под видом беженцев и растворились среди немногочисленного по нынешним временам санаторного люда из Пятигорска, Железноводска, Ессентуков. И плацкартный вагон определен не случайно: к купейным, а особенно спальным — повышенное внимание.

    За перегородкой шумная немолодая компания пьет вино и играет в карты, с другой стороны две женщины с детьми и кучей узлов направляются искать счастья в столицу, на боковых местах кокетничает с солдатом розовощекая студентка. Все как обычно…

    Курьер пьет только минеральную воду из литровой бутылки, не отвлекается на девушек, избегает дорожных знакомств. И он и бабка русские, что снимает ряд проблем в период межнациональной войны. Моральная сторона вопроса курьера не занимает, он не чувствует себя лазутчиком иноверцев. Он привык терпеть бытовые неудобства, его не раздражает шум, скученность, вонь, он не ощущает исходящий от перевозимого груза запах власти, предательства, смерти. Его не интересует, куда пойдут деньги, он не знает, что ими та сторона пытается купить себе мир, он твердо усвоил только одно: его собственная жизнь зависит от сохранности старого задрипанного чемодана. Ему не впервой ставить жизнь на кон, в молодости он делал это ради азарта, теперь — ради заработка. Наступило время, когда человек, не трусящийся за свою шкуру и умеющий дырявить чужие, может безбедно существовать. Не важно, чем он занимается: вышибанием стомиллионных долгов, убийствами по найму, охраной общака, войной за тысячу долларов в день или перевозкой «зелени».

    Он забыл свое настоящее имя и не имеет постоянного адреса, заработанную «капусту», не доверяя банкам, прячет в надежном месте и надеется через пару лет купить виллу на Кипре. Правда, он не представляет, как жить на Кипре, на каком языке говорить и чем заниматься, но это не главное — главное иметь цель, тогда не так обидно получить пулю в затылок.

    Поезд приближался к Рязани. Через несколько часов бабка выпрет обшарпанный чемодан на площадь Казанского вокзала и загрузит в машину, которая стоит на одном и том же месте несколько дней, потому что никто не должен знать точной даты его прибытия. И все закончится.

    Но все должно было закончиться значительно раньше, потому что в Рязани курьера поджидала группа полковника Рубина. Когда обсуждали план акции, возникла некоторая заминка: выбрать бескровный вариант или… Обычно такие суммы добровольно не отдают, а лучшее средство от осложнений — решительные упреждающие действия. Но и оставлять за собой лишние трупы ни к чему. Пришли к компромиссу: Рубин осуществляет психологическое и силовое воздействие, Зимин страхует его «стрелкой», а Мордаков — бесшумным «ПСС». Если курьер окажется быстрее полковника — он умрет, если нет — выживет. По крайней мере до тех пор, пока не встретится с хозяевами денег.

    Зашипела пневматика тормозной системы, лязгнули сцепки вагонов, поплыли за окнами, притормаживая, вокзальные здания. Солдатик отправился за мороженым для своей подруги; выпрыгнув на асфальт, он, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал в пространство:

    — Шестнадцатое место.

    В тамбур быстро поднялись четыре человека — двое в милицейской форме, двое в штатском. Они пошли по коридору, с противоположного конца вагона им навстречу двигалась точно такая же группа. Обе группы сошлись у нужного им места.

    — Гражданин Клеманов? — спросил старший — высокий широкоплечий мужчина со шрамом от ожога на правой щеке.

    Курьер вздрогнул. Эта фамилия осталась в далекой молодости, она никак не была связана с делами последних лет, а особенно с сегодняшней перевозкой. И лица заслонивших коридорный проем людей не допускали мыслей о случайности. Кухонный нож сам прыгнул в опытную руку, но еще более быстрый удар в переносицу опрокинул крупное тело навзничь. Все произошло в одно мгновение.

    — Наркотики возишь, бабка? — с угрозой спросил человек со шрамом. — На старости лет в тюрьму захотела?

    Стремительное развитие событий выбило бабку из колеи. Ей уже не хотелось кричать, скандалить и падать в обморок. Она подозревала, что в чемодане находится что‑то противозаконное, но надеялась, что это никогда не выяснится. К тому же она очень рассчитывала на своего защитника, бесчувственно распластавшегося на полке. А когда речь идет о свободе, то сто пятьдесят тысяч не такие уж большие деньги…

    — Я ничего не знаю, это все он…

    Бабку легко стянули с полки, вытащили перетянутый чемодан, острый нож мгновенно вспорол исцарапанное днище. Пачки чужеземных денег перекочевали в брезентовый мешок.

    — Ну что, снимать тебя с поезда или как? — спросил Рубин.

    — За что, милый? Пожалей старуху! Я ить ни при чем здесь, — у нее имелся обратный билет из Москвы, и снятие с поезда на маршруте казалось катастрофой.

    — Тогда сиди жди следователя, все ему расскажешь, как есть…

    — Расскажу, милый, как есть расскажу…

    Курьеру сквозь одежду ширнули укол, положили в карман несколько ампул промедола. Вся операция заняла три минуты.


    * * *

    Похожий на катафалк восьмиместный «Рэнглер» резко затормозил, оставляя на асфальте черные полосы от мгновенно заблокированных скатов. Водитель неторопливо выбрался наружу и, не запирая машину, направился к подъезду с вывеской: «Прокуратура Центрального округа города Москвы». За ним, отставая на шаг, шли два сопровождающих. Милиционеру на входе водитель показал повестку, вызывающую гражданина Черепанова для дачи свидетельских показаний к следователю Ланскому. Предъявил он и паспорт на имя гражданина России Черепанова Ивана Анатольевича, имеющего постоянную прописку в столице. Его спутники предъявили удостоверения частных охранников фирмы «Аргус». Все документы были в порядке.

    В кабинет к следователю Черепанов зашел один, охранники остались в коридоре. На жестких стульях уныло сидели какие‑то люди, за рядом одинаковых, обтянутых коричневым дерматином дверей с казенными табличками решались их судьбы или судьбы их близких. В затененном углу в конце коридора откинулся на поскрипывающую спинку крупный мужчина в драповом пальто и вязаной шапочке. Глаза были закрыты, со стороны казалось, будто он дремлет, на самом деле сотрудник оперативного отдела ГРУ по прозвищу Карл внимательно наблюдал за только что пришедшими. Скрывшийся в кабинете «свидетель» являлся известным бандитом по кличке Череп, это он застрелил несколько недель назад отставного майора ГРУ Сивкова. Охранники были его «пристяжью» и присутствовали при убийстве у «Золотого круга».

    На совести всех троих было много преступлений, но каждый раз они выходили сухими из воды. И сейчас со стороны закона им вряд ли что‑либо угрожало. Но никогда ранее они не убивали офицеров ГРУ, а потому не знали, какие последствия вызывают подобные действия.

    Гражданин Черепанов удобно развалился на стуле, по‑хозяйски осмотрелся и, не спрашивая разрешения, закурил. Круглолицый Ланский не стал делать ему замечаний: он хорошо знал, кем в действительности является «свидетель», ощущал исходящие от него волны презрения и звериной жестокости и хотел как можно скорее закончить обязательную процедуру.

    Допрос продлился полчаса. Расписавшись об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, Черепанов рассказал, что никогда не был у ресторана «Золотой круг», гражданина Сивкова, изображенного на предъявленных фотографиях, никогда не видел, оружия никогда не имел. На сожженном у «Золотого круга» «Мерседесе» действительно одно время ездил по доверенности, но накануне автомобиль угнали прямо от дома, о чем он узнал только на следующий день. Кто мог угнать и сжечь машину, он не знает, так как врагов и недоброжелателей у него нет.

    Репутация «свидетеля» и имеющаяся на него оперативная информация доказательственного значения не имели, а прямые улики отсутствовали, так что этот допрос должен был стать последним. Примерно так Ланский и объяснил накануне бывшему сослуживцу убитого. Где именно они вместе служили, здоровенный мужик с невыразительным лицом не уточнял, но следователь умел читать и разобрался в надписи на часах потерпевшего. Сейчас, глядя в наглую, демонстративно‑безразличную физиономию Черепанова, Ланский полез в сейф, извлек вещдок и положил на стол.

    — Тот, кого убили, был непростым человеком. Очень непростым.

    Череп машинально взял часы, вгляделся в циферблат. Там красовалась эмблема ГРУ — летучая мышь, распростершая крылья над земным шаром. Для неискушенных в символике имелась и надпись: «Военная разведка».

    Безразличия на наглой физиономии поубавилось.

    — Ну и что? — гипертрофированные надбровные дуги делали гражданина Черепанова похожим на неандертальца.

    — Да так, — Ланский забрал часы. — За него многие станут землю рыть…

    «Свидетель» встал.

    — Мне‑то какое дело, — буркнул он, но Ланский с удовлетворением отметил, что испортил ему настроение. Это было все, что он мог сделать.

    Карл увидел, как Череп вышел из кабинета и быстро пошел по лестнице, возбужденно говоря что‑то своим людям. Он двинулся следом, щелкнув в кармане клавишей остронаправленного микрофона. Тут же капсула микроприемника зашипела в ухо горячечной блатной скороговоркой:

    — …тот мужик, у кабака, комитетчиком оказался… Следак сказал: большой хипеж начнется…

    — У какого кабака? Этих мужиков столько было…

    — Где дело сорвалось, помнишь?

    — Вот сучара! Он свое заработал!

    — Какая разница, кто он такой! Мало мы ментов мочили?

    На лице у Карла не дрогнул ни один мускул. Эти гниды не делают различий между спецслужбами, для них и все люди на одно лицо, они не помнят, кого искалечили, кого убили, зато уверены в полной безнаказанности. Самое большее, что им грозит — пара лет условно. Но сейчас и эта троица, и еще четверо активных членов череповской группировки условно живут на свете. Они еще дышат, двигаются, разговаривают, улаживают свои дела, не подозревая о том, что фактически являются мертвецами.

    Черный «Рэнглер» развернулся и, как ни в чем не бывало, помчался против движения. Не для того, чтобы отсечь возможный «хвост», просто ребятам оказалось так удобней. А кого бояться?

    Карл не собирался их преследовать. Банда находилась под колпаком уже несколько дней, и все ее планы были известны. Сегодня в четыре на даче у Черепа намечался очередной сходняк. Мало кто знал, что он не состоится. «Торпеды» ГРУ обозначили шестнадцать пятнадцать временем "Ч" — все спецслужбы мира кодируют таким образом начало активных акций, как широкомасштабных, так и локальных.

    Группировка Черепа включала семь бригад по пять человек в каждой. Раньше она входила в ЮгоЗападное сообщество, но после того, как Седого убили, а обезглавленную организацию основательно «проредили» в очередной разборке, Череп решил отколоться и стал жить сам по себе. Группировка отличалась крайней дерзостью и жестокостью, поэтому, несмотря на малочисленность, уверенно «держала» свою территорию. Конкуренты знали, что они не задумываясь пускают в ход оружие, и старались не нарываться на неприятности.

    Криминальная Москва помнила, как год назад Носач захотел взять их под себя и назначил Черепу «стрелку» для предварительных переговоров, но даже не успел выйти из машины: его и четырех сопровождающих изрешетили на подъезде к условленному месту, а машину подожгли. Череп, естественно, не признался, но все было ясно и так, следовало ждать большой войны. Однако близких друзей или родственников у Носача не оказалось, а деловые партнеры не восприняли убийство как личную обиду — Банан стал лидером и объективно был благодарен Черепу, к тому же, ввязываясь в бойню, можно потерять все… Банан предпочел сделать вид, что поверил в непричастность Черепа, а следящие за развитием событий заинтересованные лица сделали соответствующие выводы…

    На сходняк собирались обычно человек пятнадцать: Череп, его ближайшие помощники — Серый, Коваль и Стремный, семь бригадиров да несколько перспективных «быков». Дача бралась под охрану за час до начала, главари приезжали минута в минуту, каждый со своим эскортом. Такие меры казались вполне достаточными, и они чувствовали себя в полной безопасности.

    Для «торпед» ГРУ предстоящая акция являлась упрощенным вариантом типовой боевой задачи «Уничтожение укрепленного командного пункта противника». Ведь несколько вооруженных уголовников не сравнятся с ротой морских пехотинцев США, британскими авиадесантниками или даже иранскими рейнджерами, а трехэтажная кирпичная дача — с бетонно‑бронированными узлами управления стратегических ракетных частей. К тому же действовать предстояло на своей территории, проблема отхода и эксфильтрации отпадала сама собой.

    Акция не санкционировалась руководством, хотя начальник оперативного отдела подполковник Голубовский знал о намерении подчиненных и, в принципе, был с ними солидарен. Потому что безнаказанные убийства сотрудников, пусть и бывших, не способствуют укреплению морального духа личного состава.

    Участвовать в операции вызвались семь «торпед», наиболее близко знавших покойного Сивкова. Этого было вполне достаточно, даже с избытком. Экипировка была обычной: бронежилеты третьего уровня защиты, каски с пулестойким забралом, бесшумные пистолеты «ПСС» калибра семь шестьдесят два, девятимиллиметровые бесшумные автоматы «А‑91» с тяжеленными пулями, отрывающими конечности на малой дистанции. Кроме того, у всех имелись ножи и по паре гранат «РГН».

    Для снижения риска Карл предложил использовать «отмычку», остальные с ним согласились. Прямо из прокуратуры Карл и Франц поехали за Стремным, который был выбран на роль этого инструмента. Через час неприметная серая «Волга» с форсированным двигателем и бронированными бортами вернулась на базу. Открыв багажник, Франц рывком выдернул тяжелый брезентовый тюк и, не церемонясь, швырнул на асфальт аккуратной, петляющей между голубыми елочками дорожки. Карл полоснул ножом по грубой веревке.

    Здоровенный широколицый бугай с плоским носом и маленькими круглыми глазками — чемпион Барнаула по боксу в полутяже восемьдесят девятого года — сейчас был мертвенно‑бледным, непрерывно икал и оглушенно кривил изуродованный шрамами рот. Снизу вверх он дикими глазами смотрел на стоящих полукругом Гора, Пьера, Рика, Пола и Джека. Он занимался рискованным ремеслом и был постоянно готов к нападению. Два охранника в подъезде, стальная дверь, беспощадный неукротимый бультерьер, пистолет с досланным патроном в кармане, собственная злая и жестокая воля, железные мышцы и зубодробительные навыки, наконец, зловещая репутация группировки казались ему вполне надежной защитой. Он не понимал, почему все это не помогло…

    — Встать, вперед! — оглушительно рявкнул Карл и тяжелым ботинком ощутимо въехал в крестец бывшему боксеру. Громкий голос и пинок должны были помочь преодолеть языковой барьер в том случае, если захваченный пленник не владел основными европейскими языками.

    С трудом удерживая равновесие, Стремный тяжело поднялся. Руки были скованы за спиной крохотными гонконгскими наручниками, надетыми на большие пальцы. При резких движениях они затягивались, поэтому приходилось вести себя очень осторожно.

    — Куда его? — спросил Франц.

    — В беседку, — сказал Гор. — Чтобы не взорвать дом в случае чего…

    Стремному много раз приходилось нападать на людей, избивать их, запихивать в багажник, приковывать к батарее или сажать в подвал, он знал, насколько эффективным бывает применение грубой, не ограниченной моралью или законом физической силы. Сейчас олицетворением такой силы являлись семь похожих друг на друга монументальных фигур с решительными лицами и не знающими сомнений глазами. Такие лица и глаза бывают у бойцов ОМОНа или СОБРа, недаром братва никогда не оказывает им сопротивления…

    Беседка располагалась в отдалении от аккуратного двухэтажного домика из красного кирпича. В центре выложенного мозаичной плиткой круга стоял деревянный стол, по окружности шли скамейки. Судя по протянутым к шатрообразной крыше проволочкам, летом здесь вился виноград. На столе лежали автоматы незнакомой Стремному конструкции и другие предметы военной амуниции, которых он тоже никогда ранее не видел.

    — Вот тут мы тебя снарядим, — доверительно произнес Гор, будто они являлись единомышленниками и имели общий, много раз обсужденный план действий.

    Широкий, даже на вид прочный пояс плотно обхватил выпирающий живот бывшего полутяжа, давно перешедшего в следующую весовую категорию. Щелкнул замысловатый замок. С четырех сторон на поясе вытарчивали тяжеленькие полусферы.

    — Пластиковые заряды, — по‑прежнему доверительно пояснил Гор. — Если сработают, от тебя ни кусочка не останется. Весь в пар уйдешь!

    Он чем‑то щелкнул. На пряжке замигала крохотная неоновая лампочка.

    — Готово. Попробуешь расстегнуть или перерезать — и все… Знакомых саперов нет?

    Стремный помотал головой. Ему казалось, что все происходит в кошмарном сне. И не с ним.

    — Не повезло тебе, — посочувствовал Гор. — Хотя тут не каждый сапер справится. Далеко не каждый. Если один из сотни — и то хорошо. И потом — мы же тебя не оставим… За каждым шагом смотреть будем. И слушать тоже… Вот передатчик…

    Он аккуратно прикрепил к поясу небольшую шайбочку и, улыбнувшись, хлопнул Стремного по плечу.

    — Отлично! Теперь ты готов к делу.

    — Какому делу? — он с трудом шевелил будто отмороженными губами.

    — Пойдешь на сходняк к Черепу, а мы послушаем, о чем толковать будете. Потом вернешься к нам, мы с тебя все это снимем… Аппаратура ведь денег стоит, и немалых…

    Значит, это менты! И они не собираются его убивать! Стремный воспрял духом и принялся лихорадочно обдумывать, как выкрутиться из этой истории. Лучше всего написать на бумажке, что их прослушивают, пусть ребята наболтают всякой туфты… А потом они снимут свою проклятую сбрую, никуда не денутся! Да и вообще — откуда у ментов взрывчатка? Может, на понт берут… Ладно, отпустят — разберемся…

    Стремный не знал, что имеет дело с профессионалами, которых нельзя перехитрить. Он не подозревал, что ему выписан билет в один конец, не догадывался о пульте дистанционного подрыва заряда и не имел представления о психотропном препарате «АСД».

    Когда игла вошла в предплечье, он дернулся.

    — Вы что, падлы… Зачем колете?

    — Не бойсь, дурачок, — успокоил Гор. — Это для спокойствия. Счас тебе хорошо будет… А пока слушай меня внимательно и запоминай…

    Действительно, по телу разлилась приятная истома, голова наполнилась звенящей пустотой, как после доброй порции морфина. Напряжение ушло, он расслабился и успокоился. Пояс, взрывчатка и микрофон не играли никакой роли. Он вообще забыл про них. Зато каждое слово, которое монотонно произносил Гор, врезалось в сознание непреклонной обязанностью.

    — …ни о чем не рассказывай, не подавай никаких знаков, веди себя естественно. Куртку не снимай, старайся, чтобы никто до тебя не дотрагивался. Садись не с краю, а посередине — пусть со всех сторон будут люди…

    Совершенно естественные и полезные советы, по‑другому действовать он и не собирался. Благодарно улыбаясь, он кивал заботливому товарищу.

    — Снимайте наручники, — раздался чей‑то голос. И это окончательно убедило Стремного, что он среди друзей. Какие‑то суки заковали его в браслеты, но сейчас друганы освободят своего кореша — так было всегда и так всегда будет…

    «Хаза» Черепа находилась в Малаховке. Два года назад он купил у некогда всенародно известного артиста, доведенного экономическими преобразованиями до грани нищеты, покосившийся деревянный домишко, снес его и, по бытующей в их кругах моде, возвел трехэтажный особняк с подземным гаражом, сауной и собственной тюрьмой. Окружающий тридцать соток территории высоченный глухой забор из итальянского кирпича стоил больше, чем прилегающие дачи архимандрита и отставного генерал‑полковника вместе взятые. Впрочем, таких заборов и особняков в некогда аристократической Малаховке становилось все больше и больше, они вытесняли традиционные для Подмосковья, похожие на скворечники строения, с наивными наличниками на окнах и застекленными верандами. Аналогичный процесс шел по всей России — менялись стандарты уровня жизни, эталоны преуспевания, стирались критерии добра и зла, пахнущие преступлениями пачки стодолларовых купюр без труда вытесняли трудовые, творческие и научные заслуги, шумный, наглый и невоспитанный «новый класс» локтями и коленями расталкивал бывшую российскую элиту.

    К пятнадцати сорока пяти прибыли почти все, ровно в шестнадцать, минута в минуту, подкатили черный джип Черепа и триста двадцатый «мере» Коваля. Сквозь тяжелые стальные ворота они въехали на территорию. Машины бригадиров оставались снаружи, вдоль них важно прохаживались два клоуна в топорщащихся на животах куртках. Карл не мог смотреть на них без презрительной усмешки. Он, Франц и Гор спрятались в роще, прямо напротив ворот. Не распознать трех человек за сотню метров среди голых стволов деревьев могли только полные кретины.

    Педантичный Франц возился с автоматом. «А‑91» являлся опытным образцом, заряженный он весил всего два с половиной килограмма и со сложенным прикладом имел длину тридцать семь сантиметров. Правда, сейчас глушитель добавлял еще пятнадцать. Отстегнув двадцатизарядный магазин, Франц осторожно, чтобы не щелкнуть, дослал в ствол двадцать первый патрон. Патроны почти по всей длине были обычными, «калашниковскими», только в конце гильза не суживалась бутылочкой, а почти незаметно переходила в тупую крупную пулю, весящую шестнадцать граммов — почти как три «пээмовских».

    Гор слушал радиопередатчик с пояса Стремного. Звук немного «плыл», как будто разговаривали в большом гулком помещении. Действительно, сходка проходила в каминном зале с высоким потолком и узкими стрельчатыми окнами. Кроме длинного деревянного стола и тяжелых, с резными спинками, стульев, мебели здесь не было. Иногда сходняки сопровождались угощениями, но сегодня на шлифованных деревянных досках стояли только бутылки пива.

    Всего в каминном зале собрались семнадцать человек, хотя за столом могли поместиться и три десятка. Череп, как всегда, занял место во главе стола, справа расположились Серый и Коваль, слева обычно сидел Стремный, но сейчас он пристроился между Диким и Шнифтом.

    — Кто наехал на ювелирный Казимира? — спросил Череп голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Хотите войны с Бананом? Это его точка!

    — Моих там не было, — быстро сказал Серый.

    — И моих, — вскинулся Коваль.

    — И наши ни при чем…

    — Я тоже ничего не знаю.

    Давящий взгляд Черепа остановился на бывшем боксере.

    — А ты что молчишь? Твоя работа?

    Стремный будто вынырнул из наркотического сна.

    — Я вообще никакого Казимира не знаю, — битые‑перебитые губы изогнулись в неуместной сейчас улыбке. — И этого ювелирного не видал…

    Череп рассвирепел.

    — Ты чо лыбишься?! Наширялся до чертей? Ты куда пришел?!

    Минутная стрелка на часах Гора коснулась цифры «три». Наступило время "Ч". Твердый, как стальной штырь, палец нажал кнопку дистанционного взрывателя.

    Распаляя сам себя, Череп выдернул из‑за пояса пистолет. Он вполне мог пристрелить одного из ближайших подручных, и все это знали. Дикий и Шнифт дернулись в стороны.

    В этот миг Стремный исчез в грохоте и пламени кругового взрыва. Языки огня и мелкие стальные шарики превратили в кровавое месиво и Дикого, и Шнифта, и всех остальных, сидевших с ними в одном ряду. Сидящему напротив Чижу проломило грудь, а задний заряд изрешетил украшавший каминный зал рыцарский доспех. Опрокинулся и отлетел на несколько метров тяжеленный дубовый стол, подминая мертвого Чижа и его соседей. Отбросило в угол намертво зажавшего ненужный уже пистолет Черепа. Взрывной волной выбило стекла.

    Карл увидел, что клоуны с автоматами под куртками нелепо застыли на месте, но, опомнившись, бросились во двор. По засыпанной гравием дороге бесшумно подкатывала серая «Волга».

    — Пошли! — надев шлемы, Карл, Франц и Гор бросились вперед. Из окон первого этажа валил серый, остро пахнущий дым. Шесть или семь «быков» из охраны растерянно метались у, входной двери. Они не попали в число приговоренных, а потому имели шанс выжить. И они им воспользовались: увидев невесть откуда возникшие страшные роботообразные фигуры с оружием наперевес, «быки» мгновенно сбросили «стволы» и поспешно вскинули руки вверх.

    — Наземь! — гаркнул Карл. — Ложись, падлы!

    Оставив охранников вбежавшим во двор Пьеру и Рику, три «торпеды» ворвались в разгромленный каминный зал. И сразу напоролись на выстрелы.

    «Бах! Бах! Бах!» — одна пуля чиркнула по шлему Карла, вторая ударила в титановую пластину на груди Гора. Череп стрелял прямо с пола, но больше ему не удалось нажать на спуск: короткая бесшумная очередь из автомата Франца разорвала его пополам.

    Оглушенному Серому показалось, что он оглох: автомат дергался беззвучно, медленно, как в кино, летели веером крутящиеся гильзы, молча надвигался, поднимая кургузый, непривычного вида пистолет, то ли водолаз, то ли пожарный, то ли космонавт… Черный зрачок ствола бесшумно выплюнул веретенообразную пулю, лобная кость прогнулась и оглушительно лопнула, пропуская упакованный в томпаковую оболочку кусок свинца.

    Раненный в плечо Коваль привычно выхватил из кармана «лимонку», но ослабевшие пальцы не могли сжать проволочные усики чеки, отпущенные ему минуты уходили, словно песок в часах — Гор вдавил спуск.

    — Где Дикий? — подняв ограничивающее обзор забрало, Карл всматривался в лежащих на полу людей. Едкая вонь пороха и взрывчатки щекотала ему ноздри, приторный запах крови мог вызвать рвоту у неподготовленного человека.

    — А‑а‑а, вот он! — Карл нашел то, что осталось от Дикого, осмотрелся еще. — И этот готов… Значит, все! Уходим!

    Из семнадцати бандитов в живых остались пятьсемь. В списке приговоренных их не было, потому добивать их не стали. Группа и так перевыполнила свою задачу.

    Пьер и Рик намертво, по рукам и ногам связали охранников, Пол и Джек вывели из строя все машины и прикрывали отход товарищей. Хотя только в кино недостреленные бандиты открывают огонь в спину противника — в реальной жизни напуганным и деморализованным людям просто не до этого. Но раз существует теоретическая возможность, она должна быть исключена, поэтому два коротких автомата ощупывали по очереди все фасадные окна. Никакого движения за целыми и выбитыми стеклами не наблюдалось…

    Опасность приближалась с другой стороны. «Гориллы» Стремного пришли в себя через полчаса после похищения шефа, с трудом развязались и помчались предупредить остальных. Замызганная красная «Нива» затормозила у приоткрытых ворот, два коренастых крепыша с лицами дегенератов выпрыгнули из кабины. Один сжимал «АКМ» с отпиленным прикладом, другой — заряженный картечью обрез двустволки. Картечь была не страшна «торпедам», а вот от пуль «АКМ» жилеты третьего класса не защищали.

    Пьер с Риком как раз выходили из калитки и столкнулись с вновь прибывшими лицом к лицу. Оперативники ГРУ никогда не расслабляются на операции — много лет их специально учат, что опасность может прийти тогда, когда самое трудное осталось позади. Тем не менее Пьер снял боевой шлем и нес его в правой руке, а автомат повесил на правое плечо, что исключало мгновенное открытие огня. Это было грубейшей ошибкой, и не единственной: он шел впереди и перекрывал сектор стрельбы Рика. Они опаздывали на две‑три секунды, но в делах такого рода и доля секунды может стоить жизни.

    Черные дыры вертикальных стволов уперлись в незащищенное лицо Пьера, тот резко швырнул тяжелую каску, понимая, что это ничего не изменит. Но обрез вдруг отлетел в сторону вместе с держащей его рукой, невидимая швейная машинка прострочила «гориллу» неровными кровавыми стежками справа налево, бездыханное тело повалилось под ноги напарнику, а продолжающий свой полет шлем ударил того в лицо, рассекая бровь. Кровь залила глаза, и «АКМ» не успел выпалить заготовленную горячечную фразу. Пьер отпрыгнул в сторону, освобождая линию огня, Рик тут же нажал на спуск, поведя стволом сверху вниз. У второй «гориллы» будто расстегнулась «молния» от шеи до пояса, открывая красное, дымящееся и брызгающее нутро.

    Счастливо избежавшие гибели «торпеды» одновременно повернули головы в сторону так вовремя включившейся «швейной машинки». Из распахнутой двери серой «Волги» на них смотрело невыразительное лицо Карла.


    * * *

    — Значит, все прошло гладко? — бугристое лицо Поплавского выражало неподдельное внимание, что бывало нечасто.

    Сергей Петрович пожал плечами.

    — Гладко, негладко… Я ж там не был. Сидел у приемника, дождался сообщения: «Вышли из бухты, следуем в открытое море». Сразу поехал к летунам, и они меня отправили. Подробностей не знаю.

    Живые глаза из‑под серого папье‑маше несколько секунд испытующе разглядывали Координатора.

    — Ну ладно… Узнаем подробности‑то… Про наши дела слыхал?

    — Как не слыхать… Стоило мне уехать — и на тебе: Папин инфаркт, Эранбаев, Череп, дудариковские бабки…

    — И что ты про все это думаешь?

    Сергей Петрович снова пожал плечами.

    — Для мысли должна быть пища. А информации у меня не густо…

    — Слышал такую фамилию — Верлинов?

    — Генерал? Года два назад тягался с ГРУ и проиграл, был большой скандал, он сбежал в Грецию…

    — Это он остановил Богомазова.

    — Вернулся? Как же так… С расстрельным приговором?

    — Месяц назад. Коржов устроил ему помилование. Прибрал к рукам, одним словом.

    — Верлинов крутой мужик. Как‑то посадил на кол двух уголовников, потом его люди расшлепали Юго‑Западную группировку… У него была очень серьезная программа борьбы с преступностью и наведения порядка в стране!

    — Эранбаева и Черепа убрали профессионалы. И чеченские деньги взяли очень грамотно, — многозначительно проговорил Поплавский. — А главное… Эти случаи объединяет одно обстоятельство: самому «отмороженному» криминалу такое бы не пришло в башку! Слишком высокий уровень, чтобы даже замахиваться… Как никто из силовиков не осмелился бы остановить премьера…

    — Вы думаете? — Сергей Петрович помолчал. — Вообще‑то все это здорово на него похоже… Его манера, его стиль… И по времени совпадает… Я прокручу со всех сторон.

    Поплавский отрицательно покачал крупной головой.

    — Крутить уже некогда. Горец землю роет. Он же должен отомстить. И из‑за денег у него проблемы. Очень большие проблемы. Пусть и разбирается с этим Верлиновым.

    Сергей Петрович в третий раз пожал плечами.

    — Так, значит, так. Пожалуй, это действительно его работа. Я так и скажу Горцу.

    — А про ультиматум ты ничего не слышал? — безразличным тоном спросил Семен Исаевич. Самые важные вопросы он всегда оставлял на конец разговора. И старательно маскировал свой интерес к ним.

    — Нет. Что за ультиматум?

    Поплавский небрежно взмахнул рукой.

    — Да так! Прошла одна информация, но без подтверждения. Подождем пару‑тройку дней… Водочки хочешь?

    — Можно, — рассеянно отозвался Координатор. Он думал о генерале Верлинове.


    * * *

    В то же самое время генерал Верлинов думал о Калядове. Контрразведывательный поиск имеет мало общего со слежкой, переодеваниями и размахиванием пистолетом, хотя эти методы в нем тоже используются. Но основное — анализ информации, вычленение совпадений и установление скрытых от посторонних глаз связей и закономерностей. Аналитики составили список всех лиц, с которыми контактировал Сливин, во втором списке фигурировали все связи Соколова, в третьем содержались сведения о тех, кто достаточно часто выезжает в Грецию. Компьютер осуществил сопоставительный поиск и среди сотен и тысяч фамилий нашел одну, которая имелась во всех трех списках.

    Сергей Петрович Калядов. С высокой долей вероятности можно было предположить, что именно он и является «Восьмым».


    * * *

    Теперь Сливин входил в свой подъезд со страхом. Мир был не таким простым и понятным, как год, два или три назад. В нем обнаружились пугающие закономерности, страшные силы и угрожающие лично ему интересы других людей, организаций и даже государств. А события последнего времени показали, что именно в подъездах убивают неугодных лиц.

    Газета в почтовом ящике насторожила: днем Маша уже вынула почту. К тому же они не выписывали «Криминальную хронику»… Оказавшись в квартире и заперев дверь, он раскрыл специально подвернутую кем‑то страницу. «Чудовищная авария на Ярославском шоссе! Несчастный случай или убийство?» Под броским заголовком — фотографии трех искореженных огнем машин и небольшой текст. Несколько раз он прочел, не воспринимая смысла, потом оцепеневший взгляд наткнулся на фамилию Эранбаева, и все стало ясно. Вот как выглядят произнесенные за обеденным столом слова после их материализации… Что это черное вытарчивает из приоткрытой дверцы? В доносящиеся из кухни запахи итальянского пакетного супа вплелись вонь российского бензина и интернациональный дух обуглившейся человеческой плоти. Слегка закружилась голова, Сливин присел на тумбочку.

    — Чем ты так зачитался? — голос жены доносился словно сквозь слой ваты. — Почему не разуваешься?

    Маша вынула из расслабленной руки газету, просмотрела. С болезненным любопытством он ждал ее реакции.

    — И ничего интересного! Поторопись, обед готов…

    Она не знала фамилии Лечи, потому сообщение о нескольких смертях не выделялось среди других и терялось на повседневном криминальном фоне столицы. Да и для тысяч читателей информация об очередной аварии с гибелью семи человек не казалась сенсацией: это не столкнувшийся с троллейбусом на Садовом кольце бензовоз… Только он, Ахмед да несколько его подручных знают, что стоит за катастрофой на Ярославке…

    — Я пожарила твои любимые куриные котлеты!

    Она была хорошей женой. И старалась искупить вину. Хотя бы перед собой. Ведь Маша не догадывается, что он выследил ее и даже рассмотрел, в каких трусиках она вернулась. Ушла в черных, пришла в красных. Мелочи… Сливин смотрел на жену слегка свысока. Осведомленность о тайне, известной узкому кругу, возвышает человека в собственных глазах. Хотя ей тоже известно это чувство: слишком много лет они были допущены к особо важным секретам государства, слишком много выслушали инструктажей о том, как маскировать свою работу. Иными словами, о том, как врать.

    — Да что с тобой?

    — Ничего.

    Сливин снял ботинки. Он испытывал двойственные чувства. Месть свершилась, и это приносило удовлетворение, но с другой стороны, отчетливо ощущался страх, ибо он влез в игру, где ставками были человеческие жизни. Дьявол выполнил свои обязательства и неизбежно потребует ответных услуг… Тогда дистанция между словами и делами сократится настолько, что придется самому ощущать запах пролитой крови… У него пропал аппетит.

    — Я немного отдохну…

    Как только Сливин прошел к дивану, зазвонил телефон.

    — Прочли? — услышал он неприятно знакомый голос. — Надеюсь, вы удовлетворены. На днях встретимся…

    Положив трубку, конструктор обреченно вздохнул.

    На следующий день Сливина вызвал начальник отдела кадров. Кроме бесцветного, вечно прячущего глаза Федосеева, в небольшой комнатке находился широкоплечий незнакомец характерной «комитетской» внешности. Он, напротив, смотрел прямо и остро.

    — Валентин Сергеевич Межуев, — уставившись в крышку стола, представил гостя кадровик. — У него есть к вам несколько вопросов. С дирекцией ваша отлучка согласована, пропуск подписан.

    Сливин достаточно долго работал в особо режимной системе, чтобы не понять, что это означает. Он знал, что рано или поздно такое произойдет, но, как обычно, надеялся на чудо. Однако чудес не бывает… Как загипнотизированный, он вышел из института и сел в серую «Волгу» рядом со своим сопровождающим. Мимо проносились улицы и переулки, фонарные столбы и шикарные витрины дорогих магазинов, спешащие по своим делам люди, но все, что находилось за автомобильным стеклом, относилось уже к другой жизни, а потому не затрагивало и не волновало его, как картинки, мелькающие за окном поезда дальнего следования, не затрагивают командированного, чье внимание сосредоточено на конечной точке пути.

    Минут через сорок‑пятьдесят «Волга» въехала в стальные, с красными звездами ворота, характерные для воинских частей и подразделений. Сливина это несколько удивило, так как не вполне соответствовало представлению о месте, куда его должны привезти. Но удивление было вялым, как и все восприятие окружающей действительности: он как будто находился под действием анестезирующего укола.

    Молчавший всю дорогу Межуев провел конструктора в строгий кабинет, по‑хозяйски сел за стол, указал рукой на жесткий стул напротив. «Интересно, куда отправляются люди с этого стула?» — отстранение подумал Сливин.

    — Поговорим откровенно, Василий Семенович, — задушевным тоном начал хозяин кабинета. Как ни странно, задушевность казалась искренней. Впрочем, у хорошего профессионала так и должно быть.

    — Людям свойственно делать ошибки. Иногда их можно исправить, иногда нет. В вашем случае еще не все потеряно… Требуется только откровенность и желание сотрудничать с компетентными государственными органами. Вам лучше рассказать все самому. Прямо и чистосердечно.

    — О чем?

    Действительно, когда грехов изрядно, трудно определить, в каком каяться. Сливин знал, что в отличие от милиции контрразведка не торопится упрятать грешника за решетку: сдав более опасного врага, можно получить индульгенцию и полное прощение. Но вываливать весь короб прегрешений попросту глупо. Что им может быть известно? Про ампулу с цезием? Консультации по урану? Пульт? Вряд ли сразу выплыли его контакты с Ахмедом…

    — О чем? — Межуев скорбно вздохнул. Чем ниже интеллект разрабатываемого, тем труднее расколоть его на косвенных доказательствах. Твердит свое «ничего не знаю» — и точка. Я — не я, хата не моя, отпускай домой, гражданин начальник! Даже от собственных отпечатков пальцев умудряется отпереться: «Мало ли что ваши эксперты написали… Вот у них и спрашивайте…»

    К счастью (а может, и к несчастью — это с какой стороны смотреть) среди «клиентов» контрразведки таких тупарей мало, ибо иностранные спецслужбы ими не интересуются. Чаще попадается другой народ — с фантазией, воображением, а потому чрезвычайно мнительный. Дай ему только пищу для размышлений, и он мигом сам себя изобличит — сначала мысленно, а представив мрачные картины суда, этапа, тюремных камер, — и вслух.

    — Вот посмотрите — «о чем», — Межуев положил перед опрашиваемым квадратик ватмана с простой, четко вычерченной схемой. От кружка с надписью «С. П. Калядов» отходили вниз две стрелки. Одна упиралась в кружок с фамилией Сливина, вторая — в кружок с фамилией Бобренкова. Три кружка и три фамилии, соединенные в соответствии с версией Верлинова, не имели никакого доказательственного значения, но тем не менее произвели на конструктора впечатление надлежаще оформленного уличающего протокола. Он побледнел.

    — И вот «о чем», — на стол легли фотографии. Садящаяся в спортивный автомобиль Маша, растерянное лицо Сливина, он сам перед «Хондой» у «Националя»…

    «Знают и про пульт, и про Эранбаева, и про Ахмеда…» — мелькнула паническая мысль. Богатое воображение соединяло зафиксированные скрытой камерой моменты его жизни. В следствии это называется «эффектом прозрачности» — у обвиняемого возникает ощущение, будто следователю известно все, что знает он сам.

    — Итак, вы будете сотрудничать с государством? Или вам больше нравится наносить ему вред? — теперь в голосе контрразведчика задушевность отсутствовала напрочь. Второй раз за короткое время отцу ядерного фугаса предлагалось заложить душу. Хотя нет… Душа уже заложена. Сейчас предоставлялась возможность выкупить ее обратно у страшного иноземного дьявола. Свои дьяволы все же лучше чужих. По крайней мере появится определенность и можно рассчитывать на помилование…

    — Я все расскажу, — с трудом вымолвил он. И повторил уже тверже:

    — Расскажу все, что знаю.

    Покаянный рассказ занял два часа. Потом раскаявшийся грешник сидел в коридоре и ждал, а генерал Верлинов внимательно прослушивал звукозапись и делал пометки в рабочем блокноте.

    — Хорошо, — кивнул генерал, когда лента остановилась. — Заводите его ко мне.

    Через час серая «Волга» вывезла за ворота главного фигуранта операции «Ловушка», которому Межуев присвоил нейтральный, не привязанный ни к внешности, ни к роду занятий псевдоним «Соловей». Уж больно гладко излагал Сливин историю своего грехопадения.


    * * *

    Под землей представление о времени утрачивается начисто. Слабо фосфоресцирующие стрелки «командирских» часов показывали то ли девять тридцать, то ли двадцать один тридцать. Разглядеть число на календаре Скороходов не мог, да особенно к этому и не стремился. Они плутали по бесконечным лабиринтам около четырех суток. Может, пять. Еда закончилась, набранная во фляжку из‑под водки грунтовая вода тоже подходила к концу. Свет фонаря стал желтым, и он старался не включать его без крайней необходимости. Со всех сторон давила непроглядная, зловеще шуршащая тьма. Теперь и ему казалось, что следом крадется кто‑то большой, бесформенный и лохматый. Так и подмывало дать назад злую короткую очередь, он с трудом сдерживал палец на спуске.

    Марина уже пережила истерики, получила свою порцию пощечин и теперь шла молча. Она впала в болезненное оцепенение и в контакт почти не вступала. Если раньше он боялся, что женщина обессилит, то теперь всерьез опасался за ее рассудок. Как, впрочем, и за свой.

    Надо было не обращать внимания на угрожающее табло, сесть у стальной стены и ждать очередного контрольного обхода. Или обосноваться возле светового барьера и пошвырять в него камешки… Конечно, могли включиться автоматы с локационным наведением, но тогда все кончилось бы сразу. Ясно одно: он допустил ошибку. Уходить из искусственных туннелей было нельзя.

    — Мы скоро выйдем? — спросила Марина. — Я хочу на свет.

    — Уже скоро, потерпи.

    — Почему мы не станем на эскалатор? Это будет быстрее.

    — Мы еще не дошли до эскалатора.

    — Я устала и растерла ноги… Думаешь, легко? Это сапоги на выход. В театр, на свидание… Если бы знала, что столько ходить, надела бы другие, на танкетке… Почему ты меня не предупредил?

    Скороходов не ответил. У девчонки развивается невроз. Могут возникнуть существенные проблемы. Если не устранить стрессовую ситуацию, у нее вообще съедет крыша.

    Вокруг что‑то изменилось, и изменение это было благоприятным. Пол под ногами стал ровным, в затхлой подземной сырости почувствовалось дуновение свежести. На несколько мгновений он включил фонарь и осмотрелся. Они находились в прямом, квадратного сечения туннеле. Стены и пол выложены каменными плитами. Без сомнения, здесь действовала вентиляция. Неужели удалось выйти в ярус спецсооружений? Но что‑то настораживало лейтенанта. Слишком большие плиты, слишком неровная у них поверхность, слишком грубые швы… Все это отдавало средневековьем. Одно утешение: во все времена такие проходы не прокладывали бесцельно. Они обязательно должны куда‑то вести.

    Теперь он шел быстро, периодически включая фонарь. Туннель раздваивался. Не задумываясь, лейтенант повернул направо. «Коня потеряешь», — некстати вспомнилось сказочное предостережение. Проход сужался — сначала незаметно, потом все сильнее. Через несколько сот метров он шестым чувством ощутил впереди преграду и резко остановился. Марина налетела сзади, толкнув его на стену. Скороходов громко выругался.

    — Извини, я ничего не вижу… Что там?

    Лейтенант молча обследовал преграду. Зачем прокладывать коридор в тупик? Здесь что‑то не то… Приблизив рефлектор к неровной поверхности, он обнаружил, что когда‑то тут находился дверной проем, но потом его наглухо замуровали.

    — Пойдем обратно, — сказал он, стараясь не думать, что и остальные ходы могут быть замурованными. Хорошо бы иметь с собой пару зарядов взрывчатки направленного действия. А еще лучше — вообще никогда Не попадать под землю. Если удастся выкарабкаться отсюда, он никогда не спустится даже и метро или подземный переход… Хорошо еще, что здесь нет огромных крыс и пауков‑мутантов: они держатся поближе к обитаемым слоям…

    — Мы скоро выйдем? — в очередной раз спросила Марина. — У меня каблук сломался…

    Таким же обыденным голосом она недавно сообщила, что ее укусила гигантская крыса. Трудно было понять — когда она говорит здравые вещи, а когда заговаривается. Но сейчас каблук действительно оказался сломан. Все что смог сделать в данной ситуации Скороходов — отбить прикладом автомата и второй.

    — Мне неудобно так… Лучше босиком.

    — Не вздумай, — как можно суровей прикрикнул лейтенант. — Потерпи еще немного.

    Вернувшись к раздвоению, они двинулись по другому рукаву. За время скитаний по темным лабиринтам у Скороходова развилось ночное зрение. Или обострилась интуиция. Во всяком случае, он угадал впереди препятствие и вовремя остановился. Желтый круг пробежался по перегораживающей туннель стене. Она была недостроена: слева чернела узкая щель, в которую вполне можно было протиснуться. Ощутимый сквозняк говорил о том, что впереди есть выход. Но чувство опасности перевесило желание немедленно броситься вперед. Следовало тщательно осмотреться, разобраться в мозаике размытых, как камуфляжный узор, теней.

    Перед щелью на полу что‑то лежало. Вначале показалось — какое‑то тряпье, похожее на распластанную человеческую фигуру. Лейтенант почти вплотную приблизил фонарь. Сапоги с задраными острыми носами, широкие, непонятного цвета шаровары, расползающийся по швам кафтан… Скорчившаяся кукла на управляющей палке? Откуда?.. Здесь не реквизитная кукольного театра… Он осторожно поддел находку стволом автомата и отпрянул. Прямо на него глянуло сморщенное, туго обтянутое коричневой кожей лицо, оскаленное в жуткой гримасе. И сразу ударил в нос то ли действительный, то ли порожденный воображением запах тления. Мумифицированный труп, насквозь пронзенный копьем. Убийство произошло так давно, что древко почти истлело, но покрытое окалиной ржавчины или крови острое железо как ни в чем не бывало торчало из спины мертвеца.

    — Что там? — спросила сзади Марина. — Покажи и мне…

    Лейтенант поспешно убрал фонарь. У Скороходова были крепкие нервы, но они слишком долго находились в напряжении, и увиденное выбило его из колеи. Мелькнула мысль, что они заблудились не только в лабиринте подземных переходов, но и во времени, и теперь над головой находится чужая и неизвестная средневековая Москва.

    — Иди за мной! — Скороходов скользнул в щель и протащил женщину следом. Сразу почувствовалось обширное пространство — пришлось долго осматриваться, шаря по сторонам слабеющим лучом умирающего фонаря. Наконец он понял, что оказался в просторном, со сводчатым потолком и десятками колонн зале. Здесь воздух был абсолютно сухой, без характерной для подземелья сырости.

    Двинувшись вперед, он ударился об острый угол старинного, обитого железом сундука. Рядом ойкнула Марина — она тоже налетела на сундук.

    — Их здесь много, — прошептала женщина. — Наверное, мы нашли клад! Давай посмотрим, что там внутри…

    Действительно, весь зал был заставлен сундуками.

    — Идем быстрей! Не до того сейчас… — чувство тревоги не оставляло лейтенанта. К тому же появилось ощущение, что выход близок.

    В противоположном конце зала обнаружилась приоткрытая дверь. Сделанная из толстых дубовых досок и усиленная массивными железными накладками, она криво висела на одной петле. Несколько досок были проломлены и обуглены. Скороходов понял, что ее взорвали. Причем, судя по характеру и локализации повреждений, не бочонком с порохом, а вполне современным пластитом.

    Прямо за дверью, на каменном полу, лежал человек в кожаном пальто и зимних полуботинках с вымазанной чем‑то белым рифленой подошвой. Рядом, в темной лужице, нелепо валялась меховая шапка. На этот раз картина была простой и понятной. Скороходов нагнулся, протянул руку. Тело еще не полностью остыло.

    — Какой ужас! — ахнула Марина. — Его убили?

    Лейтенант не успел ответить. Вдали послышались какие‑то звуки, мелькнули блики света. Погасив фонарь, он втолкнул Марину обратно в сводчатый зал, прыгнул следом.

    — Молчи, а то и нас убьют!

    Действуя на ощупь, они спрятались за ближайшую колонну. Стояла гробовая тишина, воздух пах склепом. Выходы из зала сторожили трупы людей, убитых с интервалом в несколько веков. Они не отмщены и не преданы земле. Где‑то здесь витают их неуспокоенные души. Вполне возможно, сейчас в поисках виновных сюда войдут стрельцы с пиками наперевес. Или милиционеры с укороченными автоматами.

    За перекошенной дверью послышались шаги нескольких человек, всполошенно забегали яркие, явно от свежих батарей, световые лучи.

    — Вот он, — раздался низкий, с угрожающей интонацией голос. — А все остальное — там, в сундуках.

    Шаги остановились. Лучи перекрестились на одном месте. Скороходов точно знал — на каком.

    — Напрасно ты поторопился, — второй голос был слегка тягучий и авторитетный.

    — А как не торопиться? Он решил, мы столько бабок и времени вложили в это дело для того, чтобы передать все его долбанному институту! Он хотел тут же звонить в какую‑то комиссию! — горячо оправдывался угрожающий.

    — Государственная комиссия по поиску библиотеки Ивана Грозного, — пояснил авторитетный. — Профессор Пеструхин являлся заместителем председателя этого солидного органа. А ты привычно замочил его, как обычного урку. Что скажет научная общественность, профессура историко‑архивного института, многочисленные ученики?

    Авторитетный явно издевался над своим напарником.

    — А эти книжки действительно таких денег стоят? — третий человек говорил тонким и каким‑то расхлябанным голосом.

    — Конечно. Особенно те, что с картинками, — подтвердил тягучий.

    — А много с картинками‑то? — заинтересовался тонкий.

    — Это нам Ржа сейчас покажет…

    Скрипнула, поворачиваясь на одной петле, дверь, белые, с клубящимися внутри пылинками лучи пронизали непроглядный мрак. Сундуки стояли вдоль стен, у колонн, громоздились в проходах. Темные силуэты, пересекая пучки света, прошли в глубину зала. Ни лиц, ни фигур различить было нельзя.

    — Они все заперты. Мы только два распечатали. В одном круглые, в другом квадратные…

    Заскрипела вогнутая крышка, черная рука извлекла свиток древнего манускрипта.

    — Тут только такие.

    Из другого сундука рука вытащила большую, даже на вид тяжелую книгу в толстом переплете с массивной застежкой.

    — А тут такие…

    — С картинками? — снова спросил фальцет. И вдруг, без всякого перехода, воскликнул:

    — Гля, чего это?!

    Фонари уставились в каменный пол, на котором отчетливо виднелись две цепочки белых следов.

    — Ржа? — требовательно бросил тягучий голос.

    — Никого тут нет… Только мертвяки.

    — А следы чьи?

    — Откуда я знаю! Их не было.

    — Значит, появились, пока ты ходил за нами! Может, друзья профессора? Тогда они видели тело!

    — Мы бы не успели разминуться…

    — Значит, они где‑то здесь. Быстро выходим и забьем дверь!

    Если бы не последняя фраза, криминальные кладоискатели остались бы живы. И если бы нервы лейтенанта Скороходова не находились на пределе своих возможностей — тоже. Роковое совпадение определило их судьбу. Лейтенанту не было дела до совершенного здесь убийства, его не интересовало содержимое сундуков, он хотел выбраться наконец на поверхность. И очень хотел заполучить фонарь со свежими батарейками, от которого могло зависеть выполнение первого желания. Но добыть фонарь можно было только одним путем, и он с трудом сдерживал прыгающий на предохранителе большой палец.

    — …и забьем дверь! — гулко отдалось под сводчатым потолком.

    Характерный щелчок прозвучал, как предвестник грома. И тут же грянул настоящий гром с ослепительной вспышкой бешеного пламени и упругим снопом вылетевших в темноту искр. Одна из темных фигур сломалась пополам и осела на землю. Остальные могли спастись, выключив фонари или отбросив их в стороны. Но за оставшиеся секунды такое решение не пришло им в головы.

    В замкнутом пространстве грохот выстрела многократно усиливается. После третьего удара грома наступила звенящая тишина, Скороходову показалось, что он внезапно оглох, только где‑то в районе горла бешено колотилось сердце. Держа автомат наготове, он подошел и поднял два массивных цилиндра с большими рефлекторами.

    «Импортные, — подумал кто‑то в его черепной коробке. — Батарейки в них емкие, надолго хватит. Надо бы и третий взять…»

    На третий не хватало рук. Снизу раздался какой‑то звук, но лейтенант не хотел смотреть вниз. И были более важные дела — отдать лишний фонарь.

    — Ты где?! — крикнул он и, поняв, что кричит, сказал уже тише:

    — Ты где?

    — Здесь…

    Лейтенант посветил на голос. Свет пробивался сквозь рваное облако дыма. Остро пахло тиром и чем‑то еще — приторным и страшным. Марина осторожно выглядывала из‑за колонны.

    — Держи, — он протянул женщине фонарь и попятился к двери, чтобы не поворачиваться спиной к расстрелянной троице. Только выбравшись из зала и машинально притворив тяжелую, косо висящую створку, Скороходов перевел дух.

    — Скорей! — они осторожно обошли труп профессора и быстро пошли по коридору. Теперь фонари ярко высвечивали трещины, щербинки и камешки под ногами. Несколько раз им казалось, что сзади доносятся шаги преследователей, но это было всего лишь эхо. Коридор ощутимо поднимался вверх.

    — Там кто‑то стонал, — сказала Марина. Сейчас ее голос и интонации были совершенно нормальными, как до начала вынужденного путешествия.

    — Что? — Скороходов начал приходить в себя. Психика защищалась от непосильных перегрузок, и ему казалось, будто ничего не произошло. Если что и было, то это сделал кто‑то другой…

    — Остались раненые. Надо будет прислать им помощь.

    — Я ничего не слышал, — Скороходов посветил женщине в лицо. — Как ты себя чувствуешь? По‑моему, тебе получшело.

    Она закрылась ладонью.

    — Да. Будто пелена с сознания спала. Кажется, я была не в себе.

    И реакции стали нормальными. Наверное, пережитый только что шок снял невроз. Клин клином…

    Шаг у обоих стал бодрым и упругим, настроение повысилось: теперь они точно знали — впереди есть выход. Скороходов понимал, что его вполне можно проскочить, поэтому тщательно обшаривал световым лучом пол, стены, потолок. И не напрасно. Внезапно справа открылся узкий, не правильной формы пролом, словно угольно‑черная тень на серой стене. Один миг — и, не заметив его, они бы прошли мимо.

    — Скорей всего нам сюда, — Марина впервые за долгое время высказала собственное мнение. — Эту дырку сделали совсем недавно.

    Мысль была здравой. Пролом гораздо младше древнего подземного хода. Но ошибка может стоить жизни… Скороходов лег на пол и посветил фонариком. Впереди на каменных плитах лежал толстый слой пыли, последние несколько веков здесь явно никто не ходил. Зато у пролома отчетливо виднелся белый отпечаток подошвы. Боком они протиснулись сквозь острые края каменной щели и в очередной раз оказались в лишенной следов цивилизации и довольно сырой норе. Едва различимые белые следы на полу показывали, что они не ошиблись.

    Нора петляла и несколько раз разветвлялась, отпечатки ног убитого Скороходовым человека служили единственным и не очень надежным путеводителем. Через несколько часов они раскиснут и нить Ариадны оборвется. Удастся ли за это время выбраться из лабиринта? Эта мысль не давала лейтенанту покоя.

    Марина поскользнулась и упала, лейтенант тоже терял равновесие, тыкался лицом в склизлую стену, вдыхая надоевший до тошноты дух сырой глины. Вдруг запаховая гамма изменилась. Едва заметно повеяло смесью сухого кондиционированного воздуха, машинного масла, металла и резины. С каждым шагом характерный запах метрополитена становился все ощутимее. Похоже, что навязчивая идея Марины стать на эскалатор скоро воплотится в жизнь.

    И действительно, через несколько минут они подошли к узкому, не больше тридцати сантиметров в ширину, проходу. На этот раз его стенки были ровными. Протиснувшись между бетонными плитами, лейтенант с девушкой оказались в туннеле метро.

    Вечный непроглядный мрак кончился. Тускло светили разбросанные через сто метров лампочки у узлов профилактики, матово отблескивали уходящие в обе стороны рельсы, вдали тлел красный глаз семафора.

    — Пойдем, — кивнул Скороходов в сторону запрещающего сигнала. — Там станция. Если поезд — ложись в угол.

    — Спрячь оружие, — посоветовала Марина. Действительно, они возвращались в мир, где действовала какая‑то видимость законов и где автомат из средства выживания превращался в основание для уголовной ответственности владельца.

    Оглядевшись, Скороходов положил автомат в бетонную канавку рядом с толстыми черными кабелями высокого напряжения, здесь же оставил боезапас. Стараясь держаться ближе к стене, они быстро пошли к станции. Когда из темноты ударил ослепительный луч локомотивного прожектора, они съежились в небольшой нише. Грохочущий, выдавливающий из туннеля воздух поезд пролетел мимо. В вагонах было по несколько человек, из чего лейтенант сделал вывод, что сейчас или очень раннее утро, или поздний вечер.

    Через десять минут по железной лестнице они поднялись на служебную часть платформы и повалились на бетон. Сил не было, дрожали руки и ноги, дьявольски хотелось пить. Как ни странно, они не испытывали ни радости, ни облегчения — только смертельную усталость. Через полчаса с огромными усилиями они поднялись и сквозь калитку в низком ограждении на подгибающихся ногах вышли на перрон. От огромного, наполненного светом пространства закружилась голова. Скороходову хотелось запеть, он оглянулся на спутницу — Марина блаженно улыбалась. Станция была почти пуста, электронные часы высвечивали «двадцать три сорок пять». Ко всем встречным выбравшиеся из подземелья путники испытывали братские чувства, но те не отвечали взаимностью. Пассажиры с явным отвращением обходили покрытую грязью, растрепанную парочку бомжей, шарахались в стороны, как от зачумленных, с отвращением кривили лица.

    — Животные, — не понижая голоса, сказала симпатичная девушка своему спутнику. — Разве можно так опускаться? Особенно женщине!

    — Пьют с утра до ночи да валяются где попало, вот и результат, — отозвался тот.

    — Мы вовсе не пьяные, — начала объяснять Марина, но Скороходов дернул ее за руку.

    — «Библиотека имени Ленина», — вслух прочел он настенную надпись. — Это сколько же мы отмахали?

    Отвлечь женщину не удалось — Марина подавленно пожала плечами.

    Когда они ступили на эскалатор, лейтенант заметил, что сидящая в прозрачной будке невзрачная женщина в черной униформе, не сводя с них цепкого взгляда, звонит по внутреннему телефону. Впервые он подумал, что путешествие еще не закончилось: в этом мире их могут поджидать новые опасности, от которых не спасут ни мощный фонарь со свежими батарейками, ни автомат, тем более что и фонарь и автомат остались в темном туннеле.

    На верхней площадке стояли два милицейских сержанта с резиновыми палками.

    — Эй вы, идите сюда! — грубо крикнул тот, что пониже ростом, и для доходчивости поманил пальцем. Скороходову показалось, что милиционер пьян.

    — Кому сказал: сюда! — повторил сержант. Его напарник — высокий сутулый доходяга нехорошо улыбался.

    Если бы Скороходов и не захотел подходить, деваться было некуда: эскалатор все равно нес их к стражам порядка. Когда стальная лента нырнула под зубья пола, инерцию качнувшихся вперед тел погасили выброшенные навстречу резиновые палки.

    — На ходу спите, падлы! — рявкнул низкорослый, и Скороходов убедился, что его подозрения не лишены оснований. — Руки за спину, вперед — марш!

    Через несколько минут их привели в маленькую гнусную комнату пункта милиции. Облицованные желтой плиткой стены создавали впечатление, что раньше здесь находился общественный туалет. Скороходов огляделся. Стол, телефон, сейф, несколько стульев со стертыми сиденьями да стенд «Их разыскивает милиция»… Клетка для задержанных была пуста, но все равно здесь стоял тяжелый запах карболки и давно не мытых человеческих тел.

    — Ну, давай разбираться, — низкорослый привычно сел за стол и положил перед собой лист бумаги.

    — Фамилии? Только туфту не гнать!

    Записав установочные данные задержанных, сержант положил ручку и откинулся на спинку стула. Теперь следовало звонить в адресное бюро и справочную картотеку, проверяя их по оперативным учетам. А затеваться с этим ему явно не хотелось.

    — Ну, что с вами делать?

    Лицо сержанта казалось вылепленным из сырого теста: рыхлые смазанные черты, мучнисто‑белая кожа, вялые губы. Глаза тусклые, сонные, но пытаются сверлить подозреваемых гипнотизирующим взглядом. Мятая форма, перхоть на воротнике, обгрызенные ногти… Но он был хозяином ночного подземелья и, похоже, мог сделать с ними все, что захочет. А потому держался очень уверенно и властно.

    «Деревенский, с трудом закончил десятилетку, пишет с ошибками, в Москве по лимиту, комплекс неполноценности компенсирует унижением зависимых людей, отпора не получал, труслив…» В Высшей школе контрразведки Скороходов изучал физиогномику — учение об определении свойств личности по признакам внешности. И сейчас суть сидящего напротив человечишки в форме представителя власти была ему предельно понятна. Отвернувшись, лейтенант стал рассматривать фотографии на стенде. И сразу же наткнулся на свое изображение. Рядом красовался портрет Марины.

    — Куда харей вертишь! Ровно сядь! — рявкнул сержант. — Выпить есть?

    — Нет, — качнул головой Скороходов и скосил глаза. Его интересовал текст на розыскном плакате. Или хотя бы заголовок. Если «Обезвредить преступника», то дело плохо — значит, о выдаче государственной тайны стало известно и рассчитывать не на что. Если «Найти человека» — просто обнаружилось их исчезновение. Но на это надежды мало — ни у него, ни у Марины нет близких родственников, способных поднять шум из‑за их кратковременного отсутствия.

    — А что есть? Деньги, анаша, морфин?

    — Тоже нет. — Рассмотреть надписи не удавалось.

    — А на хуя вы тогда нам нужны? Или сразу вас закопать в туннеле, чтоб небо не коптили?!

    Лимитчик в милицейской форме не пугал. Скорей размышлял вслух. Похоже, у него имелся опыт захоронений бродяги прочего безответного люда.

    — Баба ничего, — вмешался длинный. — Если отмыть…

    — У тебя одно на уме! Давно конец лечил? Давай лучше обыщи их!

    — А понятые? — хрипло произнес Скороходов.

    — Смотри какой умный! — изумился сержант. — Уче‑е‑ный… Сколько ходок? Ну‑ка, Ванек, выпиши ему понятых!

    Резиновая дубинка вязко перетянула спину. Лейтенант охнул.

    — Встать, мордой к стене!

    Теперь стенд оказался прямо перед глазами. «Найти человека. Ушли из дома и не вернулись жители Москвы Скороходов Василий Иванович и Попова Марина Олеговна. Лиц, знающих об их местонахождении, просьба сообщить в ближайшее отделение милиции или по телефонам…» Далее шел список из семи телефонных номеров. В первом лейтенант узнал номер дежурной части одиннадцатого отдела.

    Скороходов несколько раз сталкивался с механизмом поиска без вести пропавших и знал, что такой плакат появляется через месяц‑другой после исчезновения людей, когда их близкие обобьют все пороги. И телефонов всегда дается два: дежурной части ГУВД и инициатора розыска. Значит, они очень понадобились своей бывшей службе…

    — Вы бы хоть проверяли, кого задерживаете! — резко бросил он. — Свои объявления не помните! Гляньте, чьи это портреты?

    — Стоять! — конец дубинки больно ткнул в копчик. Доходяга привычно обшаривал карманы.

    Вылепленный из сырого теста обошел стол, вчитался, выругался.

    — Нашел чем хвастать! Вы уже мертвецы. Пропали и никто не знает где искать! И не узнают. Знаешь, сколько таких в туннеле закопано?

    — Гля, что у него есть! — из правого кармана брюк доходяга извлек два автоматных патрона. — Откуда это?

    — От автомата. Я его в туннеле спрятал. Показать где? Пойдем… Только тогда вы вляпаетесь в такую историю, что не рады будете!

    — Молчать! — дубинка ударила по ребрам, но не очень сильно.

    — Теперь посмотри бабу.

    Марину тоже поставили лицом к стене, и доходяга, тяжело дыша, принялся обшаривать ее крепкое тело.

    — Не лапай, скотина! — возмутилась женщина.

    — Молчи… Тебе же лучше будет… — но тон тут же изменился. — Гля, у нее деньги! Доллары… Много…

    — Не очень и много, — насмешливо сказал Скороходов. — Всего двадцать тысяч.

    Сыротестяной и доходяга переглянулись. У безответных бродяг не бывает боевых патронов и крупных сумм в долларах. А с теми, у кого водятся эти вещи, лучше не связываться.

    Сержанты не сговариваясь вперились в розыскной плакат.

    — Помнишь, чьи ориентировки?

    — Да… Фээсбэшные и главка кремлевской охраны…

    — То‑то и оно…

    В комнате милицейского пункта наступила томительная пауза. Одно дело отобрать у безымянного, никому не нужного и неинтересного человека двести тысяч или два миллиона, а чтоб не вякал — дать по башке и бросить в яму… Совсем другое — посягнуть на двадцать тысяч долларов. Такие деньги сиротами не бывают, за ними стоит много серьезных людей, они обязательно ищут концы и, как правило, находят. А тут еще замешаны спецслужбы…

    — Какого черта вы свалились на нашу голову! — прогундосил, как бы жалуясь, тот, кого вылепили из сырого теста. — Нам неприятности ни к чему… Вы заварили кашу, а мы останемся виноватыми…

    — Еще какими виноватыми, — злорадно произнес Скороходов. — Лейтенанта госбезопасности палкой по почкам буцкать, а младшего лейтенанта лапать! Убийством грозить! Да еще при выполнении специального задания!

    — Откуда мы знали про задание…

    — Теперь знаешь? Давай, звони! А пока воды — быстро!

    Лейтенант и Марина жадно осушили по несколько стаканов. Сержанты, отойдя в сторону, озабоченно совещались. Скероходов предполагал, что оборотни в милицейской форме не захотят ввязываться в официальное разбирательство. Так и оказалось.

    — Слышь, лейтенант, — мучнисто‑белое лицо подобрело, может, потому, что глаза перестали излучать угрозу. Теперь перед ними был обычный служака низшего звена, старательный, хотя и недалекий. — Мы же не со зла… Тут сколько всяких негодяев шляется… Давай так — мы вас не видели, вы — нас…

    — Черт с вами! — Скороходов потер гудящую спину. — Только с условием. Вы выводите нас на улицу и сажаете в такси. Да даете стольник на дорогу. Это недорого за то, что вы сделали.

    — Стольник?

    — Стольник?

    Сержанты синхронно вытащили из карманов мятые комки купюр и старательно зашуршали мелкими бумажками.

    Через час потрепанный таксомотор выплюнул странных пассажиров у дома Скороходова. Лейтенант нетерпеливо отомкнул замки, радуясь, что не потерял ключи. На столе лежала записка: «Срочно позвоните в дежурную часть или генералу Верлинову».

    — Верлинов вернулся? — он растерянно вертел в руках записку, недоуменно оглядываясь на запертую дверь. Чувство долга боролось с нечеловеческой усталостью и нежеланием что‑либо делать. Марина, сняв только сапоги и перепачканное глиной пальто, упала на диван и отключилась. Она выглядела непривлекательно, ощутимо пахло немытым телом. Он пожалел, что привел ее к себе.

    Чувство долга победило. Но вначале лейтенант прошел в ванную, долго скреб себя жесткой мочалкой, напоследок облился холодной водой и только после этого позвонил.

    — Ждите, высылаю машину, — не вдаваясь в подробности, сказал дежурный. Скороходов успел еще побриться и выпить несколько чашек чаю. А через некоторое время он показал на карте майору Васильеву место нахождения ядерного взрывного устройства и рассказал, как лучше подобраться к нему. Про свою роль во всей этой истории лейтенант умолчал.


    * * *

    Глава третья

    Про ядерный ультиматум скоро узнала вся Москва. Конечно, это не следует понимать буквально: лифтерша тетя Клава, инженер Виктор Михайлович, заврайсобесом Соколова, влиятельный и богатый директор овощной базы Рубен Гургенович, ловец «горячих» сенсаций газетчик Юркий, даже крупный банкир Салманов, как и еще почти двенадцать миллионов москвичей, ни о чем не подозревали. Но про них не говорят «вся Москва», ибо не они делают погоду в столице, не они решают, каким быть завтрашнему дню, не они составляют политический бомонд, систематически попадающий в видеокамеры на многочисленных великосветских тусовках.

    А тот круг сверхвлиятельных людей, который, несмотря на немногочисленность, узурпировал право считаться «всей Москвой», отреагировал на тревожную новость однозначно: начался массовый исход родственников политической элиты. Совершенно неожиданно уехали из столицы их жены, прихватив беспричинно прервавших учебный год детей. Объяснения были нейтральными, чтобы не вызвать всеобщей паники: кому‑то потребовалось навестить приболевших родителей, кто‑то отправился погреться в Анталью или на Канары — можно выдумать сотню безобидных причин, особенно если никто не собирается проверять их достоверность.

    Сами зубры бизнеса и политики не могли покинуть свои места: гипотетическая возможность ядерной катастрофы не шла ни в какое сравнение с реальной угрозой утратить за время отсутствия реальные рычаги влияния и навсегда потерять власть. Поэтому они работали в условиях хотя и достаточно абстрактного, но все же вполне вероятного риска для жизни, за что очень уважали сами себя, куда больше, чем минер, вывинчивающий взрыватель мощного фугаса, — тому просто не приходит в голову давать оценки своим поступкам.

    Собравшиеся на даче у Семена Исаевича Поплавского гордились своим героизмом достаточно сдержанно, как люди, привыкшие к опасностям. За большим круглым столом в гостиной расположились шесть человек, располагающие огромными личными состояниями, разветвленными связями в высших эшелонах власти и практически неограниченными возможностями. На столе имелся традиционный набор холодных закусок и дорогая водка, но пока к ним не притрагивались.

    — В случае чего, сюда не достанет, — кинематографично улыбаясь, процедил бывший спикер верхней палаты парламента Норейко, которого среди своих называли Красавчиком. — Семен знает, где строить…

    — Все знают, — махнул рукой хозяин. — Нечего сиротами прикидываться.

    — Знают все, а сидят на пороховой бочке немногие, — многозначительно пожевал губами похожий на бульдога управляющий делами Администрации Президента. Несмотря на невзрачную внешность и скромную одежду, он держался очень уверенно, да и прозвище имел чрезвычайно выразительное: Кукловод. Правда, произносили его шепотом и с оглядкой.

    — Мы не очень далеко от вас сидим, — обиженно пробурчал вице‑премьер Шатохин. Он был очень близок к Богомазову и всегда представлял его в щекотливых ситуациях, когда «светить» главу правительства не следовало.

    — Близко, далеко… Будто в этом дело! — поморщился Поплавский. — Как велики шансы, что они взорвут эту штуку?

    — Горец сидит на месте, — сказал Гонтарь. — Мои разведчики наблюдают за каждым его шагом. Ведет обычный образ жизни, спокоен…

    — Значит — нет?

    Министр помолчал.

    — Да ничего это не значит! Надо учитывать мусульманский фанатизм, особое отношение к смерти… Мало примеров по Афгану? Да и сейчас уже набралось фактов… Приходит бабушка: «Сыночки, где командир?» Комбат выходит. «Дети голодают, помогите чем можете!» Наши тащут консервы, хлеб, сгущенку, сгрудились в кучу, а тут взрыв — оказывается, бабушка динамитом была обмотана! Или пацан двенадцатилетний выскакивает из подворотни с автоматом — та‑та‑та! Майора — насмерть, подполковнику легкое, горло… Но тот успел положить сучонка… А через день во всех газетах снимки — русская армия убивает детей!

    Гонтарь сам не заметил, как перешел на крик.

    — Успокойся, Сережа, — Поплавский налил в стакан минералки, но выпил ее сам. — Выскажи свое мнение: что делать будем?

    — А что делать… — Гонтарь потух. — Появился хороший предлог закончить эту кампанию. На мой взгляд, нужно его использовать. Мне уже надоело выслушивать сентенции о собственной бездарности и небоеспособности армии!

    — А она боеспособна? — ядовито поинтересовался сановитый седовласый мужчина с вальяжными манерами — некогда заместитель управляющего концерна «Роснефтьпром», а теперь его совладелец. Присутствующие знали, что основным держателем акций являлся бывший управляющий, а ныне премьер Богомазов.

    — Знаете, что говорит моя жена? Спрашивает: сколько в армии солдат? Три или четыре миллиона? Так пусть два миллиона оставят на всякий случай — вдруг американцы надумают напасть, а миллион — в Чечню, если там война… И все кончится малой кровью за неделю! По‑моему, она права…

    — Говорить легко, Петр Петрович, — с видимым спокойствием произнес министр обороны, хотя наглые водянистые глаза выпучились, что являлось верным признаком сдерживаемого гнева. — Ваша жена — очаровательная женщина, и я бы с удовольствием с ней побеседовал. Но от слов до дел — очень большая дистанция. Что бы вы сказали, если бы все скважины и перерабатывающие заводы оказались уничтоженными? Вряд ли вам это понравится. И еще кое‑кому — тоже…

    Намек был понятен. Петр Петрович замолчал.

    — Давайте прекратим препирательства, — на правах хозяина сказал Поплавский. — Сейчас речь о другом. Дударик сдался и возобновил платежи. Значит, надо сворачивать войну. Как это сделать? Поставленная задача не выполнена — незаконные вооруженные формирования не разоружены. Тысячи солдат и офицеров погибли. Народ не поймет, если мы вдруг выведем войска. И так в прессе слишком много публикаций о том, что финансовые корни конфликта уходят в Москву… Нам не нужен поиск этих корней. Поэтому ультиматум появился вовремя! Нам просто некуда деваться — не можем же мы рисковать столицей! И это гуманное решение не сможет оспорить никто!

    — Я скажу так: если бы ультиматума не было, его следовало бы придумать, — процедил Красавчик. — Но что поделывают наши силовики? Может быть, группа антитеррора вот‑вот снимет проблему с повестки дня? Тогда мы окажемся в дурацком положении.

    — Мы приказа не получали, — вяло проговорил Гонтарь. — Насколько я знаю, МВД и ФСБ — тоже. Коржов, как всегда, пытается отличиться, но задача ему не по зубам. Скажу больше — она никому не по зубам. В мире не было аналогичных ситуаций, потому не выработаны и меры борьбы с ними!

    — Пусть так, — картинно прищурился Красавчик. — Но не слишком ли мы торопимся останавливать машину? Деньги‑то пока не получены…

    — Это другой разговор, — поднял руку Поплавский. — Мы вернемся к нему чуть позже…

    — Прекращение войны предполагает переговоры на высшем уровне, — вмешался Кукловод. — Но Дударик настолько скомпрометирован, что диалог с ним унизит Президента и подорвет его авторитет. Нужна другая фигура.

    — Для этого у нас есть генерал армии Гонтарь, — добродушно проговорил Шатохин, похлопывая министра по плечу.

    Петр Петрович скривился:

    — Проработать рокировку чеченских фигур лучше поручить кому‑нибудь другому. Чтобы избежать провала.

    — Я посоветуюсь с Президентом, — бросил Кукловод. Он единственный из присутствующих имел доступ в Кремлевскую больницу.

    — Как его здоровье? — не к месту спросил Шатохин. Петр Петрович тоже встрепенулся, изображая живейшую заинтересованность.

    — Нормально. На днях покажется по телевизору. Надо прекратить ненужные домыслы.

    Вице‑премьер скорбно кивнул.

    — Сплетен очень много. Кто‑то распускает слухи про несостоявшийся переворот и упоминает при этом имя Виктора Петровича. Скажите Президенту, что это грязная клевета!

    — Не имеющая ни малейших оснований! — решительно добавил Петр Петрович.

    — Это игры Коржова, — сказал Гонтарь. Его неприязнь к начальнику СБП была общеизвестной. — Он вытащил козырь из крапленой колоды — некоего Верлинова. Тот попил крови у нашего разведуправления…

    Услышав фамилию Верлинова, Петр Петрович и Шатохин переглянулись. Именно он провалил далеко идущий замысел премьерской команды.

    — Кстати, — Поплавский навалился грудью на стол. — Я слышал про Верлинова от Горца. Курьера перехватили в поезде и очень умело забрали деньги. Буквально за несколько секунд: нейтрализовали, подкинули наркотик и навели милицию. А вез их парень весьма серьезный…

    На самом деле Тепкоев узнал фамилию Верлинова от Координатора, санкцию на это дал Поплавский. Но старик всегда запутывал концы, чтобы скрыть собственные источники информации.

    — Его убили? — поинтересовался Норейко.

    — Уже потом, в камере достали… Да дело не в этом… Горец считает, что деньги забрал Верлинов.

    — Вот пусть Горец и занимается, — сказал Красавчик. — В конце концов, это они потеряли два зеленых лимона.

    Шатохин и Петр Петрович переглянулись еще раз. Шестерка не была единым монолитом, интересы собравшихся по ряду моментов могли существенно расходиться. В части замены Первого лица Красавчик и Кукловод стали бы непримиримыми врагами окружения премьера. Поэтому для них Верлинов в эпизоде у Кремлевской больницы — герой. А для вице‑премьера и представителя топливного комплекса — опасный враг, который, помешав один раз, вполне способен спутать карты и в следующий. При столь радикальных противоречиях ставить вопрос о Верлинове здесь было нельзя. Но сам по себе генерал никому не интересен, за ним никто не стоит, и если им займется Горец, то это наиболее оптимальный вариант.

    — Другие предложения есть? — Поплавский обвел взглядом присутствующих. — Ну и хорошо. А теперь давайте немного закусим. Не возражаете?

    И по этому вопросу мнение группы Шести оказалось единым.


    * * *

    Магомет Тепкоев не собирался подрывать заряд. Он не был трусом и не утратил способность умереть за свой род. Просто когда имеешь много денег и возможностей, эта способность несколько трансформируется. Он готов был пожертвовать жизнью в случае необходимости. Эта крошечная, почти незаметная оговорка коренным образом отличала его от прапрадеда — простого пастуха в горах, готового по первому зову отдать тейпу остроту родового кинжала, меткость отделанного перламутром мултука и буйство собственной горячей крови. Ведь именно готовность умирать, без оценки числа противников, могущества их рода, судьбы собственных детей и любых других оценок, в том числе необходимости смерти, и лежит в основе освященного веками обычая мести, цементирует его, создает славу маленькому народу и внушает страх врагам.

    Но у прапрадеда, кроме кинжала, мултука и крови, ничего не было, и сам он не мог существовать без поддержки рода. А у Магомета на нескольких счетах в разных странах имелось три миллиона долларов, вилла во Флориде, трехэтажный дом в Турции, не считая квартир, автомобилей и дач в Москве, многочисленного имущества на родине и сотен вполне кредитоспособных должников, разбросанных по всему миру. Он мог долго и безбедно жить в любом уголке земного шара, вкушая изысканные яства, лаская красивых женщин, повелевая многочисленной прислугой и почетной свитой, разъезжая на самых лучших автомобилях, которые очень любил. Все это крепко привязывает к жизни, и сегодняшний Магомет Тепкоев отличался от того тринадцатилетнего мальчика, который застрелил кровника прямо в зале суда.

    Конечно, он не смог отказать дяде Исе и объявил ядерный ультиматум правительству России, но это был лукавый ультиматум, такой же, как и «переговоры» федеральных сил с сепаратистами, да и вся вялотекущая, лживая чеченская война. Потому что ниточки, управляющие событиями в родной республике, уходили в Москву, именно отсюда срывались специальные операции по ликвидации верхушки мятежников и тормозились в решающий момент войска — как раз накануне окончательной победы. Тепкоев знал, сколько денег заплачено за предательские команды, а тысячи российских семей знали, сколько жизней их сыновей унесли лукавые приказы. Угроза атомного взрыва была очередным блефом, она позволяла нужным людям провести те решения, которые устроят всех. А сам ультиматум стоил гораздо меньше согласия Дударика возобновить платежи группе Шести.

    Во всем виноват Дударик. Непомерная амбициозность этого коротышки, усугубленная стойкими отклонениями в психике, заставила его нарушить основной принцип мирного сосуществования: имеешь сам — дай иметь другим. Без бакшиша не решаются большие дела, хотя Хамхоев, Бекбулатов и другие алчные проходимцы напели ему другое: не надо ни с кем делиться, мы особый народ, живущий в особой республике, мы станем вторым Кувейтом! И вот результат. Сколько пролилось чеченской крови, сколько разрушено домов, сожжено машин и денег… Остановились цветные ксероксы, выплевывавшие миллиарды фальшивых рублей и долларов, нарушились отработанные связи, позволяющие извлекать из воздуха триллионы самых настоящих гознаковских рублей… Московская община понесла огромные убытки, да и «особый народ» не разбогател. Если не считать народом кучку жирных негодяев да отпетых уголовников, познавших вкус безнаказанности и вседозволенности и никогда не поменяющих автомат на гаечный ключ или строительный мастерок…

    Магомет вышел из‑за стола и заходил взад‑вперед по просторному кабинету. Толстый ковер мягко подавался под ногами. Некоторые намекали ему, что ковры вышли из моды, престижней мраморные полы с подогревом или еще что‑то, поражающее воображение. Но удобно то, что удобно. Ему нравилось пружинящее покрытие, приятно массирующее босые ступни, нравилось целебное тепло настоящей шерсти, нравился причудливый, завораживающий при долгом рассматривании, арабский узор.

    Дударик согласился не сам по себе. Его заставили согласиться. И заставили не дергающиеся на ниточке танки федеральных сил, а мнение влиятельных земляков, живущих в Москве, Турции, Иордании, США… В том числе и он, Магомет Тепкоев, последовательно отстаивающий свою позицию на протяжении всей войны. Странной войны. Он не испортил отношений ни с кем из своих московских друзей и деловых партнеров, с ним не опасаются встречаться люди из правительства и президентского окружения… А ведь он фактически представитель враждебного государства! Да еще объявившего России атомный ультиматум! Но лукавство в том и состоит, что их не рассматривают представителями единого целого: Тепкоев вроде сам по себе, Дударик сам по себе, ядерный террорист Бузуртанов — сам по себе. Так считает официальная Москва, и группа Шести делает вид, что тоже так считает.

    Группа Шести… Их не шестеро, нет, это драконы — у каждого шесть шей, на каждой шее шесть голов… Шестьсот шестьдесят шесть — дьявольское число. Не Дударик договорился с драконами — Магомет и сотни других Магометов нашли с дьяволами общий язык. А они присматривают замену низкорослому шизофренику, и поскольку Тепкоев ближе, у него и шансов больше. Недавно Кукловод прозрачно намекнул, что именно Магомет сможет сменить Дударика, ведь республике нужны не московские марионетки, а уважаемые земляками руководители. По всем показателям Тепкоев подходит: два высших образования — вначале как многие парни из нефтеносной республики окончил Московский институт нефти и газа, потом истфак, даже два года в аспирантуре отучился… В республике имеет вес, в Москве — тоже не последний человек, политику знает как с лица, так и с изнанки. Умеет улаживать возникающие проблемы. Кстати, Кукловод вроде между делом сказал, что недоразумение с деньгами надо исправить. И действительно непорядок. Хотя деньги и не большие, но и не такие уж маленькие. А главное — создавать прецедент нельзя. Даже если бы десять долларов украли — надо виновных найти и из горла вырвать. Чтобы другим неповадно было.

    Тепкоев сел обратно за стол. Никто не мог знать о времени перевозки и маршруте курьера. Это тайна такого уровня, что число осведомленных исчисляется единицами — два‑три человека, не больше. И каждый кровно заинтересован в успехе операции: слишком велико бремя ответственности. Курьер уже заплатил за провал жизнью, отправитель, скорее всего, — тоже. Никому нет резона болтать о таких делах. И тем не менее информация ушла. Чудес не бывает: сработали либо технические средства прослушивания, либо очень большие деньги. В любом случае это по силам только мощной специальной службе. Координатор назвал ему и службу, и ее начальника. При этом шепнул, что ряд нашумевших ликвидации последнего времени, в том числе и подрыв Лечи Эранбаева, — тоже дело рук Верлинова.

    Фамилия генерала Верлинова уже гремела однажды в криминальном мире столицы в связи с пропажей общаковых денег — тогда теневая касса организации Седого лишилась миллиарда рублей. С генералом пытались «разобраться», но он посадил на кол двух «быков» Седого, а потом его люди перебили почти всю Юго‑Западную группировку, включая ее руководителя. Так что информация Координатора походила на правду. Но с другой стороны, Верлинов недавно крепко помешал нефтегазовым королям, не исключено, что те подставляют его чеченцам, чтобы разделаться с опасным противником чужими руками. Значит, надо все тщательно перепроверить…

    — Салям! — в кабинет без стука вошел Арсен Татаев. После смерти Лечи он стал наиболее приближенным к Тепкоеву человеком. Сейчас Битый Нос был заметно возбужден.

    — Контрразведка ищет Ильяса! — без предисловий начал он. — Ребята поехали за его вещами, и их повязали — одного у офиса, второго на квартире. Спрашивали: «Ты Бузуртанов?» Филин ответил — нет, его притащили в отделение, обычную ментовку, проверили и отпустили. А Али Шерипов сказал — да, так его отвезли в хитрую контору, вроде войсковой части, там с ним говорил какой‑то майор, а потом генерал, но генерал его быстро расколол, и тоже дали под зад коленом…

    — Как фамилия генерала, не знаешь? — неприятное чувство насекомого под сильным микроскопом охватило Тепкоева.

    — Знаю, — Арсен достал листок от записной книжки. — Ребята «пробили» и контору… Вот: Верлинов — начальник службы какого‑то контроля… Раньше это был одиннадцатый отдел КГБ.

    Неприятное чувство усилилось. Ильяс Бузуртанов сидел под землей у пульта управления ядерным зарядом. Но пока об этом никто не знал. Столь ответственное дело Магомет хотел поручить Лечи, но его смерть внесла в планы спешные коррективы. Поэтому ультиматум объявили анонимно. Только сегодня вечером имя атомного террориста станет известным заинтересованным лицам. А генерал Верлинов уже ищет Ильяса! Значит, все верно: он действительно работает против чеченской общины и контролирует каждый их шаг!

    — Верлинова надо убрать! — жестко сказал Магомет и, жестом остановив открывшего рот Арсена, пояснил:

    — Лечи на нем, и деньги тоже на нем. Но он очень опасен, помнишь, что получилось с Юго‑Западной группировкой?

    Битый Нос озабоченно выругался.

    — Поэтому надо все тщательно продумать и хорошо организовать. Мы с тобой разработаем план, а потом решим, кому его исполнять.

    — Лучше всего украсть кого‑то из семьи, — сказал Татаев. — Жену там или ребенка. Тогда он сделает то, что мы скажем, и придет туда, где нам будет удобно.

    — Пожалуй, так, — кивнул Магомет. — Выясни, с кем он живет, есть ли охрана, ну ты знаешь что…

    — Хорошо. За этими делами чуть не забыл: там Илья с скандалит.

    — Чего? — Горец приподнял брови.

    — Сказал, что если ультиматум не исполнят, то он без всяких твоих приказов взорвет бомбу. Во имя народа. Потому что если пригрозить и не сделать — никто не будет бояться. Тут он прав…

    — Он просто идиот, и ты такой же! Ты понимаешь, о чем идет речь? Живо отправь кого‑нибудь вниз, пусть у него заберут пульт!

    Битый Нос пожал плечами.

    — Почему я идиот? Я говорю то, что есть. А вниз он никого не пустит. И будь уверен: через тридцать часов он нажмет кнопку!

    — Не надо было сообщать ему шифр!

    — Как так? — вскинулся Битый Нос. Действительно, это все равно что посадить человека в засаду с незаряженным пистолетом. Так не делается. Но всегда предполагается, что человек слушает старших.

    — Ты думаешь, он это сделает?

    — Сто процентов.

    Впервые за много лет невозмутимый Горец потерял самообладание. Вскочив, он забегал по кабинету, изрыгая ужасные ругательства. Поскольку родной язык не обладал необходимой мощью, использовался великий и могучий. К нему прибегали часто в подобных ситуациях и это не считалось непатриотичным.


    * * *

    На второй день Президенту стало лучше. Не то чтобы «значительно», как написали газеты, и не настолько, чтобы позировать телевидению и подписывать указы. Однако ему пришлось, превозмогая недуг, исполнить и то и другое: Первому лицу необходимо думать не только о физическом здоровье, но и о политическом долголетии.

    «Живая собака лучше мертвого льва», — гласит восточная поговорка. Показавшийся на экранах лев, сидящий в «адидасе» за рабочим столом, должен был заставить собак поджать хвосты и вернуться к своим собачьим делам. Так и произошло. Про ядерный чемоданчик перестали спрашивать даже досужие корреспонденты, а версию о сердечной недостаточности приняли без обсуждения все ключевые фигуры большой политики — и внутренней, и зарубежной. Тем более что диагноз в известной степени соответствовал действительности: сердечная недостаточность имела место, хотя была вызвана инфарктом миокарда. Такая приблизительность в политике является вполне допустимой.

    После съемок Президент, не сняв спортивного костюма, тяжело опустился на кровать. Коржов сел рядом.

    — Какая‑то погоня, какие‑то люди, ты лежишь на мне с пистолетом, — наморщив лоб, медленно выговаривал Президент. — Это бред или что?

    — Нет, не бред, — начальник Службы безопасности начал рассказ о происшедших событиях.

    — Вот оно как… Распустили бандитов, понимаешь… На Президента нападают! — пожаловался Хозяин, не уточняя — кто именно распустил бандитов.

    — Это только цветочки, — продолжил Коржов. — Вы находитесь в больнице фактически без охраны, я вызываю подкрепление, и вдруг оказывается…

    Эту часть рассказа Президент слушал с особым вниманием. Правая бровь приподнялась и надломилась, придав лицу надменное и угрожающее выражение.

    — Какова роль самого Богомазова? — резко спросил он.

    Коржов пожал плечами.

    — Виктор Петрович вел себя очень лояльно. Похоже, некие силы просто двигали его, как таран. Но он не приложил ни малейших усилий. Хотя если бы я не выставил мощную физическую защиту, остановившую «Леопардов», то неизвестно, как могло обернуться дело…

    — Значит, Степашкин единственный, кто засветился в этом деле? — бровь изогнулась еще сильнее. Казалось, Хозяин наводит любимую двустволку на вынырнувшего из камыша секача.

    — Да. Остальные отсиживались, выжидали. Можно предположить, что они ничего не знали… Хотя вероятность этого совершенно ничтожна.

    — Мало ли что ничтожна… Ее надо учитывать! Если бить во все стороны, можно много дров наломать. Мы должны верить людям. А вот со Степашкиным все ясно! Подготовь указ: в отставку, на его место Борецкого. Он единственный, кому я могу доверить ФСБ. А ты будешь командовать и главком охраны, и своей Службой.

    Президент обессиленно откинул голову на подушку. Бровь стала на место.

    — Значит, дело спас твой ставленник — Верлинов? Молодец…

    Было непонятно, кому адресована похвала — Верлинову или Коржову. Начальник СБП посчитал, что обоим.

    — А какие меры принимаются к ядерным террористам?

    — По моему заданию Верлинов разработал очень необычный план…

    Но Хозяин уже не мог воспринимать новую информацию, а тем более оценивать ее. Глаза самопроизвольно закрывались, левая часть тела угрожающе немела. Откуда ни возьмись, материализовался лечащий врач, тут же появилась медсестра с капельницей. Выставлять Коржова ни у кого смелости не хватало, но начинающаяся суета попросту не оставляла ему здесь места. Генерал встал и молча вышел из палаты.


    * * *

    Когда знаешь шифр, управлять пультом подрыва ядерного заряда совсем несложно. Нажатием кнопок выставляешь на электронном табло нужную комбинацию цифр, как в электронном будильнике. Включается красная лампочка готовности и снимается блокировка пусковой кнопки. Вопреки расхожим представлениям, она не красного, а черного цвета. Отодвигаешь шторку и нажимаешь кружок размером со старый пятак.

    Что произойдет потом, Ильяс Бузуртанов не представлял. Но был полон решимости нажать кнопку независимо от последствий для него и всех остальных обитателей подземелья. Только так можно было смыть позор. Ведь никто не забыл, как он пригласил друзей в ресторан полюбоваться на красивую разборку с глупыми русаками. А те перемочили ребят прямо на глазах гостей. Кто остался виноватым? Этот ишак Ильяс! Ему долго руки не подавали и не здоровались, пока он на блюдечке не поднес общине атомную бомбу. Но если бомба не взорвется, то даже она со временем забудется. А убитые соплеменники останутся в памяти земляков навсегда. Поэтому у него два выхода: или заставить российское правительство выполнить требование маленького, но несгибаемотвердого народа, или поднять на воздух половину Москвы. И в том и в другом случае он станет героем.

    — Слышь, ученый, а от нас что‑нибудь останется? — в очередной раз спросил он.

    — Откуда я знаю, — нехотя откликнулся Бобренков. — Смотря где находится фугас.

    Он в очередной раз проиграл в нарды, и хотя краснорожий кавказец приучал его к этой незнакомой игре почти насильно, поражение оставило неприятный осадок.

    В штабной палатке было накурено и еще более душно, чем в подземном коридоре. Но брезентовые стены создавали иллюзию защищенности и укрывали от посторонних глаз. Сейчас пульт находился в сейфе. Сквозь специально вырезанный полукруг выходил толстый черный кабель, теряющийся в глубокой расщелине. Как далеко он идет, никто из присутствующих не знал.

    — Скорей всего он неподалеку. Тогда мы все испаримся. Или нас завалит землей.

    — Боишься? — осклабился Бузуртанов. Спеца хотели ликвидировать или посадить на иглу, чтобы был под рукой, если понадобится. Но Магомет узнал, что у того есть выходы на Саддама Хуссейна, и распорядился создать ему нормальные условия. А какие условия в подземелье? Место в палатке, хорошая жратва и выпивка да баба. Лема Терлоев прислал сразу двух. С учетом специфики места работы, обе были наркоманками и, получив дозу, спокойно делали свое дело. Но спец почему‑то не прибегал к их услугам, и девочки обслуживали охрану. Тем бабы не полагались, но зачем профессионалкам простаивать? Так рассудил Ильяс. Он считал, что ребята заслужили маленькие радости. Боевое прикрытие обеспечивали восемнадцать человек. Они несли посменную службу у перегораживающей туннель стены и контролировали другие направления. Ребята были специально подобраны из отчаянных головорезов, многократно проверенных в деле. Их не пугала ни непроглядная темень, ни огромные крысы, ни высасывающие человека насухо гигантские пауки.

    — Боюсь, — согласился Бобренков.

    — То‑то! А я не боюсь. Знаешь, в чем между нами разница? Я обрезанный, а ты нет! Потому сидишь как щенок — хвост поджал и все.

    Ярко светили два батарейных фонаря, казалось, они еще больше нагревают воздух. Уходя из дома, Паганель не предполагал, куда попадет, и чувствовал себя нелепо в пиджачной паре и грязной, пропотевшей сорочке. Галстук он снял в первый же момент, когда понял, в какую историю вляпался.

    — А что я могу сделать? — он расстегнул на груди рубашку, распахнул пиджак.

    — Задушить меня и перегрызть взрывной кабель — вот что! Я бы на твоем месте так и поступил.

    — Это ты так думаешь.

    — Почему только думаю? Как думаю, так и сделаю!

    Плотный круглолицый чеченец полулежал на покрытой надувным матрацем раскладушке и сверлил собеседника круглыми, горячечно блестящими глазами. Даже при искусственном освещении он чувствовал себя уверенно и излучал энергию неукротимой воли и силы. Мощный энергетический поток насквозь пробивал слабое биополе Паганеля, он ощущал неравенство сил, но не хотел сдаваться.

    — Давай поменяемся местами и посмотрим.

    — Давай! — Ильяс сунул руку под куртку, вытащил большой черный пистолет и, щелкнув предохранителем, рукояткой вперед протянул Игорю.

    — Держи!

    Тот не шевельнулся.

    — И что будет?

    — Проверим, чего ты стоишь. Ты же хотел поменяться местами? Меняйся!

    Бобренков покачал головой:

    — Это не равный обмен. Я никогда никого не убивал и даже не умею стрелять из этой штуки. Вот если бы вместо твоих головорезов вокруг были мои, да и я был головорезом…

    — Вот ты сам и признал, в чем дело, — Бузуртанов спрятал пистолет. — Одни умеют убивать, а другие — нет. Тот, кто умеет, всегда сильнее того, кто не умеет. Только я одного не пойму…

    Черноусый джигит с интересом рассматривал анемичного очкарика.

    — Что тут сложного? Вот почему ты не можешь? Это же так легко. Нажал курок — и все! Не надо хорошо учиться в школе, не надо заканчивать институт, ничего не надо…

    — Надо только быть зверем… — непроизвольно вырвалось у Паганеля.

    — Э‑э‑э! — гортанно крикнул Ильяс. — Значит я — звэрь?

    Он резко взмахнул рукой, Бобренков отшатнулся. Но джигит лишь довольно рассмеялся.

    — Зверем быть хорошо! Зверей все боятся. И женщины с первого слова слушаются. Кстати… Иди, приведи мне Лолу.

    Игорь хмыкнул.

    — Она, по‑моему, всех слушается.

    — Ошибаешься, дорогой! Только тех, кто платит. Или кто может рожу испортить. Вот Машка любому расстелится, потому я ее не зову.

    — Усраться можно! Оказывается, и выбирая из двух блядей, ты руководствуешься высокими моральными принципами! Извини, старик, я о тебе плохо думал!

    — Э‑э‑э, хватит болтать! Мне все равно, что ты там думаешь. Плохо, хорошо… Ты такой же, как они: пришел сюда за деньги, теперь стараешься за страх. У девок работа, им деваться некуда, а у тебя что? Иди куда сказал.

    Отодвинув брезентовый полог, Паганель шагнул из ярко освещенного помещения в темный туннель. Здесь было посвежее, и он вновь запахнулся.

    — Погулять? — спросил дежуривший у входа Алик.

    — За Лолой послал.

    — А‑а‑а… Она в казарме, шампанское пьет, — парень перебросил на другое плечо автомат. — Разве это женщины? Грязные тряпки. Я к ним близко не подхожу, противно. Еще какой‑то микроб перескочит…

    Казармой называли большую двадцатиместную палатку у перегораживающей туннель глухой стены. Постоянный пост охранял другую стену, на противоположном конце туннеля — там был оставлен проход для связи с внешним миром. Здесь же постоянно находились основные силы, способные, как считал главнокомандующий Ильяс, дать отпор внезапно напавшему врагу.

    Палатка была заставлена ящиками: с консервами, лекарствами, батарейками, патронами, водкой, вином и минеральной водой в литровых пластиковых бутылках. На ящиках сидели, ели, пили, накрывая надувными матрацами или тряпьем, спали и пользовали Лолу с Машкой. Впрочем, кто кого пользовал однозначно сказать было нельзя: девицы не оставались пассивной стороной, они настолько активно организовывали процесс, что казались инструкторами, успешно обучающими зеленых новобранцев новому и достаточно сложному делу.

    В первый день своего появления, пущенные Бузуртановым «на общак», они деловито построили подлежащий обслуживанию контингент и пересчитали, обнаружив шестнадцать горячо жаждущих женского общества мужских душ и прочих принадлежностей, находящихся в состоянии полной боевой готовности. Затем строй разделили надвое. Половину приняла под командование Лола, половину — Машка. Каждую восьмерку, в свою очередь, поделили и выставили по обе стороны импровизированных спальных мест. После чего дамы разместились между подгруппами в положении «на четвереньках» и сноровисто повели прием сразу с двух концов тренированных тел, что очень сократило процедуру и поразило даже видавших виды гвардейцев. После этого «казарма» и получила свое наименование.

    Сейчас здесь находилось человек двенадцать. Пресытившиеся женскими прелестями играли в нарды и пили водку, в затхлом воздухе плавал пряный аромат анаши. В другом углу ненасытные любители совмещенных развлечений, разложив голую Машку на ящиках, превратили бледный плоский живот в импровизированный карточный стол, попутно предпринимая гинекологические изыскания с помощью горлышек винных бутылок. Машка лениво повизгивала. Лола стояла здесь же и, кутаясь в халат, с легкой презрительной улыбкой наблюдала за происходящим.

    Когда Бобренков вошел, все головы повернулись к нему. Игорь почувствовал, что краснеет.

    — Тебя Ильяс зовет, — преодолевая стыд, проговорил он. Ему не приходилось бывать в бардаках и притонах.

    — Значит, надо что‑то перевести или отпечатать, — кивнула Лола. — А может, подготовить докладную записку.

    — Иди, иди, — загалдели кругом. — И подругу возьми, чтобы веселей было. А мы этого петушка приспособим к делу!

    Дюжина глоток грохнула недоброжелательным смехом. Игорь постоянно чувствовал откровенную враждебность, хотя и не мог понять, чем она вызвана. От него явно ждали каких‑то ответных действий, но он только пожал плечами и вышел в темноту, надеясь, что держался с достоинством. Хотя в глубине души понимал, что от его достоинства уже давно ничего не осталось.

    — Доведи меня, дружок, — подсвечивая фонариком, Лола скользнула следом. — Я боюсь пауков. Они правда размером с собаку или эти скоты так пугают?

    — Не знаю. Говорят, правда. А вы раньше секретарем работали? Или референтом?

    Остро страдая от психологической изоляции, Паганель старался завести нормальные человеческие отношения хоть с кем‑нибудь из обитателей здешнего мира.

    — И сейчас работаю. Прям в Академии ученых наук. А ты чего, хочешь меня к себе переманить? Я пойду. Только наверху, здесь мне уже остопиздело.

    Женщина прижалась вплотную. От нее разило кислым вином, хотя она не производила впечатления пьяной.

    — Что принюхиваешься? Думаешь, нажралась, как свинья? Я моюсь шампанским. Эти скоты воды не дают: мало, самим нужна. Вот и приходится: и умываться, и подмываться, и руки, и ноги… Тоже остопиздело.

    Нормальные человеческие отношения можно установить с нормальными людьми. Похоже, таких здесь не было.

    — Что молчишь, ученый хренов?

    Хотелось дать по сопатке этой суке, так, чтобы брызнула кровь. Но он почему‑то этого не сделал.

    Когда Лола скрылась в штабной палатке, он потоптался у входа и двинулся дальше по туннелю. Длина обжитого участка не больше двухсот метров, через пару минут он подойдет к местной «проходной». Там всегда стоит пост. Но, вопреки уверенности Ильяса, его люди — никудышные часовые и вполне могут спать на дежурстве. Бывают же чудеса на свете… Вдруг выход не охраняется, он прошмыгнет в пролом, побежит по неконтролируемым коридорам и через какой‑нибудь час окажется на свободе! Если, конечно, осмелится на побег, и если за ним не пошлют погоню, и если не заблудится в черноте преисподней…

    Последние метры он шел на цыпочках, уже уверенный, что путь на поверхность открыт, хотя и сомневающийся в том, что осмелится им воспользоваться. Он привык жить в соответствии со складывающимися обстоятельствами, не умел рисковать, изменять окружающую обстановку, подчиняя ее своим потребностям. Его этому попросту не учили. Да и необходимости раньше не возникало. Шаги сами собой становились все короче. Он боялся, что трусливо остановится на пороге свободы и тем распишется в собственной никчемности, подтвердив обидные слова Ильяса. Но судьба отложила испытание мужества: впереди послышались приглушенные голоса и какая‑то возня. Как ни странно, он испытал облегчение и, став на полную ступню, тут же зацепил маленький камешек.

    — Кто там, иди помоги! — обратились к нему из темноты. Он посветил. Двое охранников протаскивали в неровное отверстие большой ящик. Здесь же стояла массивная катушка с проводом полевой связи.

    — Обойдетесь, — Паганель развернулся и побрел в обратном направлении. Сзади раздался взрыв ругательств. Но он уже привык не обращать на это внимания: сносить оскорбления — удел раба. Сливин, сволочь, продал его в рабство. Хотя перед этим он сам обозначил свою готовность. Правда, речь шла о другом — знаниях, навыках, умениях. Тело, душа, честь и свобода не выносились на торг. Но оказалось, отрезать от целого маленький кусочек не всегда возможно. Соглашаясь работать «пип‑шоу», девица понимает, что ее шансы стать жертвой изнасилования резко возрастают… Ильяс правильно сказал: он такой же, как Лола и Машка.

    Но знал ли Сливин все? Или по доброте душевной подкинул рядовую халтуру, не подозревая, чем она обернется? Тогда он должен озаботиться пропажей сослуживца и сообщить в милицию или в родной первый отдел… Хотя как он объяснит свою роль в этом деле? Да и «работодатели» наверняка предусмотрели подобную возможность…

    Луч фонаря, скользнув по боковой стене, утонул в глубокой тени. Расщелина. Их тут было несколько. В одной, по слухам, гигантский паук высосал насухо обкурившегося анашой «бойца». В другой, зарезав конвоира, скрылись какой‑то русский парень с бабой. Паганель подошел поближе. Луч терялся в темноте. Из земляного зева тянуло могильной сыростью. Как загипнотизированный, он шагнул в непроглядный мрак. Руки и ноги свело холодом, позвоночный столб оледенел: впереди кто‑то был! Атавистическое ночное видение первобытного пращура определило одушевленный кусок черноты размером с человека.

    — Игорь…

    Шепот его собственного имени прозвучал громче выстрела. Паганеля просто парализовало. Нечеловеческий ужас бился в сознании, пытаясь вырваться на волю в облегчающем душу крике, но спазмы сковали все тело, в том числе и гортань.

    Одушевленная чернота надвигалась.

    — Спокойно, Игорь… Тихо…

    Если верить кинофильмам и книгам, то тут он должен был упасть в обморок, однако спасительное беспамятство не приходило. Судьба испытывала его мужество, и испытание это было не последним.

    Железные руки легли на плечи, прижали к жесткому ребристому туловищу, металлической голове с торчащими вперед стеклянными глазами. Бобренков обреченно дернулся. В данный миг он верил в привидения, чертей, восставших из мертвых, зловещих духов подземелья, хранителей‑закопанных кладов, словом, во все что угодно.

    — Мы за тобой, Сливин все рассказал, — прошептал неизвестный прямо в ухо. Перевернутый мир встал на материалистические ноги. Оцепенение прошло, мышцы расслабились, в том числе и те, которым расслабляться не следовало. Рвущийся наружу крик получил беспрепятственный выход через гортань, но тяжелая ладонь прихлопнула его на губах. Со сфинктром мочеиспускательного канала никто, кроме самого Паганеля, справиться не мог, поэтому изрядная порция горячей жидкости протекла в штаны.

    — Иди за мной! — неожиданный спаситель потащил обмякшего инженера в глубину расщелины.

    После того как Скороходов показал конкретную точку в квадрате «А‑16», все стало на свои места. Васильев мгновенно сориентировался, сопоставил подземные карты с их наземной проекцией, негласно блокировал ближайшие к месту событий эвакуаторы. На совсекретных схемах подземных спецкоммуникаций бетонный туннель изображался жирной прямой линией, в нескольких местах от нее отходили карандашные штрихи — так эксплуатационники изображали естественные провалы, расщелины, штольни. Карта этих образований, разумеется, отсутствовала, но недостатки любых карт восполняются опытом работы, памятью, интуитивным умением ориентироваться под землей, логикой восполнения пробелов. Из сотрудников, много лет топтавших спецтуннели, майор составил пять поисковых бригад и направил в прилегающие районы с задачей обследовать все проходы, ведущие в нужном направлении.

    Ударная группа с предосторожностями проникла в туннель со стороны глухой стены, заложила взрывчатку, вставила в шов направленные микрофоны и скрупулезно вела аудионаблюдение. С другой стороны подобраться не удавалось: террористы контролировали каждый метр, начиная со входа, замаскированного под вентиляционную шахту. Напротив невзрачной кирпичной башенки с решеткой стояли два джипа, из которых изредка выходили размять ноги коренастые джигиты, с переносного лотка кавказцы торговали цветами, тут и там прогуливались молодые люди с характерной внешностью, такие же обосновались в прилегающих коммерческих киосках, сменив примелькавшихся бойких девчонок. Портативные детекторы разведчиков Службы внутреннего контроля фиксировали под одеждой молодых людей металл массой от восьмисот граммов до килограмма двести. На данном этапе Васильев ограничился тем, что поставил на чердаки ближайших домов четверых наблюдателей, способных успешно выполнять и задачи снайперов.

    Через восемнадцать часов с начала операции бригада старшего лейтенанта Белобородько нашла проход, с большой долей вероятности ведущий к логову террористов. Васильев сам отправился на место. Экипированный для подземного боя, в инфракрасных очках, с остронаправленным микрофоном, он выдвинулся впереди группы и первым шел по узкому и довольно извилистому коридору с мокрыми глинистыми стенами. Может быть, здесь в свое время прошел Скороходов. Верлинов предлагал привлечь лейтенанта к поиску, но Васильеву эта мысль не понравилась: слишком много странностей обнаружилось в его рассказе. Да и сам Скороходов не очень стремился под землю — перенесенные испытания не прошли для него бесследно.

    Впереди запахло цементной пылью, воздух стал суше, и майор насторожился: поблизости явно находился основной туннель. Подняв руку, он дал знак остальным оставаться на месте, а сам стал медленно продвигаться, осторожно ставя ногу на полную подошву. В призрачном зеленом свете ночного видения открылось широкое пространство, и майор замер. Время остановилось, но и он и его спутники умели ждать. Впрочем, на этот раз ждать пришлось недолго: чувствительный микрофон уловил шаги одного человека. Тот тихо бормотал что‑то себе под нос.

    — Сволочь этот Сливин, ох сволочь, — четко раздалось в наушнике. — Продал меня с потрохами…

    Такое везение бывает раз в жизни, а то и реже. Похищенный Паганель‑Бобренков сам шел в руки! Это все равно, что с разворота выстрелить за спину и попасть в подброшенную монету! Теперь следовало четко «снять» его, не произведя ни малейшего шума.

    Бобренков шел посередине туннеля, достать его без броска было бы трудновато. А если выпрыгнуть — он просто умрет от разрыва сердца… Да и любой шум может вызвать непредсказуемые осложнения… «Сюда, иди сюда», — напрягшись, послал майор мысленный приказ. А может, просто отчаянное заклинание. По своему опыту он знал, что на глубине, где экранированы магнитные, электрические, радиационные и всякие другие поля, биоволны ощущаются очень остро. «Ко мне, Бобренков, я тебя жду!» Он никогда не верил в телепатию и прочие чудеса, но сейчас просто не видел другого выхода.

    И чудо произошло: Паганель остановился, шагнул в расщелину, потом сделал еще шаг…

    — Игорь… — Васильев пошел навстречу. — Спокойно, Игорь… Тихо… Иди за мной…

    Он прижал Паганеля автоматом к бронежилету, зажал ему рот и, шепча что‑то успокаивающее, потащил в глубину прохода. Тот слабо отбивался, потом обмяк. Достаточно отдалившись от туннеля, майор посадил физика на землю. Белобородько выдвинулся на блокировку направления, два прапорщика прикрывали тыл. Все были опытными бойцами и прошли испытание в операции «Пустыня». В принципе, они вчетвером могли разнести гнездо террористов. И хотя приказа на активные действия Васильев не получал, он не боялся экспромтов.

    — Мы из контрразведки, — сняв инфракрасные очки, майор на миг осветил обычное человеческое лицо. Это должно было успокоить Паганеля. — Где находится пульт? Он сможет им быстро воспользоваться? Где пульт? Отвечай!

    Пульт был заперт в сейфе. Чтобы добраться до него, Бузуртанову потребовалось бы не менее четырех‑пяти минут. Незапланированная молниеносная операция имела большие шансы на успех.

    — Пульт все время в руках, палец на кнопке, — ответил наконец Бобренков. Он сам не знал, почему так сказал. Может быть, потому, что хотел как можно быстрее убраться из этого проклятого подземелья. Но его никто не собирался уводить отсюда.

    — Сколько там человек? Чем вооружены? Пьют? — задал Васильев обычные в подобных случаях вопросы. Паганель что‑то отвечал. Мыслями он был уже далеко отсюда. Спасение пришло самым чудесным образом, как в кино. Впрочем, он привык, что государство обязано беречь, охранять и защищать его, так что воспринял это как само собой разумеющееся. Теперь скорей наверх, подальше от бандитов, ядерного заряда и подмывающейся шампанским Лолы!

    — Значит, так не получится… — сам себе сказал Васильев. — Сделаем по‑другому. Стрелять можешь?

    — Что? — слабо пискнул Паганель.

    Отстегнув клапан нагрудного кармана, майор извлек пистолет, включил фонарь.

    — Патрон в стволе. Сдвинул эту штуку и жми на спуск. До восьми раз. Стреляет бесшумно. Завалишь его и отключишь пульт. Потом идешь сюда, мы встречаем. Или дашь сигнал, любой — мы придем.

    Обычный боевой инструктаж подействовал на Паганеля, как парализующий газ. Оказывается, никто не собирается его спасать и этот грубый мужик не думает беречь перспективного ядерного физика.

    — Держи! — пистолет тыкался рукояткой в ладонь. Второй раз за час. Они посходили с ума…

    — Я же не умею! — свистящим шепотом произнес он, отталкивая смертоносный металл. — Я не умею убивать! Почему вы все заставляете меня?

    — Ты не умеешь убивать? — изумился Васильев. — А что ты делал всю жизнь? Игрушки? Или атомные бомбы?

    — Только проектировал… Это совсем другое…

    — Другое? Допустим! А сделать бомбу для Ирака — тоже другое? Или как раз то самое?

    — Откуда вы… — Бобренков поперхнулся воздухом. — Кто это…

    В наушнике майора послышался шип Белобородько — условный сигнал полной тишины, тошнотворно пахнущая оружием жесткая ладонь зажала безвольно расквашенные губы Паганеля.

    Через несколько минут наушник ожил опять. Васильев выслушал сообщение.

    — Что там носят твои друзья? И зачем им кабель на поверхность? — жестко спросил он.

    — Почему друзья? Они захватили меня насильно…

    — Прямо выкрали из дома? Или ты сам отправился немного помочь им? Ты вообще‑то знаешь, что они хотят взорвать к чертовой матери Москву? Ладно, заткнись! Тебя скоро хватятся?

    — Наверное, уже хватились… Надо скорей уходить!

    — А кто будет разгребать твое говно? Это же ты взвел им бомбу! — Майор замахнулся, но в последний миг сдержал руку. Паганель сжался. Его бил озноб. Оказывается, там, наверху, его не считают жертвой бандитов! Для всех он такой же бандит…

    — Я не хотел… Меня заставили… Выведите меня на поверхность!

    В кромешной тьме Васильев не видел его лица, но и так было ясно: ничего не выйдет. Рассчитывать на этого человека нельзя. Но и обойтись без него невозможно. Только он способен подойти к пульту. У майора мысль работала предельно просто и конкретно. Задача: обезвредить ядерных террористов. Важность задачи допускала применение любых способов решения. Плевать на конструкторские способности этого слизняка, на его силы и возможности, жизнь и судьбу — его надо включить в задачу и использовать с максимальной отдачей. Лучше всего в сложившейся ситуации, не глядя на гениальность вонючих мозгов, сделать из него «отмычку». Но нет спецснаряжения. Жаль.

    — Нервы у тебя, браток, ни к черту, — участливо произнес майор, и Бобренкову показалось, что собеседника подменили. — Да и я тоже разволновался, извини… Но дело‑то не шуточное! На, глотни для спокойствия…

    Перед спуском каждый боец получает так называемый расходуемый запас — двести пятьдесят граммов водки или разбавленного спирта. В критической ситуации он должен послужить для обеззараживания раны, детоксикации отравленного организма, противошокового или антипростудного средства. Слово «расходуемый» означает, что запас не приходуется по возвращении. Случаи укусов крысами, неожиданных ранений, провалов в ледяную воду или отравлений окисью углерода за всю историю Службы исчисляются единицами, но факты добровольной сдачи расходуемого запаса еще более редки: их не зафиксировано ни одного. Не потому, что сотрудники растаскивают дармовую выпивку по домам: для праздничных столов она не годится — выданное «на риск» приносит несчастье. Поэтому группа по возвращении немедленно уничтожает универсальный напиток многократно апробированным, а потому самым надежным способом. Но сейчас майор жертвовал и самым святым.

    Васильев нащупал вялую руку, вложил плоскую фляжку в горячие пальцы. На этот раз они сомкнулись. Послышалось бульканье и звуки глотков. Процесс шел без задержки, что выдавало изрядную тренированность Паганеля.

    — Уйти мы не можем, такой приказ: спасать Москву любой ценой, — проникновенно продолжал майор. — Нас отсюда просто не выпустят. Поэтому надо сделать дело.

    Бульканье и глотки продолжались.

    — Ты не очень и виноват, тебя впутали в эту историю. А теперь полностью искупишь вину, еще и орден получишь!

    Паганель выдохнул, восстанавливая дыхание. Васильева обдало перегаром.

    «Как бы там не унюхали, — мелькнула разумная, но запоздавшая мысль. — Был трезвый, стал пьяный. Где поили?»

    — Точно, меня впутали! — громко сказал Бобренков, и голос его был тверд. — Но я искуплю!

    Майор вновь протянул «ПСС», и теперь горячие пальцы сомкнулись на рукоятке, как на фляжке со спиртным.

    — Сунь в правый карман и держи на нем руку, но не привлекая внимания. Выжди, когда останетесь вдвоем, и бей в спину или затылок…

    — Почему в спину?

    — Так лучше, глаза не видишь… Два раза дай для верности. И сразу — пульт! Сколько тебе надо, чтобы его перенастроить?

    — Минуты две. Может, три. Не больше. Если мешать не будут… — по голосу Васильев понял, что инженера «взяло».

    — Начнут мешать — бей в пульт. Заряд ведь не взорвется?

    — Не должен… Там не просто импульс — шифросигнал…

    — И отлично! Ничего не бойся. Только не забудь предохранитель снять… А эту кнопку засунь куда‑нибудь под пиджак, вот так… Это радиомикрофон. Мы будем все слышать…

    — Я их всех, гадов, перебью! Издевались, оскорбляли… Ждите моего знака. И сразу — вперед!

    Паганель вошел в роль суперагента и не подозревал, что у него практически нет возможности выжить. Но обезвредить пульт он мог. А больше от него ничего и не требовалось.

    — Да, если спросят — где пил, скажи: «С ребятами».

    Васильев напоследок хлопнул очкарика по плечу и, выпустив в туннель, смотрел вслед. В призрачном зеленом мире, чуть покачиваясь, двигалась по пути в один конец призрачная нескладная фигура. Камикадзе, стартовавший в последний полет. Но майор не испытывал угрызений совести: и у него с группой имелось не очень много шансов уцелеть.

    — Раз — предохранитель, два — курок! — бормотал наушник. Васильев подумал, что, отдав свой радиомикрофон, он для товарищей стал немым. Это могло вызвать серьезные осложнения, но сейчас заботило совсем другое.

    Паганель шагал дерганно, словно кукла. Им руоводила не собственная воля, а гипнотизирующее обаяние личности майора Васильева и умело использованный тем алкоголь. «Робот для разминирования», — подумал Васильев. Но аналогия, к сожалению, была чисто внешней. Если бы за зеленой фигуркой тянулся провод управления — тогда бы продолжал действовать оператор и шансы на успех резко возросли бы. У всех. Но чудес не бывает. Майор сделал что мог и даже больше. Теперь все зависело от никчемного слизняка, пытающегося сыграть серьезную мужскую роль.

    Обратный путь показался Бобренкову долгим. Доза спиртного сделала свое дело: он чувствовал, что сумеет застрелить этого наглого кавказца, всячески унижавшего его достоинство и даже сравнившего с проститутками. Вспомнился какой‑то старый фильм: отважный партизан в землянке среди переодетых предателей, миг — и перевернут ногой стол, выхвачен из галифе наган — бац, бац, бац! И герой обыскивает трупы в поисках важных документов. И он вполне может так поступить! Он не станет стрелять в спину, наоборот… «Повернись лицом к смерти, гад!» — всплыла в сознании хрестоматийная фраза.

    На сером бетоне под ногами Паганель заметил несколько проводов. Раньше их здесь не было. У «штабной» палатки царило оживление, но оно оказалось не связанным с его отсутствием. Несколько фонарей осветили подошедшего и равнодушно погасли.

    — Вот пусть ученый послушает, — глумливо прогнусавил кто‑то.

    — Ильяс сейчас на всю Москву говорит, — гордо пояснил Алик. — На всю Россию! Во всем мире услышат. Ребята телевизор принесли, посмотрим, что про нас покажут…

    — Ты что, ишак, помогать не захотел? — грубо спросил простуженный голос и невидимая рука толкнула Паганеля в грудь.

    Горячие пальцы крепче сжали взмокшую рукоятку. Сейчас он вполне был способен нажать на спуск. Но не время!

    — Отвяжись! Меня Ильяс за другим посылал!

    — Ты его адъютант, да? А где ты вообще был? Мы прошли, тебя не видели!

    — Смотреть хорошо надо. В сторону отошел отлить…

    — На ноги не попало? Что‑то ссаками завоняло! — он попал в точку, кровь прилила к лицу Игоря. Раздался гогот. Новое развлечение перекрывало происходящее в палатке.

    — Это сперма, — вмешался Алик. — Он у Ильяса адъютант по блядям: строит, перекликает, разводит. Ну и сам поддрачивает.

    Теперь загоготали все бандиты.

    — Баб мне привезли, — обиделся Паганель. Не то чтобы он считал Алика другом, но все же… — Захочу — вы все дрочить будете!

    Это вызвало новую вспышку гогота. Алик наклонился, принюхиваясь.

    — А где это ты вмазал?

    Мысли ворочались, как тяжелые жернова. Паганель бы не сообразил, что ответить, если бы не инструкции Васильева.

    — С ребятами, — столь же универсальный, сколь и обтекаемый ответ вполне удовлетворил Алика. Он вообще был неплохим парнем: говорил по‑человечески и высказывал вполне понятные нормальному человеку мысли. Но Бобренков знал, что это ничего не значит — стоит Бузуртанову мигнуть, и Алик пристрелит его, даже не спросив за что.

    — …таково последнее справедливое требование нашего народа, — донеслось из палатки. — И мне, Ильясу Бузуртанову, доверено добиться его выполнения!

    — Теперь Ильяс знаменитей Магомета станет, — сказал кто‑то.

    — Придумал тоже… Магомет приказал — Ильяс сделал. Почему знаменитей?

    — Все, кино кончилось. Давайте расходитесь, он базара не любит, — распорядился Алик. — Идите на посты, в «казарму»…

    Щелкая зажигалками, прикуривая и переговариваясь на ходу, темные фигуры направились в конец туннеля. Бобренков отодвинул брезент и вошел в палатку.

    — Слышал, как я выступал? — спросил Бузуртанов. Он сидел перед блестящим студийным микрофоном, складывая листок с машинописным текстом, и явно был доволен собой.

    — Слышал… — тихо ответил Паганель. Что‑то изменилось. Надо было войти сюда сразу. Сейчас запал прошел. Освещенная одним фонарем палатка уже не казалась похожей на землянку, где он собирался совершить свой подвиг. И бесшабашного подъема духа не осталось, только физическая составляющая опьянения — сонливость и вялость.

    Готовый к смертельному броску, Васильев по тону понял, что его подзарядка иссякла и робот перешел на собственный личностный ресурс. А значит, все пропало…

    — Ну и как? — Ильяс ждал восторгов или, по крайней мере, похвалы. Но услышал другое.

    — Ты говорил, что я блядь, да? — Паганель подстегнул себя, потому что еще минута, и он вообще ничего бы не смог сделать. — Что я не могу убивать?

    Большой палец бесшумно сдвинул предохранитель.

    — Говорил, — блестящие, чуть выпуклые глаза пристально уставились на напряженного Паганеля. Тот понял, что Васильев был прав — выстрелить в лицо гораздо труднее.

    — И что дальше? Напился и хочешь со мной подраться? Давай лучше с Лолой и Машкой… — Бузуртанов зевнул и отвернулся, нашаривая бутылку.

    Камикадзе потащил из кармана чугунную руку. Пистолет весил не меньше пуда. До спины врага было метра полтора. Указательный палец одеревенел и не слушался.

    — Налить тебе или хватит?

    И вся рука до плеча онемела. Человек не может сделать то, чего сделать не может.

    — Что молчишь? — Ильяс обернулся и увидел оружие. — А‑а‑а… Ну давай!

    Он даже не испугался, по крайней мере не выказал страха. Паганель почувствовал себя попавшимся на непростительно гадкой проделке мальчишкой. Впереди ждало лишь одно — суровое наказание. И только если покаяться и хорошо попросить прощения, можно надеяться на смягчение кары… Он был готов бросить пистолет, но в это время раздался дикий пронзительный визг. В темном углу, накрытая одеялом, лежала Лола. Очевидно, она недавно приняла дозу и сейчас вынырнула из сладкого забытья.

    — Я‑я‑я‑а!! — крик наполнял палатку и весь туннель, давил на психику и требовал немедленно заткнуть широко раскрытый рот. К руке вернулась чувствительность, он чуть развернул корпус, переводя прицел.

    Одеяло отлетело в сторону, Лола вскочила.

    — Я‑я‑я‑а!

    Она была в обычном рабочем наряде: поясе и драных черных чулках. Ствол перечеркнул округлые белые груди. Боковым зрением камикадзе увидел вдвигающегося в палатку Алика. С плеча тот снимал автомат. Крик оборвался, и Лола быстро легла на спину, будто кто‑то дернул ее сзади. Указательный палец тоже обрел гибкость и раз за разом нажимал спуск, но выстрелов слышно не было. Камикадзе понял, что дело происходит во сне, оттого и намешано столько странных событий. Он улыбнулся Алику и Ильясу, ему предстояло проснуться, а им оставаться в злом неприятном мире.

    — Да‑да‑да! — подтверждающе ударила короткая очередь, острые, пробивающие рельс пули рванули мягкое тело, и все сны закончились навсегда.

    — Чего это он? — спросил Алик. — За что бабу‑то?

    — Мудак, при чем здесь баба! — Ильяс бросился к сейфу и торопливо стал тыкать ключ в замочную скважину. — Где он взял пистолет?! Бесшумный пистолет! Тревога! Приготовить гранаты! Я сейчас взорву к шайтану весь город!

    Он извлек пульт за три минуты. За это время Васильев с группой откатился на достаточное расстояние, и разрывы полетевших во все щели и проходы гранат не причинили им вреда. Но за спиной что‑то сыро чавкнуло, и коридор дохнул спертым, с запахом тротила воздухом.

    — Обвал! — крикнул Васильев и витиевато выматерился. Хотя микрофон личной связи лежал на трупе Бобренкова, все члены группы его прекрасно услышали.


    * * *

    Чем выше ранг государственного деятеля, тем разветвленное и сложнее комплекс мер обеспечения его безопасности. Областного губернатора охраняют как единичное тело меньшей или чаще большей комплекции. На уровне министра в круг охраняемых персон, кроме него самого, входят и совместно проживающие члены семьи. У президента или премьера охраняют всех домочадцев — и жен, и детей, и внуков, и правнуков, ежели таковые появятся. Поэтому когда первая леди рассказывает о своих походах по магазинам, то она, мягко говоря, фантазирует, лакирует образ, подгоняя его под стандарты, понятные миллионам телезрителей, которые являются, между прочим, и потенциальными избирателями.

    Ну что ей делать в магазине? Можно, конечно, заглянуть для интереса, вызвав обычную в таких случаях волну паники и холуйской показухи, сорвав на полдня работу торговой точки и прекратив движение на прилегающих улицах. Но дальше‑то что? Демонстративные покупки, призванные показать, будто кремлевские небожители ничем не отличаются от простых смертных, бесполезны, они не имеют обычной сладости и не приносят удовлетворения.

    Потому что небожители не едят отборные помидоры и салями из Елисеевского, не носят рубашки и штиблеты из Петровского пассажа, не бреются электробритвами из ГУМа: продукты могут быть отравлены, вещи пропитаны ядом, а электроприборы — замыкать на корпус. Не обязательно умышленно, с целью убийства: экологические просчеты, технологическое разгильдяйство и производственные ошибки встречаются гораздо чаще и хотя по тяжести последствий зачастую не отличаются от террористических актов, но настигают именно рядовых граждан. И пить молоко с пестицидами или радионуклидами — тоже привилегия простого человека, хозяина своей страны. Буренка, поящая политическую элиту, пасется на особых пастбищах, а по линии здоровья и благонадежности проверена до седьмого колена, так же как и те люди, которые ее обслуживают.

    Итак, если исключить рекламные цели, небожителям нет нужды ходить по магазинам. Все необходимое доставят на дом в упакованном, аппетитном, а главное — самом безопасном виде. Этим испокон веку занималось Девятое управление КГБ СССР, а в новые времена — Главное управление охраны. Но семью Верлиновых эти организации не обслуживали. Валентина Семеновна через день сама отправлялась за хлебом насущным. Она не обладала телевизионной известностью, и никто не обращал внимания на пятидесятидвухлетнюю женщину, сохранившую нерасплывшейся когда‑то очень стройную фигуру. Никто, кроме двух молодых мужчин характерной южной внешности: смуглые лица, орлиные носы, смоляные усики и живые черные глаза, следовавших буквально по пятам на протяжении всего маршрута.

    Они стояли за Валентиной Семеновной в булочной, заходили в овощной, долго ждали у молочного, пока она выбирала сливки для внука: Борька был привередлив в еде. Когда женщина, нагруженная двумя объемистыми сумками, переходила дорогу, южане подошли сзади.

    — Извините, мы от Валерия Антоновича, — с легким акцентом произнес один. — Он просил срочно привезти вас к нему.

    Рядом притормозила черная «Волга», дверцы раскрылись будто сами собой. Все это выглядело убедительно для любой женщины. Но не для той, которая тридцать лет прожила с сотрудником спецслужбы.

    — Подержите сумки! — уверенно то ли попросила, то ли приказала она, всучила каждому сковывающий движения груз, а сама шагнула к машине, но вместо того, чтобы сесть в нее, резко захлопнула дверцу и бросилась бежать.

    — Нападение! Помогите! Позвоните в милицию!

    Кричала она именно то, что нужно кричать в таких случаях, чтобы привлечь внимание прохожих и деморализовать нападающих. Еще пять лет назад усачи прыгнули бы в автомобиль и умчались, посчитав операцию сорванной. Но пять лет прошли, повальная вседозволенность и безнаказанность развратили до мозга костей преступников и полностью уничтожили гражданскую активность населения. Если надо затолкать бабу в машину, то какая разница — происходит дело в безлюдном лесу или на тысячелюдной Тверской! Южане бросились в погоню, быстро настигли добычу и, не обращая внимания на окружающих, затащили ее в «Волгу». Взревел мотор. Воспитанные новой действительностью люди безучастно шли по своим делам, некоторые остановились поглазеть и двинулись дальше, когда бесплатное представление закончилось. Никто не сделал попытки записать номер, и ни один никуда не позвонил.


    * * *

    У генерала Верлинова выдался очень напряженный день. Он сидел в своем кабинете за важной беседой с неприметным, начавшим толстеть человеком лет шестидесяти двух — бывшим сотрудником института одиннадцатого отдела. Старые работники помнили, что его фамилия Лыськов и до ухода на пенсию он занимался подземными лодками — направлением, впоследствии признанным неперспективным. Секретарь получил приказ никого не впускать и ни с кем не соединять, но выполнить его так и не смог. Вначале в приемную ворвался взволнованный Васильев, и чрезвычайность его дела легко определялась даже по внешним признакам: он был весь в грязи и не снял подземного снаряжения и боевой амуниции. В таком виде к начальнику Службы не приходил еще никто.

    Но чрезвычайность сообщения майора не перевесила важности разговора с Лыськовым: генерал только на пять минут вышел в приемную, выставив секретаря и охранника, переговорил с Васильевым, после чего вернулся в кабинет.

    — Я не могу ничего гарантировать, — продолжил объяснения пожилой человек, растерянно разводя руками. — Изделие находится в земле более года, его техническое состояние мне неизвестно, способ активации не определен, прямого доступа нет…

    — Только что я получил сообщение, которое просто обязывает вас дать гарантированный результат! — жестко сказал генерал. — Работа будет оплачена, возможно — и возможность довольно высока — отмечена наградой. Ресурсы, приборы, материалы будут предоставлены в необходимом объеме. Можно экспериментировать: отрицательный результат не принесет вреда, а положительный — решит задачу. Срок — от двух до десяти часов.

    — Сколько? — не поверил Лыськов.

    — Крайний срок — двенадцать.

    — Да, я просто отвык от вас за три года, — слегка усмехнулся тот, но по выражению лица и глаз было видно, что он уже думает над проблемой. Значит, не так уж и отвык. — Мне нужны люди из моей группы. Хотя бы Самохин, Князев и Лавров.

    — Найдем, привезем, — кивнул Верлинов.

    — Просто отвык, — повторил пенсионер. — Честно говоря, мне бы не хотелось возвращаться ко всему этому. Знаете почему?

    — Давайте отложим разговор о моральных проблемах на потом. Хорошо?

    В кабинет без стука вошел секретарь. Выражение лица у него было каким‑то странным.

    — Возьмите городской телефон, товарищ генерал.

    — Я же сказал — ни с кем!

    — Возьмите телефон, товарищ генерал, — секретарь отвел глаза в сторону. Чувствуя, как холодеет под ложечкой, Верлинов снял трубку. У него была отменная интуиция.

    — Верлинов.

    — Слушай внимательно, генерал, и запоминай, — напористо и уверенно приказал грубый мужской голос с едва различимым южным акцентом.

    Холод превратился в лед. Болезненно жгучий, наждачно‑шершавый и остро колючий. Никто и никогда не звонил по этому номеру, чтобы произносить такие слова и таким тоном. Да и сам номер мог знать только очень ограниченный круг лиц из высшей государственной номенклатуры. Там говорят обтекаемо‑вежливо, даже когда речь идет о самых крайних вещах: отстранении от должности, предании суду и иных неприятностях. Развязный голос, ворвавшийся в систему спецкоммуникаций «с улицы», нес угрозу совсем других крайностей.

    «Борька или Валя, — сразу же подумал Верлинов, и ледяной отросток уколол в сердце. — С чем связано? Только с ядерным ультиматумом. Хотят, чтобы я сидел тихо. Значит, „чехи"… Больше некому!»

    — Знаешь, где твоя жена?

    «Валя! Она собиралась по магазинам… Средь бела дня, сволочи…»

    — Конечно, знаю, — ухитрившись сохранить спокойный, уверенный тон, сказал он. — Вы ее похитили. Запихнули в машину прямо на улице и увезли. Как у себя в Грозном! Думаете, все обойдется?

    На том конце провода наступила тишина. Такого оборота анонимный собеседник не ожидал.

    — Что замолчал, Магомет? Или это Арсен? Плохо слышу, не разберу кто… — почувствовав, что попал в точку, генерал продолжил наступление. Называя наобум распространенные чеченские имена, он ничего не терял, потому что случайное совпадение должно было окончательно добить звонившего, а ошибка воспринималась как осведомленность, хотя и не совсем точная. Но в азартных играх с судьбой удача сопутствовала Верлинову, который никогда не боялся рисковать. Арсен Битый Нос едва не выронил трубку. У него создалось впечатление, что генерал видит по проводам и сейчас к будке телефона‑автомата в Химках уже летят оперативные машины. А судя по тому, что было известно о Верлинове, после задержания его вряд ли препроводят к следователю, предоставят дежурного адвоката, а утром отведут к доброму судье — генерал действует совсем по‑другому.

    — Похоже, ты язык проглотил? — закреплял успех Верлинов. — Думаешь, я тут плачу, в милицию звоню? Нет, дружок! Я приказал вытесать колья. Догадываешься, зачем? Молодец! Пока три…

    Цифру «три» генерал назвал произвольно, но Арсен сопоставил ее с числом непосредственных участников похищения. «Откуда он все знает? Это какой‑то дьявол», — он вытер покрывшийся холодной испариной лоб. Впервые пришла мысль, что зря они ввязались в это дело: добыча могла оказаться не по зубам. Он понимал и то, что затянувшееся молчание выдает его слабость и ведет к «потере лица». С усилием он разомкнул намертво сцепленные челюсти.

    — Будь на телефоне, тебе позвонят об условиях, — вытолкнул Битый Нос вязкие слова — пятую часть от того, что должен был сказать. Но все остальное в сложившейся ситуации прозвучало бы просто глупо.

    — Я раньше позвоню, — с нескрываемой угрозой сказал генерал. — Может быть, сразу в дверь. Нашли, козоебы, с кем связываться!

    Битый Нос положил трубку, просеменил по льду двадцать метров до ждущей за углом машины и тяжело ввалился в салон.

    — Вперед, быстро! — ноги были ватными, пальцы рук заметно дрожали.

    — Куда «вперед»? — спросил сидящий за рулем Али Шерипов. — Домой? Или к Магомету?

    — Скорей трогай, сейчас нас вязать будут!

    Али впервые видел Татаева в столь взвинченном состоянии. Он резко рванул автомобиль с места.

    — Что случилось?

    — Этот дьявол все знает! Домой мне теперь нельзя… И к Магомету тоже… Давай к Галке.

    Шерипов поцокал языком, что у горских народов означает выражение удивления и озабоченности.

    — Как он мог узнать? Кто сказал? Да и как успели? Ее только полчаса как взяли!

    Битый Нос выругался.

    — Он как будто мысли читает. И меня назвал, и Магомета, и ребят… Всех обещал на кол посадить… А ведь уже сажал! На нем Седой и Клык обломались, он всю Юго‑Западную группировку расшлепал! И зачем мы ввязались…

    Арсен нервно обернулся, будто ожидая увидеть настигающего их Верлинова.

    Однако генерал ни за кем не гнался. Он сидел в своем кабинете и, незаметно просунув руку под пиджак, массировал область сердца. Ледяной шип впивался все глубже, но он никогда не показывал посторонним свои слабости.

    — Приступайте к работе, — кивнул он Лыськову и перевел взгляд на секретаря. — Проводите товарища в аналитический отдел и создайте все условия. Межуева — ко мне.

    Только когда пенсионер и капитан вышли, он приоткрыл ящик стола и достал узенькую трубочку нитроглицерина. Едкая таблетка мгновенно растворилась в пересохшем рту, а еще через минуту ледяной шип растаял. Генерал повернулся к работающему в режиме ожидания компьютеру. Из глубины темного экрана летели, увеличиваясь, десятки, а может и сотни, звезд. Уставая, Верлинов любил смотреть на «звездное небо», представляя себя капитаном огромного сверхсветового планетолета, глотающего миллиарды километров пространства. Тогда обычные земные дела и заботы уменьшались в размерах, отходили на второй план и он несколько расслаблялся. Но сейчас у него не было времени на психотерапию.

    Введя пароль, он вызвал файл «Организованные преступные группировки», отыскал подраздел «ОПТ национальной направленности», а в нем «Чеченская группировка». На голубом экране замелькали имена, фразы, цифры. Общая численность, контролируемые территории и отрасли, руководители: установочные данные, прозвища, адреса, телефоны… Прямо с экрана набрал нужный номер.

    Абонент взял трубку после четвертого гудка.

    — Здравствуй, Магомет, — спокойно произнес генерал, как будто каждый день разговаривал с руководителем одной из криминальных общин столицы.

    — Кто это?!

    Личный прямой телефон Магомета Тепкоева был засекречен не меньше, чем телефон самого Верлинова, а может, еще и больше. Поэтому неожиданный звонок незнакомца встревожил Горца.

    — Не узнаешь? — обиделся генерал. — Это я, Верлинов Валерий Антонович.

    Тепкоев ошарашенно замолчал, точно так же, как Битый Нос несколько минут назад. Но у него характер был покруче, чем у Арсена, потому он быстро взял себя в руки.

    — Я вас не знаю, но слушаю внимательно.

    Горец говорил напряженно и сам это чувствовал. Только что он вернулся с беседы в ФСБ, куда приглашался в связи с ядерным ультиматумом, произнесенным от имени чеченского народа. Против ожидания, принял его не Степашкин или кто‑нибудь из заместителей, а рядовой опер из антитеррористического управления. Вопросы были стандартными, и ответил он стандартно: террорист Бузуртанов действует без чьих‑либо полномочий, сам по себе, и не имеет никакой связи с чеченской общиной и лично с ним — Магометом Тепкоевым. Другого ответа опер не ожидал, он выполнял необходимую формальность и, заполнив бланк объяснения, подписал Горцу пропуск.

    Тепкоева насторожили две вещи. Во‑первых, низкий уровень приема. Это могло свидетельствовать о том, что его не считают хозяином положения, либо о том, Что власти не собираются вести переговоры всерьез. Во‑вторых, выступление Бузуртанова не прошло в эфир и ультиматум не получил всенародной огласки, что сводило его политический резонанс к нулю. Если, разумеется, он не будет исполнен. Похоже, они собираются втихую прихлопнуть Ильяса и разделаться с руководителями общины. Звонок Верлинова, репутация которого была известна достаточно хорошо, подтверждал эту версию и показывал, кто явится исполнителем репрессивной части. Похоже, они поторопились с похищением. Вопросы следует решать по порядку, не нагромождая один на другой…

    — Как же не знаешь, дорогой? — обиделся Верлинов еще больше. — Мы с тобой теперь связаны узами древнего обычая. Я сказал кое‑что твоему подручному. А тебе позвонил просто так. Про здоровье спросить. Пока все нормально?

    — Почему пока? — машинально переспросил Горец, но в голосе не прозвучало необходимой твердости.

    — У тебя есть час. Ты понял? — телефонная трубка в руке Тепкоева дрожала от проходящей сквозь нее ненависти и откровенной угрозы. — Час. Потом ты проклянешь себя, папу, маму и дядю Ису.

    Последнее имя Верлинов тоже считал с экрана компьютера из раздела «родственные и другие связи».

    «При чем здесь дядя Иса? — вздрогнул Горец. — Откуда он знает? И почему сказал про него сейчас?»

    Из трубки доносились короткие гудки. Он осторожно, как взведенную бомбу, положил ее на аппарат, и тут же раздался звонок. Горец вновь сорвал трубку.

    — При чем здесь дядя Иса?! — рявкнул он в микрофон.

    — Это я, Магомет, — возбужденно отозвался Битый Нос. — Дело плохо. Он все знает. Он сам сказал про похищение, назвал меня, тебя и трех ребят. Пригрозил всех посадить на кол. И посадит! Он дьявол! Надо отпустить его бабу!

    — И завтра с нами не будет считаться никто в Москве! Что ты распустил сопли? Или нас первый раз пугают?

    — Но он не пойдет на наши условия! Мы зря ее украли!

    — Не пойдет — тем хуже для него. Что обещали, то и сделаем. А потом будем разбираться!

    Твердость главаря несколько успокоила Татаева. Но сам Горец вовсе не чувствовал себя так уверенно, как пытался показать. Он понял, что столкнулся с человеком, готовым применять те же методы, которые применяет он сам. Как он там сказал про древний обычай? Намекнул, что связан с ним узами мести! А кто берет кровь за кровь, тот непобедим!

    Межуев вошел в кабинет сразу, как только Верлинов положил трубку.

    — Собрать максимальный компромат по Горцу и его людям, — приказал генерал. — Недоказанные преступления, нераскрытые дела, непроясненные связи. Проверить тюрьмы и изоляторы для задержанных по всей области. Предмет поиска: близкие друзья и родственники руководителей общины и Бузуртанова. Ту же работу провести по фильтрационным пунктам федеральных сил в самой Чечне. Взять под наружное наблюдение Тепкоева, Терлоева, Татаева. Фиксировать и документировать каждый шаг…

    Межуев нахмурился.

    — У нас не хватит сил перекрыть все фигуры. Ведь три бригады круглосуточно отрабатывают Соловья.

    — Соловья? — Верлинов задумался, барабаня пальцами по столу. — А есть основания подозревать его в двурушничестве или в неискренности с нами?

    — Пожалуй, нет.

    — Тогда снимите наблюдение!

    Начальник оперативного отдела кивнул и молча вышел. Генерал по защищенной линии вызвал Коржова.

    — Мы перехватили заявление Бузуртанова, записали и передали на его телевизор. В результате он на сто процентов уверен, что его ультиматум прозвучал в эфире. Чтобы исключить доступ осведомляющей информации, мы блокировали вход в подземелье и вывели из строя линию проводной связи. Но рано или поздно он заподозрит неладное. Думаю, надо запускать программу!

    — А если не подействует? — угрюмо спросил Коржов.

    — Сейчас отрабатывается промежуточный вариант. Как крайняя мера — штурм. Но программа может оказать только сдерживающий эффект. В любом случае.

    — Хорошо, запускайте. Еще какие новости?

    — У меня похитили жену. Предположительно чеченцы. Предложили ждать их требований.

    Наступила пауза. Верлинов понял: в первую очередь собеседник прокручивает возможности осложнений в собственных планах.

    — Соболезную… — откликнулся наконец Коржов. — Какая нужна помощь?

    — Я сам принимаю меры. Возможно, потребуется поддержка. И хорошо бы взять под охрану дочь и внука.

    — Сейчас направлю две группы. И поддержка будет оказана на любом уровне.

    — Спасибо.

    Отключившись, Верлинов отдал необходимые распоряжения.


    * * *

    Забросав гранатами все ответвления основного туннеля, подземные «гвардейцы» заняли позиции для ведения боя. Центром обороны являлась штабная палатка. Бузуртанов намертво примотал скотчем пульт дистанционного управления к левому предплечью и был готов в любой момент послать шифрокоманду на взрыв. Недавно по первой программе показали его фотографию и воспроизвели звукозапись ультиматума. Теперь на экране виднелась заставка с изображением Кремля и играла печальная музыка. То и дело пробегали помехи: слишком длинен ведущий на поверхность антенный кабель — так объяснил спец, когда еще был жив.

    Ильяс подкинул на ладони бесшумный пистолет необычной конструкции. Никогда раньше он таких не видел. Когда спеца доставляли сюда, оружия у него не было. Значит, кто‑то передал здесь, внизу. Значит, они подобрались совсем близко и он правильно объявил тревогу, хотя кое‑кто шепчется по углам, что он просто сошел с ума. И то, что прервалась телефонная связь с поверхностью — тоже неспроста. От них можно ожидать любых подлостей… Но в данном случае все ухищрения против них и обернутся: он успеет взорвать заряд, на века сохранив память о себе среди родных гор.

    Он сидел в палатке один. Трупы Лолы и спеца засунули в обвалившийся боковой проход и засыпали землей. Ильяс видел в том руку Аллаха: бабу доставили специально для неверного, и хотя тот ею брезговал, но все равно лег рядом… Предначертания судьбы изменить невозможно…

    Музыка смолкла, на экране появилась надпись: «Внимание! Через несколько минут будет передано важное сообщение».

    «Зашевелились, — злорадно подумал он. — Начнут юлить, хитрить, врать, выгадывать время… Бесполезно! Придется принимать ультиматум или получать атомный взрыв в центре Москвы. Они примут. Хотя это и несмываемый позор, но у них нет чести, нет самолюбия, нет воли. Они трусливы и держатся за свои кресла, они боятся заграницу и заискивают перед ОБСЕ, они хотят красиво выглядеть для всего мира и предпочитают проливать кровь собственных солдат вместо того, чтобы залить ущелья кровью своих врагов. Только поэтому они не смогли победить в ими же развязанной войне, только поэтому продаются их чиновники, газетчики и прапорщики с оружейных складов».

    На экране появилась известная дикторша, которую Бузуртанов несколько раз собирался трахнуть, но так и не выбрал времени. Она даже не подозревала о его намерениях, хотя сам он не сомневался в успехе: не за деньги, так силой — какие проблемы!

    — Сейчас будет передано обращение Президента России к населению в связи с предъявленным атомным ультиматумом, — сказала она, и вид у нее был печальней, чем обычно.

    — Алик, зови людей, нам ихний Президент отвечать будет! — заорал Ильяс, и через минуту в палатку набилось не меньше десяти человек. Мелькнула мысль, что, может, так и задумано: отвлечь внимание, собрать их вместе и неожиданно ударить откуда‑то из‑под земли. Но пульт — вот он, никакая сила не оторвет, только вместе с рукой… Пусть пробуют, тем хуже для них.

    — Уважаемые граждане России, — знакомый рокочущий бас наполнил тесное помещение. — Мое выступление носит чрезвычайный характер, потому что вызвано чрезвычайными обстоятельствами. Рост терроризма стал печальной приметой нашего времени. Но последнее проявление террора стало невиданным по дерзости и беспримерным по опасности варварским актом…

    У Ильяса пересохло во рту. Происходящее явно отклонялось от предполагаемого им сценария. Не похоже, что «они» пойдут на уступки, как обычно. Его «гвардейцы» еще ничего не поняли: они зубоскалили и смеялись над Первым лицом страны, которого угрозой заставили публично, на весь мир, давать им ответ.

    — Судимый за разбой и известный своей преступной деятельностью в Москве Ильяс Бузуртанов предъявил правительству бандитские требования, угрожая взорвать атомную бомбу под Кремлем!

    В палатке наступила тишина. Ильяс побледнел. Все‑таки, когда Президент называет именно тебя бандитом, становится не по себе. Очень не по себе!

    — Он объявил, что действует от лица всего чеченского народа, — продолжал Президент. На самом деле это был Николай Иванович Филипков — один из трех двойников Президента, имевшихся в распоряжении Главного управления охраны. Но об этом знали только Коржов и Верлинов. Даже настоящий Президент не был поставлен в известность об инсценировке. — И чеченский народ не отмежевался от столь чудовищного преступления. Так же, как не отмежевался он от тех бандитов, которые ведут жестокое вооруженное сопротивление российской власти, приступившей к восстановлению конституционного порядка на территории Чеченской республики, превратившейся за последние годы в криминальноанархическое образование, живущее по законам уголовного мира. Убийства, террористические акты, нападения на поезда, массовое фальшивомонетничество и другие экономические преступления, варварские налеты на родильные дома, захваты заложников, калечащие пленных пытки, торговля людьми и другие изуверские действия, грубо попирающие не только международные и внутренние законы, но и общечеловеческую мораль, стали нормой жизни в этой так называемой республике.

    Бузуртанов намертво зажал в ладони «ПСС».

    — Это привело нас к решению взять на вооружение те методы, которые широко и с гордостью применяют чеченские бандиты и террористы. Это методы адекватного реагирования на совершаемые преступления. Отныне мы будем применять кровную месть, ответные захваты заложников в соотношении десять к одному и другие излюбленные приемы бандитов.

    — Теперь все, — упавшим голосом сказал Алик. — Обратно повысылают.

    — Опаснейший террорист Ильяс Бузуртанов родился и вырос в селе Бизли, — продолжал исполнитель роли Президента. Надо сказать, что играл он довольно убедительно: даже сумел надломить бровь, от чего стал похож на разозленного медведя. — В соответствии с принципом кровной мести мы окружили непреодолимым кольцом данное село, превратив в заложников всех его жителей. Большинство из них являются родственниками преступника различной степени близости. В случае если Бузуртанов прольет кровь жителей Москвы, село будет уничтожено напалмовыми бомбами. В настоящее время проводится работа по установлению мест рождения соучастников Бузуртанова. И их села, в соответствии с принципом кровной мести, также будут уничтожены.

    Кто‑то громко икнул, кто‑то испортил воздух. Против обыкновения, это не вызвало взрыва смеха.

    — Кроме того, мной подготовлен указ об отмене закона о реабилитации чеченского народа, как ошибочного, — «президент» показал телекамере солидного вида бумагу. — Ошибкой признается и возвращение чеченцев из мест спецпоселения, предусматривается всеобщая высылка их в районы Дальнего Востока. В случае проведения террористического акта указ будет подписан и исполнен в течение пяти суток. Для его обеспечения и преодоления сопротивления вооруженных бандитских формирований в Чечню перебрасываются высокообученные и боеспособные воинские части численностью до восьмисот тысяч бойцов.

    — Доигрались, — зло буркнул Алик. — Если спящего тигра долго дергать за хвост, он может и проснуться.

    — Заткнись! — рявкнул Бузуртанов. Он сидел ни жив ни мертв, но не собирался терпеть ничьих поучений. Пистолет плавился в горячей руке.

    — Таким образом, в ответ на бандитский ультиматум мы выдвигаем свой — сдаться в течение десяти часов. Все виновные предстанут перед судом, но смертная казнь к ним применена не будет. Время ультиматума пошло!

    Лицо рассерженного медведя сменилось циферблатом часов. Они показывали двадцать один тридцать. Гробовая тишина нарушалась тяжелым дыханием Алика. Отчетливо ощущалась атмосфера страха.

    — Они этого не сделают, — не очень убежденно сказал Бузуртанов. Он представлял, что чувствуют сейчас в окруженном Бизли отец, мать и четыре брата, не говоря о многочисленных дальних родственниках. Народ проклинает его!

    — Никогда не сделают. Это против их законов, против всех правил, — он понимал, что в большей степени успокаивает сам себя.

    — Сталин же сделал, — угрюмо произнес чей‑то голос.

    — Если бы не собирались делать, не говорили бы такое на весь мир, — согласился другой.

    На самом деле то, что они прослушали, не произносилось на весь мир. У инсценированной передачи имелся только один адресат — Ильяс Бузуртанов и его «гвардейцы». Но они этого не знали.

    На экране вновь появилась симпатичная дикторша.

    — Вы слушали выступление Президента России в связи с объявленным бандитами…

    Бузуртанов вскинул руку.

    «Бац!» — телевизор разлетелся вдребезги. Выстрела никто не услышал — только хлопок ворвавшегося в вакуумную колбу воздуха.

    — Надо сразу сдаваться, — сказал Алик. — Пока будем десять часов ждать, наши с ума сойдут…

    Бузуртанов снова вскинул руку, и Алик с силой опрокинулся на спину. В полной тишине, что придало убийству особо зловещий эффект.

    — Струсили… — Ильяс сдержал оскорбительные слова. — Мы выполняем волю Аллаха и не должны ничего бояться! Иначе потеряем право называться мужчинами! Идите по местам и готовьтесь умереть, как подобает правоверным мусульманам! И заберите эту падаль!

    Во враждебном молчании «гвардейцы» стали расходиться.


    * * *

    Подключившись к компьютерам МВД и ФСБ, люди Межуева получили сведения о задержанных и арестованных лицах чеченской национальности, подозреваемых в совершении преступлений или уже осужденных и ожидающих этапирования к месту отбывания наказания. Их оказалось несколько сотен, но интерес представляли лишь трое: двоюродный брат Лемы Терлоева, племянник Арсена Татаева и родной брат Мусы Старшего.

    — Слабовато, — сказал Верлинов, просмотрев список. — Будем иметь в виду на всякий случай, но слабовато. Мне нужна зацепка для самого Горца…

    Он задумчиво барабанил пальцами по столу и напряженно думал. Чем шире невод, тем больше шансов выловить нужную рыбу. Но иногда и самый большой невод возвращается пустым…

    — Транспортную милицию отрабатывали?

    Межуев покачал головой.

    — Упустили.

    — Проверьте и их учеты. Мало ли что. И еще… В институте имелся отдел ментальных исследований…

    — Каких? — переспросил Межуев. Он не знал такого слова.

    — Ментальных, — терпеливо повторил генерал. — Они изучали возможности воздействия силой мысли на материальные объекты. И один их индуктор достиг в этом деле немалых успехов. Фамилия его Евсеев. Запиши адрес… Он мне нужен срочно. Очень срочно.

    Проанализировать ход мыслей генерала и определить его намерения было невозможно, майор это хорошо знал. Поэтому он просто принял поручения к исполнению.


    * * *

    Иса Тепкоев — дядя и наставник Магомета Тепкоева по прозвищу Горец — досиживал третьи сутки в изоляторе временного содержания Рязанского линейного отдела внутренних дел. Попал он сюда из‑за любимой тросточки, с которой никогда не расставался. В тросточке хитроумно прятался штык — и не видно, и всегда под рукой. Кто же знал, что в поездах будут так шерстить, что ткнут портативным металле — искателем даже в безобидный старческий посох! Говорят, недавно на станции Рязань была какая‑то заваруха, из‑за этого и подняли на ноги милицию, да еще курсантов из десантного училища. Такая смешанная группа и повязала дядю Ису.

    Вел он себя спокойно и степенно, как и подобает мужчине. Мог бы отпереться от всего: мол, купил тросточку или нашел, откуда знаю, что там внутри! Но не стал ронять достоинства и дураком прикидываться при седой‑то голове. Так и сказал на допросе: хожу, никого не трогаю, но если кто меня тронет — должен отпор дать, в горах так положено. Для того и ношу штык вот уже лет тридцать, если не больше.

    Следователь записал правдивые слова в протокол и запер его в камеру. Дядя Иса рассудил по‑простому, с житейской мудростью, замешенной на повседневном опыте: парню деньги нужны, вот и взял его в залог. Родственники обязательно приедут и выкупят. Так дело и уладится. Сидел он терпеливо, стоически давил вшей, в разговоры с сокамерниками не вступал, перебирал четки, которые следователь разрешил взять с собой, проявив доброе отношение и тем намекнув на еще более доброе в дальнейшем. Магомета дядя Иса решил не беспокоить — тот и так занят, ему большое дело предстоит: войну остановить. Следователь дал телеграмму в Гехи, по месту прописки, кто‑нибудь приедет, привезет деньги и заберет его отсюда. В глубине души он надеялся и тросточку выручить — привык к ней за столько‑то лет…

    На третий день приехал Руслан — младший брат, с сыном Адамом. Как он и предполагал, дело сразу на лад пошло — следователь дал им поговорить, потом протянул новый протокол, а там уже написано совсем другое: что трость неизвестно чья, лежала на полке сама по себе, он взял ее и поставил рядом, трость как трость, ничего особенного, на оружие совсем не похожа… Это уже не он выкручивается и отпирается, это следователь сам его выгораживает, а значит — можно подписывать. И он поставил свой кривоватый крестик. На самом‑то деле он грамотный, и писать и читать умеет, но темному человеку доверия больше, и общаться с темным приятнее, потому что тогда свою ученость выпуклей чувствуешь… Ну и пусть парнишка порадуется: и бакшиш свой законный получил, и образованность лишний раз ощутил — добрей будет, может, и тросточку отдаст…

    Осталось ему пару часов всего просидеть, пока парнишка документы оформит, но вдруг он бежит, спотыкается:

    — Ты что там натворил в Москве?! — а у самого глаза круглые и губы белые, да и все лицо будто в известке. — Шифрограмма чуть ли не от Президента пришла — велят тебя охранять как особо опасного рецидивиста, а из Москвы за тобой уже едут!

    Дядя Иса только плечами пожал. Что он там натворил? Ничего. Конечно, понял, что дело с племянником связано, однако слово между ним и Магометом сказанное тут же и умерло. Значит, ничего и не было.

    — Смотри, не проговорись, я все отдал, сделать ничего не могу, вот протокол подпиши…

    И сует дрожащей рукой бумажку, а в ней опять написано как первый раз. Но дядя Иса бумажку отстранил.

    — Слушай, парень, если ты себя не уважаешь, почему думаешь, что и я такой? Сколько переписывать, подписывать, зачеркивать? Хватит уже!

    И отвернулся. А через час четыре здоровых лба с автоматами посадили его в машину и повезли обратно в Москву, да еще одна машина впереди шла и одна сзади. Значит, уважают. Или боятся. Что, в общемто, одно и то же.


    * * *

    Перед вылетом Карпенко на полчаса заехал к Наталье. Поднимаясь по лестнице, он словно воочию увидел, как одетые в белые халаты бойцы группы зачистки спускают вниз носилки с пристегнутым трупом. Раненый бандит плакал, раскаивался и сулил золотые горы. Он быстро допросил его в ванной и, выяснив мотивы нападения, махнул Клевцову рукой. Через несколько минут в санитарный фургон погрузили второй труп.

    Квартира выглядела как до налета: на двери вместо перекушенной висела целехонькая цепочка, в прихожей отражало обычный уют новое зеркало, негромко лопотал телевизор… Совершенно незаметно починена «хельга», вместо залитого кровью подобран точно такой же палас. Бригада Клевцова, как всегда, оказалась на высоте: все следы происшествия перестали существовать. Правда, это касалось только материальных следов…

    — Я не сплю ночами, — Наталья заметно осунулась, под глазами появились черные круги, к тому же она постоянно озиралась. — Днем напьюсь седуксена и проваливаюсь в черноту, но облегчение не приходит… Заглядываю под кровати, в кладовку, и все время перед глазами эти рожи… Ты их убил? Обоих?

    — Да. Они больше никогда не придут. Не бойся.

    — А те, в автобусе? Их же очень много… Почему они свободно разъезжают по Москве?

    Красивая женщина с величественными манерами и царственной осанкой превратилась в затравленного испуганного зверька. Карпенко взял тонкие руки в свои, осторожно сжал.

    — Нет никакого автобуса. Тебе ничего не угрожает. Ты же мне веришь?

    — Когда ты здесь — да. Но когда ты уходишь, я ничего не могу с собой поделать…

    Бледные губы дрожали, казалось, они потеряли безупречную четкость формы.

    — Скоро возвращается твой благоверный?

    — Какой от него прок… С ним еще хуже… — Наталья высвободила руки и обняла его за шею. — Останься сегодня у меня. Тогда мне будет спокойно. Только извини, я не смогу любить тебя… Иногда мне кажется, что я больше никогда не смогу этого делать. Останешься?

    — Я сейчас уезжаю.

    Женщина резко отстранилась. В глазах отражался животный страх.

    — Надолго?!

    Карпенко почувствовал себя предателем.

    — Не знаю. Как получится.

    Наталья тихо заплакала.

    — Мне кажется, я тебя больше никогда не увижу. Никогда, никогда…

    — Это не так, девочка. Мы еще потанцуем у фонтана. И я выпью шампанского из твоего рта. Помнишь?

    Она кивнула, не переставая плакать. В цивилизованных странах есть специальные клиники, где после пережитого шока можно прийти в себя. И об этом никто не узнает.

    — Мне пора идти.

    Наталья проводила его до двери. Щелкнули замки, звякнула цепочка. Но запоры не защищают от страшных воспоминаний… Обмякший и поникший, Карпенко медленно прошел один лестничный марш. Потом его шаг обрел привычную упругость, он распрямился и прыгнул через несколько ступеней.

    — Ну, суки, вы мне заплатите! — тихо, но отчетливо сказал он. Те, кто знал генерала Карпенко, могли подтвердить, что он никогда не бросает слов на ветер.

    Через полтора часа с военного аэродрома в Чкаловском вылетел транспортный самолет курсом на Моздок. На борту находилась группа из двенадцати человек с солидным запасом оружия и снаряжения. Почти все сразу же задремали, что свидетельствовало о железных нервах и умении использовать для отдыха любую возможность. Потому что следующей может и не представиться. Капитан Королев и Карпенко бодрствовали.

    «АН» закончил набор высоты и, ревя моторами, завис в угольно‑черной ночи. Ни неба, ни земли, ни времени… Казалось, самолет проваливается в никуда. В общем‑то, так оно и было. Он падал в войну, в сорок второй или сорок третий год, когда через линию фронта перебрасывалось множество диверсионноразведывательных групп, большинство из которых были обречены на гибель.

    — Вы хотели рассказать про какой‑то случай в Афгане, — напомнил капитан. — Про вашего друга, которому не удалось дозвониться.

    — А‑а‑а! — сразу вспомнил Карпенко. — Про Лешку Волохова. Мы дворец взяли, а ему сильно правую руку посекло гранатой. Привезли в наш госпиталь, там доктора посмотрели и говорят: «Все ясно и понятно — нужна ампутация»…

    Сильно гудело, мелко вибрировал фюзеляж, приходилось напрягать голос и слух. Генерал и капитан склонили головы друг к другу.

    — Знаешь, как они дают заключения: сказал — и все, вот она, истина в последней инстанции! У меня, конечно, первая мысль — ткнуть им в морды стволом… Но под страхом операцию не сделаешь, решил вначале по‑другому попробовать. Выхожу вперед и уверенно так заявляю: «Я профессор Звездочкин из Ленинградской военно‑медицинской академии, ваш диагноз неверен!»

    Карпенко усмехнулся.

    — Стою в камуфле, с автоматом, только из боя, рожа — соответствующая. А Звездочкин действительно светило в военной хирургии, его имя у всех на слуху. Но откуда он тут взялся и почему в таком виде — понять не могут. Переглядываются, руками разводят, а я пру буром: «Сам бы сейчас все сделал, да контузило меня, руки дрожат и не соображаю ничего!»

    Тусклый свет бортовых лампочек раздражал, угнетающе давила неизвестность предстоящего. Рассказ Карпенко был способом отвлечься для обоих.

    — Пришли в себя, стали что‑то доказывать, терминами медицинскими сыпать… А я свое: «Провинциальный уровень оценок, не учтены резервные возможности организма»! А сам автомат щупаю, может, еще пригодится. Только я коновалов этих и так достал. Пошушукались, повезли в операционную, а через два часа вышли все мокрые: «Что могли — сделали!» И вижу: сами собой гордятся. Сразу отправили Лешку с сопровождающим в ташкентский госпиталь, потом в Ленинград, так и осталась у парня рука на месте! Потом ему уже настоящий Звездочкин сказал: «Повезло тебе, дружок! В условиях полевого госпиталя при таком ранении исход один — ампутация». И спрашивает задумчиво: «А ты не знаешь, почему в истории болезни написано, что первичная операция проведена при консультации профессора Звездочкина? Я вроде их не консультировал… Может, имелись в виду мои труды?»

    Королев засмеялся. Карпенко ждал такой реакции и рассмеялся тоже.

    — А вы не знаете, что с Верлиновым? — неожиданно спросил капитан. — Ходили слухи, что его видели в Москве… Ерунда, правда? Если бы он вернулся, мы бы знали…

    Карпенко помолчал. Он доверял Королеву, но речь зашла о деликатных и болезненных вещах. В другой обстановке он бы не стал отвечать. Если бы они не находились в спящем самолете, падающем в безвременье.

    — Он вернулся. И поступил на государеву службу. Отмену смертного приговора надо отрабатывать… С нами не связывался. Придется же в глаза смотреть…

    Было видно, что генералу этот разговор крайне неприятен, поэтому Королев больше не стал ничего расспрашивать. Висящий между небом и землей транспортник жадно глотал километры черноты, неумолимо сокращая оставшиеся им часы покоя и безопасности. Связывавшие их с домом, близкими, товарищами, со всей обычной жизнью нити растягивались, становились все тоньше. Впереди ждали война, риск и смерть.


    * * *

    Василий Семенович Сливин, известный американской разведке под псевдонимом Ежик, иракской — под кодовым обозначением Продавец и проходящий в документах российской спецслужбы как Соловей, последние дни не находил себе места. Он влез в сложную, грязную и опасную игру, для которой не имел совершенно никаких способностей. Тайный агент нескольких разведок должен быть бесшабашным авантюристом, которому сам черт не брат. А Сливин вздрагивал при каждом стуке, шарахался от незнакомых людей, не мог заснуть без снотворного и клал на пол рядом с кроватью заряженный «мосберг». Больше всего ему хотелось, чтобы все кончилось как можно скорее, причем без его участия. Проблема должна быть разрешена другими людьми. Дав согласие сотрудничать со Службой внутреннего контроля, он получил надежду на такой исход, однако полностью устраниться от личного участия не удавалось: надо продолжать игру с Ахмедом и информировать о ней немногословного и жесткого Межуева.

    Исполнив свою часть договора, дьявол не объявлялся за расчетом, но угроза его появления отравляла конструктору существование. Пытаясь отвлечься, он стал вечерами выпивать по сто — сто пятьдесят грамм коньяка, после чего склонял Машу к сексу, но она находила поводы для отказа, ибо не была уверена, что общение с Лечи обошлось без последствий, и выдерживала инкубационный период. На Сливина холодность жены действовала угнетающе, давала пищу для подозрений и делала жизнь еще более беспросветной. Несколько раз приходила мысль о самоубийстве, но когда он заглядывал в черный срез широкого, как водопроводная труба, ствола, то понимал, что реализовать ее никогда не сможет.

    В субботу Маша отправилась в парикмахерскую, а он вышел за хлебом и прямо у подъезда столкнулся с плотным мужчиной в добротной, наполовину расстегнутой дубленке и дорогой шапке. Сливин хотел обойти незнакомца, но тот заступил дорогу.

    — Не узнали? У вас говорят — богатым буду!

    Широкая улыбка обнажала ровные белые зубы и топорщила усики‑стрелочки. Ахмед! Сердце Сливина опустилось куда‑то в район желудка. Наступил час расплаты. Дьявол пришел получить душу должника…

    — Что вы такой хмурый? — Ахмед доверительно взял его под руку и развернул обратно. — Вам нужно собраться. Сейчас мы уезжаем.

    — Куда? — машинально спросил конструктор, позволяя увлечь себя к лифту.

    — Не, очень далеко, — невозмутимо ответил Ахмед. — Под Семипалатинск.

    Сливин резко остановился.

    — Мы так не договаривались!

    — Договаривались, — по‑прежнему невозмутимо сказал Ахмед. — Вы просто забыли. Показать шахту, дать консультации по работе с изделием… Кто это сделает, кроме вас? И потом, небольшая командировка вполне окупается полумиллионом долларов? Правда? Пойдемте, пойдемте…

    Но Сливин продолжал стоять, как заупрямившаяся лошадь.

    — Так неожиданно… Я ничего не сказал жене… И как же работа?

    — Ерунда, — дьявол добродушно улыбался, показывая, что все в его власти. — Вас ждет специально зафрахтованный самолет. Сегодня вечером вы будете на месте. Ночь придется поработать. Завтра вечером вернетесь. И мы с вами простимся, если, разумеется, вы не пожелаете продолжить знакомство.

    Уступая дружескому, но ощутимому напору, Продавец сделал первые шаги, как будто к лифту, а на самом деле — к заброшенной штольне Семипалатинского полигона. Он даже испытал некоторое облегчение: кончилась томительная и угнетающая неизвестность. Теперь предстоит действовать, причем не по своей воле. Выбора у него не было. От некоторых предложений невозможно отказаться. К тому же он наконец получил возможность рассчитаться с дьяволом и навсегда отделаться от него. Наивный дилетант, он не знал, что дьяволы никогда не оставляют своих жертв в покое. Никогда. До тех пор, пока не отберут душу, не высосут кровь и не опустят в геенну огненную…

    Но стоп! Он же должен сообщить обо всем Межуеву! Сквозь сущность Продавца внезапно проклюнулся Соловей, и его охватила тревога. Как набрать нужный телефон? Надо усыпить бдительность Ахмеда, обмануть его… Но доктору наук не приходилось обводить вокруг пальца кадровых сотрудников иноразведок, и он просто не умел этого делать! Тревога переросла в панику, что не прошло мимо внимания дьявола.

    — Не волнуйтесь, дорогой друг. Мы умеем выполнять свои обещания, и вы в этом убедились. И сейчас все будет хорошо. Только в квартире не будем ни о чем разговаривать. И не надо никуда звонить. А жене оставьте записку: «Вернусь завтра вечером, тогда все объясню».

    Теперь Ахмед не улыбался. И взгляд у него стал пронзительным и строгим.


    * * *

    Когда обыватель говорит, что многочисленные спецслужбы ничего не делают и зря едят свой хлеб, он ошибается. Запущенная отцами‑основателями первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян машина обеспечения внешней и внутренней безопасности была сработана на совесть, и не ее вина, что мощь и огромные возможности ВЧК‑ОГПУ‑НКВД‑МГБ‑КГБ часто использовались не столько во благо народа, сколько во вред простым гражданам, составляющим этот самый народ. Перестроечная чехарда трансформаций КГБ в МБВД, АФБ, МБР, ФСК и, наконец, ФСБ изрядно порасшатала точный механизм, вывела из строя целые узлы и агрегаты, но не смогла разрушить то, что было сработано на века. Скрипя и треща по швам, машина добывания секретной информации все же работает, хотя успехов, подобных завладению чертежами американской атомной бомбы, уже не знает.

    Военной разведки, знаменитого ГРУ, о самом факте существования которого до последнего времени не было ничего известно, трансформации не коснулись, благодаря чему служба оказалась наиболее дееспособной и эффективной. Начальник оперативного отдела ГРУ полковник Голубовский над подобными вещами не задумывался: когда находишься в водовороте происходящих событий, то считаешь их само собой разумеющимися. Секретный указ, разрешивший ГРУ действовать внутри страны, развязывал оперативникам руки и позволял не делиться славой с территориальными органами, доводя начатые за рубежом разработки до логического конца на российских просторах. Сейчас как раз появилась такая возможность.

    В недавней шифротелеграмме ливанского резидента сообщалось: «По полученным из надежного источника данным, Шах и Воин через нейтральную страну выехали в Россию для проведения очередной акции. Подробности неизвестны». За двумя строчками текста стояла большая и опасная работа резидентуры в Бейруте. Где‑нибудь в курильне опиума, жаркой бане или не менее жаркой постели любовницы разомлевший бородач проронил несколько слов… Или восточная красавица за чашкой густого ароматного кофе поделилась с подружкой своими новостями… Или похожий на живые мощи старик рассказал что‑то внуку… Или…

    Самые обычные слова, произнесенные по какому‑то бытовому поводу или в связи с личными делами, касались фигур, представляющих интерес для российской военной разведки, а потому являлись уже не просто словами, а информацией. Слова могли затухнуть и содержащаяся в них информация раствориться бесследно, но она попала в раскинутые резидентурой сети: агент (или агентесса) услышал сказанное и запомнил — сам по себе этот факт говорил о том, что разведчики в Бейруте не бездельничают и не зря едят свой хлеб.

    Потом проводилась операция съема информации: офицер добывания, страхуемый двумя‑тремя офицерами обеспечения, несколько часов петлял по кривым и узким улочкам, тщательно проверяясь на каждом углу, чтобы оторваться от «хвоста», и наконец где‑нибудь в духовитой кофейне, замызганном переулке, воняющем мусором проходном дворе или в песчаной пустыне встретился с агентом и принял сообщение. При этом оба рисковали жизнью и шкурами не в переносном, а самом прямом смысле, потому что Ливан не та страна, где злоупотребляют судебными формальностями, с задержанного шпиона вполне могут содрать кожу и бросить труп шакалам.

    Полученную информацию доложили резиденту, тот предпринял меры к ее подтверждению или оценке серьезности источника, после чего направил сухие строчки в Москву. По принятой ранее схеме, на этом полномочия ГРУ заканчивались: информация передавалась в ФСБ и все лавры в случае удачи доставались контрразведке. Но это дело стало первым, по которому «летучие мыши» сами провели проверку.

    В лежащем перед полковником досье находились милицейские материалы осмотра места катастрофы автомобилей на Ярославском шоссе и копия заключения экспертизы о том, что взрыв вызван миной нажимного действия, попавшей под правое колесо «БМВ‑850». От детонации, по мнению экспертов, взорвался заряд, находившийся в багажнике автомобиля, в отделении для запасного ската. Как удалось установить мину на асфальте оживленнейшей трассы да еще придать ей избирательную способность влезть под определенный автомобиль, было непонятно. Удивляло также отсутствие остатков корпуса и химических следов взрывчатки, даже спектральный анализ оказался в данном случае бессильным.

    В папке имелись фотографии взорванных подобным же образом автомобилей в Триполи, Нью‑Йорке и Париже. Жертвами были американские дипломаты, а ответственность за покушения взяла известная террористическая организация «Джихад до победы». Наиболее квалифицированными исполнителями «Джихада» являлись Махмуд по прозвищу Шах и Али по кличке Воин. Оба имели несколько десятков фамилий, оба когда‑то учились в Москве. С портретов смотрели достаточно молодые люди характерной восточной внешности. Семь дней назад они получили въездные визы в российском консульстве в Дели. На представленных в консульство фотографиях они выглядели постарше, но не настолько, чтобы их нельзя было узнать.

    В Москве следы Шаха и Воина затерялись, но сегодня группа наблюдения, взявшая под контроль резидента иракской разведки Ахмеда Турсун‑заде, работавшего под «крышей» секретаря посольства, зафиксировала его контакт с террористами. Ахмед отвез их и неизвестного российского гражданина в аэропорт Домодедово, откуда те втроем улетели на зафрахтованном для перевозки азербайджанских гвоздик самолете в Семипалатинск.

    Конечный пункт полета своей спецификой насторожил Голубовского, следом с военного аэродрома немедленно вылетели шесть отборных «торпед» оперотдела во главе с Карлом. Чуть позже разведчики установили личность третьего спутника — конструктора портативных ядерных бомб Сливина, и направленность действий посланцев «Джихада» стала очевидной. Карлу направили шифрограмму с подробными инструкциями. Теперь оставалось только ждать. Через несколько часов ГРУ реализует собственную разработку и покажет, что способно успешно тягаться и с несколько ослабевшим ФСБ, и с набирающим силу ГУО.

    Собрав бумаги, Голубовский отправился к начальнику управления, чтобы доложить об очередном этапе операции.


    * * *

    Федор Степанович Евсеев уже больше года безуспешно пытался найти применение своим необычным способностям. Оказалось, что в сфере парапсихологии, как, впрочем, и в других областях, позволяющих зарабатывать деньги, существует жестокая конкуренция и кишмя кишат откровенные мошенники и проходимцы. В центральном академическом институте, изучающем сверхвозможности человеческого организма, его записали в очередь, растянувшуюся на несколько лет. Отраслевые медицинские и физико‑технические лаборатории относились к человеку со стороны настороженно, сразу же предполагая корыстные намерения и обман.

    Отчаявшись, он пошел в цирк. Но и там подстерегала неудача.

    — Дорогой мой, — прочувствованно пояснил администратор, похожий на постаревшего клоуна. — Зажечь свечу с десяти метров, открыть на расстоянии спичечный коробок, изменить направление полета мяча может любой начинающий фокусник. Правда, вы исполняете это натурально, а он — с помощью специальной аппаратуры, но ведь для публики важно не это! Главное — зрелищность. Хороший номер разрабатывается несколько лет: оборудование, декорации, реквизит, костюмы, ассистенты… Его ставят десятилетиями, передают по наследству, продают… А вы выходите и зажигаете свечу. Ну и что? Разве это сравнится с «огнедышащим» факиром? Или с глотателем шпаг? Конечно, нет! Если вы приготовите эффектный номер: красивый, веселый, развлекательный, — тогда милости просим! Кстати, вы уже пробовали где‑нибудь с этим работать?

    Евсеев попрощался, не ответив на последний вопрос. Он работал на макетах типового пульта запуска стратегических ракет стран НАТО. И срыв планового запуска, и несанкционированный пуск получались одинаково успешно. Но вряд ли с этим номером можно выступать в цирке, тем более что подписка о неразглашении действует двадцать пять лет… Или газовый кран на сорока метрах. Или тормозной шланг в несущейся на полном ходу машине… Конечно, ничего красивого, веселого и развлекательного в этом не было. Последние два эпизода он хотел вычеркнуть из памяти, забыть навсегда, как страшный сон. Но не получалось. И когда он подходил к дверям своей квартиры в престижном районе столицы, то почти всегда вспоминал, каким путем заслужил ее.

    — Ну что, Федя? — обычным вопросом встретила в прихожей жена. Она рано поседела, располнела и выглядела старше своих сорока девяти. Последние три года она была безработной и регулярно ходила на биржу труда, что молодости, естественно, не прибавляло.

    Он развел руками. Надежда в чуть выпуклых, начинающих блекнуть глазах потухла.

    — Пособие опять задержали. Придется, видно, продать что‑нибудь…

    Но и он и она знали: то, что они могут продать, никто не купит. Подержанные вещи выпали из торгового оборота — исчезли комиссионные магазины и скупки, имущие попросту выбрасывают старье в мусорные баки, а неимущие извлекают его оттуда, но это перераспределение носит безвозмездный характер.

    — Может, квартиру… Переедем на окраину… Какая нам польза от этого центра?

    Федор Степанович вспыхнул. Квартира была действительно их единственной ценностью. Он заплатил за нее жизнями двух людей и собственной душой.

    — А что потом? — раздраженно закричал он. — Деньги сожрет инфляция, и что ты будешь продавать через месяц или через год?

    Коротко позвонили в дверь. Не успевший разуться Федор Степанович щелкнул замком. На пороге стоял строго одетый человек со строгим официальным лицом.

    — Товарищ Евсеев? — человек извлек красное удостоверение, раскрыл, приблизил и спрятал — все одним отработанным движением. — Генерал Верлинов приглашает вас для консультаций.

    — Верлинов? — переспросил индуктор. Он порвал с прошлым и предпочел бы никогда не слышать это имя. Но генерал всегда держал слово и хорошо платил.

    Федор Степанович переглянулся с женой. Та связывала фамилию Верлинова с постоянной работой супруга, солидным заработком, премиями к праздникам — Вряд ли она поняла бы его принципиальность и одобрила отказ. Особенно при сложившихся обстоятельствах.

    Через час Федор Степанович вошел в кабинет к Верлинову. После короткой убедительной беседы, на которые генерал был мастером, он лично проводил индуктора в комнату, где перед большим плакатом и горой чертежей задумчиво сидели два человека.

    — Лыськов, — мрачно представился полноватый пожилой мужчина, озабоченно потирая подбородок.

    — Самохин, — растрепанный нервозный тип с отрешенным от всего мирского взглядом напоминал безумного изобретателя из западного триллера.

    На плакате изображался в разрезе конусообразный предмет, похожий на снаряд. Витавшее в комнате напряжение было напрямую связано с этим предметом.

    — Похоже, решения нет, Валерий Антонович, — глядя в сторону, сказал Лыськов. — Может, Князев или Лавров что‑нибудь нащупают…

    Верлинов покачал головой. Он очень плохо выглядел: черты лица заострились, запали глаза, посерела кожа.

    — Князева нет в Москве, уехал и никаких следов. А Лавров выбросился с балкона прошлым летом. Выпил бутылку водки и прыгнул.

    Движением руки генерал пресек поток сожалений и вопросов.

    — Объясните товарищу Евсееву, как включить двигатель подземохода. В принципе. Если бы к нему можно было подобраться.

    — Тогда бы никакой проблемы и не было, — раздраженно оскалился Самохин. — Есть рукоятка в аварийном лючке, можно закоротить группу запуска…

    — Вот и расскажите это Федору Степановичу. Очень подробно и наглядно. Чтобы он мог все хорошо представить.

    — Мне нужны фотографии, — вмешался индуктор. — А еще лучше — соответствующие детали. Эта рукоятка, например…

    — И что это даст?! — вскинулся Самохин.

    — Не вдавайтесь в частности, — холодно сказал Верлинов. — Объяснить, показать фотографии и детали. Ясно?

    Лыськов и Самохин кивнули.


    * * *

    В своем огромном, отделанном мореным дубом кабинете адмирал флота Истомин не был похож на тракториста, и ни одной бабке, если бы она сумела просочиться сквозь многочисленные посты Главкомата ВМФ, не пришло бы в голову предлагать ему магарыч. Обстановка власти и строгий, расшитый золотом мундир облагораживали внешность, и средней руки физиономист не усмотрел бы черт бабника и выпивохи в лице крупного военачальника и ответственного государственного деятеля. Сейчас маленькие глазки лучились не хитростью, а гневом, и стоящий на ковре перед массивным столом Косилкин, несмотря на контр‑адмиральскую форму, выглядел нашкодившим мальчишкой.

    — Что я должен был сказать министру… твою мать? — гремел главком. — Он получил первостатейный пропиздон, когда ноту американцев прочли там, наверху! И сам не мог ничего объяснить! А потому потребовал объяснений с меня! Ты соображаешь, что это значит?!

    Косилкин скорбно кивнул. Он понимал, что стоит на краю. При скандалах такого масштаба личные дружеские отношения ничего не значат. Правда, общие дела, особенно денежные, могут сыграть свою роль. Но лишь до определенного уровня скандальности. Как только ситуация станет критической, вступает в силу принцип «каждый за себя», и тогда рубятся все связи, без разбора, в жертву приносится любой, кого удается подсунуть вместо себя.

    — Ни хера ты не соображаешь! Знаешь, что они написали? — Истомин надел узкие очки и заглянул в лист ксерокопии. — «Правительство Соединенных Штатов выражает озабоченность фактом несанкционированного выхода в открытое море атомного ракетного крейсера „К‑755" и утратой контроля за ним со стороны командования флотом…»

    Главком глянул поверх очков так грозно, будто и не выпита ими вместе бочка водки, заменяющая в руководящей среде пресловутый «пуд соли».

    — Факт выхода зафиксирован спутниковым слежением, это понятно… Но откуда они узнали про несанкционированность и утрату контроля?! — Истомин яростно потряс ксерокопией. — Гонтаря это заинтересовало больше всего! Дело пахнет шпионажем в Главкомате! И он поручил ГРУ разобраться во всем нашем дерьме. А чего разбираться? Про угон знали я и ты! Двое! Я держал язык за зубами, выходит, ты настучал американцам!

    От обвинения в столь чудовищном грехе у Косилкина подогнулись колени.

    — Почему двое? А на базе? А шифровальщики? А дежурный по штабу? Да мало ли кто еще? Может, весь этот угон подстроили американцы? — лихорадочно оправдывался он, прикидывая, насколько убедительными выглядят его доводы.

    Адмирал устало махнул рукой и сбавил тон.

    — Не устраивай детский сад. Они тут пишут: «Надеемся, что соответствующие российские власти способны взять ситуацию под контроль, вместе с тем оставляем за собой право принятия мер, исключающих ее катастрофическое развитие. С пожеланием успехов и выражением искреннего уважения…» Ну и прочие дипломатические штучки. Как по‑твоему, о каких мерах идет речь?

    Смягчение главкома было добрым знаком, но Косилкин все еще пребывал в оцепенении. Он только пожал плечами.

    — Потопят к чертовой матери и поднимут скандал в ООН! И окажутся правыми, выступят в роли спасителей человечества, потому что пресекли непрогнозируемое развитие событий: шестнадцать ракет с атомными боеголовками представляют угрозу для всей планеты! Так?

    — Так, — кивнул контр‑адмирал.

    — Значит, первоочередная задача — узнать, кто осуществил захват, и попробовать потянуть ниточку обратно. Не получится — самим потопить ее и отказаться от несанкционированного выхода и всего остального. Ясно?

    Косилкин снова кивнул.

    — Я послал Мотина в Ракушку. Сегодня он вернется и доложит, что удалось раскопать.

    — Какого Мотина? Который кабанов сырьем жрет? — напоминание о совместном проведении досуга явилось хорошим знаком: главком давал понять, что они по‑прежнему вместе.

    — Его, товарищ адмирал флота, — благодарно улыбнулся контр‑адмирал.

    — Ну, он все вытянет вместе с кишками… — на этот раз в голосе чувствовались одобрительные нотки. — Давай, иди, командуй…


    * * *

    Атомные подводные лодки России и США постоянно ведут игру в кошки‑мышки. Стратегические ракетоносцы, образно и метко называемые газетчиками «убийцами городов», барражируют в установленном районе, выдерживая так называемый залповый курс, рассчитанный с учетом десятков физико‑гидрологических факторов: от температуры и плотности воды до направления вращения земного шара — и обеспечивающий стопроцентное поражение целей. Их выслеживают более скоростные и маневренные торпедные лодки — «охотники», стремящиеся согнать «убийцу городов» с залпового курса и пристроиться сзади, нацелив в корму полуметровые жерла торпедных аппаратов. Крейсер пытается оторваться, используя акустические заслоны и имитаторы, бортовые компьютеры спешно вносят новые данные в системы наведения пускового комплекса, поднимая «провалившийся» процент уверенного попадания. Потерявший ракетоносец «охотник» бросается на поиски, привлекая на помощь данные спутниковой, авиационной и корабельной разведки, а «убийца городов» маскируется, маневрируя, прячась под слоем скачка или ныряя на предельную глубину.

    Так и кружится в зеленой, голубоватой или угольно‑черной толще Мирового океана эта нескончаемая карусель, являющаяся сутью боевого дежурства подводного флота в мирное время. Обеспечивающая успех скрытность действий атомных субмарин требует выполнения ряда требований и, в частности, выбора малошумных скоростей хода. «Убийцы городов» крадутся на десяти‑пятнадцати узлах, оставляя неиспользованную мощность двигателей на случай чрезвычайных обстоятельств.

    Наплевав на скрытность, «барракуда» развила все тридцать узлов, которые позволяли конструктивные особенности силовой установки. Вибрировал корпус, гудел главный турбозубчатый агрегат, стонали парогенераторы, истерически бились циркуляционные насосы, лопались кавитационные полости на лопастях бешено взбивающих воду гребных винтов. Со скоростью курьерского поезда стодвадцатиметровая махина водоизмещением в девятнадцать тысяч тонн неслась по миру вечного безмолвия, распугивая косяки рыб, издавая слышимый за много миль акустический рев и оставляя за собой широкий, долго не исчезающий кильватерный след. Этот «хвост» из мириадов пузырьков воздуха и взбитой пены отлично просматривался с высоты триста сорок пять километров, делающий очередной виток «Плутон» сфотографировал его и передал на командный пункт, в очередной раз зафиксировав положение беглой атомарины.

    Повышенный шум и вибрация вызывали дополнительное раздражение у экипажа. Офицеры и матросы понимали: с этим рейсом что‑то нечисто. Но глумливая поговорка «куда ты денешься с подводной лодки» в данном случае утрачивала метафоричность и представала жестокой правдой — деваться некуда. Тем более что внешне ничего особенного вроде и не происходило, если не проявлять ненужную сообразительность и всегда наказуемую в армии и на флоте инициативу, то можно сделать вид, будто они находятся в самом обычном походе. И выполнять команды: слушать воду, прокладывать курс, давать ход, обеспечивать живучесть… Потому что только таким путем можно выжить. Но загнанные внутрь сомнения вызывают неудовлетворенность и глухую злобу, и без того тяжелая психологическая атмосфера подводного плавания теперь была пронизана нитями недовольства и подозрительности.

    — Куда это мы так летим? — язвительно сказал главный механик, которого на всех лодках — и атомных и дизельных — зовут «дедом». — За все время службы ни разу такого не видел! На борту некомплект, сменности нет, люди засыпают на вахтах… Что за бардак!

    Никто из находящихся в центральном посту ему не ответил. Рулевой, гидроакустик и радист были малоразговорчивыми неприметными личностями. Они молча делали свою работу, механически жевали сухие пайки, подменяясь, выкраивали час‑другой для отдыха. По наблюдению Чижика, они являлись специалистами, а не боевиками. Маячивший постоянно за спиной Лисогрузов не ввязывался в беседы, не имеющие практического значения. А сам капитанлейтенант слишком хорошо знал историю «деда», чтобы вступать с ним в дискуссии.

    Лет двенадцать назад молодой капитан третьего ранга Казаков получил назначение главным механиком на РПКСН Северного подводного флота «К‑490» — «Ленинский комсомол». Только вновь назначенный главмех начал принимать дела у своего предшественника, как приходит приказ на переход в Южное полушарие. Причем не простой переход, а посвященный очередному съезду КПСС. Отсюда и срочность, и чрезвычайность, и важность, и все то, что последовало.

    — Раз переоформиться не успели, я тебя в списках показываю вторым механиком, — говорит командир. — А фактически будешь «дедом». Давай, руководи, а то Дьячков, сукин сын, все запустил. Насосется спирта и ползает, как сонная муха, а холодильная машина уже второй поход барахлит, помпы разваливаются…

    Чтобы показать значимость мероприятия, «К‑490» погнали не кратчайшим северным путем, а южным — через Норвежское море, мимо Великобритании, вокруг Африки, короче, в кругосветку. Почти сорок суток шли. Дьячков дела сдал и вел себя словно на пенсии: выпьет и спит, проснется — опять выпьет. А Казаков крутился, как балерина — агрегаты и узлы отремонтировал, холодильную машину в порядок привел, сразу температура в отсеках на пять градусов снизилась, людям жить и работать легче стало. Когда экватор пересекали, в реакторе давление охлаждающей жидкости падать стало, такой случай уже был в семидесятых — чуть промедлили, и половина экипажа погибла, а лодка превратилась в радиоактивный гроб и стала на вечный отстой. На этот раз главмех сразу решение нашел, предотвратил аварию, правда, седых волос и у него, и у командира изрядно прибавилось.

    По плану, точно к съезду «Ленинский комсомол» прибыл к месту новой дислокации. Как водится, отрапортовали, доложили, в газетах пропечатали, стали награды раздавать. Командиру и главмеху за такой поход положено Героя. А главмех по спискам Дьячков. Вот и получил Дьячков Золотую Звезду. Ну и дальше кому что следует: старпому — орден Ленина, командиру БЧ‑1 — Красную Звездочку, словом, всем сестрам по серьгам. А второму механику ничего не полагается, так и остался Казаков с пустой грудью. И командир сочувствовал, и другие офицеры, только поправлять больших начальников никто не решился. А Казаков на том и сломался: выпивать стал да на все хер забил. Циничные замечания отпускает, критиканствует, подначивает кого придется без оглядки на звания, очерняет, в общем, флотскую действительность. Потому так кап‑три и остался.

    — Какой идиот приказал давить тридцать узлов? — не унимался «дед». Ему недавно исполнилось сорок два, но на вид можно было дать и шестьдесят восемь. Не столько из‑за косматой бороды, сколько из‑за морщинистой кожи, сутулости и глаз — потухших угольков, подернутых остывшим пеплом. Даже не приближаясь, Чижик знал, что от него исходит явственный запах перегара.

    — Мы и сами ничего не видим, и о себе орем на весь океан! Как самоубийцы! Это любой салага знает…

    Идти на максимальной скорости приказал Лисогрузов. Ему надо было быстрей привести лодку в заданный квадрат, о возможных осложнениях он не задумывался. Но слова «деда» включили инстинкт самосохранения.

    — В чем мы больше выиграем — в скорости или скрытности? — спросил он у Чижика. Тот зло усмехнулся.

    — Нечего командовать, если ни хрена не знаешь. От кого удираешь? «Охотники» ведь не только за спиной! Они по всему океану и сейчас стягиваются к нашему квадрату. А ты орешь им: «Я здесь! Вот он я!» Да и идем почти вслепую, попадется по курсу другой корабль, скала или отмель — кранты!

    Лисогрузов не обиделся.

    — Откуда я все это знаю? Учился двадцать лет назад, недоучился… Командуй, как надо…

    Чижик усмехнулся еще раз.

    — Ход — двадцать узлов, — скомандовал он по внутренней связи.

    Приказ поступил в БЧ‑5. Командный пункт ядерно‑энергетической установки располагался в кормовой части. Небольшое помещение представляло уменьшенную копию диспетчерской атомной электростанции. Пульт управления, сотни приборов на стенах, россыпь разноцветных лампочек и раздраженные, одуревшие от недосыпания «управленцы». Оба были голыми по пояс, оба блестели от пота.

    — Есть ход двадцать узлов, — по‑уставному четко отозвался лейтенант Максимов и снизил мощность реактора. А повернувшись к Ивантееву, сказал:

    — Совсем «люксы» с ума посходили! То несутся, как на пожар, то на средний режим переходят… Козлы!

    Несмотря на то, что лодка является единым организмом, а экипаж одной семьей, существует внутренняя неофициальная табель о рангах: торпедисты, акустики, радисты, штурмана считаются «белой костью» и прозываются «люксами». Они живут и работают в носовой части, где чище воздух, ниже радиационный фон и температура в отсеках. «Чернорабочие» лодки — реакторщики, управленцы постоянно находятся в корме. Жар от турбины, температура — до сорока пяти, бесконечные микрорентгены… Их называют «маслопупами». Утех и других своя среда обитания, своя жизнь, свои порядки и обычаи. «Люксы» практически не бывают в кормовых отсеках, а «маслопупы» не вылазят с кормы — там они питаются, там же проводят досуг, даже кают‑компания у них своя. Между «кормовыми» и «носовыми» существует… не то чтобы антагонизм — это слишком сильно сказано, но определенное противостояние.

    Поэтому мичман Ивантеев согласился с Максимовым и, кивнув головой, подтвердил:

    — Точно козлы! — и покосился на торчащего в дверном проеме чужака, который тоже, по его мнению, являлся стопроцентным козлом и вонючкой, потому что ровным счетом ничего не делал, а только пялил свои бараньи глаза на падающих от усталости управленцев. Несмотря на жару, он не снимал легкой куртки, надетой прямо на голый торс.

    — Слышь, паря, как тебя зовут? — поинтересовался мичман.

    — Витьком, — вяло ответил чужак. Иногда его сменял на несколько часов другой такой же тип, очевидно, давая возможность отдохнуть. Но все равно вид у него был, как у вареного рака.

    — И какого хрена ты здесь стоишь? Знаешь работу — садись за пульт, не знаешь — иди к помпам!

    — Где сказали, там и стою, — безучастно отозвался чужак и отвернулся, давая понять, что не намерен поддерживать разговор.

    Ивантеев сжал могучую, покрытую мозолистой кожей ладонь.

    — Думаешь на чужом горбу в рай въехать? Мы пашем, а ты одним местом груши обиваешь! Нет, браток… Если отец с матерью тебя человеком быть не научили, то я научу!

    Мичман приподнялся из‑за пульта, но тут же плюхнулся обратно на жесткое сиденье железного креслица. Потому что вялость у чужака мгновенно прошла, а в руках появились пистолет и граната «Ф1» со зловеще надрубленным для образования осколков корпусом.

    — Сидеть тихо, лохи! — угрожающе процедил он. — Чуть что — прострелю башку! Или вообще взорву всех на хер! Хотите жить — делайте что говорят! Иначе — каюк…

    Перед моряками стоял совсем другой человек. Ловкость в обращении с оружием и легкость произнесения угроз выдавали немалый опыт в подобного рода делах. Максимов и Ивантеев были профессиональными военными, но они умели вести подводные бои с использованием технических возможностей корабля, поражающей способности ракет и торпед. К смертельной схватке лицом к лицу не был готов ни один из них.

    — Спрячь гранату, паренек, — сказал Ивантеев, чтобы сохранить за собой последнее слово. — Тут реактор. Соображаешь? Так рванет, что мама дома услышит!

    — А мне один хер, — чужак повесил оружие на пояс и, решив, что маскироваться больше не имеет смысла, снял куртку. Жилистый торс украшали несколько татуировок. Подводная лодка на предплечье, под ней даты: 1984‑1987. Такими матросы отмечали период срочной службы на флоте. На груди изображалась художественная картина: сидящий на остророгом месяце черт с гитарой и надпись: «Ну почему нет водки на луне?» Происхождение этой наколки тоже не вызывало сомнений.

    — И хватит про папу‑маму вякать. Я детдомовский.

    Внезапно из динамика внутренней трансляции загремел голос «деда»:

    — Вы что там, позасыпали все? Температура в турбине растет, а вы и в ус не дуете!

    — При чем здесь мы? — обиделся лейтенант. — Сазонов следит за уровнем масла!

    Оказалось, что матрос Сазонов заснул. Когда ситуацию исправили и доложили в центральный пост, «дед» разразился бранью.

    — Так мы все шапкой накроемся! Если не можем обеспечить сменность, надо всплывать и устраивать отдых!

    — Размечтался! — нарушил молчание Лисогрузов. — Сейчас нам всем такой отдых устроят — чертям тошно станет!

    И, тронув Чижика за плечо, спросил:

    — Этот особист ничего не выкинет? Не нравится мне, что он разгуливает здесь с пушкой.

    Чижик ничего не ответил. После первого столкновения с Лисогрузовым контрразведчик не появлялся в центральном посту. Главарь захватчиков посылал двух «горилл» на поиски, но дело кончилось ничем: перспектива нарваться на пулю в длинных, пугающе пустынных палубах вряд ли способствовала их старательности и особой тщательности. Известно было только одно: Лисков находится где‑то в корме.

    Контрразведчик действительно находился в восьмом отсеке, на третьей, самой нижней палубе. В случае необходимости он приготовился через небольшие лючки уйти в трюм. Хотя вероятность того, что придется это сделать, была невелика: обнаружить человека в почти незаселенном РПКСН очень трудно. Он устроился в длинной узкой щели между балластной цистерной и туннелем вала гребного винта. Из жилой каюты Лисков притащил матрац и подушку, из кормового камбуза прихватил хлеб, воду и консервы. Борт дышал холодом глубины и естественным образом охлаждал жаркую атмосферу кормы. Если бы не обильно стекающий по вогнутой стали конденсат, условия существования могли считаться почти комфортными. Но в моральном плане капитан третьего ранга чувствовал себя выбитым из колеи.

    У особиста особая работа. Он свободно заходит в каюту капитана или старпома. При его приближении перестают шушукаться матросы и строжают лицами офицеры. Он привыкает к собственной значимости и важности, к ореолу таинственности и могущества. И к тому, что его побаиваются — тоже привыкает. Но у любой медали есть и вторая сторона: именно он, а никто другой, обязан бороться с врагом. Правда, методы этой борьбы уже давно приобрели бюрократически‑канцелярские формы, обычным рапортом он способен причинить неблагонадежному человеку больше вреда, чем табельным пистолетом. Ручка гораздо привычней, и пользуется он ею каждый день, в то время как из пээма приходится стрелять раз в год, а то и реже. Но в сложившейся ситуации не срабатывает ни авторитет контрразведки, ни привычная система обеспечения безопасности подводного флота. Рапорты сейчас никому не нужны — надо идти и вступать в бой с бандитами: стрелять и получать ответные пули, схватываться в рукопашной, наносить ошеломляющие удары, применять боевые приемы борьбы, душить… И так до победы, освобождения корабля или собственной гибели.

    Но особист Лисков не боевой робот и не супермен из спецназа, умеющий только одно: физически уничтожать противника. Он всего‑навсего человек, и хотя когда‑то его учили стрелять и драться, без регулярного повторения навык пропал, и он превратился в обычного чиновника, вынужденного скрываться от особо опасных государственных преступников, захвативших боевой корабль.

    «Зашхерился, как таракан, — корил особист Лисков Лискова‑человека. — Это тебе не мичмана Рожкова в тюрьму сажать, не салагу‑первогодка прессовать! Пойди и покажи, чего ты стоишь! Есть пистолет, шестнадцать патронов — на всех хватит… А ты сидишь и жрешь, и кусок в горле не застревает!»

    Он действительно жадно ел хлеб с печеночным паштетом, первый раз за сутки, до этого мысли о еде не приходили в голову. А сейчас проснулся зверский аппетит, хотя он и понимал, что вряд ли заработал свой бутерброд, но морализируют на эту тему обычно сытые люди. Он хотел освободить родной крейсер и непрерывно искал подходящие варианты. Устраивать под водой пальбу… В мировой практике такого не было, даже в кинобоевиках не додумались отработать подобный сюжет. Решение должно быть управленческим…

    Подводный корабль состоит из десяти отсеков, и лишь главная палуба проходит сквозь все. Только по ней можно, отпирая и запирая за собой герметичные люки, пройти из кормы в нос и наоборот. Но при этом придется миновать центральный пост, а там главарь бандитов, который сразу же примет меры для нейтрализации офицера безопасности… Значит, он ограничен в передвижениях кормовой частью крейсера. Что можно сделать здесь? БЧ‑5! Ядерноэнергетическая установка — сердце корабля… Реактор производит пар, пар пробегает по паропроводам и крутит турбину с электрогенераторами. Турбина крутит вал винта, электрогенераторы вырабатывают электричество. Установив контроль над БЧ‑5, можно обездвижить лодку, лишить ее света и посадить на аккумуляторные батареи. И что дальше? Глаза, уши, управление кораблем находятся в носу, вне зоны досягаемости… И все же…

    Мысли Лискова прервались: корабль вновь стал набирать скорость и пошел в глубину. Это было похоже на маневр отрыва от преследующего «охотника».

    Особист не ошибся. «К‑755» уходил от преследования.


    * * *

    Многоцелевые лодки — охотники" называют «зверями», потому что по традиции им присваивают имена хищников. «Тигр» оправдывал свое наименование. Высокоскоростной, маневренный, прекрасно вооруженный, он обладал отменным чутьем и мог даже на третьи сутки определить слаборадиоактивный кильватерный след, оставленный возможной «добычей».

    Отработав учебную задачу, «охотник» уже возвращался на базу, когда в отсеках раздались сигналы боевой тревоги. Приказ на перехват привел в нервозное возбуждение весь экипаж, а для капитана второго ранга Шелковского стал боевым крещением в должности командира корабля. Изменив курс, «тигр» направился в указанный квадрат. Наплевав на скрытность, Шелковский развил тридцать семь узлов, «охотник» издавал дикий акустический рев и сам практически потерял возможность «смотреть» по сторонам. Сейчас главным было не акустическое «зрение», а «обоняние» сверхчувствительных радиометров. Два опытных дозиметриста не отрываясь следили за тоненькими стрелками приборов.

    В отличие от «барракуды», где некомплект экипажа составлял восемьдесят процентов, на «тигре» режим службы был обычным. Несла вахту одна смена, спала вторая, отдыхала, бодрствуя, третья. Кок с помощниками готовил обед. Наверное, флот, особенно подводный, — единственный род вооруженных сил, где кормят по норме: украсть продукты здесь затруднительно. Правда, плутоватые прапорщики и их начальники из продовольственной службы воруют все что можно, еще на берегу, но командиры‑подводники обычно вырывают свое из глубоких интендантских глоток. Шелковский всегда грозил им шестимесячной «автономкой»: «Попрошу прикомандировать к лодке, чтобы реактор вблизи почувствовали…» Аргумент казался убедительным: в подводное плавание тыловики не рвались. Поэтому сейчас прилегающие к камбузу стальные коридоры наполнял аромат густого наваристого борща. На некотором расстоянии он рассеивался, разбавляясь запахами железа, солярки, машинного масла, нагретого металла, потных человеческих тел и запахом смерти, исходившим от шести носовых торпедных аппаратов, хищно нацеленных в водную толщу.

    Тоненькие стрелки на радиометрах дернулись и ушли вправо.

    — Есть фон! — доложил основной дозиметрист, и дублирующий почти одновременно подтвердил:

    — Есть фон!

    Шелковский встрепенулся. Он стоял на месте командира в застегнутой на все пуговицы белой форменной рубашке с черным галстуком. Несмотря на жару, он всегда выходил в центральный пост одетым по всей форме, чтобы подавать положительный пример подчиненным. Хотя те, как правило, несли вахту без рубашек.

    Стрелки вернулись на место.

    — Зона кончилась! — прозвучал доклад. — Кончилась зона! Ширина следа триста метров.

    — Руль влево, разворот на сто восемьдесят градусов, — скомандовал Шелковский, доставая из кармана брюк маленькую изогнутую трубку.

    — Есть разворот на сто восемьдесят! — голый по пояс рулевой шевельнул рычагами управления. Сила инерции бросила всех вперед: лодка закладывала лихой самолетный вираж.

    Шелковский набил трубку. В мире, где качество и количество воздуха ограничено мощностями регенераторов, курить запрещено, но для командира делается исключение. Потому что командир — царь и бог подводного корабля, он знает и умеет то, чего не знают и не умеют другие, именно его команды могут спасти всех запертых в герметичной стальной коробке, если наступит критический момент. Пожелтевший на фаланге палец утрамбовывал душистый табак.

    — Есть фон!

    Казалось, командир хочет спрессовать желтые листочки в твердый опиумный комок и все его внимание сосредоточено на трубке, пальце и табаке. На самом деле он просто занимал себя, чтобы быстрее шло время. Через несколько минут «охотник» возьмет след. Два простейших измерения покажут направление погони. Кильватерный след конусом расходится за кораблем, пересекая его несколько раз, преследователь определяет, в какой стороне вершина.

    — Зона фонирования закончена. Ширина следа — двести восемьдесят метров!

    — Руль вправо, поворот на девяносто градусов! — приказал Шелковский. — Ход двадцать пять узлов!

    Следовало сделать еще один контрольный замер — не случайно ли это сужение… Но он доверял интуиции и не хотел зря тратить время.

    «Охотник» лег на курс. Командир сунул трубку обратно в карман. Манипуляции с ней помогали успокоить нервы, как перебирание четок. Курить в корабле он избегал, чтобы не подавать подчиненным дурных примеров.

    — Есть цель, расстояние пятнадцать кабельтовых, повышенный уровень гидроакустического поля, курс… — доложил акустик.

    — Самый полный, — скомандовал командир. Если добыча не считает нужным маскироваться — тем хуже для нее. Корпус «тигра» задрожал, «охотник» рванулся вперед.

    — Произвести идентификацию цели!

    Каждый корабль обладает собственным гидроакустическим портретом, неповторимым, как отпечаток пальца. Фонограммы шумов всех своих и иностранных подлодок собраны в специальных альбомах, позволяющих опознавать их на значительном расстоянии.

    — Дистанция не позволяет зафиксировать все параметры, — ответил акустик.

    — Ладно, подождем, — Шелковский повернулся к вестовому. — Принеси мне чаю. Крепкий, две ложки сахара.

    Даже всезнающий командир не знал, что ему предстоит. «Перехватить и уничтожить». Обычно такие вводные поступают во время широкомасштабных маневров. Тогда роль цели играет списанная баржа. Впереди же настоящая АЛЛ! С сорок пятого года подобные команды не отдавались всерьез. Значит, незапланированные учения в условиях, приближенных к боевым. А может, экзамен для нового командира…

    С трудом удерживая равновесие, как в несущемся на всех парах поезде, вестовой нес чай. Его качало, дымящаяся янтарная жидкость выплескивалась на блюдечко и брызгала на пальцы. Парень болезненно морщился.

    — Дистанция двенадцать кабельтовых. Уровень поля снизился, — доложил акустик.

    Шелковский отхлебнул обжигающий терпкий напиток. Сейчас начнут маскироваться, маневрировать, ставить завесу… Ну ладно, поиграем.

    — Цель идентифицирована: РПКСН «К‑755», «барракуда», — прозвучал следующий доклад.

    «Барракуда», «барракуда», что‑то знакомое… На ней же плавал Сашка Чижик, — вспомнил кавторанг. — Какого черта они ее подставляют? «Уничтожить…» Вот идиоты! Надо связываться с базой, пусть вразумительно скажут, чего хотят…"

    Связь «лодка‑берег» — сложная техническая задача. Гидроакустические сигналы распространяются в воде, но гаснут в воздухе, радиоволны не проходят сквозь воду. В принципе, надо подвсплывать на перископную глубину, выдвигать антенну… Но это приведет к потере времени, да и цель может уйти…

    — Отстрелить радиобуй! — он допил чай, не глядя протянул стакан назад и, подойдя к кабинке радиста, личным кодом зашифровал радиограмму: «Цель обнаружена и идентифицирована как РПКСН „К‑755" „барракуда". Осуществляю преследование. Жду дальнейших указаний».

    Полуметровый шар отделился от лодки и понесся вверх сквозь водную толщу. По инерции он высоко выскочил в воздух и, подняв тучу брызг, шлепнулся обратно на поверхность. Уходящий к «охотнику» трос тащил радиобуй за собой, но это не мешало сеансу связи.

    «Обнаруженную цель задержать, при невозможности — уничтожить». Шелковский прочел шифрограмму дважды и вопреки инструкции не сжег, а вложил в карман рубашки. Похоже, она ему пригодится, когда придется оправдываться.

    — Второй и пятый аппараты зарядить «пистолетными», — скомандовал он. С технической стороны полученная задача не представляла сложности. На борту «тигра» имелись тридцать противокорабельных, противолодочных и универсальных торпед как с обычными, так и с ядерными боеголовками. В том числе две торпеды‑ракеты, развивающие скорость до двухсот километров в час и позволяющие производить прямой, так называемый «пистолетный» выстрел. Шелковский любил прямую паводку и всегда поражал учебные цели первой торпедой.

    Но что стоит за всем этим? Военный человек не должен напрягать мозги, анализируя приказы. Приказы не обсуждаются, они исполняются — так учили курсантов в свое время преподаватели Ленинградского высшего командно‑инженерного училища подводного флота.

    — Если ты задумался — правильный приказ или нет, ты уже не командир, — говаривал начальник курса кап‑три Гаевский, отличавшийся философским складом ума и образными примерами. — Тогда снимай форму, приводи блядей с Невского, они лучше тебя скомандуют.

    Правда, со времен учебы отношение к приказам сильно изменилось, как, впрочем, и к другим ценностям, казавшимся незыблемыми. Раньше получил шифрограмму: «Нанести удар баллистической ракетой со специальной боевой частью по городу Москве», шарахнул, и знаешь — орден гарантирован. Теперь нет ничего святого и беспрекословного, можно исполнить приказ и остаться виноватым. Те, у кого на погонах больше звезд, при любом осложнении охотно выставляют исполнителя козлом отпущения.

    Сашка Чижик, с которым они четыре года спали на соседних койках в училищной казарме, рассказывал, как начальники разного уровня поломали ему жизнь и загнали к черту на рога. Парень всегда был добросовестным, честным и пробивался без мохнатой руки, своим горбом… Учился почти отлично, Шелковский частенько у него списывал, на ту же «барракуду» попал старпомом в тридцать один год — завидная карьера! По вине американского капитана столкнулся с АПЛ США, обошелся без повреждений, и тем не менее выкинули из атомного флота, как щенка… Командовал дизелькой, тоже пострадал за чужие грехи и гниет сейчас на базе списанных субмарин в Ракушке без всяких перспектив…

    Шелковский вспомнил, что обещал ему помочь, но за хлопотами, связанными с новым назначением, начисто забыл об этом. Ему стало стыдно. «Сытый голодного не разумеет. Он мне жаловался на несправедливости судьбы, а я командирской должности радовался, скотина! Вернусь на базу, обязательно похлопочу за Сашку… Мой старпом через пару месяцев списывается, пусть переводят на его место!»

    Капитан‑лейтенант Чижик находился гораздо ближе, чем предполагал его старый друг. Расстояние между лодками сократилось до девяти кабельтовых. По прощупывающему сигналу гидролокатора на «барракуде» обнаружили преследование. Оторваться не удавалось, оставалась слабая надежда на маневрирование. Но с неукомплектованным экипажем выполнять сложные маневры довольно трудно…

    — Приготовить заслоны и имитатор! — скомандовал капитан‑лейтенант.

    — Вас по гидроакустической связи, — почтительно доложил акустик. Чижик перехватил настороженный взгляд Лисогрузова.

    — «Барракуде» сбавить ход до пяти узлов и идти на всплытие, — услышал он искаженный помехами голос. — В противном случае будете уничтожены.

    — Ну что там? — спросил Лисогрузов. Предводитель захватчиков потерял обычную уверенность и по тону чувствовалось: он понимает, что дело кисло.

    — Поставить акустический заслон, — не отвечая, скомандовал Чижик. Ему было неприятно ощущать себя заодно с бандитами да еще в противостоянии со своим флотским коллегой. Но он и так предал всех кого мог. А первый шаг по кривой дорожке определяет и весь дальнейший путь.

    Патрон гидроакустического подавления отделился от крейсера, выпуская через крохотные отверстия облако сжатого газа. На экранах «охотника» цель исчезла: миллионы газовых пузырьков образовали завесу, от которой отражались ультразвуковые волны локатора. Торпеды с акустическим наведением в подобной ситуации были бесполезны.

    — Пустить имитатор прямо по курсу! — прозвучала в центральном посту «барракуды» следующая команда. — Руль десять градусов вправо, погружение сто метров!

    Самоходный имитатор имеет длину около трех метров, диаметр двадцать пять сантиметров и весит сто сорок килограммов. Но этот небольшой прибор воспроизводит весь спектр акустических и динамических характеристик подводной лодки. На приборах противника он выглядит как полномерный атомоход.

    Когда газовая завеса рассеялась, на экранах «тигра» вновь появилась «барракуда», следующая прежним курсом. Шелковский напряженно рассмеялся.

    — На дураков рассчитываешь, братец? Так поищи их в другом месте!

    Действительно, зачем выставлять завесу, если не собираешься менять курс? Значит, внимание отвлекает имитатор, а цель выполняет маневр отрыва! Простая логика обрекает хитрость противника на полный провал.

    Но где искать цель? У Шелковского имелся ответ и на этот вопрос. Если человеку все равно, куда поворачивать, он неосознанно выбирает направление более развитой руки. Капитан пытается максимально изменить курс, но на скорости предельная величина маневра составляет десять градусов, иначе сила инерции перевернет все в лодке вверх тормашками. Значит, маневр отрыва по курсу скорей всего десять градусов вправо. Отрываясь от преследования, никто не пойдет к поверхности — бегут всегда в пучину, при этом угол погружения тоже ограничен гидродинамическими характеристиками подводного корабля: глубина нырка от семидесяти до ста сорока метров, а человеку в спешке свойственно выбирать круглые цифры…

    — Десять градусов вправо, погружение сто метров! — Щелкове кий вспомнил, что этим премудростям их учил профессор Хвощ. Он пропустил лекцию по уважительной, для себя, причине: ходил к врачу лечить гонорею. А потом переписал конспект у Сашки. Тому тоже была назначена процедура в связи с тем же самым недугом, но он пропустил укол и промывание, зато законспектировал «Тактику подводных лодок». Железный парень!

    — Цель обнаружена. Дистанция восемь кабельтовых! — бодро доложил акустик.

    — Вот так! — от избытка чувств Шелковский ударил кулаком в ладонь. Когда они встретятся с Чижиком, надо будет рассказать, как пригодился его конспект. Ну а пока…

    — Второй аппарат к залпу товьсь!

    В радостном возбуждении победителя командир «тигра» взял микрофон.

    — Кто ж так выполняет маневр отрыва? Да если блядей с Невского привести, они и то лучше сделают! Глуши двигатель и всплывай! А не то «пистолетным» потоплю, и никакой заслон не поможет!

    — Генка, ты? — отозвалась цель. — Давай, топи, это самое лучшее…

    — Как «топи»! — возмутился в центральном посту «барракуды» Лисогрузов. — Какой Генка? Ты что, спятил?!

    Но Чижик уже не обращал на него внимания. То, что преследовал его лучший друг, сломило капитанлейтенанта окончательно. Судьба много раз поворачивалась к нему спиной и сейчас состроила последнюю гримасу.

    — Второй аппарат к залпу готов, — доложили из торпедного отсека. Но командир «тигра» пребывал в таком же ошеломленном оцепенении, как и командир «барракуды». Стоит произнести короткое слово «залп», и приказ командующего флотом будет выполнен. На дистанции в несколько километров, в непроглядной черноте двухсотметровой глубины последствия прямого попадания не видны и выполненная задача носит довольно абстрактный характер. Но сейчас он точно знал, что убьет Сашку Чижика! Какой черт снова занес его на «барракуду», какие обстоятельства привели к приказу на уничтожение, почему в центре чрезвычайных событий снова оказался этот хронический неудачник — ничего этого Шелковский не знал. Но совершенно точно знал одно: убивать товарища он не станет! Воинский долг, присяга, обязательность приказа… Значимость этих понятий отодвинулась на второй план. Как шелуха, отлетели должности, звания, субординация… Осталось одно, очень простое и понятное: Генка Шелковский не станет стрелять в Сашку Чижика!

    — Готовность понял, — наконец нарушил он молчание. Теперь надо очень осторожно выходить из ситуации. Чтобы никто и никогда не смог подкопаться к нему.

    — «Барракуде» сбавить ход до пяти узлов и всплыть на поверхность! — механически повторил Шелковский. — В противном случае будете потоплены!

    В центральном посту много глаз и ушей. Особист будет проводить оперативную проверку причин невыполнения приказа. Поэтому он говорил все, что должен был сказать. Хотя и не собирался делать то, о чем говорил. Но проникнуть в душу человека не дано никому на земле, даже особому отделу флота. Через пятнадцать‑двадцать миль начинаются большие глубины — до трех тысяч метров. «Барракуда» имеет титановый корпус и может погружаться на километр. Предельная глубина для «тигра» — триста пятьдесят метров. Так что все должно решиться само собой. Разные технические возможности — вполне объективная причина…

    Монотонные требования сбавить ход и всплыть бесконечно повторялись в центральном посту «барракуды». Чижик все понял. Он знал характер Шелковского: тот всегда делал, что обещал. И если бы собирался топить, то крейсер с развороченной кормой уже лежал бы на дне. Генка отпускал его. Они приближались к океанской впадине. Глубина росла. Пятьсот метров, семьсот, восемьсот…

    Уже можно нырять. Но имелась одна загвоздка: возможность погружения АПЛ с титановым корпусом на тысячу метров была чисто теоретической, расчетной, потому что существовала только на бумаге. Ни одного глубоководного погружения в мире не производилось. «Барракуда» являлась второй лодкой титановой серии, и после столь же глупой, сколь и трагической гибели «Комсомольца» ее не решались отправить на рискованный эксперимент. Впрочем, другого выхода не было.

    — Погружение восемьсот метров! — приказал Чижик.

    Бесцветный рулевой испуганно оглянулся на Лисогрузова, но выполнил команду. Кормовые рули и напоминающие крылья рули на рубке медленно отогнулись вниз, и набегающий водяной поток направил «барракуду» в пучину.

    — «Барракуде» сбавить ход до пяти узлов и всплыть, в противном случае будете потоплены! — терпеливо передавал Шелковский. Но его никто уже не слушал. Ракетный крейсер косо падал в океанскую толщу.


    * * *

    — Здравствуй, дорогой! — услышав голос Верлинова, Горец вздрогнул. Он понимал, что сейчас генерал выполнит одну из своих угроз. Или сразу несколько.

    — Хочешь поговорить со своим родственником? — Наступила недолгая пауза, и в трубке раздался голос дяди Исы.

    — Это ты, Магомет? — дядя Иса говорил, как всегда, спокойно. — Ну и что страшного? Получу за этот штык пять лет — всего и делов! Не делай для них ничего. Делай то, что я тебе сказал. А обо мне не беспокойся. И адвоката не надо, год больше, год меньше — какая разница? Ты меня понял?

    — Я тебя понял, дядя. Дай ему телефон.

    Если бы речь шла о следователях, адвокатах, суде и незаконно хранимом штыке, Тепкоев бы не беспокоился: это дела привычные, которые легко и просто улаживаются. Но этот дьявольский Верлинов оперирует совсем другими категориями: кольями, заложниками, кровной местью. А это дает поводы для самого серьезного беспокойства даже невозмутимому Горцу.

    — Ясно, Магомет? — с нехорошей вкрадчивостью осведомился Верлинов. — Как понимаешь, это только начало.

    — Через час она будет дома, — тяжело дыша, произнес Тепкоев. — Ты делай как знаешь, но помни: мы враги!

    — Да уж точно не друзья, — подтвердил генерал. — Когда она придет, я отдам Ису следователю. Попробуй его выручить.

    Горец со злостью бросил трубку.

    Верлинов придвинул последний отчет из‑под земли. Группа аудионаблюдения докладывала, что обращение мнимого президента произвело эффект разорвавшейся бомбы. От бесстрашия и демонстративной бравады боевиков ничего не осталось, они озабочены грозящими последствиями и склонны сдаться. Главарь удерживает их страхом, одного «гвардейца» он застрелил, чем остальные тоже крайне недовольны. Вряд ли при штурме деморализованные бандиты окажут серьезное сопротивление. Но пульт управления Бузуртанов намертво привязал к руке и намерен в любую минуту нажать кнопку.

    Сейчас самый подходящий момент для начала операции. Но есть загвоздка… Генерал снял трубку внутренней связи.

    — Как у вас дела? — не здороваясь, спросил он.

    — Задача не имеет технического решения, — в очередной раз сообщил Лыськов. — По крайней мере без непосредственного контакта.

    — А что Евсеев?

    — Не знаю, — не скрывая раздражения, ответил Лыськов. — Мы ему показали схему, принесли тумблеры включения… Но что толку?

    — Передайте Федору Степановичу трубку.

    Сейчас все зависело от того, что скажет неприметный усталый человек с глазами неудачника.

    — Кажется, я разобрался, — неуверенно проговорил Евсеев. Если бы не комплексы и старомодные принципы, он мог быть долларовым миллионером, одним из хозяев сегодняшней жизни. Впрочем, когда‑то такие комплексы назывались совестью, порядочностью и другими отмершими сейчас названиями.

    — Вы сможете запустить двигатель? Хорошо подумайте, это очень важно, ошибки быть не должно.

    — Я представляю, как это сделать. И смогу замкнуть нужную цепь. Но что произойдет потом — гарантировать не могу. Вдруг он не включится? Или там нет горючего? Или…

    — Ясно. Спасибо. Сейчас вас отвезут ближе к месту и вы попытаетесь сделать все, что от вас зависит.

    Верлинов отдал необходимые распоряжения и откинулся на спинку кресла. Он сделал все, что мог. Теперь оставалось ждать результатов.

    Почти сразу зазуммерил телефон. Генерал схватил его, как выпавшую из рук солдата‑первогодка взведенную гранату.

    — Что нового, папа? — послышался плачущий голос дочери. — Я уже не могу, наелась таблеток и все равно вся дрожу…

    — Скоро она должна быть дома. Борька с тобой? Дай мне его.

    — Слушай, деда, с нами теперь живут три новых дяди, — возбужденно сообщил внук. — У одного есть автомат, такой маленький, он мне показывал, но потрогать не дал. Ты разрешишь им поиграться?

    Верлинов почувствовал, как тает ледяной ком в груди. Если взять на руки невесомое теплое тельце и прижаться лицом к мягким шелковистым волосам, то можно снять чудовищное давление невидимого пресса, который вжимает его в землю вот уже несколько суток.

    — Разрешишь? Скажи! Ну пожалуйста…

    Верлинов молчал. Он не владел голосом, на глаза навернулись слезы. Такого с ним никогда не было. И пресс, давивший его всю жизнь, никогда особенно не ощущался. Просто сказывается возраст, накопившаяся усталость и сожженные бесконечными перегрузками нервы. Пора на покой. Хотя он не умеет и не сможет жить в покое.

    — Посмотрим, — справившись с собой, наконец сказал он. — Сидите дома и никуда не выходите. Так надо.

    Не успел он положить трубку, как раздался пронзительный тон оперативной радиосвязи.

    — Мы готовы, — доложил Васильев. — Заняли исходные позиции, ждем времени "Ч". За стеной все спокойно.

    Временем "Ч" генерал назначил шестнадцать часов. До него оставалось десять минут. Если начать сейчас, то к шестнадцати все разрешится. Велик соблазн скорей покончить с томительным ожиданием, но, когда в деле задействовано много людей, менять планы на ходу, мягко говоря, неполезно.

    — Действуйте по графику. Удачи, — обычным голосом сказал Верлинов и отключился.

    Для ударной группы, засевшей под глухой стеной бузуртановского лагеря, минуты тянулись еще медленнее, потому что, возможно, это были последние минуты жизни. Обвешанные оружием люди с недоумением смотрели на сугубо штатского человека в гражданском, изрядно поношенном пальто, который уперся руками в грубую каменную кладку и сосредоточенно задумался. Евсеев «видел» застрявший в породе подземоход, его электрическую начинку и «искал» тумблеры запуска двигателя. Переплетение проводов, резисторов, конденсаторов, микросхем выглядело совсем не так, как на чертежах. Кажется, вот эта цепь… Нет, эта…

    Он не зря требовал показать переключатель «в натуре»: представление о внешнем виде здорово помогало отыскать нужный предмет. Вот и знакомые очертания…

    — Время, — тихо шепнул стоящий сзади Васильев. Он один знал о возможностях индуктора, и хотя не слишком верил в чудеса, но запомнил слова Верлинова: «Этот дядя может решить все задачи вашей группы». А не доверять генералу у него никогда не было ни малейших оснований.

    Евсеев напрягся, будто пытался руками продавить каменную стену. На глубине пятидесяти метров в коническом теле подземохода переключатель запуска двигателя едва заметно дрогнул и двинулся к позиции «включено». По лицу индуктора катился пот, глаза закатились, казалось, сейчас он упадет в обморок. Тумблер щелкнул, замыкая цепь. С воем включилась рыхлящая фреза, побежали вдоль корпуса направляющие спирали «архимедова винта». Впереди была полость, и машина провалилась сразу на пять метров.

    — Получилось, — еле вымолвил индуктор и, вытерев пот с лица, повторил уже громче:

    — Получилось, я ее запустил!

    — Кого он запустил? — спросил кто‑то из спецназовцев, но Васильев пресек ненужные разговоры.

    — Всем сорок метров назад, лечь! После взрыва — атака!

    Ильяс Бузуртанов находился в крайней степени возбуждения и гнева. Его бойцы, которые считались лучшими из лучших, оказались обычными трусами, недостойными носить звание мужчины. И они осмеливаются ставить ему ультиматум!

    — Скажите всем, что мы выполним свой долг до конца! — сдерживаясь, чтобы не переступить грань, за которой для кавказцев нет ничего, кроме смертной вражды, произнес он. — Вот наш долг!

    Подняв левую руку, он показал намертво привязанный к ней пульт дистанционного управления. Правая рука настороженно лежала на столе, рядом с шапкой, под которой прятался «ПСС».

    — Каждого, кто захочет предать интересы Ичкерии, я расстреляю лично! Вы видели, как я это делаю.

    Трое делегатов молчали. Но они не понурились, признавая силу старшего, а дерзко сверлили его горящими глазами. Это было плохим признаком.

    — Не только ты умеешь убивать, Ильяс. У нас тоже есть оружие, — дерзко ответил двадцатилетний Абуизид — брат Битого Носа. Он чувствовал поддержку и обычно вел себя очень независимо. Сейчас он претендовал на роль нового лидера. Это всегда связано с риском для жизни, но пацан надеялся, что могущество старшего брата защитит его лучше любого бронежилета. И ошибался, потому что Бузуртанов твердо решил умереть, а смертники ничего не боятся.

    — Ты хорошо обдумал свои слова, Абуизид? — спокойно спросил Ильяс, но от вопроса повеяло холодом могилы. Все трое поняли, что сейчас произойдет, двое попятились, а молодой Татаев судорожно рванул с плеча автомат. Но он не успевал: Бузуртанов недаром держал свой страшный бесшумный пистолет под рукой, и черный глазок уже дышал смертью в лица всех троих.

    И тут произошло то, о чем впоследствии долго вспоминали и в Москве, и в республике и что однозначно расценивалось, как вмешательство Аллаха, покаравшего безумца. С пола взметнулся черный шнур кабеля, неведомая сила рывком развернула Бузуртанова и выбросила из палатки так, что он телом оторвал закрывавший вход полог и сбил с ног нескольких из толпившихся вокруг «гвардейцев». Змеящийся шнур стремительно потащил Ильяса по бетонному полу и до половины вогнал в зловеще чернеющую расщелину, так что на поверхности остались только отчаянно дергающиеся ноги. Кабель натянулся, продолжая движение под землю, но Бузуртанов застрял намертво и превратился в своеобразный якорь для подземохода. Конечно, удержать мощную машину он не мог, и освободить руку не мог тоже. Поэтому неоднократно повторяемая фраза: «Пульт отберут только вместе с рукой» — оказалась пророческой. Нечеловеческий крик, приглушенный слоем бетона, известил, что кабель оказался прочнее человеческой плоти. Ноги перестали дергаться.

    Опасливо подошедшие «гвардейцы» хотели вытащить бывшего предводителя из расщелины, но тут послышался взрыв, по туннелю пронеслась упругая воздушная волна, пахнущая цементной пылью и тротилом, а вслед за волной ворвались молчаливые темные фигуры с яркими лучами подствольных прожекторов. Завертелась бестолковая и страшная лента подземного боя. Автоматы атакующих имели глушители, поэтому бой был почти немым. Попавшие в световой луч «гвардейцы» резко дергались, принимая телами профессионально короткие очереди, и черными кулями валились на серый бетон. Только несколько человек попытались открыть ответный огонь, остальные быстро вскидывали руки, но реакция спецназовцев не отличалась разнообразием и черных кулей становилось все больше.

    Васильев сразу рванул в «штабную» палатку, но, кроме забившейся в угол Машки, никого не обнаружил. Не было и пульта управления — главной цели штурма. Когда все закончилось, он обследовал туннель и обнаружил погибшего ужасной смертью Бузуртанова. Поза трупа подсказала и судьбу пульта.

    На поверхности, у вентиляционной башенки, бойцы ударной группы столь же быстро, хотя и менее кроваво расправились с остальными людьми Горца. Майор Васильев по оперативной связи соединился с Верлиновым.

    — Мы закончили. Пульт ушел под землю вслед за зарядом. Трое пленных внизу, двенадцать задержанных наверху. Бузуртанов мертв. С нашей стороны потерь нет.

    Верлинов перевел дух.

    — Задержанных передайте милиции и возвращайтесь на базу. Евсеева отвезите домой, скажите, что завтра он получит шестимесячный оклад и две квартальных премии. О его роли никому ни слова.

    Генерал взглянул на часы. Шестнадцать двадцать. Пора бы уже… Опережая недодуманную мысль, зазвонил телефон.

    — Я дома, — спокойно сказала жена. — Ты знаешь, они были довольно почтительны, особенно в конце. Мне показалось, что они тебя боятся.

    — Так и должно быть, — ответил Верлинов тоном, каким говорят о совершенно обыденных вещах. — Но не исключены рецидивы. Из дома пока не выходить.

    Только теперь он вздохнул полной грудью.

    В принципе, этого можно было и не делать, но генерал набрал личный номер Горца.

    — Ису я отвезу туда же, где взял, и даже не буду контролировать следствие, — не тратя время на предисловия, произнес он. — Бузуртанов и почти все твои в туннеле убиты, вопрос снят.

    — Имей в виду, ты мой кровник, — глухо предупредил Горец. — Дело не в паршивых двух миллионах, дело в моем друге.

    — Какие миллионы, какой друг? — удивленно спросил генерал.

    — Ты все знаешь. Два зеленых лимона и Лечи Эранбаев на тебе. На деньги мне плевать, а кровь у нас не прощают.

    Верлинов положил трубку. Он устал разгадывать загадки. Больше всего ему хотелось отключить связь, посидеть расслабленно и неподвижно минут двадцать, а потом отправиться домой. Но теперь следовало отчитаться перед своими работодателями. И он поехал в Кремлевскую больницу.


    * * *

    — Чего это он, словно я? — ворчливо спросил Президент, просматривая кассету с выступлением двойника. Он лежал на плоской подушке, и смотреть было явно неудобно. К тому же от висящей над ним стеклянной колбы тянулась к игле в вене резиновая трубка. Розоватая жидкость равномерно капала восемь раз в минуту: кап, кап, кап… Именно восемь раз, Верлинов посчитал.

    — Я ведь так не соглашался… Ну да если подействовало… Ладно.

    И уже одобрительно осмотрел Верлинова.

    — Значит, без потерь? — спрашивал он почемуто у Коржова. Тот кивнул:

    — Точно так, без потерь, — и поспешно добавил:

    — Генерал предлагает использовать эту запись официально. Переснять с вашим участием и передать по всем каналам. Разумеется, с выполнением обещаний.

    — Да вы что? — седая бровь недовольно полезла вверх. — Разве сейчас так можно? Меня тогда просто съедят… И наши, и те… Что скажет Билл, что подумает Гельмут? Это же… Нецивилизованно…

    Коржов почтительно покивал.

    — Я примерно так и объяснял, но генерал настаивал, чтобы доложить вам.

    — Что настойчивый, хорошо. И операции проводит умело. Он ведь не первый раз отличается… Проявляет, так сказать, верность и преданность…

    Верлинова покоробило, но вида он не подал. На этом уровне не высказывают недовольства. По крайней мере он о таких случаях не знает. Попасть к Президенту в больницу — большая честь, которой удостаиваются немногие. Сам выглядит неважно, ему бы лежать спокойно под капельницей, а не обсуждать важные дела. Но тогда придется уйти в отставку, а кто в России добровольно отдает власть?

    — Знаешь что? — Президент обращался напрямую к начальнику СБП, будто Верлинов являлся неодушевленным предметом. — Поручи ему подготовить мои переговоры. Ну, замену…

    — «Рокировку»? — переспросил Коржов.

    Хозяин кивнул и отвернулся, давая понять, что прием закончен.

    — Это надо сделать очень чисто, — объяснял задачу Коржов в своем кабинете, примыкающем к палате больного. — Настолько чисто, что я сомневаюсь в возможностях любой силовой структуры. Ведь все они разложены и кишат предателями, к тому же давно разучились работать по‑настоящему. И национальная специфика… Он не выезжает из республики, где большинство населения считает его богом… Подобраться практически невозможно. Традиционные способы: снайпер, управляемая мина — не годятся. Человеческий фактор следует вообще свести к минимуму, вам необходимо найти в первую очередь техническое решение…

    Возвращаясь домой, Верлинов думал над словами начальника СБП. В истории человечества покушения на государственных и политических деятелей совершались столько раз, что можно составить целую энциклопедию. Яд, кинжал, удавка, пуля, взрывчатка, выпущенный в вертолете усыпляющий газ… Здесь трудно придумать что‑нибудь новое. Тем более что любое техническое решение подобного рода опирается на человеческие качества. Бут стрелял в упор из капсюльного пистолета, Освальд — с дальней дистанции из «манлихера», Меркадер и вовсе действовал ледорубом. И понятно, что не пистолет, не «манлихер», не тем более ледоруб определили успех задуманного, а комплекс неполноценности неудавшегося актера, шизофренические черты бывшего морского пехотинца и болезненное честолюбие агента НКВД.

    Машина выехала на Манежную площадь. Несмотря на мороз, здесь собралась толпа с мегафонами и плакатами. "Мир Чечне! ", "Долой имперские амбиции! ", "Свободу чеченскому народу! ". Верлинов всматривался в лица митингующих.

    Изможденные тревогой солдатские матери, которые, естественно, против любой войны, если там могут погибнуть их дети. Но они не понимают, что чем больше нерешительности и проволочек, тем длинней бойня и тем больше жертв. Как не понимают и того, что их святые чувства используют в своих интересах те, которым наплевать и на гибнущих молодых людей, и на величие и целостность России, которые сколачивают миллиарды на крови и страданиях, а потому заинтересованы, чтобы все это продолжалось как можно дольше.

    Смуглые представители чеченского народа, не стесняющиеся сами себе требовать свободу и не опасающиеся упрекать Россию в ущемлении прав человека, геноциде, нарушении международных норм и европейских стандартов. Когда интернациональный грузин Иосиф Джугашвили одним махом выселил их предков с родных земель, никто не осмелился даже пикнуть в знак протеста, не говоря уже о том, чтобы поставить под сомнение соблюдение самой демократической в мире сталинской Конституции. А сейчас толстощекий усатый молодец безбоязненно держит транспарант: "Позор нарушителям хельсинкских соглашений! Свободу Чечне! ", и не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять — под свободой и соблюдением он понимает свое право, не работая, жить в столице имперской России, широкомасштабно грабить москвичей и иногородних, раскатывать на «Мерседесе», шиковать в ресторанах и казино, трахать российских женщин, калечить и убивать мужчин и оставаться совершенно безнаказанным.

    Нервозные, с желчными лицами, «правозащитники» всех мастей, которым нужен любой повод, чтобы показать себя — таких умных, красиво говорящих, принципиальных и бескомпромиссных. — Когда инакомыслие считалось еще более тяжким грехом, чем хищение социалистической собственности, и тщательно искоренялось Пятым управлением КГБ СССР, Верлинов с сочувствием относился к людям, жертвующим свободой за право открыто высказывать свои мысли, хотя и тогда понимал, что старательно взращиваемые ими фанатизм и упрямство вряд ли можно считать лучшими качествами человеческой натуры. Но время изменилось, диссидентов выпустили на свободу, реабилитировали и на волне демократических перемен приставили к кормилу власти… И тут выяснилась ужасная вещь: они ровным счетом ничего не умеют! Кроме одного — возражать и не соглашаться, критиковать и протестовать, митинговать и объявлять голодовки. Теперь, когда Пятое управление кануло в Лету, шумное племя несогласных многократно возросло, потому что делать паблисити на противостоянии с государством проще и безопасней, чем даже ездить «челноком» в Турцию. Лица без определенных занятий, электрики и санитарки, вдовы известных ученых, непризнанные гении с необыкновенной легкостью присваивают некогда гордый и опасный титул правозащитника, обрекая себя на необходимость не соглашаться с властью ни в чем и никогда. Если завтра правительство примет решение о бесплатном кормлении населения красной рыбой, эти бедняги будут вынуждены противиться, мотивируя протесты заботой о поголовье осетровых пород, либо беспокойством о физическом и нравственном здоровье сограждан, либо чем‑то еще столь же важным и убедительным. Их правильные выкрики: «Немедленно остановить войну! Прекратить смертоубийство! Войска, вон из Чечни!» — ровным счетом ничего не стоят, ибо они не знают, как надо «остановить» и «прекратить», и не хотят знать, что если убрать войска, то война вспыхнет с новой силой, умножая те самые смертоубийства, против которых они якобы выступают.

    Верлинов раздосадовано отвернулся. Похоже, что анекдот про любящего хозяина, который рубил собаке хвост по кусочкам, «чтоб не так больно», перестает быть анекдотом. Ведь единственным лозунгом, который объективно отвечает интересам всех митингующих, кроме, пожалуй, усатого молодчика, мог бы стать такой: «Уничтожить чеченских бандитов за три дня! Восстановить закон и порядок в Чечне и во всей России!» Но почему‑то это никому не приходит в голову…

    Судя по полученному заданию, уничтожить решили пока только главного чеченского бандита. Точнее, не главного, а наиболее видного, олицетворяющего чеченский бандитизм в целом. С точки зрения военной стратегии это не даст ровно ничего. А политическим аспектом явится возможность начать видимость переговоров на высшем уровне. Только видимость.

    В машине было тепло, мягко пружинили рессоры, и Верлинов почувствовал, что смертельно устал. Но возбужденный мозг нельзя выключить, словно компьютер, и без снотворного вряд ли удастся уснуть… Итак, принципиально новое техническое решение плюс сведенный до минимума человеческий фактор. В эпоху массовой купли‑продажи трудно найти даже нескольких абсолютно надежных людей. Трудно, но можно. Исполнитель должен быть один, и лучше использовать его «втемную»… Положил пачку сигарет и ушел… Нажал кнопку и забыл… Повернул тумблер и доложил…

    Еще обучаясь в академии, Верлинов читал строго загрифованную книгу «Двести способов убийства», включающую наиболее интересные с точки зрения техники и тактики случаи ликвидации в обоих полушариях. Недавно книгу переиздали со свежими материалами, теперь она описывала четыреста способов. Особо экзотические накрепко врезались в память.

    «В шестьдесят шестом на Багамах погиб английский разведчик. Он зашел в пляжный туалет помочиться, но железный лоток оказался подключенным к электрической линии, и бедняга получил чудовищный разряд в самую чувствительную часть своего тела…»

    «Начало семидесятых, французскому послу в Кении в брачный сезон змей натерли секретом самки мамбы постель, а ночью пустили в комнату самца…»

    «Семьдесят восьмой, тайному агенту Бюро по наркотикам США разнесло голову взрывом трубки телефона‑автомата, из которого он постоянно связывался с резидентом…»

    «Болгарский диссидент в Лондоне из замаскированного под зонтик пневматического пистолета ранен в ногу полым шариком с ядом замедленного действия…»

    Во всех этих случаях исполнитель находился либо в непосредственном контакте, либо неподалеку от объекта. А вот другой ряд…

    «Связник ЦРУ убит в Риме из снайперской винтовки с четырехсот метров…»

    Четыреста метров для данной ситуации слишком близко, но Верлинов почувствовал, что он на правильном пути.

    «В ответ на ряд террористических актов против американских граждан в Ливии эскадрилья штурмовиков США разбомбила дворец полковника Каддафи. Несколько членов его семьи и приближенных погибли. Сам он уцелел, но захваты американцев в заложники прекратились, значит, цель акции достигнута…»

    Верлинов вздохнул. Почему‑то ни точечные удары, ни массированные бомбежки федеральной авиации не оказываются результативными.

    «В Атлантике, за двести миль от берегов США, взорвалась и затонула яхта кувейтского шейха, финансировавшего Организацию освобождения Палестины. Официально причины катастрофы не установлены, хотя американский авианосец зафиксировал в том районе неизвестный истребитель без опознавательных знаков. По оперативной информации ликвидация проведена израильской спецслужбой „Моссад"…»

    «В семидесяти милях от Боготы полностью уничтожено взрывом ранчо известного наркобарона Санчеса. Сам он, охрана и шестеро гостей из числа партнеров по криминальному бизнесу погибли. Причина взрыва неустановлена. По оперативной информации акция проведена ЦРУ с использованием стартовавшего с авианосца штурмового истребителя и бомбы лазерного наведения в целлюлозной оболочке…»

    Да, это то, что нужно. Один штурмовой истребитель, базирующийся за тысячу километров, не очень любопытный пилот‑ас, особо точная ракета землявоздух и… группа наведения — один‑два человека с лазерным излучателем. Нет, последнее не годится. Одно дело — подобраться к ранчо по пустынной сельве, другое — по населенной территории с враждебно настроенными жителями… Наведение должно быть автоматическим, вот только какой источник…

    И тут его осенило. Дударик пользуется спутниковым телефоном «моторолла», и если узнать рабочую частоту, то все проблемы отпадают!

    Подняв отделяющее от водителя стекло, Верлинов по защищенной связи соединился с Коржовым.

    — Я продумал задание и нашел способ его решения…

    — Уже? — удивился Коржов.

    — Мне нужны две вещи. У вас есть возможности в США?

    — Какие сферы? — деловито поинтересовался начальник СБП.

    — Торговля оружием и системы спутниковой связи.

    — Кое‑что имеется…

    — Тогда очень срочно необходимо достать…

    Когда Верлинов закончил, Коржов даже крякнул от восторга.

    — Это просто здорово! Все‑таки у нас головы работают отлично!

    — У нас? — сдерзил генерал.

    — Конечно! А кто придумал привлечь вас к работе? — Коржов хохотнул. — Я сейчас же отдам нужные распоряжения.

    Через пятнадцать минут Верлинов подъехал к дому. Даже неопытный взгляд сумел бы заметить усиленную охрану вокруг. В холле квартиры тоже находились три сотрудника ГУО. Закрыв дверь в комнату, чтобы не проявлять душевные порывы перед чужими людьми, Верлинов сгреб в охапку Валентину Семеновну, Марину и Борьку.

    — Все нормально, обошлось, — тихо повторяла жена.

    — Что же делать, папа? Я за Борьку боюсь! — плакала дочь.

    — Деда, скажи, чтоб автомат показали, — озабоченно просил внук.

    Верлинов молчал. Сейчас он не был генералом спецслужбы, мастером оперативных комбинаций, интриг с человеческим материалом и организатором «острых» акций. Обычный человек, муж, отец, дед. Но та, вторая (а может быть, и первая), составляющая его натуры не отстегивалась и не запиралась в сейф вместе со служебными документами. И сейчас, обнимая самых близких людей — двух женщин и шестилетнего ребенка, он привычным образом ответил про себя на вопрос Марины: «Горца надо пристегнуть к Дударику!»


    * * *

    «Ту‑134», выполняющий коммерческий рейс, приземлился на бывшем военном, а теперь почти частном аэродроме Семипалатинска. К удивлению Сливина, пограничники и таможенники не проявляли обычного рвения, зато прямо к трапу подкатили два грузовика, в которые бойкие смуглые люди быстро перегрузили ящики с цветами.

    — Поехали, — белозубо улыбаясь, сказал Махмуд. — Скоро дело сделаем — и обратно…

    Али дружески похлопал конструктора по плечу и подмигнул. Оба пытались казаться свойскими ребятами, но у них это плохо получалось. Ненатуральные улыбки, остекленевшие глаза, а главное, ощущаемая на биологическом уровне волна постоянно излучаемой угрозы не позволяли воспринимать их как товарищей в общем деле. Скорей как временно не опасных врагов.

    «Как они повезут изделие обратно? — тревожно размышлял Сливин. — И зачем им транспортировать его в Москву?» Подспудно беспокоила и еще одна мысль, которую он старался не замечать: необходимость в нем самом отпадет, как только фугас попадет к ним в руки. Он станет просто опасным свидетелем. Правда, для Ахмеда он ценен перспективой дальнейшего сотрудничества, и тот наверняка отдал распоряжение возвратить его в целости и сохранности, но эти люди не похожи на послушных исполнителей чужих приказов.

    В кабинах грузовиков они отъехали на несколько километров от аэродрома, здесь, в обледеневшей, продуваемой пронзительным ветром степи их поджидал джип с угрюмым водителем, чем‑то похожим на страшноватых спутников Сливина.

    — Ты с нами? — спросил Али. Тот качнул головой и сплюнул.

    — Велели только передать машину. Бак полный, две канистры сзади. И все остальное там…

    — Ладно, — пока Али рылся в коробке со «всем остальным», Махмуд сел за руль. Водитель подождал пару минут, потом, ничего не сказав, запрыгнул в кабину грузовика. Цветочный кортеж уехал.

    — Все в порядке, — сказал Али. — Взрывчатка, жратва, три автомата, много патронов.

    — Тогда поехали, — нетерпеливо оскалился Махмуд. — Показывай куда…

    Сливин осмотрелся, наморщил лоб, вспоминая.

    — Вон туда, к сопкам.

    Джип тронулся с места и развернулся. Широкие, с резным протектором и шипами колеса устойчиво держали дорогу. Начинало смеркаться, и Махмуд включил габаритные огни. Благодаря этому наблюдавший в бинокль Карл смог проследить направление движения.

    — На полигон? — не отрываясь от бинокля, спросил он. Стоящий рядом с таким же биноклем капитан в российской военной форме кивнул.

    — Больше некуда.

    — Поехали следом… Не упустить бы…

    Они зашли за гряду валунов размером с двухэтажный дом каждый. Здесь стоял «УАЗ» российского полка обслуживания полигона. Точнее, остатков полка. На сегодняшний день личный состав части составлял двадцать восемь человек.

    Капитан сел рядом с водителем, Карл втиснулся назад, где на расположенных друг напротив друга сиденьях размещались Франц, Гор, Пьер, Рик и Пол.

    — Давай через балку, — сказал капитан и, обернувшись назад, пояснил:

    — Это на шесть километров короче.

    Капитан не скрывал озабоченности. После развала СССР полк обслуживания оказался за границей и существовал на птичьих правах. Приказ встретить шестерых москвичей под видом отделения замены и оказать им необходимое содействие сулил только хлопоты и неприятности, если обман раскроется. Внешний вид и манеры гостей вряд ли могли его успокоить: они не походили на людей, с которыми не возникает проблем. К тому же они следили за не менее подозрительной троицей, тоже прибывшей из Москвы, а под гражданской одеждой угадывалось оружие — все это являлось нарушением законов страны пребывания. Вполне можно заработать дипломатическую ноту и потерять погоны…

    — Людей у меня почти нет, — решил определить позицию капитан. — Не знаю вашей задачи, но помощь оказать вряд ли смогу.

    — Сами управимся, — буркнул Гор.

    — Только это… Мы ведь не у себя дома… Как‑никак заграница…

    — А мы только за границей и работаем, — сказал Карл, и это была чистая правда.

    — Вот потому без неприятностей… Чтоб не дай бог стрельба или что… Теперь это международный скандал…

    Ответом послужило угрюмое молчание, и капитан тоже замолчал. В перегруженной машине было холодно, натужно завывающий двигатель тяжело волочил ее через темную казахстанскую степь.

    В джипе, наоборот, мощная печка легко накачивала горячим воздухом просторный салон. Если Сливин предавался мрачным размышлениям, то Шах и Воин находились в хорошем расположении духа. Они столько раз попадали в серьезные переделки, что предстоящая операция казалась детской забавой. А самое главное — им предстояло добыть то, о чем мечтает каждый воин «Джихада», каждый борец за свободу мусульман и торжество ислама на земном шаре: грозный огонь возмездия, всесокрушающее оружие, которым можно поставить на колени всех неверных. Это тебе не пластит в самолетном багаже, не водород в колесе автомобиля… Огонь возмездия во имя Аллаха уничтожит любой город мира: Нью‑Йорк, Лондон, Париж, Москву.

    — Куда теперь?

    Джип блуждал между сопками, кромешная тьма не позволяла ориентироваться, тем более что Сливин всегда приезжал сюда в качестве пассажира и не запоминал дороги.

    — Здесь должна быть каменная россыпь… От нее направо.

    — Где эта россыпь? — раздраженно спросил Али. Он говорил по‑русски пришепетывая и мягко растягивая слова, но акцент не был похож на азербайджанский. Пришла неожиданная мысль, что Ахмед соврал, представляя их как бизнесменов из Баку.

    — Не знаю. Я никогда не сидел за рулем. Надо ждать рассвета.

    Али зло выругался.

    — Какая разница? — примирительно сказал Махмуд. — Отдохнем, поедим, поспим…

    И, взглянув на Сливина, добавил что‑то на своем языке. Оба рассмеялись. Как показалось Василию Семеновичу — недобрым смехом.

    «Что он сказал? — испуганно прикидывал конструктор. — Что‑то типа: и этот чуть дольше поживет… Они не собираются меня отпускать… И зачем я влез?»

    Махмуд выключил двигатель и габаритные огни. Джип растворился в ночи. Только огоньки панели приборов слабо освещали салон.

    — Что там из жратвы? Не накормят ли они нас свиньей?

    Чужие носатые профили склонились над коробкой. Сливину на миг показалось, что он спит у себя дома, в покое и безопасности, а все происходящее — обычный сон, потому что ему нечего делать в ночной казахстанской степи с неизвестными головорезами, ему не нужен уцелевший ядерный фугас, не нужны десятки и сотни тысяч долларов, это совершенно другая жизнь, в которой ему нет места…

    — И водку положили! — удивился Али. — Это нашему другу. Мусульмане не пьют спиртного.

    Сливин не отказался. После ста пятидесяти граммов под рыбные консервы он несколько расслабился.

    — Вы меня не убьете? — напрямик спросил он у Али.

    — Ты что?! — возмутился тот. — Ты же нам помогаешь, значит, наш друг. И потом, я вообще никого не убивал!

    Успокаивающим тоном Али начал рассказывать, как он учился в Москве. Махмуд время от времени включал двигатель, прогревая салон. Разомлевший Сливин подремывал, изредка невпопад встревая в разговор. Ощущение нереальности происходящего не исчезало. Словно он перешагнул границу киноэкрана и оказался в вымышленном мире героики, опасностей и приключений. По законам жанра его непременно должны были отыскать и спасти. Хотя он и не подал сигнала майору Межуеву, контрразведчики обязаны вычислить его местонахождение и прийти на помощь.

    Его надежды имели некоторое основание. Группа Карла заняла исходную позицию на сопке у самого ограждения полигона. Они разместились в небольшой пещере и приготовились ждать. Все, чем помог им капитан — отлитый прямо из бака в стеклянную банку из‑под огурцов бензин. Время от времени Рик аккуратно сливал граммов двести в небольшое естественное углубление и осторожно поджигал. С гулом вспыхивало брызжущее искрами сине‑желтое пламя, к нему тянулись шесть пар огромных ладоней с растопыренными деревянными пальцами. Когда горючее выгорало, температура вокруг несколько поднималась. Коротать время в суровых походных условиях без специального снаряжения и в обычной гражданской одежде было нелегко, но «торпеды» привыкли терпеть неудобства.

    Они переключились на предстоящую работу и были вынуждены признать, что она может оказаться сложной. За Шахом и Воином официально числилось тридцать два террористических акта, каждый из которых в свое время заставил содрогнуться целый континент, а то и весь мир. Трижды их задерживали, два раза судили. Гуманность государств, отказавшихся от смертной казни, привела к тому, что из двух пожизненных заключений террористы отбыли лишь несколько лет. Однажды они бесследно исчезли из бельгийской тюрьмы, и тайна этого побега так и осталась неразгаданной.

    Второй раз их отбили прямо в Олд Бейли, британская юстиция просто не знала, что такое нападение на суд. В стране, где уважение к правосудию сохранилось со средневековья, когда приближение к судье на расстояние вытянутой шпаги каралось каторгой, где за последние двадцать лет погибли всего восемь полицейских, где уличные констебли несут службу без оружия, а специальная оперативная группа криминальной полиции распечатывает пирамиду с карабинами лишь по особому приказу, в этой стране невозможно было представить, что два десятка арабов, потрясая автоматами и бешено стреляя во все стороны, ворвутся во Дворец правосудия, освободят подсудимых и скроются на поджидавшем их вертолете. Теперь благодаря «Джихаду» чопорные англичане вполне могут представить такую концовку судебного процесса.

    Третий раз знаменитые террористы сели «на всю жизнь» в Германии, где высокая организованность полицейского аппарата и педантичность исполнителей исключают любые подобные эксцессы. Власти здесь последовательно борются с терроризмом, никогда не вступают в переговоры и не идут на уступки. Благодаря твердой позиции им удалось ликвидировать такую мощную террористическую организацию, как «Красные бригады». Но когда в разных концах земного шара одновременно взорвались три «боинга» и два шикарных круизных теплохода, а «Джихад» громогласно заявил, что это только начало — на очереди главное здание ООН, штаб‑квартира ЮНЕСКО и наиболее крупные отели Европы, железные немцы вынуждены были сдаться…

    Шах и Воин всегда оказывали самое ожесточенное сопротивление силам правопорядка и никогда не сдавались даже многократно превосходящему противнику. Они презирали смерть, фанатично веря в мусульманский рай, куда попадают доблестные бойцы. Они были прекрасно подготовлены физически, не боялись боли, чужой и собственной крови. В критических ситуациях непременно захватывали заложников, проявляя к ним крайнюю жестокость. Какие бы отношения ни связывали с ними атомника Сливина, судьба его незавидна.

    Если бы на месте «торпед» находились более впечатлительные люди, предстоящая операция должна была заставить их изрядно поволноваться. Но Карл и его товарищи по чертам характера и соответствующим навыкам мало чем отличались от Шаха и Воина, разве что направленностью личностных качеств. И им предстоящее представлялось ясным и простым: надо внезапно напасть на террористов и растерзать их на куски. Потому что в противном случае те растерзают их самих.

    — Что там по Черепу? — вроде как лениво спросил Пол.

    — Дело отдали Главной военной прокуратуре, — ответил Карл. — Из‑за специального оружия. Сейчас они ищут следы «А‑91» и «ПСС».

    — Не надо было засвечиваться, — с досадой сказал Пьер. — Взяли бы обычные «АКМ» — и дело с концом… А так глядишь — чего‑то и раскопают…

    — Да брось ты! Десять лет назад могли раскопать. Тогда со спецскладов только две дорожки и выходили. А сейчас столько тащат во все стороны!

    — Ты, Франц, прав. Но зачем лишний риск?

    — А что эти уроды?

    — Похоронили всех по первому разряду. Видно, ни на кого не подумали, иначе уже бы столько своих перемочили…

    Несмотря на импровизированный обогрев, к рассвету все шестеро изрядно продрогли. Вместо завтрака проглотили питательный концентрат, Карл разрешил принять по стопке спирта. В серые сумерки уставились три бинокля.

    — Вот они! — выдохнул наконец Гор. — Ничего не боятся, сволочи, прямо на тачке прут.

    Действительно, раскачиваясь на ухабах, джип подкатил вплотную к покосившемуся забору из колючей проволоки. Две темные фигуры повозились, проделывая проход, потом из автомобиля появилась третья. Но все внимание «торпед» было сосредоточено на первых двух. Конструктор Сливин был им, по большому счету, неинтересен и совершенно безразличен.

    — Куда идти? — резко спросил Али. И он, и Махмуд подобрались, как гончие псы, взявшие след. Сливин понял, что теперь их невозможно остановить.

    — Вон к той сопке…

    — Охрана тут есть? — ноздри Махмуда хищно раздувались.

    — Только у главного комплекса. Людей не хватает.

    — Тем лучше для них! — Али передернул затворы двух автоматов и неожиданно протянул один Сливину. — Может, возьмешь?

    Тот поспешно спрятал руки за спину. Али захохотал, повесил каждый на плечо, стволом вперед, чтобы можно было стрелять одновременно из обоих.

    До цели было километра четыре. Сливин шел впереди, сгибаясь под пронизывающим ветром. Когда‑то он думал, что уже никогда не вернется на полигон. И уж конечно не мог представить, что попадет сюда тайно, через разрез в колючей проволоке…

    Как он и ожидал, бетонная пробка еще сильнее просела и растрескалась. Махмуд быстро извлек из вещмешка тонкие трубки направленных зарядов, вставил в трещины, соединил огнепроводным шнуром и чиркнул ветрозащитной зажигалкой. Все трое отбежали в сторону и легли на землю.

    — Вот гадюки, прямо в шахту лезут, — выматерился Карл. Он лежал за скальным обломком в полукилометре от террористов. Маскироваться на ровном пространстве степи было трудно, поэтому наблюдение вели они с Францем, остальные четверо держались в отдалении. — Надо их ложить!

    — Прям сейчас? — спросил Франц.

    — А чего ждать? Они же за бомбой лезут! Дожидаться, пока нас подорвут?

    — Тогда надо подлезть поближе… Отсюда не достать…

    И верно. Тридцатизарядные «кипарисы» компактны и удобны для скрытого ношения, но их прицельная дальность — сто пятьдесят метров. И то по паспорту.

    Выматерившись еще раз, Карл упал на землю и, быстро передвигая локти и колени, пополз по стылой промерзлой земле. Предчувствие подсказывало ему, что они не успеют. Серьезнейшая операция находилась под угрозой срыва. Потому что была подготовлена хуже, чем где‑нибудь в Мексике или Аргентине. Вроде бы своя, советская земля, чего тут особо готовить? АН нет, уже ничего советского нет, ни Союза, ни республик… Теперь только страны СНГ, а в них ни агентуры, ни резидентур, ни опорных точек… Не считать же опорной точкой взвод этого затурканного капитана, который своей тени боится!

    Впереди бесшумно взлетели клубы дыма, черные фигурки вновь нарисовались у бетонной преграды. Карл еще быстрее заработал конечностями. Острые выступы заледеневшей земли рвали одежду и кожу, он чувствовал, что локтям и коленям вдруг стало тепло.

    Взрыв отколол бетон наискось, не проделав сквозного прохода. Ругаясь на родном языке, Махмуд вновь вставлял заряды, явно стараясь, чтобы второй осечки не произошло. Ругаясь в унисон с ним, Али отыскивал трещины поглубже и расширял их неизвестно откуда взявшимся саперным молотком. Приглушенно ругаясь, Карл приподнялся и бросился вперед короткими перебежками. Ругаясь, бежал следом Франц. Страшно матерясь, наблюдали за происходящим другие «торпеды». Только Сливин не ругался и вообще ничего не делал. Отойдя в сторону, он сидел на корточках и ждал повтора.

    Второй взрыв оказался более удачным: сбоку образовалась узкая темная щель, ведущая в атомную штольню. Она была завалена обломками бетона. Али и Махмуд принялись раскидывать колючие серые куски, добросовестный Сливин принялся им помогать. В это время раздались короткие автоматные очереди, пули звонко щелкали по бетону, хрустко влеплялись в каменистый склон сопки, мягко шлепались во что‑то теплое, брызжущее дымящимися красными каплями.

    Сливин не подумал, что это пришла помощь, потому что пули летели и в него, одна зацепила плечо, вторая рванула полу пальто. Махмуд с перекошенным лицом медленно оседал на землю, у Али повисла левая рука, он змеей юркнул в черную щель и правой увлек Сливина за собой. Впрочем, тот и сам стремился в спасительную, пахнущую сыростью и ржавым железом черноту. Оказавшись в туннеле, надежно укрывающем от огня, он почувствовал благодарность к спасшему его Али и ненависть к неизвестным стрелкам.

    — Ушли‑таки, гадюки! — Карл поднялся во весь рост и покрутил рукой с зажатым автоматом над головой, подавая сигнал общего сбора.

    — Далеко, — будто оправдываясь, сказал Франц. — Хорошо хоть одного положили. Как будем теперь этих выкуривать? Лезть туда чего‑то не хочется…

    В порванной одежде, с разодранными локтями и коленями они стояли перед входом в атомную штольню и молча смотрели на узкий, неровно пробитый проход, за которым стояла непроницаемая чернота.


    * * *

    «Барракуда» косо падала в пучину. Стрелка глубиномера перешагнула отметку «шестьсот» и продолжала двигаться вправо. На такую глубину до сих пор попадали только гибнущие субмарины. Все лодки работают на трехстах — трехстах пятидесяти метрах, что составляет семьдесят‑девяносто процентов от предельной глубины. Мало кто из командиров отважится использовать этот своеобразный резерв: слишком велик риск, к тому же после нырка на предельную лодка подлежит капитальному ремонту, что вряд ли способствует служебной карьере. Даже не связанный карьерными соображениями Чижик воздержался от предельной «тысячи» — сработал инстинкт самосохранения.

    И так погружение мало походило на плановый нырок. Скольжение вниз затянулось против привычного, трещал обжимаемый чудовищным давлением корпус, заметно прогибались шпангоуты, у сальников и уплотнителей появились капли и целые струйки протечек, забортный холод проникал в жаркие отсеки, заволакивая их туманом, тут и там капал конденсат, из‑за повышенного наддувом давления человеческие голоса стали писклявыми и неразборчивыми, словно при быстрой прокрутке магнитофонной пленки. Все это травмировало психику, создавая впечатление аварии и пробуждая тревожные ожидания. Человек с развитым воображением мог просто‑напросто сойти с ума.

    Чижик не страдал повышенной впечатлительностью, он доверял кораблю и верил приборам, а они показывали, что спуск проходит штатно.

    — Протечки в корме, — доложили из БЧ‑5. — Нужны люди на помпы…

    — Протечки в ракетном отсеке…

    Стрелка глубиномера показывала семьсот метров.

    Чижик повернулся к Лисогрузову. К тому еще не вернулось обычное самообладание.

    — Поставь своих людей на помпы. Охранять сейчас все равно некого и незачем.

    «Квадрат» кивнул и отдал необходимые распоряжения. Татуированный Витек, контролировавший БЧ‑5, впервые оставил свой пост. И почти сразу сквозь туман протиснулся Лисков. Он верно рассчитал, что в период глубоководного нырка бандитам будет не до бдительности.

    — Крейсер захвачен преступниками, — без предисловий выпалил он. Но Максимов с Ивантеевым не удивились и отреагировали на сообщение довольно вяло.

    — А что мы можем сделать? У них и оружие, и гранаты… Сейчас все на пределе, чуть что — кораблю каюк…

    Действительно, при единоборстве с глубиной на семистах метрах страх перед океанской пучиной вытесняет страх перед бандитами. Особенно у обычных моряков, не натренированных подобно особисту на противостояние опасностям, исходящим от человека.

    — Что‑то вас не видно, товарищ капитан третьего ранга, — сказал Максимов. И тут же добавил:

    — Хотя сейчас никого не видно. Свободных‑то смен нет. Все сидят на своих постах как привязанные…

    — Вы что, не поняли?! — закричал кап‑три, но крик получился не грозным, а тонким и жалким. — Чижик изменник, на борту враги! Они ищут меня, чтоб убить, потому меня и не видно!

    — Да никого они не убьют, — с житейской мудростью рассудил Ивантеев. — Зачем им это надо? Они свое дело делают — и все…

    — Какое свое дело! Захвачен крейсер с атомными ракетами на борту! Вы забыли присягу?

    Максимов отвел взгляд.

    — А что мы можем? Нос у них, центральный пост у них… Мы глухие и слепые…

    — Надо лишить корабль хода, отрубить электроэнергию и потребовать немедленного всплытия!

    — Вот тогда нас точно пристрелят, — мрачно сказал Ивантеев. — Когда сил нет, в драку лучше не вязаться.

    — Э‑э‑эх! — выдохнул Дисков и нагнулся к микрофону громкой связи. — Внимание, говорит оперуполномоченный военной контрразведки флота капитан третьего ранга Лисков…

    Установленные во всех отсеках, на каждом посту динамики воспроизводили каждое слово.

    — Ракетный крейсер российского флота захвачен группой особо опасных врагов. Чижик — их пособник, изменник и предатель. Объявляю боевую тревогу!

    Но полупустые отсеки не отозвались гулом негодования и возмущенными криками. Особист сообщил то, о чем давно догадался самый последний идиот. Просто раньше можно было делать вид, будто не понимаешь, что происходит, теперь он вроде официально раскрыл всем глаза. И впервые прямо назвал Чижика изменником.

    Капитан почувствовал, что краснеет. А ведь он действительно изменник. И если раньше его делали козлом отпущения за чужие грехи, то теперь он сам с головой влез в дерьмо. Даже если плавание закончится благополучно, ярлык государственного преступника не отмоешь. Россия будет требовать его выдачи у любого государства, а замести следы не дадут всезнающие ребята из спецслужб. Значит, жизнь на нелегальном положении, в постоянном страхе… Раньше он об этом не задумывался. Впрочем, раньше он вообще не задумывался над последствиями своей авантюры, просто действовал импульсивно, как человек, доведенный «до ручки» несправедливостями и идиотизмом жизни. Но его поступок не уменьшил в жизни идиотизма и не добавил справедливости. Если бы можно было зажмуриться и открыть глаза в зачуханной комнатке опостылевшей базы отстоя, он бы без колебаний это сделал.

    — Чего там разорался этот идиот? — спросил Лисогрузов.

    Казаков сунул руку под тужурку и вытащил плоскую фляжку.

    — Оказывается, корабль захватили преступники! — глумливо сообщил он. — В связи с чем действие уставов и должностных инструкций, насколько я понимаю, приостановлено. А значит, употреблять алкоголь можно в любое время и на любом месте.

    «Дед» отхлебнул из фляжки, одобрительно почмокал вытянутыми губами и повторил процедуру.

    — А за измену, между прочим, полагается расстрел, — ни к кому не обращаясь, объявил он.

    — Никакой субординации, — констатировал Лисогрузов. — Когда я учился, такое и представить было нельзя.

    — А где вы учились, если не секрет? — ядовито поинтересовался главмех.

    — В своей первой жизни — в Ленинградском военно‑морском училище имени Фрунзе, — в голосе «квадрата» прозвучала легкая нотка грусти.

    — Элитное училище, — скорбно кивнул головой Казаков. — Только не говорите, что вы его окончили. Признайтесь честно, как между своими: с какого курса вас выперли?

    — С третьего…

    — Это надо было отмочить что‑то выдающееся! — «Дед» отхлебнул еще несколько глотков. — Проломить кому‑то голову, украсть пистолет у дежурного офицера, изнасиловать дочку замполита…

    «Барракуда» достигла восьмисотметровой отметки и стала на заданный курс. Теперь она была недосягаемой для противолодочных сил. Ее не могли засечь ни корабли, ни самолеты и вертолеты, ни даже спутники. А если бы каким‑то чудом и сумели обнаружить, то не смогли бы нанести удар: таких средств просто не существовало в природе.

    И вновь Чижик впервые ощутил, что управляет уникальным кораблем, единственным на земле. Причем не просто управляет, а ведет его в чужие руки… Предательство такого масштаба случается крайне редко, имена негодяев навечно вписываются в позорные списки. Пеньковский выдал англичанам тайны ГРУ, Носенко ушел к американцам, провалив агентурную сеть КГБ, Беленко угнал в Японию новейший сверхсекретный истребитель… Первого расстреляли по приговору Верховного суда, двое других погибли от «несчастных случаев», хотя и жили на территориях тщательно охраняемых военных баз… Кости сгнили, а позор остался, и в специальных учебниках тщательно анализируются их личности, помыслы, поступки…

    Его позор достанется Ольге, но ей меньшая часть, в основном пострадает Петька… Сейчас ему восемь, через десяток лет надумает поступать в военное училище, институт или придется оформляться на режимную работу — тут‑то и натерпится… Жаль, что Генка его отпустил… Если умереть до того, как официально навесят ярлык, в архивы ничего не попадет и у пацана будет чистая биография. Скомандовать «полный вперед» и отжать рули глубины, корабль уйдет в пике, через несколько минут проскочит километровый рубеж — и все… Как щипцы давят орех… Треск, грохот, звон лопающегося корпуса, рев воды, свист воздуха, искры замыканий, взрывы паропровода, генератора и турбин, предсмертные крики в теряющих живучесть отсеках… Слишком страшная картина. И люди‑то при чем? Мало того, что он их предал, так еще и убить… Впрочем, предатели часто становятся убийцами… Когда сделан первый шаг, последующие даются легко. Но он уже остановился. И попытается вернуться назад. Хотя шансов, конечно, немного.

    РПКСН шел в кромешной темноте, и чем закончится его путешествие, было не известно никому. В пятистах метрах выше метался потерявший цель «тигр». Отстрелив второй радиобуй, Шелковский озабоченно запрашивал базу: «К‑755» оторвался маневром по глубине. Прошу разрешения для продолжения преследования опуститься до предельной". Ответ долго не давали. Он матерился на весь центральный пост и монотонно повторял запрос. Наконец пришла шифрограмма: «В связи с техническими характеристиками „К‑755" дальнейшее преследование нецелесообразно. Следуйте прежним курсом». Такое решение вызвало у командира новый взрыв ругательств. Команда его вполне понимала: досадно, когда дичь уходит из‑под самого носа.

    Нецензурные выражения раздавались и в Главкомате ВМФ.

    — Эти долбо… упустили «барракуду»! — налившись кровью, шипел пока еще адмирал флота Истомин. — И что ты теперь думаешь делать?

    Вопрос адресовывался пока еще контр‑адмиралу Косилкину. Оба понимали, что последние дни носят красивую черную форму с большими золотыми звездами. Поэтому Косилкин ответил вполне честно:

    — Нести заслуженное наказание. Нынче под трибунал никого не отдают, объявят взыскание, в крайнем случае уволят. И на гражданке жить можно. И есть где… — он подмигнул старшему по званию: оба уже обзавелись виллами на берегу Эгейского моря.

    — Так‑то оно так… А как быть с корейцами?

    Косилкин пожал плечами.

    — Или сделать возврат, как честные люди, или не делать, как сейчас принято повсеместно. Лично я склоняюсь ко второму варианту.

    Опустив голову на руки, Истомин тяжело задумался. Раньше потерять такую должность значило потерять все: власть, возможности, персональный автомобиль и мобильную связь, солидный кабинет и дачу, орду вышколенной прислуги и готовых к услугам подчиненных… Сейчас положение изменилось, ибо это «все» можно купить за деньги, а деньги у него имеются. Значит, ничего страшного для него не произойдет.

    — Что выяснилось по Ракушке? — не поднимая головы, спросил он.

    — Очень интересный расклад: накануне и во время угона там находился Калядов с поручением от Государственной Думы — что‑то по поводу экологии. Тесно общался с Чижиком, а как только лодка вышла из бухты, тут же улетел. На Чижика он имел большое влияние: все на базе говорят, что тот его боготворил.

    — Кто такой этот Калядов?

    — Порученец и доверенное лицо Поплавского.

    — Постой, постой! — вскинулся Истомин. — Этот старый пес был на приеме, когда мы говорили с корейцами! Делал вид, что дремлет в кресле! Вот сука! Он перебил нам игру! Он выхватил наш кусок! Все проблемы из‑за него! Да за такие дела…

    — До старика обычным образом не дотянуться. Только если бросить в атаку взвод морской пехоты. А вот с Калядовым надо решать. Ваше слово…

    Губы адмирала флота сжались в тонкую линию, острую, как лезвие мотинского ножа.

    — А чего тут долго думать… Кусок забрали, если так и оставить — следующий заберут. Урок должен быть, чтобы люди поняли: так делать нельзя.

    — Понял, — кивнул Косилкин.

    В этот день судьбу Калядова обсуждали еще в двух серьезных организациях. Генерал Верлинов показывал свою схему «Восьмой — Ежик и Паганель» заместителю главного военного прокурора, старательно растолковывая, как она расшифровывается и какие фамилии укладываются в приведенные псевдонимы.

    — Это пока версии, основанные на оперативных материалах, — сказал наконец прокурор. — Для возбуждения уголовного дела, а тем более ареста никаких процессуальных доказательств нет. Сейчас ведь не тридцать седьмой год…

    — Наши годы тоже войдут в историю, — буркнул генерал, поднимаясь. — Как антипод тех: разгул всепрощенчества и безнаказанности.

    — Информация о несанкционированном выходе «барракуды» поступила в московскую резидентуру ЦРУ от агента Восьмого, — докладывал начальнику ГРУ полковник Голубовский. — Обычно Восьмой поддерживал контакт с афинским резидентом, но ввиду срочности нарушил свои правила. Сообщение передано в тот же день, когда в Москву вернулся некто Калядов, который по поручению Думы проверял экологию в в/ч 0752. На этот момент он являлся чуть ли не самым информированным человеком по данному вопросу. Ранее Калядов систематически выезжал в Грецию по служебным и коммерческим делам.

    Когда он замолчал, генерал‑полковник задумчиво постучал пальцами по столу.

    — Это только догадки. Не могу же я идти с ними к министру! Надо подработать его еще…

    — Есть! — как и положено, ответил Голубовский, прекрасно понимая, что никаких дополнительных данных «подработка» не даст. Вряд ли шпион напишет явку с повинной, если как следует не взять его в оборот.

    Таким образом, Сергей Петрович Калядов мог не опасаться неприятностей со стороны органов власти. Но счастья этот факт ему не добавил. Вечером следующего дня Калядов вместе с двумя телохранителями был убит в лифте собственного дома. На каждом трупе имелось только одно ножевое ранение, никто из жильцов не слышал подозрительного шума. Характер использованного оружия позволил милиции выдвинуть версию, что преступление совершено по бытовым мотивам или из хулиганских побуждений. Правда, в «Вечерней Москве» написали, что убить трех здоровых мужиков тремя ударами ножа мог лишь профессионал высокого класса, но газетчики склонны всюду искать сенсации, а если их нет, то создавать из ничего…


    * * *

    Сорок третий год глянул из черной ночи тремя кострами, выглядевшими с высоты как мерцающие на ветру спички. Словно разведывательно‑диверсионная группа Центра десантировалась к партизанам на оккупированную фашистами территорию. Но внизу расстилалась не захваченная самой сильной и организованной армией Европы Брянщина, а анархо‑криминализированная Чечня, в которой Центр не мог, а скорее не хотел навести конституционный порядок. И двенадцать мужчин из «Белого орла» не были официальными посланниками Москвы, а действовали на свой страх и риск, имея основания рассчитывать только на себя.

    Впрочем, и восемнадцатилетние мальчишки из Федеральных сил, и их сверстники из внутренних войск, и более старшие и опытные мужики из региональных ОМОНов и СОБРов, и гражданские специалисты: строители, нефтяники, энергетики — все официальные посланцы Центра тоже, по существу, действовали на свой страх и риск. Потому что Центр, выбросив их на территорию необъявленной и не признающей никаких международных законов войны, считал свою миссию полностью выполненной. Он не кормил их по высшей фронтовой норме, не обеспечивал победоносного командования, не защищал, закрывал глаза на применяемые бандитами пытки, похищения людей, работорговлю, замалчивал факты кастраций солдат и массовых изнасилований женщин, не мстил за убитых, замученных и искалеченных, не трудился опознавать трупы и по‑человечески хоронить погибших, не выплачивал достойного пособия семьям павших, не заботился о приличном уровне жизни инвалидов…

    Во многом именно такая проституирующая позиция Центра и заставила «Белого орла» раскинуть крылья над ночной Чечней.

    — Сориентировались? — спросил Карпенко у первого пилота. — Давайте на второй заход. Вы нас не видели и ничего не знаете. Задержались из‑за встречного ветра. Ясно?

    Он протянул туго перехваченный резинкой пакет.

    — Здесь три тысячи, по штуке каждому.

    В кабине было темно, призрачный свет приборов не позволял рассмотреть выражения лиц пилотов и штурмана. Пакет повис в воздухе — командир выполнял разворот, и руки у него были заняты. Карпенко сунул деньги за отворот куртки.

    — С меня еще никогда не десантировались, — почти не разлепляя губ, проронил первый пилот. — Тем более ночью и группой.

    — За нас не боись! — Карпенко хлопнул его по плечу. Через несколько минут он последним выпрыгнул за борт и, привычно подтягивая стропы, заскользил под звездным кавказским небом к треугольнику сигнальных огней.

    — Зачем им надо прыгать? — вслух удивлялся штурман. — Горы, ничего не видать… Могли вертолетом…

    — А зачем им надо лететь? Да еще платить за это? — ответил второй пилот. — У них свои дела, у нас свои, чего голову ломать!

    — Подождем до земли, а там увидим, — подвел итог командир.

    Когда «АН» приземлился в Моздоке, его сразу же окружил взвод автоматчиков.

    — Эй, на борту! — крикнул низкорослый лейтенант. — Выходите по одному, без оружия!

    — Ты что, брат! — выглянул из люка штурман. — Кому кричишь? Тушенка ходить не умеет. Если б раньше, до мясокомбината…

    Заглянув в заставленный ящиками фюзеляж и убедившись, что в самолете никого нет, лейтенант чертыхнулся.

    — Чего было пороть горячку! Коменданту телеграмма пришла — задержать какую‑то группу… Лучше бы разобрались как следует!

    Летчики переглянулись.

    Тем временем десантаровавшаяся группа тушила костры и закапывала парашюты. Все были зрелыми и опытными людьми, поэтому приземление оказалось кучным, без поломанных ног, вывихов и сотрясений мозга.

    Встретил группу старый знакомый Карпенко Имран Макоев, сотрудник Департамента госбезопасности Чечни.

    — Про вас уже знают, — сразу же сообщил он. — Что двенадцать человек, с бесшумным оружием, цель — теракты против руководства Ичкерии. Только думают, что вы сядете в Моздоке.

    Макоев заглянул в лицо товарищу, чтобы определить, какое впечатление он произвел, но у Карпенко выражение лица менялось редко.

    — Правда, насчет терактов они толкут все время, могло просто совпасть, — добавил Имран. — А вот насчет состава группы и вооружения — точно.

    Карпенко ничего не сказал. Утечка могла произойти на любом этапе подготовки: с оружейного склада, с аэродрома в Чкаловском, да откуда угодно… Но то, что она сразу же попала к заинтересованной стороне, свидетельствовало о двух вещах: хорошо налаженном бандами сборе информации и откровенном предательстве соотечественников.

    — Сколько отсюда ходу?

    — За два часа дойдем. А оттуда нас заберет вертолет, я уже договорился.

    — Чей вертолет? — не понял Карпенко.

    — Ваш, конечно, — белозубо улыбнулся Макоев. — Российский. У нас вертолетов нет.

    — А как же ты договорился?

    — Что тут особенного? За двести баксов. Летуны и водку привозят, и продовольствие, и боеприпасы. А тут группу перекинуть… Двадцать минут делов.

    — Чью группу?

    — Какая им разница!

    — Понятно, — вымолвил Карпенко и скрипнул зубами.


    * * *

    Среди миллионов событий, ежедневно происходящих в мире, два прошли совершенно незамеченными. В сутолоке нью‑йоркской подземки служащий компании «Трансконтинентальная связь» передал своему недавнему знакомому листок с несколькими цифрами.

    — Имейте в виду, это конфиденциальные данные. Если кто‑то узнает, меня уволят.

    — Можете не волноваться, коммерсанты умеют хранить тайны. Но беспокойство должно компенсироваться… Здесь пятьсот долларов наличными.

    Аккуратный конверт проследовал в обратном направлении и проворно юркнул во внутренний карман пальто.

    — До свидания.

    — До свидания.

    Получивший бумажку человек долго петлял по городу и наконец добрался до Центрального парка, где незаметно приклеил ее скотчем под сиденье скамейки. Потом он нашел в безлюдном месте телефонавтомат, набрал номер, но говорить не стал, только кашлянул три раза.

    Через пару часов тщательно проверяющийся дипломат российского посольства забрал бумажный листок. Человек, снявший тайниковую закладку, являлся кадровым сотрудником Службы внешней разведки и только что провел рутинную операцию, в которой не было ничего удивительного. Удивительное началось потом: вместо того чтобы отнести документ в посольство и доложить его резиденту, «дипломат» из телефона‑автомата позвонил в Россию и назвал записанные там цифры, после чего сжег листок. Не удивился этому только начальник СБП Коржов, который сплел в консульствах и посольствах собственную агентурную сеть, заставив работать на себя и офицеров СВР, и ГРУ, и «чистых» дипломатов, и даже членов их семей.

    Второе событие обставлялось не менее конспиративно и имело явно выраженную криминальную окраску. Изрядно потрепанный "Форд — пикап выкатился за ворота военно‑морской базы в Лос‑Анджелесе, сидящий за рулем капрал коротким кивком поприветствовал часового, выехал на ведущую к шоссе бетонку, но свернул с нее на первом же повороте. Плотный песок мягко шуршал под колесами, справа мерно плескался океанский прибой. Пляж в этом месте был пустынным, но в двух милях среди зелени стоял микроавтобус, водитель которого нетерпеливо курил.

    — Я жду уже полчаса, — недовольно сказал он, когда они обменялись приветствиями, как старые знакомые. — Раньше ты всегда отличался точностью.

    — Потому что раньше ты заказывал обычные вещи: тротил, патроны, гранаты… А это экзотика, мне пришлось здорово повозиться…

    Тяжело пыхтя, они перегрузили из «Форда» в микроавтобус укутанные брезентом и довольно тяжелые цилиндры длиной шесть футов и диаметром десять дюймов.

    — Я вообще не представляю, кому ты сможешь их продать, — продолжал удивляться капрал. — Их невозможно использовать, не имея самолета.

    — Значит, придется купить самолет, — усмехнулся водитель, расплачиваясь. — Приготовь к следующему разу подходящий…

    Капрал протянул руку.

    — Идет. Но по отдельности они у нас не продаются. Только в комплекте с авианосцем.

    Засмеявшись, продавец и покупатель пожали друг другу руки и расстались вполне довольные друг другом. Через день особо точные ракеты электронного наведения класса «воздух‑земля» дипломатическим багажом были переправлены в Москву. И Коржов тоже остался доволен своим агентом в Лос‑Анджелесе.


    * * *

    — Техническая часть задачи решена, — чуть подавшись вперед и навалившись грудью на стол, говорил Коржов. — Осталось провести оперативную комбинацию. И она должна быть безупречной, иначе все — псу под хвост. Очень сложная работа.

    — Да, очень сложная.

    Верлинов сидел напротив, вытянув ноги. Он проводил двойную комбинацию, и от успеха второй части зависела уже не политическая ситуация, а безопасность его семьи. Для него это было более важно.

    — Акция прикрытия: сеанс связи с Богомазовым. Предлог: обсуждение вариантов урегулирования конфликта на высшем уровне. Время связи определит, естественно, сам премьер, а точнее — мы с вами. С учетом подготовки, времени подлета, наименьшего уровня атмосферных помех — послезавтра в одиннадцать часов утра.

    Генерал говорил внятно и четко, с некоторой долей дидактичности, словно проводил высокооплачиваемый урок с отстающим сыном богатых родителей. Коржов воспринимал это как должное. По крайней мере в данной ситуации.

    — Самому Дударику надо дать понять, что речь пойдет о его замене менее одиозной фигурой. Другого политического решения нет, он и сам это знает. Хорошо бы, если б он взял с собой возможного преемника. Тогда у него не появится никаких подозрений.

    — Но…

    — Конечно. Ну и что?

    Коржов пожал плечами.

    — Ничего.

    — И еще. Об истинной цели операции не должен знать никто. Прямые переговоры — и все! И ваша причастность к этому сеансу связи должна оставаться в тайне. Так будет лучше и для успеха основной акции, и для последующих оправданий. Через кого вы собирались говорить с премьером?

    Коржов снова пожал плечами.

    — Богомазов не захочет прикасаться к этой истории.

    — Его и не надо посвящать во все. Только в версию прикрытия. Просто он должен знать, что ему предстоит такой разговор. В противном случае до Дударика дойдет, что здесь что‑то нечисто.

    Начальник СБП снова пожал плечами.

    — Да через кого угодно…

    Верлинов выдержал паузу и постарался произнести ключевую фразу самым ровным и естественным тоном.

    — Достовернее всего будет через Хвощинского. Он регулярно бывает у Президента, и все знают об их близости.

    Достоверность была бы соблюдена в любом случае — кто бы ни озвучил волю Хозяина. На самом деле Верлинов назвал бульдогообразного управляющего делами Администрации Президента по совсем другой причине. Тот был одним из лучших друзей Горца и очень хотел видеть Магомета Тепкоева на месте Дударика. Если он войдет в курс акции прикрытия, то можно не сомневаться — сделает все, чтобы Горец стоял рядом с Дудариком, когда тот будет говорить с премьером.

    — Слухи об их близости сильно преувеличены, — с ноткой ревности произнес Коржов. — Но раз его — давай его…

    И после секундной паузы поинтересовался:

    — Что будем объяснять после акции?

    — Как всегда… Что никто ничего не знает.

    — А следы?

    — Эти штуки не оставляют следов. Взрыв уничтожает начинку полностью: провода, микросхемы, электронные платы… Обычно сохраняются куски корпуса, но у них корпус из магниевого сплава, он сгорает бесследно. Правда, я позаботился, чтобы следы были…

    Брови Коржова взлетели вверх.

    — То есть?

    — В головную часть одной из них заложили осколки обычной авиационной бомбы. Пусть желающие получат пищу для размышлений.

    — Ну ладно, — Коржов встал, давая понять, что разговор закончен. Прощаясь, начальник СБП сказал:

    — Я удовлетворен вашей работой. И не жалею, что вытащил вас из того дерьма.

    Наверное, Верлинов должен был ответить что‑то вежливо‑благодарное. Но у него не нашлось подходящих слов. Он вышел молча, и фраза начальника СБП повисла в воздухе, как протянутая для рукопожатия рука, до которой никто не дотронулся.


    * * *

    — Значит, речь не идет о физической ликвидации? — Хвощинский выпятил нижнюю губу, от чего сходство с бульдогом усилилось.

    — Конечно, нет! — возмутился Коржов. — С чего вы взяли?

    Президент лежал безмолвно, но своим присутствием как бы благословлял слова главного телохранителя, подтверждая, что тот лишь озвучивает его мысли.

    — Слухи ходили всякие… — неопределенно ответил Кукловод. Сейчас он утратил нити управления, потому что мог «водить» только здорового Президента. Зато главный охранник, в силу специфики своего положения, ухватился за рычаги высшей власти.

    — Только слухи, — повторил Хвощинский. Он не мог рассказывать конкуренту про совещание группы Шести. Они однозначно поняли, что Дударика надо устранить не с политической арены, а из жизни вообще. И в принципе согласились с таким решением. Лишь Красавчик лениво процедил: «Зачем его убивать? Это же прецедент… Проще позвонить и сказать — пусть уезжает…»

    — Он должен подобрать себе преемника и прямо назвать его Богомазову. Хорошо, чтобы в знак своего выбора он передал ему трубку во время беседы.

    Хвощинский оживился.

    — Это должен быть человек не из республики. Нужен авторитетный чеченский лидер, долгое время проживший в России. У него другой менталитет, и с ним легче работать.

    Для Коржова последняя фраза собеседника не имела никакого значения, и он просто не обратил на нее внимания.

    — Доложите Виктору Петровичу поручение Президента. Пусть послезавтра в одиннадцать соединится с Дудариком и решит проблему.

    Через пару часов Хвощинский позвонил Горцу.

    — Слушай внимательно, Магомет, — быстро начал он, и Тепкоев понял, что речь пойдет о чем‑то экстраординарном. — Намечаются важные изменения. Большой Папа надумал вести прямые переговоры, но не с Дудариком. Послезавтра Богомазов будет говорить с ним о передаче полномочий. Я убедил всех, что преемником должен стать ты.

    Магомет молчал, но душа переполнялась радостью. Он знал, что рано или поздно такой момент наступит.

    — Виктор Петрович ждет, что он сразу назовет тебя, и ты тут же договоришься с ним о личной встрече…

    — А что Дударик?

    — Я пять минут назад звонил ему. Он почему‑то не в восторге от твоей кандидатуры. Но деваться некуда: я подал так, что тебя выбрали Президент и Богомазов. Значит, для Ичкерии лучше, если именно ты возглавишь республику.

    — Там найдется много несогласных. Из числа охотников занять президентское кресло.

    — Короче, вылетай немедленно. Послезавтра в одиннадцать Виктор Петрович ждет вашего звонка.

    — Спасибо, друг, — непривычно мягко сказал Горец. — Я этого не забуду.


    * * *

    В подводной лодке жизнь идет совсем не так, как на земле, и даже совсем не так, как на любом надводном корабле. Замкнутое пространство, регенерированный воздух, враждебная среда за бортом, постоянная скученность, гиподинамия… Жилые каюты находятся рядом с постами, прошел туда‑обратно, по двадцать шагов на завтрак, обед и ужин, хорошо если наберешь за сутки сто метров. Организм перестраивается: дряблеют мышцы, плохо переваривается пища, многие по большой нужде ходят не чаще раза в неделю. Значит, интоксикация со всеми вытекающими последствиями: бывает, человек покрывается язвами, что с ними ни делай — не проходят. Так и списывают бедолагу на берег…

    Но главное — психика. Попробуй посиди тришесть месяцев в стальной коробке без новых впечатлений, когда в тесных отсеках одни и те же рожи! Лучший друг, которого знаешь как облупленного, надоедает так, что превращается во врага. А к свежему человеку тянет, как магнитом, потому что он подпитает тебя новыми фактами.

    — Я почему в ментовку пошел, — рассказывал Лисогрузов, а Чижик с интересом слушал. — Потому что там все неприкасаемые. Что хочешь делай — ничего тебе не будет. И свидетелей нет на ментов показывать, и свои всегда отмажут. Раньше прокуратуру боялись, а теперь все заодно.

    — А как же сажают вашего брата? — не согласился Чижик. — Каждую неделю в газетах пишут да по телеку показывают.

    — Это уже тех, кто совсем оборзел. Ударил, например, в глаз, а он вылетел! Другого‑то не вставишь! Как тут отмазаться? Хотя тоже можно… Но смотря на кого нарвался: если у него папа шишка или денег много — тогда хана. Только таких, как правило, и не бьют. Буцкают простого работягу, а он всегда был безответной скотинкой.

    Разговор помогал Чижику держаться на ногах. За шесть суток он спал не больше двадцати часов. И Лисогрузов напоминал вареного рака, потому что он тоже не выходил из центрального поста. Его люди, не приставленные к агрегатам и механизмам, находились в лучшем положении: нормально спали, а в другое время ходили по крейсеру и грозно рассматривали матросов. Но таких было всего четверо: остролицый, похожий на хорька Сергей, крабообразный, с маленькими глазками Виталя и чернявый, с узеньким лбом Боб контролировали нос и центральный пост, а татуированный Витек — корму, точнее, ее самую важную часть, БЧ‑5 — энергетическое сердце корабля. Другая четверка работала наравне с экипажем и тоже валилась с ног от усталости.

    — Если сегодня не подвсплывем, я ни за что не отвечаю, — громко, не скрывая раздражения, сказал штурман, капитан‑лейтенант Яблочков. — Три дня без привязки — крайний срок, а мы уже шесть звезд не видели! Куда придем, спрашивается? Невязка уже небось миль двести!

    «Барракуда» шла на глубине трехсот метров в Индийском океане. Конечная точка путешествия приближалась. Но выйти в нее без точного определения координат было невозможно.

    — Надо всплывать, никуда не денешься, — подтвердил Чижик, и Лисогрузов нехотя кивнул.

    — Давайте всплывем, только чтоб без всяких фокусов!

    — Это мы здесь фокусы показываем, — вмешался «дед». — Кто спит, кто дремлет, а лодка идет. Сколько воды в трюме, никто не знает. Как турбина ведет — опять не знаем. Где находимся — тоже не знаем! А вот сейчас как даст дифферент на корму, станем стоймя — и на дно! Тогда кто что знать будет? Я просил этого краба с хорьком в корму трюмными поставить или на турбину? Просил. И что? Как ходили, так и ходят, яйцами трясут!

    — Всплытие на перископную глубину, — скомандовал Чижик.


    * * *

    Их спасло то, что в аварийный запас американских ВМС, кроме бочонка с водой, входит миниатюрный опреснитель. Потому что пять литров терпящий бедствие в тропиках может растянуть максимум на восемь дней. Потом он пытается терпеть, теряя под изнурительным солнцем ту воду, из которой на восемьдесят процентов состоит человеческое тело, и высыхая в мумию, а в один совсем не прекрасный день, махнув на все рукой, начинает делать то, чего, как хорошо известно даже юнгам, делать ни в коем случае нельзя: пить забортную воду. Хотя считается, что она не утоляет жажды, на самом деле это не так, или, по крайней мере, не совсем так. Горько‑соленая жидкость все равно приносит облегчение, точнее, создает иллюзию утоления жажды. Но ненадолго: приходится пить еще и еще, а содержащиеся в океане соли и минеральные элементы отравляют организм, особенно мозг — появляются галлюцинации, навязчивые идеи, фобии, и гибель становится делом самого ближайшего времени.

    Российские пловцы болтались в океане уже две недели. Их спасал гибрид чаши и термоса с двумя вынесенными на проводах пластинами термопары: одна выставлялась на солнце и разогревалась до пятидесяти градусов, вторая опускалась под воду, где в самый испепеляющий зной температура не поднимается выше плюс четырех. Выработанный в результате ток и лежал в основе процесса, конечной стадией которого являлась капающая в термос пресная вода и выпадающий в осадок на днище чаши белесый слой ядовитых солей. Соль тщательно вычищалась и выбрасывалась за борт, а вода выпивалась. За сутки установка очищала около двух литров — этого недостаточно для комфортного самочувствия, но хватает для поддержания сил.

    — Я, наверное, никогда не смогу есть рыбу, — произнес Ершов, с отвращением рассматривая очередной кусок вяленой макрели.

    — Надо было растянуть НЗ, — недовольно сказал Кисляков. — Рыба вперемежку с консервами и концентратами — совсем не то, что одна рыба.

    — Чего ж ты не растянул свой?

    — Того же, что и вы… Ума не хватило! — и без всякого перехода продолжил:

    — Где же ваши корабли, самолеты, подводные лодки?

    — Тебе не осточертели подводные лодки?

    — Нет. Я хочу любое плавсредство, водоизмещением хотя бы в сто раз больше, чем эта посудина. И клянусь чем угодно, на этот раз я не позволю выкинуть себя за борт, как щенка!

    Еремеев молча чистил чашу опреснителя. Постоянные перебранки спутников изрядно раздражали, но он понимал, что это травмирующее действие экстремальной ситуации, и старался сдерживаться. Перспектив на спасение он не видел, очевидно, они оказались в стороне от пассажирских трасс. Оставалось надеяться только на чудо. Но как бывший коммунист, прослушавший не одну сотню часов политзанятий, он знал, что чудес не бывает.

    На самом деле это не совсем так. Диамат полностью отрицает идеалистические евангельские чудеса: непорочное зачатие, хождение по воде, воскрешение из мертвых… Но с научной точки зрения чудом считается и наступление вполне материалистического события, вероятность которого крайне мала. Крупный выигрыш в лотерею или, применительно к нынешним временам, — в рулетку. Рождение шестерых близнецов. Благополучное падение с четырнадцатого этажа. На месте битвы под Ватерлоо археологи нашли крестообразный предмет: оказалось — две пули встретились в воздухе и одна пронзила другую. И подводный крейсер, подвсплывший для уточнения месторасположения по звездам, может оказаться рядом со шлюпкой затерявшихся в океане людей.

    Хотя вероятность такого события — один шанс из миллиарда, но оно произошло.

    — Смотрите! Смотрите! — внезапно заорал Кисляков, тыча пальцем куда‑то в сторону, и лицо его перекосилось. — Смотрите, смотрите!

    Больше он ничего не говорил, и у Еремеева мелькнула мысль, что резерв прочности психики старшего лейтенанта исчерпан, в шлюпке появился безумец. Но повернувшийся за пальцем Ершов тоже открыл рот и, потеряв дар речи, замахал руками, привлекая внимание командира.

    В сотне метров из воды торчал перископ подводной лодки.

    — На весла, быстро! — скомандовал Еремеев. Их могли не заметить, а заметив — не взять. Неизвестно, что это за лодка — чья она и какое задание выполняет. Вполне возможно, что, обнаружив рядом людей, командир сыграет срочное погружение.

    Ершов и Кисляков торопливо вдели дюралевые весла и погнали шлюпку по направлению к перископу. Все трое отчаянно кричали и размахивали руками, стараясь привлечь внимание. Но Чижик и без того сразу их увидел.

    — Рядом шлюпка, в ней трое. Очевидно, терпящие бедствие, — не отрываясь от окуляра, сказал он.

    — Без фокусов, — повторил Лисогрузов. — Нука, дай мне… Да, похоже…

    Наступила пауза. По всем нормам международного права, любой корабль обязан оказать помощь потерпевшим кораблекрушение. Но «барракуда» вряд ли вписывалась в нормы любого права, как национального, так и международного.

    — Надо же, как угодили, — удивленно пробурчал Лисогрузов. — Все равно что выстрелить за спину и попасть в подброшенную копейку…

    — Им надо помочь, — сказал Чижик. Основные понятия морского кодекса прорвались в нем сквозь все последующие наслоения.

    — Надо. Но… Чем мы им поможем? — задумчиво молвил Лисогрузов. В него тоже закладывали в свое время основные нормы поведения моряка. «Сегодня ты спас потерпевшего бедствие, а завтра спасут тебя». Но это было давно. Сегодняшний Лисогрузов подумал, что не надо было всплывать, тогда бы не появились дополнительные проблемы. Но и без всплытия невозможно обойтись, он это прекрасно понимал. Значит, судьба.

    — Трое, говорите? — переспросил «дед». — Как раз пойдут трюмными в корму. Дело нехитрое, живо научим…

    — Да нет… — бывший курсант‑подводник покачал головой. — Одно дело поделиться водой и провиантом, другое — взять на борт.

    — А чем они тебе помешают? — зло спросил Казаков. — Тем, что станут работать и обеспечивать живучесть корабля? Или тем, что останутся жить?

    — Гребут к нам, жилы рвут! — негромко сказал Чижик. — Как чувствуют, что можем бросить. Но не такие же мы сволочи!

    — Двоих — на помпы, одного к турбине и холодильной машине, — распорядился «дед». — Иначе можем и не дойти. Привыкли на авось рассчитывать… а на хвост стать не хочешь? То‑то!

    — Всплываем! — принял решение Чижик. В конце концов — он командир корабля. Лисогрузов промолчал. Очевидно, посчитал, что три изнуренных моряка не могут ему помешать.

    Через несколько минут спасательная шлюпка терлась о резиновую обшивку «барракуды».

    — Кто такие? — крикнул с рубочного мостика Чижик.

    — Свои! — радостно заорал Кисляков. — Российские моряки!

    — Ну это ваще‑е‑е! — протянул «дед». — Никто не поверит!

    И сразу взял быка за рога:

    — На помпах работать можете?

    — Чего хитрого?

    — Тогда на борт!

    Три измученных, обожженных тропическим солнцем человека поднялись на палубу «К‑755». По мнению Лисогрузова и стоявших рядом Краба и Хорька, никакой опасности они не представляли. Но впечатление оказалось ошибочным. Несмотря на внешнее спокойствие, атмосфера на «барракуде» была весьма напряженной и взрывоопасной. Экипаж крейсера смирился с судьбой, потому что не умел непосредственно противостоять вооруженному противнику. Скрывающийся в кормовых отсеках Лисков ни с чем не смирился, но он был всего лишь чиновником особого отдела, неспособным к перестрелкам на близкой дистанции и рукопашным схваткам. А взятые на борт люди как раз и умели уничтожать живую силу противника при непосредственном контакте с ней. Причем это было единственным их предназначением. Принять их на борт означало то же самое, что вставить запал в пылящуюся под столом гранату.

    — Погружение! — скомандовал Чижик. Люк задраили, и лодка пошла вниз. На поверхности океана осталась только пустая шлюпка — повод для еще одной легенды об исчезновении людей в морских просторах.


    * * *

    За прошедшие годы атомная штольня практически не изменилась. Сливин и Али бежали в глубь сопки, лавируя между стальными щитами волногасителей и все дальше удаляясь от светлой полоски входа.

    — Здесь они нас уже не достанут, — прерывисто говорил запыхавшийся конструктор. — Надо же так, даже не предупредили — сразу стрелять! Махмуда убили, могли и нас убить! Вот собаки! Хорошо, что ты вовремя затащил меня внутрь!

    Полицейским психологам известен этот феномен, когда заложник солидаризируется с захватившими его террористами и противопоставляет себя атакующим силам порядка. Сказывается травмирующее воздействие стрессовой ситуации, под влиянием которой включается так называемая «стратегия предпочтений низшего типа»: удерживающие своих жертв без причинения им наглядного вреда бандиты кажутся «хорошими», а проводящие операцию полицейские «плохими», так как от них исходит очевидная угроза. В России синдром «благодарного заложника» наглядно проявился после небывалых актов террора в Буденновске и Кизляре: несчастные измученные люди, вырвавшиеся из кровавого кошмара, начисто забыли о виновниках пережитого, они хвалили бандитов, покормивших их хлебом, и ругали спецназ, стрелявший в бандитов, а значит, и в них тоже.

    — Что они еще придумают, как думаешь, Али? Хочешь, я возьму автомат, если сунутся…

    Террорист молчал. У него впереди была желанная цель, золотой ключ, открывающий любые двери. С помощью этого ключа он выберется отсюда, получит самолет и отправится домой с очередной победой. У волокущегося следом человечишки впереди не было ничего, он сам служил ключом к этой штольне и к священному огню, жизненный путь его подходил к концу, и смерть окажется столь же бесславной, как и вся жизнь. Поэтому он был совершенно неинтересен Али. Немного жаль Махмуда, но, как и все бойцы «Джихада», он знал, на что идет, мало ценил бренное земное существование и стремился попасть в рай, в котором уже наверняка и пребывает.

    Штольня не рассчитана на долгую жизнь. Луч фонаря обшаривал проседающие стены с пологими склонами осыпей, погнувшиеся стойки крепежа, засыпанные землей рельсы узкоколейки, упавшие бревна…

    — Хорошо, что успели, — порадовался Сливин. — Через год здесь вообще не пройдешь…

    Воин не отвечал. Ему феномен «благодарных заложников» был известен не понаслышке. У них просто «едет крыша», пропадает разум и исчезает здравое мышление. Но стоит пристрелить одного на глазах остальных — «благодарность» мгновенно исчезает. Хорошо еще, что не приходится тащить этого идиота, вон как бежит, даже на рану внимания не обращает. Скорее всего его просто царапнуло, а самого Али задело серьезно — плечо одеревенело, и кровь не останавливается. Это плохо. Потому что бомбу нельзя выпускать из рук, значит, медицинская помощь исключается до тех пор, пока он не окажется среди своих. А тогда может быть поздно и руку придется отрезать. Но что такое рука по сравнению с торжеством ислама! Мелкий, но жилистый и злой пустынный волк, попадая в капкан, просто отгрызает себе лапу и живет дальше — хромой, но по‑прежнему опасный. И он тоже сумеет обходиться одной правой — и стрелять, и нажимать кнопку взрывателя, а молодые джихадовцы будут заряжать ему оружие и снаряжать мины.

    Волногасители закончились, и изнурительный слалом прекратился. Не загроможденная стальными экранами штольня сразу расширилась. Последние пятьдесят метров Воин преодолел обычным пружинистым шагом, а Сливин — еле переставляя заплетающиеся ноги. Они подошли к концу восьмисотметрового туннеля и остановились, глядя перед собой. Туннель заканчивался неровной стеной каменистой спрессованной земли. Перед ней располагалось аккуратно бетонированное круглое заглубление заряда. На дне трехметрового бетонного стакана стоял опутанный проводами предмет, напоминающий пятилитровый бочонок из‑под пива. Сливин и Али стояли рядом, вплотную друг к другу, как братья или единомышленники. Но видели они совершенно разное.

    Террорист — цель жизни, к которой стремился столько лет, источник небывалой мощи и силы, волшебную палочку, способную перенести его из окруженной врагами подземной ловушки в родные края, к новым подвигам и вечной славе.

    Конструктор — конец туннеля, тупик, стенку. Дальше хода не было, некуда бежать, не на что надеяться. Конец. Тупик. Стенка.

    — Помоги мне, друг, — попросил Али, и Сливин с готовностью стащил с него куртку, разрезал рукав, на оба отверстия раны наложил тампоны индивидуального пакета, перебинтовал, стараясь туго натягивать бинт, как учил его товарищ по несчастью.

    — Готово! — он очень старался и чувствовал, что все получилось, как надо.

    — Даже рука двигается, — заметил Али. Сливин ждал похвалы, но ее не последовало.

    — Достань бомбу сюда, — приказал Али, и конструктор вспомнил, что они не друзья и не товарищи, а деловые партнеры: один продает товар, другой покупает. Правда, как можно осуществлять тайную сделку, когда они разоблачены и по пятам идет погоня, он не понимал.

    Спустившись по шаткой металлической лестнице, Продавец отсоединил уже ненужные провода и с трудом вытащил увесистый фугас из бетонной ямы. Али провел по гладкой стальной поверхности ладонью и счастливо улыбнулся.

    — Хорошая бомба…

    Конструктор хотел поправить: мол, бомба поражает цель при сбрасывании с высоты, потому это не бомба, а диверсионный фугас… Но не успел.

    — Взведи ее! — приказал Али, и по тону Сливин понял, что тот не потерпит возражений. Но выполнять такую команду равносильно самоубийству. Они договаривались о продаже, а не о подрыве заряда.

    — Зачем? — спросил Сливин, намереваясь высказать все пришедшие в голову возражения, но Али вдруг схватил его за ухо, пригнул голову вниз, взмахнул раненой рукой, и острая боль пронзила все его существо. По щеке и шее полилась теплая жидкость.

    — Держи! — Али что‑то сунул ему в руку, Сливин подумал, что это бинт, но в ладони оказалось нечто теплое и кровавое. Али посветил, и конструктор увидел, что держит в руке собственное ухо.

    — А‑а‑а! — он шарахнулся в сторону, отбросив окровавленный кусок оскверненной плоти в темноту. Тут же мелькнула мысль, что его надо поднять, завернуть в полиэтиленовый пакет с кусками льда и сохранить, чтобы хирурги могли пришить ухо на место. Все это он когда‑то прочел в газете, но сейчас вроде бы полезный совет казался глупым и совершенно невыполнимым.

    — Взведи ее! — тем же тоном повторил Али. Сливин бросился к фугасу. Синдром благодарности исчез, его сменил дикий ужас. Человек, способный за малейшее замешательство отрезать ухо, за неповиновение разрежет его на куски! Сейчас Продавец был готов выполнять любые распоряжения террориста.

    Электроника часового механизма работала нормально, конструктор выставил дату и время; чтобы выключить предохранитель, необходимы были усилия двух человек, и он показал Али, какие рычаги нужно нажать синхронно.

    — Готово… — только сейчас он осмелился прижать к окровавленной ране скомканный носовой платок.

    — Как взрывать? — отрывисто бросил завороженный процедурой оживления заряда Али.

    Сливин немедленно показал.

    — Снимай пальто! Отрезай здесь, а здесь завяжи… — Воин умел приводить людей к беспрекословному повиновению, Продавец работал, как автомат.

    — Надевай мне на шею… А сюда клади бомбу…

    Подобно тому, как матери носят детей в нагрудных сумочках — кенгуру", террорист навьючил на себя фугас.

    — Теперь выходим. Если сделаешь что‑то не так, сразу умрешь, — Али ткнул в бок Продавцу пистолет. Они шли к выходу из несостоявшейся преисподней и несли ад с собой в большой мир, не подозревающий о приближении судного часа. Только одному человеку интуиция подсказывала, что надвигается большая опасность.

    — Не нравится мне все это, — сказал Карл, не расшифровывая, что именно ему не нравится. — Надо лезть в эту яму…

    Франц, поморщившись, отодрал прилипшую к окровавленным локтям одежду.

    — Зачем? Они и так никуда не денутся.

    Не вступая в дискуссию, Карл молча осмотрел остальных.

    — Конечно, Карл, здесь же только один выход, — поддержал товарища Пьер. Гор кивнул. Рик и Пол, судя по их виду, были солидарны с большинством. Вряд ли кто‑то из них боялся. Просто не хотели выполнять больший, чем требуется, объем работы и сверх меры усугублять риск. Воин заперт в ловушке, и вполне достаточно устроить засаду у выхода и получить тактическое преимущество. Лезть за этим дьяволом под землю и подставляться под пули нет никакой необходимости.

    Карл пожал плечами. Он мог приказать, но предпочел действовать так, как привык. Не говоря ни слова, он повернулся и пролез в узкую, с неровными краями щель, контрастно чернеющую на сером фоне старого бетона. Фонаря у него не было, и он шел почти вслепую, время от времени подсвечивая дорогу спичками и звериным чутьем распознавая преграды. Несколько раз он наскочил на пахнущие ржавым железом противоволновые щиты, но вскоре понял их систему и безошибочно обходил. Живое существо он чувствовал на большом расстоянии, а потому не опасался внезапного нападения. Он не мог четко объяснить, зачем полез в изобилующий препятствиями темный туннель. Доводы товарищей были, в общем, разумны. Но он знал, что они неверны.

    Карл преодолел примерно половину пути, когда увидел двигающийся навстречу свет фонаря. Нащупав очередной щит, он присел за ним на одно колено и приготовил оружие. Оставалось подождать и расстрелять того, кто подойдет на дистанцию верного прицела. Ошибки не произойдет, так как Карл исходил из того, что находиться здесь мог только враг. Луч приближался, вскоре послышались шаги, а через некоторое время он сумел определить, что идут двое. Это дела не меняло.

    Воин внезапно почувствовал притаившуюся впереди опасность. Он ничего не увидел и не услышал, просто понял, что в густой темноте кто‑то есть. Выключив фонарь, он опустился на, сырую землю и дернул за штаны Сливина. Тот шумно плюхнулся рядом. Минуты текли одна за другой, террорист напрягал зрение, обоняние и слух, но темнота никак не проявляла себя. Менее опытный человек мог плюнуть и продолжить путь, но не Воин.

    — Эй ты, я тебя засек, — гортанно крикнул он. — Выходи, поговорим.

    В туннеле не раздалось ни одного звука, ни одного движения.

    — Скажи, чего тебе надо?

    И снова полная тишина.

    — У меня заложник, он пойдет впереди, — предупредил Воин, зная, что этот прием действует безотказно.

    Никакого ответа.

    — Иди вперед и пой песню! — приказал он Сливину.

    — Песню?

    — Или говори что‑то, или считай, но не замолкай ни на минуту. Иначе я тебя убью. Держи фонарь.

    Фонарь был только один, но сейчас важно разобраться с затаившейся впереди опасностью. К тому же, если это ничтожество решит убежать, то не догадается выключить свет, и его можно будет застрелить.

    Сливин медленно двинулся к выходу.

    — В лесу родилась елочка, — дребезжащим голосом проскрипел он. — В лесу родилась елочка…

    Видно, в голове у него что‑то заклинило и он помнил только одну строчку из одной‑единственной песни, оставшейся в памяти с безмятежного детства.

    — В лесу родилась елочка…

    Расчет Воина строился на том, что если заложника снимут, издаваемые им звуки хоть на какой‑то миг прервутся. Потом ему могут нашептать в ухо, и он запоет снова, но все станет ясным.

    — В лесу родилась елочка…

    Но Карл не собирался усложнять схему своих действий.

    «Ба‑бах!» — гулко ударил выстрел, брызнула искрами вспышка огня. С коротким криком Сливин опрокинулся навзничь. Фонарик отлетел к стене и бессмысленно светил в неровную землю.

    — Это же заложник! — заорал Воин. — Ты убил заложника!

    В его практике такое произошло впервые. Вместо того, чтобы максимально пытаться спасти заложника: вести переговоры, торговаться, предлагать различные варианты разрядки ситуации, — неизвестный полицейский просто‑напросто пристрелил его. И тем выбил козырную карту из рук террориста.

    — Ты убил заложника! — теперь надо попытаться вызвать у него смятение, раскаяние, заставить потерять самообладание. — Тебя будут судить! Про тебя напишут в газетах!

    — Мне плевать. Теперь я убью тебя.

    Казалось, что прорезавшийся в ночи голос принадлежит роботу: механический звук, в котором не чувствовалось никаких эмоций. Неустрашимому Воину на миг стало страшно. Но он тут же стряхнул неприятное чувство. В конце концов, у него имелся еще один козырь…

    — У меня атомная бомба, если мои требования не будут выполнены, я ее взорву! — привычно выкрикнул он. — Передайте властям: мне нужен самолет и беспрепятственный вылет в страну, которую я укажу!

    — А ракета тебе не нужна? Чтоб на Луну отправить? Я могу… — ответил механический голос.

    — Тогда я взрываю бомбу! — потеряв самообладание, взвизгнул Воин.

    — Взрывай. Туннель для этого и построен. А наружу я тебя не выпущу, — Карл уже понял, что жить ему осталось считанные минуты. Он знал, что когда‑нибудь такой момент придет, и, в принципе, был готов к нему. Этот кровавый урод мог наделать с атомной бомбой немало бед. Но он запер его здесь, где взрыв не причинит много вреда. Карл всегда чувствовал свою силу, но сейчас ощутил, что он сильней атомной бомбы, и испытал прилив энергии.

    — Может, договоримся? — спросил Воин, и голос его подрагивал. Козыри, с помощью которых он выигрывал всю жизнь, сейчас не срабатывали. — Ты ведь не хочешь умирать?

    — Мне один хер. Бросай все, поднимай лапы и выходи. Вот и весь договор.

    — И ты не выстрелишь? — Воин был готов отстегнуть бомбу. Раз она все равно не даст нужного эффекта… Лучше сдаться и жить, чем умереть прямо здесь и сейчас. У живого есть надежда — адвокаты, друзья из «Джихада», большие деньги… У мертвого никаких надежд нет.

    — Заткнись и поднимай лапы, — повторил Карл. Воин был сущим дьяволом с тысячей изощренных уловок, и, чтобы не попасться ни на одну из них, он принял твердое решение не выпускать его живым. И террорист это почувствовал.

    — Ну тогда, — истерически закричал он, вскакивая, — во славу Аллаха!

    Карл тоже вскочил.

    — В рот тебе ноги, долбанная свинья!

    Земля качнулась. Кипящий шар белого огня ослепительно высветил туннель и, оплавляя землю, корежа установленные под углом стальные щиты, рванулся в обе стороны. Содрогнулась тупиковая стена, над вершиной сопки поднялся огромный столб пыли. Противоволновая система гасила чудовищную энергию, но взрыв произошел вне уровня заглубления и слишком близко к выходу. Поток огня выбил бетонную пробку и, теряя силу, слизнул стоящих напротив Пьера, Рика и Пола. Франц и Гор отошли в сторону брошенного джипа, а потому остались живы. Толчок сбил их с ног, оглушительный грохот забил ватой уши. Когда они пришли в себя, катаклизм закончился, из отверстия преисподней шел густой черный дым.


    * * *

    Они шли по узким горным тропинкам, то петляющим среди каменистых склонов, то прижимающимся к обрывам, то круто забирающим вверх, то резко скачущим вниз. Вызывать камнепад, падать, срываться в пропасть не рекомендовалось. Но если такое произойдет, следовало не хвататься за товарищей и соблюдать молчание. Карпенко знал, что оба условия будут выполнены. Но пока все обходилось: помогали инфракрасные очки — благодаря им бойцы преодолевали опасные места с особой осторожностью. Но все же дорога могла быть получше: после такого марша тяжело вступать в бой.

    — Зато здесь нет постов, — Макоев будто умел читать мысли. — С этого направления врагов не ждут.

    — Сколько их там? — запоздало поинтересовался Карпенко. Ответ не имел практического значения — «Белый орел» будет выполнять задачу при любых условиях. Но любому, даже бывалому человеку хочется прикинуть шанс остаться живым.

    — Человек двадцать… Да еще московская группа. Он ею очень гордится.

    — Это еще что такое?

    — Русские профессионалы высокого класса. Личная охрана. Если называть вещи своими именами — защита от своих. У нас ведь много кланов, у каждого свои интересы, все переплетено… В конечном счете здесь безопасность человека зависит от многочисленности и силы рода. А у него очень слабый тейп. Знаешь, что означает его фамилия? «Платящий дань». Если кто‑то захочет его устранить, то обязательно найдет способ. А русские ни с кем не связаны и работают только на него.

    — Наемники?

    — Наверное.

    — Много?

    — Около десятка. Но каждый стоит пяти. Наши пробовали. Их же заедает: неверные ставятся выше горских мужчин. Ну и устраивали вроде соревнования. Как бы в шутку дрались, а на самом деле всерьез лезли. Ну и едва живыми остались.

    Карпенко витиевато выругался.

    — Я бы наемников вешал. Как власовцев в войну.

    — То в войну… А сейчас вы многих повесили? Или расстреляли? Или посадили в тюрьму? Басаев спокойно разъезжает по Грозному, дает интервью. Дударик выступает по местному телевидению, фотографируется для прессы. Масхадова умным видом ведет переговоры. Радуева вы тоже отпустили и оставили безнаказанным, но он допустил ошибку, обидев аварцев, за это расплатился; его отец и он сам. А люди смотрят и делают выводы: кого можно обижать, а кого нет.

    — Это не мои решения, — зло бросил Карпенко.

    — А как быть нам, так называемой законной власти республики? — распалившись, не мог остановиться Макоев. — Если мы власть, а они бандиты, то почему вы ведете с ними переговоры? Почему позволяете убивать тех, кто вас поддерживает? Если вы пришли восстановить конституционный порядок, то почему, не восстановив его, начинаете выводить войска? Люди не верят вам и ведут двойную игру, помогая бандитам. Кто может их осудить? Завтра войска уйдут, и с них сдерут кожу!

    — Почему же ты помогаешь нам?

    — Я помогаю не «вам». Я помогаю тебе. И после операции уйду вместе с тобой, потому что про меня все равно узнают. Не знаю как, но узнают. А все мои близкие родственники живут в России, поэтому я смелей тех, кто боится за родителей, жен, детей… Но я тоже не верю вашим руководителям и не надеюсь на них. Кто мне поможет, кроме меня самого и моей родни? Премьер, Президент, министр обороны? У них свои заботы, им не до меня…

    Завершающие километры преодолели в полном молчании. Группа растянулась на сотню метров, подмерзшая земля чуть похрустывала под толстыми ребристыми подошвами специальных ботинок, но следов на окаменевшем грунте не оставалось. Это была уже не российская земля — чужая и враждебная земля «духов», «басмачей», «моджахедов», «чехов», «Чичиков».

    Макоев, Карпенко и Самсонов шли впереди, Королев, Воронов и Кокорин — замыкающими. Владевшее всеми напряжение с каждым шагом нарастало, как атмосферное электричество перед первыми грозовыми раскатами. Направленные в кавказскую ночь стволы были готовы в любой момент бесшумно изрыгнуть струи свинцового дождя.

    Далеко впереди послышались приглушенные звуки, по мере приближения стало ясно, что это лают собаки. Теперь группа шла словно на пеленг радиомаяка. С очередного поворота открылось плоскогорье, несколько дрожащих огоньков выхватывали из темноты шиферные крыши тесно поставленных домов. Мрачная ночь, закрывающие звездное небо вершины, горное село с единственной освещенной улицей, злобный лай почти неприрученных псов — от всего этого веяло какой‑то первобытной дикостью. Дикой была не дающая урожаев земля, жестокие обычаи, уходящие корнями в глубь веков родоплеменные отношения…

    Но и члены группы мало походили на цивилизованных людей. Приблизившись к цели, они, не сговариваясь, зажали в зубах клинки стреляющих ножей, ощетинились стволами «стечкиных» и автоматов для одновременного огня. Закрывающие верхнюю часть лица приборы ночного видения довершали картину, превращая их в роботов‑убийц из какого‑то фантастического боевика.

    Разбившись на боевые двойки и держась вдали от уличных фонарей, группа скрытно просачивалась в село. Почти во всех домах было темно, во дворах, лязгая цепями, исходили лаем собаки. Общий шумовой фон был выгоден нападающим, так как маскировал их продвижение. Макоев взмахом ладони указал цель — солидный двухэтажный особняк за высоким кирпичным забором. Страшные фигуры с окулярами вместо глаз и стиснутыми в зубах ножами взяли его в полукольцо. Но в операциях подобного рода сохранить скрытность до момента атаки удается редко. Чаще какая‑нибудь случайность прорывает напряжение криком, выстрелом или ударом ножа, включая смертоубийственную карусель, восстановить детали которой не могут потом и сами участники.

    Внезапно хлопнула калитка, выглянувший из соседнего двора бородач лицом к лицу столкнулся с капитаном Вороновым. Можно без особого труда представить, что должен почувствовать заспанный человек, увидев перед собой зеленую железную маску с огромными мертвыми глазами над тускло отблескивающим клинком в жутком оскале рта. Наверное, так мог выглядеть восставший из могилы кровник, через десятилетия явившийся исполнить святой долг мести. Бородач отшатнулся, лицо исказилось ужасом, но руки тем не менее рефлекторно вскидывали автомат.

    — Тук… — на ватнике вспыхнула красная лазерная точка, под ней рванула ткань тупоконечная пуля, бородач сполз на землю. Лязг отброшенного затвора перекрыл заглушенный звук выстрела. В этом и состоит недостаток обычного оружия, снабженного глушителем, при применении на близкой дистанции. Специальные бесшумные пистолеты имеют механизм отключения автоматики, благодаря чему исключается шум от трущихся частей. Но они годятся для одного выстрела с последующей перезарядкой вручную, когда возможность демаскировки миновала. «ПССы» полностью беззвучно стреляют и перезаряжаются с пониженной шумностью, но они не могут тягаться со «стечкиным» в боевых условиях.

    Во дворе особняка послышались невнятные голоса, щелкнул запор массивных стальных ворот. Но по углам на кирпичный забор уже взлетели Королев и Самсонов.

    «Тук, тук, тук» — в два ствола залопотали «стечкины». Лазерные лучи метили бандитов, и тут же плоские красные точки брызгали струйками крови. Бесшумные метки немедленной смерти посеяли панику в стане врага. Ростовые мишени беспорядочно метались по двору, как в стрелковом упражнении номер три. И как в тире, пули безошибочно находили свои цели. Обычные для боя вопли, стоны и ругательства шли без привычного звукового сопровождения до тех пор, пока кто‑то из раненых не вдавил автоматный спуск. Длинная очередь разорвала ночную тишину. Время маскировки кончилось.

    Во дворе рванули гранаты, Карпенко полоснул в проем ворот, нападающие ворвались внутрь, лишь снайпер, автоматчик и пулеметчик залегли на обочине, контролируя улицу. Сопротивления никто не оказывал, похоже, что, кроме десяти убитых и раненых, чьи тела валялись на асфальте, здесь никого не было. Сосущее чувство непоправимой ошибки охватило Карпенко.

    — Осмотреть флигель, подвалы, дом! — выкрикнул он, взбегая на высокое крыльцо под резной железной крышей.

    — В дом не входить! — по‑русски приказал грубый голос. Но Карпенко уже ворвался в просторный вестибюль и замер, будто ударившись лбом в стекло. Прямо перед ним стоял крепкий мужик в камуфлированном комбинезоне, с нацеленным в упор автоматом. Общим обликом, одеждой, позой и автоматом мужик копировал самого Карпенко, будто перед ним находилось зеркало. Только лицо у отражения было чужим, хотя и очень хорошо знакомым. В него целился старый друг Лешка Волохов, которому когда‑то Карпенко спас правую руку! Карпенко, в свою очередь, целился в старого друга, который тоже мог предъявить солидный счет неоплаченных долгов. Потому что между друзьями не принято считаться, кто кого спас и сколько раз.

    Чудо или судьба удержали на спусках одеревеневшие пальцы в первую секунду, дав им возможность узнать друг друга. Но автоматы не опустились и застывшие лицевые мускулы не расслабились в улыбках. Ибо сейчас встретились не давние кореша Виталя и Лешка. Встретились солдаты, выполняющие определенные задачи, каждый свою, и задачи эти были противоположными. Направив в животы друг другу стволы скорострельных «акаэмов», они лихорадочно просчитывали варианты своего поведения, и любая случайность — например, упавший в соседней комнате стул, лязгнувший за дверью затвор, резкий крик — могла спровоцировать выстрелы. Заставить открыть огонь способны и результаты мысленных расчетов, и расшатанные нервы, и короткая память. Но память и нервы у обоих были в порядке, а расчеты не давали однозначных рекомендаций.

    — И сколько тебе здесь платят? — спросил Карпенко.

    — Какая сволочь тебя послала? — одновременно задал вопрос Волохов.

    Еще одна секунда ушла на осознание услышанного.

    — Почему здесь? Я в командировке, отряд и платит…

    — Я по своей инициативе. Значит, это я «та сволочь»…

    Автоматы медленно опустились.

    — Что?! Мы обеспечиваем личную безопасность Дударика по приказу Центра. Потому я и удивился, что кто‑то направил тебя сюда.

    — Не может быть… Какие паскуды…

    На улице хлестнули выстрелы, забился в истерике пулемет, глухо пролаял подствольник. Послышались крики и слова команд. Пауза затягивалась. Рывком распахнув дверь, в холл вбежали оскалившиеся, готовые с ходу встрять в слепую огневую круговерть Королев и Самсонов. Неожиданно наткнувшись на сцену мирной беседы, они замерли в напряженных позах, готовые по любому сигналу мгновенно включиться в боевую работу. За спиной Волохова тоже бесшумно обозначились громоздкие фигуры в камуфляже.

    — Но у нас есть проблема, — медленно проговорил Карпенко. Сжимающая автомат кисть вновь напряглась. Это не укрылось от бывшего друга: локоть некогда спасенной руки зажал приклад — так делают, собираясь открыть огонь навскидку.

    — Нам нужен Дударик, — продолжил командир. Идиллия узнавания и возмущения далекими московскими негодяями кончилась. Снова выступили на первый план непосредственные функциональные обязанности каждой из сторон. А они диктовали скоротечную и кровавую перестрелку.

    Но судьба не стала доводить испытание до крайности.

    — Его здесь нет, — в голосе Волохова напряжение заметно убавилось. — Он с группой личной охраны уехал вечером, около двадцати трех. Вы опоздали на шесть часов. Может, это и к лучшему…

    Карпенко криво улыбнулся.

    — Куда он отправился?

    — Не знаю. Думаю, его выводят из игры. Во всяком случае, все прошло синхронно: вначале снялся с места он, а в двадцать три тридцать мы получили приказ возвращаться в Москву. Через час придет «вертушка». Можем забрать и вас.

    — Спасибо. Надо разобраться вначале с этим… — Карпенко кивнул в сторону перестрелки.

    — Это так, для порядка. Все знают, что Дударик уехал. Иначе при первых выстрелах сюда бы сбежалось человек двести, вооруженных до зубов. Думаешь, все так легко?

    Последняя реплика не понравилась Карпенко.

    — Думаю, не трудней, чем в Кабуле.

    — Ошибаешься. Тогда за нами стояло огромное мощное государство. А кто стоит за тобой сейчас?

    Карпенко ничего не ответил. Волохов прав. Но ведь тогда они действовали в чужой стране, за тысячи километров от Москвы. А сейчас находятся в самом центре России. Однако рассуждать о том, почему все так чудовищно изменилось, было не ко времени и не к месту. Тем более что и Карпенко и Волохов больше привыкли изменять окружающий мир, а не дискутировать об этом.

    Перестрелка на улице стихла. Как водится, посчитали свои и чужие потери. У противника — восемь убитых и четверо тяжелораненых. В группе — двое с легкими ранениями. В подвале особняка обнаружили целый склад оружия и боеприпасов. Карпенко приказал заложить туда радиоуправляемый заряд.

    Объединившись, группы Карпенко и Волохова с предосторожностями просо — чились на окраину села. Несколько раз их обстреливали из‑за глухих заборов — в Афгане стрельба из‑за дувалов тоже была любимой тактикой «духов». В ответ спецназовцы открывали ураганный огонь из подствольников, метали гранаты, разнося и заборы и все, что находилось за ними. Это являлось самым убедительным аргументом, и обстрелы довольно быстро прекратились. Вскоре двадцать три бойца вышли на подходящую для посадки вертолета площадку. Оставалось ждать.

    На этом операцию можно было считать оконченной, но Волк и Дунда обрекли соплеменников на святой обычай мести. Хотя направленность ее в данном случае была противоположной обычной. По приказу Карпенко один фугас заложили под опоры моста через глубокое ущелье, второй — у основания нависающей над селом скалы.

    Ровно в шесть тридцать Волохов зажег фосфорный факел. Белый огонь яростно разбрызгивал ослепительные искры, рассеивая рассветный сумрак. Через некоторое время в небе послышался гул, сопровождаемый раскатистым эхом. Серый туман сгустился, приобрел четкие формы и превратился в силуэт снижающегося вертолета. Неуклюже растопырив шасси, машина коснулась земли неподалеку от огненного ориентира. Никаких опознавательных знаков на камуфлированном фюзеляже не было. Винт уже крутился по инерции, но с неба почему‑то продолжало гудеть эхо. Карпенко понял, что это не эхо, а второй вертолет.

    — Нам нужен еще борт? — спросил подошедший сзади Макоев.

    — Пусть сядет, — недобро скривив губы, сказал Карпенко.

    Макоев одну за другой пустил красную и зеленую ракеты. Альфовцы уже грузились, Волохов подбежал попрощаться.

    — У вас своя «вертушка»?

    — Нет, это гады, которые возят «Чичиков» нам в тыл, — ответил генерал. — Мы полетим с вами. Только расплачусь с предателями…

    Он взмахнул рукой, отдавая команды. Девять бойцов из группы «Белого орла» присоединились к группе Волохова. Макоев и еще двое остались с командиром.

    Второй вертолет приземлился на другом конце площадки. Он имел опозна — вательные знаки российской армии: красную звезду, нарисованный флаг и бортовой номер «137». Пилот не выключал двигатель, штурман настороженно выглядывал из приоткрытого люка. Узнав Макоева, он расслабился и крикнул что‑то в глубь кабины. Рев смолк, медленно проседали концы замедляющих бег лопастей.

    — Командир спрашивает, нет ли тут обмана? — нарочито подчеркивая акцент, Макоев показал пальцем через плечо. Карпенко с двумя автоматчиками держались в отдалении, чтобы их лиц не было видно.

    — Ты что? Знаешь, сколько ваших мы переправляли? — возмутился штурман и выпрыгнул наружу. — И гелаевских ребят, и Масхадове ких…

    — О чем речь? — в проеме люка показался пилот.

    — Они думают, здесь что‑то нечисто, — пояснил штурман.

    — А зачем нам темнить? — добродушно улыбнулся пилот и, выставив металлический трап, тоже спустился на землю. — Тогда нам веры не будет. И никто не захочет дела иметь…

    Он замолчал, напряженно вглядываясь через плечо Макоева в приближающегося Карпенко.

    — А так тебе есть вера, иуда? Страна, которой ты присягу давал, тебе верит? Ребята, которым ты за спину бандитов высаживаешь, — верят?

    Страшный удар отбросил пилота, он ударился головой о фюзеляж и, потеряв сознание, сполз на землю. Карпенко повернулся ко второму предателю.

    — Нет, нет, это ошибка! — заверещал тот, отступая. — Мы здесь случайно… Мы никогда…

    Лязгнули челюсти, и он, отлетев на несколько метров, упал рядом со своим командиром.

    — За что, ребята? Как же мы взлетим? — растерянно лопотал выглянувший из вертолета бортмеханик.

    — А вот так…

    Вскинув автомат, Карпенко прицелился подствольником. Один из бойцов повторил его жест.

    — Бум! — граната угодила в редуктор, и несущий винт наклонился, как шляпка подрезанного гриба.

    — Бум! — хвостовой винт будто срезало ножом.

    — Вы же любите «Чичиков»? Вот и братайтесь с ними! А настроение у них сейчас будет подходящим…

    Легкой рысцой они пробежали к «вертушке» альфовцев, сноровисто втиснулись внутрь. Переполненный борт тяжело оторвался от земли и натужно принялся набирать высоту. Лучи восходящего солнца осветили окруженную горами котловину, беспомощно покосившийся вертолет, давно разбуженное, но притворяющееся спящим село. Карпенко извлек радиовзрыватель, выдвинул телескопическую антенну, направил в нужном направлении и нажал кнопку.

    В центре села вымахнул из‑под земли гигантский огненный столб, окруженный клубами черного дыма. Звуковой удар догнал вертолет, борт качнулся. Карпенко нажал кнопку еще раз. Из‑под похожей на голову грифа скалы выбилось облако пыли. Словно срубленная «энэрэсом», голова качнулась вперед и покатилась, увлекая за собой тысячи тонн земли, камней и осколков скал. Огненный столб не успел осесть, когда черная линия оползня перечеркнула село по диагонали.

    Губы на каменном лице Карпенко шевельнулись.

    — Вы же любите месть? — чуть слышно проговорил он. — Получайте! И это еще не все…

    Третий фугас, переведенный в режим нажимного действия, ждал своего часа в опорах моста.

    Через сорок минут борт приземлился в аэропорту Моздока рядом с готовым к взлету «Ту‑154». Вокруг не было ни души: прилегающую к самолету территорию охраняли два десятка десантников в черных беретах и проглядывающих на груди тельняшках.

    — Чрезвычайные меры, — пояснил Волохов. — Самолет и вертолет наши, охрана наша. Кто мы и что здесь делали, никто из местных не знает. В лицо нас тоже никто не видел. А что делать — кругом сплошное предательство…

    Волохов и Карпенко беспрепятственно перегрузили бойцов в самолет, следом погрузились десантники. «Ту» начал рулежку.

    — Что там справа за суета? — спросил Карпенко у командира группы охраны.

    Могучий старлей пожал плечами.

    — Ждут какую‑то группу замаскированных диверсантов. Нагнали чуть не две роты, бэтээры, пулеметы поставили…

    Карпенко поймал многозначительный взгляд Волохова и кивнул:

    — Действительно, сплошное предательство…

    Немного подумав, Карпенко наклонился к уху командира альфовцев.

    — Где собираетесь садиться?

    — В Чкаловском, — тот понимающе ждал следующего вопроса.

    — А в другом месте можно?

    — Конечно. В связи с обнаруженной слежкой, для обеспечения конспирации…

    — Домодедово устроит?

    — Устроит.

    Самолет набирал высоту, и Карпенко откинулся на спинку кресла. Он очень устал, он сделал все, что мог, но не достиг цели. Если бы не старый друг Лешка Волохов, они вообще не выбрались бы назад…

    Он повернул голову. Лешка закрыл глаза и будто бы спал. Бывший старый друг. Приятель. Знакомый. После того, как люди целятся друг в друга, они не могут оставаться друзьями. Хотя ни один из них не виноват в том, что произошло.

    «Ту‑154» пробил густую пелену облаков, вырвавшись в бескрайний голубой простор чистого неба. Солнце играло на плоскостях, заглядывало в иллюминаторы, слепя яркими бликами. Создавалось впечатление, что впереди, в Москве, все чисто, празднично и хорошо.


    * * *

    «Невязка» действительно оказалась очень большой, при регулярных привязках к звездам такого не случается.

    — Домудрили, умники, — ругнулся «дед». — Эдак можно вообще у черта на рогах оказаться!

    Чижик задумчиво рассматривал карту с отметкой фактического местонахождения «барракуды». Восемь градусов южной широты, шестьдесят девять градусов восточной долготы. Точка встречи находится на северо‑западе, ее координаты: пять градусов северной широты, шестьдесят восточной долготы. Расстояние — тысяча сто одиннадцать миль. Двое суток хода. Там будет ждать корабль со сменным экипажем. Чей корабль?

    Взгляд скользил по карте. Африканский континент отпадает: Танзания, Кения, Сомали не управятся с атомным ракетоносцем… Красное море, вытянутый прямоугольник Саудовской Аравии — не то… Государства Персидского залива — Иран, Ирак, правее Пакистан, Индия… Чижик вздохнул. Они все не прочь заполучить «убийцу континентов», но реальными финансовыми возможностями, соответствующим уровнем технологий обслуживания, непреодолимой напористостью и целеустремленностью, сильной разведкой обладает только одно из них — Ирак…

    Итак, иракские моряки займут лодку и поведут куда приказано, по международной финансовой сети пройдут деньги на один или несколько цифровых счетов, шестнадцать стратегических ракет перенастроят на новые цели, на мировой военно‑политической арене изменится расстановка сил, вспыхнут дипломатические скандалы, посыпятся ноты протеста, последуют отставки послов, не связанный соблюдением ооновских норм и общепризнанных законов Ирак станет сверхдержавой, еще более опасной для всего земного шара, чем Россия и США вместе взятые…

    Во всех звеньях предстоящих катаклизмов нет места нынешнему экипажу «барракуды», он должен исчезнуть, и вряд ли для Лисогрузова и его людей будет сделано исключение — никто просто не станет разбираться и делить россиян на «чистых» и «нечистых».

    — Что тебе пообещали в конце пути? — спросил Чижик, и вечно торчащий за спиной Лисогрузов безошибочно понял, к кому обращен вопрос.

    — Тебя интересует сумма? — усмехнулся он.

    — Нет, наша дальнейшая судьба, — гнул свою линию капитан‑лейтенант.

    — Ни ты, ни я, ни остальные — никому не нужны. Нас высадят в ближайшем порту, и каждый станет устраиваться, как умеет.

    — Отпустят столько свидетелей? — вроде бы удивился Чижик. — А зачем?

    — Как зачем? Куда же нас девать?

    — Ты знаешь, кому мы гоним корабль? — вопросом на вопрос ответил Чижик. — Если нет, загляни сюда и подумай.

    Круглая голова на мощной шее склонилась над картой.

    — Вот точка встречи. А вот — покупатель, — тонко отточенным карандашом Чижик ткнул в замыкающий Персидский залив треугольник.

    — Я думал — американцы… — неуверенно произнес «квадрат».

    — Индюк тоже думал. И помнишь, куда попал? У нас дорога не в суп, а за борт. С пулей в затылке. Думаешь, для тебя сделают исключение и посадят в подземную тюрьму до конца жизни? Вряд ли. Здесь никто не будет с нами разбираться.

    — Я думал — американцы, — повторил Лисогрузов. Чувствовалось, что он озабочен. — Но все равно… Обратного хода нет! Ни для меня, ни для тебя!

    «Посмотрим, — подумал Чижик. — Интересно, где сейчас Лисков?»

    Тот, о ком он вспомнил, находился в душевой, разговаривая с Еремеевым и его командой.

    — Странно это все, — вслух рассуждал контрразведчик. — Болтаетесь в океане на американской шлюпке, в американской одежде, с американским снаряжением… А говорите по‑русски и называетесь русскими…

    — Вы, случайно, не особист? — усмехнулся Ершов, растирая полотенцем сгоревшую дочерна кожу. «Тюлени» были голыми и испытывали некоторую неловкость перед одетым по форме Лисковым.

    — Особист, — кивнул тот. — Точнее — уполномоченный военной контрразведки. Но сейчас я не веду расследования против вас. Есть важное дело, чтобы говорить о нем, я должен знать, кто вы такие.

    — Ладно, — сказал Еремеев. — Мы из отряда боевых пловцов специальных сил бывшего КГБ СССР. Попали в переделку, оказались на американской подлодке, потом они выкинули нас в открытом море.

    — Но «переделка» еще не закончилась, — проговорил Лисков. — Наш корабль захвачен изменниками и бандитами. Скорей всего в конце пути от всех постараются избавиться.

    — Вот блин! — воскликнул Кисляков. — И кто же эти бандиты? Бородатый, что ли? У него действительно рожа…

    — Это главмех. Старший у бандитов тот здоровый бугай, что стоял на мостике рядом с командиром. А сам командир изменник, он с ними заодно. И здесь, в корме, татуированного видали? У него гранаты…

    «Тюлени» ошарашенно переваривали услышанное. Они настроились на то, что испытания закончились и можно расслабиться. А оказалось — попали из огня да в полымя.

    — Тогда ждать нечего, — наконец заговорил Кисляков. — Надо бить первыми. Я больше не хочу подыхать в океане.

    — Сколько их всего? — спросил Ершов.

    — Около десятка. Но опасны пять‑шесть человек.

    Еремеев что‑то прикидывал.

    — А экипаж?

    — Людей мало, они разобщены и запуганы. Особо надеяться не на кого.

    — Значит, нас трое… — Еремеев внимательно посмотрел на контрразведчика. — И вы. Четверо?

    Лисков кивнул, стараясь выдержать испытующий взгляд и не моргнуть.

    — Оружие есть?

    — Пистолет.

    — У нас пистолет и два ножа, — удивил контрразведчика Еремеев. Когда терпящих бедствие поднимали на борт, никому не пришло в голову проверить их тощие вещмешки. Трудно было предположить, что затерявшиеся в океане изможденные люди имеют при себе оружие. Особенно если не знать, что они принадлежат к особому подразделению боевых пловцов.

    — А что у них? — поинтересовался Ершов.

    — Весь арсенал корабля, — с досадой сказал Дисков. — Не считая того, что было при себе.

    — Тогда надо действительно начинать первыми. И действовать очень жестко. Иначе…

    Следующий час ушел на обсуждение предстоящей операции. Корму контролировал татуированный Витек, он и должен был стать первой жертвой.

    — Может, просто связать? — нерешительно спросил Лисков. За годы своей специфической деятельности ему не приходилось приговаривать людей к смерти.

    «Тюлени» синхронно покачали головами.

    — Тогда надо приставлять к нему охрану, — пояснил Еремеев. — Такой возможности нет. А он может освободиться, или кто‑то ему поможет… И враг окажется у нас за спиной. Этого допускать нельзя.

    Ершов и Кисляков кивнули. Речь шла об азах боевой работы. Экспериментировать здесь мог только сумасшедший. Или самоубийца.

    — Ну а кто… — Лисков замялся.

    Пловцы переглянулись. Им тоже не каждый день приходилось убивать людей.

    — А вы, товарищ особист, не хотите попробовать? — ядовито спросил Кисляков.

    — Я? — растерянно переспросил тот. — Но я никогда… И вообще…

    — Давайте договоримся сразу, — глядя на капитана третьего ранга в упор, сказал Еремеев. — Есть определенные правила диверсионных действий. Одно из них: начав, не останавливаться и не размышлять. Иначе — немедленная смерть. Вы вызвались работать с нами, поэтому должны руководствоваться нашими правилами. Вам ясно?

    Контрразведчик молчал. Он не чувствовал себя готовым к предстоящей резне. Одно дело — абстрактные рассуждения о необходимости освободить корабль, и совсем другое — выстрелы в упор или смертельные ножевые удары. Но и ситуация сложилась так, что отсидеться в стороне не удастся. Он старший по званию, он отвечает за корабль, он, наконец, знает, кто свой, а кто враг. Значит, ему и возглавлять операцию… Ватной рукой Лисков извлек масляно отблескивающий в электрическом свете «макар». Ему казалось, что все происходит во сне. Может, так и лучше — сделать все, что надо, и проснуться.

    — Только начать я не смогу, — хрипло сказал он. — Когда все завертится, тогда…

    — Ладно, — Еремеев сделал знак Кислякову. — Кого еще можно взять с собой?

    Особист подумал.

    — Мичман Ивантеев спортсмен‑гиревик, весь как из железа.

    — Ладно, — повторил Еремеев и потер вспотевшие ладони. — Снимите с предохранителя…

    Ивантеев с Максимовым приспособились спать поочередно, но нервозная обстановка и большой объем работы не позволяли как следует отдохнуть. Мозг отключался на два‑три часа и снова включался, возвращая к тоскливой неопределенности. Глаза у обоих управленцев были такие же красные, как многочисленные лампочки на панелях пульта, лица посерели и опухли.

    — Шевелись, братва, поживей вертись! — выкрикивал Витек, скаля зубы в глумливой ухмылке. Он уже не скрываясь колол себе эфедрин и в приливе наркотического возбуждения остро хотел командовать и демонстрировать свою власть. Почти всегда в его руках была граната, иногда заскорузлые пальцы сжимали усики чеки.

    — Кончай играться, — устало говорил Ивантеев. — Рванет — всему кораблю конец.

    Витек довольно ржал.

    — Не боись! Она ручная!

    Все повторялось с удручающей монотонностью: короткий дурной сон, однообразные команды центрального поста, идиотские шутки Витька… Казалось, что ничего выходящего за пределы этого оболванивающего круговорота одних и тех же событий произойти не может. Как вдруг в БЧ‑5 стремительно ворвались два человека, один схватил Витька за руки, а второй ткнул в голую грудь узкий блестящий клинок, который буднично спрятался в сидящего на месяце и тосковавшего по водке черта, словно дело происходило в цирке и демонстрировался обычный фокус. Охранник беспомощно дернулся, выкрикнул что‑то невнятное и побледнел. Клинок быстро вынырнул обратно, теперь он уже был не блестящим, а темным, и снова клюнул в грудь, а из черта покатилась на белый живот тоненькая красная струйка. Глаза Витька подкатились, он кулем свалился на стальной клепаный пол. Ладонь безвольно разжалась, держащий руки человек подхватил гранату, второй извлек торчащий за поясом пистолет.

    — Готово? Молодцы! — в командный пункт вдвинулся третий незнакомец с какой‑то мясорубкой в руке. За ним маячил особист Лисков.

    Тот, кто держал нож, вытер его о брюки Витька, и клинок опять заблестел, а на ткани остались бурые полоски. Максимов громко икнул, и его стошнило прямо на пульт. Ивантеев побледнел.

    — Мы освобождаем корабль, — напряженным голосом сказал человек с «мясорубкой». — Нужна помощь. Пойдете с нами? Оружие дадим — хоть нож, хоть пистолет.

    До мичмана дошло, что вопрос обращен к нему.

    — Н‑нет, я так не могу… Нет…

    Ничего не говоря, все трое вышли в коридор.

    — Пошли дальше, — расслышал Ивантеев. И все стало как обычно: гул реакторной установки, мигание контрольных лампочек, подрагивание стрелок приборов. Только скалившийся минуту назад Витек лежал мертвым на рифленом полу. Мичман никогда не видел, как режут баранов, но сейчас ему показалось, что охранника зарезали именно так: быстро, проворно, привычно, не оставив ни одного шанса на жизнь. Он представил, что сейчас произойдет в центральном посту, и с трудом сдержал приступ тошноты.

    На этот раз Лисков шел первым. Ему предстояло разделить тех, кто находится в центральном посту, на своих и врагов. И открыть огонь. Момент выдался подходящий: они зашли со спины и никто не обернулся. Но мишеней оказалось слишком много. Бородатый «дед» закрывал квадратного захватчика, штурман находился на одной линии с Чижиком. Только рулевой был полностью открыт, но ни с того ни с сего выстрелить человеку в спину контрразведчик не мог. Ему хотелось, чтобы пловцы и здесь выполнили всю кровавую работу, хотя ясно было, что они не смогут разобраться — кого надо убивать, а кого нет.

    Неожиданно радист вышел из своей кабинки, очевидно, в гальюн, и увидел четверку вооруженных людей. Он взмахнул руками и заорал, перекрывая гул силовой установки. Лисков выстрелил. Но ему никогда не приходилось стрелять в нашпигованном приборами посту управления, да еще целясь в живого человека. Подсознание отчаянно противилось, рука дрогнула, пуля прошла над головой, ударилась в шпангоут и рикошетом зацепила Чижика за шею. Но одна цель была обозначена, и Еремеев нажал спуск громоздкого подводного пистолета. Реактивная стрела ровно летит только в воде, в воздухе она крутится, словно городошная бита — голова радиста лопнула, как арбуз от удара палкой, кровь брызнула во все стороны. Нажав спуск один раз, Лисков «развязался» и уже без колебаний пальнул в спину рулевому, но опять промахнулся. Кургузый «макар» прыгал в потной ладони, мушка не попадала в прорезь целика, он подхватил рукоятку снизу левой рукой, но лучше не стало.

    Картина в центральном посту медленно изменялась. Яблочков и Казаков, пригибаясь, прыгнули в разные стороны. Чижик удивленно трогал красным пальцем шею, испуганно оборачивался рулевой, Лисогрузов стоял вполоборота, недобро смотрел на Лискова и лихорадочно делал что‑то руками.

    — Пригнись! Сядь! — кричали сзади — особист перекрывал «тюленям» сектор обстрела. Когда до него дошел смысл криков, он присел, как раз в этот момент Лисогрузов доразвернулся, от бедра наводя на них автомат. В узком проходе укрыться негде, одна очередь могла уложить всю четверку, на их счастье рулевой бросил рычаги управления, лодка клюнула носом и вильнула в сторону, «квадрат» потерял равновесие, свинцовая струя просвистела над контрразведчиком, прожгла плечо Кислякову и под визги рикошетов через открытый люк унеслась в пятый отсек. Удержавшись на ногах, Лисогрузов вскинул автомат к плечу.

    — Отходим! — крикнул Еремеев. Особист выстрелил в Лисогрузова, тот отшатнулся, споткнулся о труп радиста и тяжело оперся на стену. Воспользовавшись паузой, Лисков вслед за товарищами проскочил обратно в пятый отсек, резко захлопнул тяжелую полутораметровую крышку и, рванув запирающую ручку, задраил люк.

    — Надо заклинить, — лихорадочно шаря по карманам, проговорил он. Под руку попался небольшой гвоздь, Лисков всадил его между зубцами ручки и кремальерного устройства. Теперь люк был заперт намертво, попасть с носа в корму стало невозможно.

    — Не вышло, — констатировал Еремеев. — Хорошо, целы остались.

    — Кто цел, а кто и не очень, — процедил Кисляков, зажимая простреленное плечо.

    Лисков молчал. Операция по освобождению крейсера провалилась.


    * * *

    В Ростове внезапно наступила оттепель, бетонка военного аэродрома подсохла, и капитан Морозов, направляясь к своему истребителю, улыбался теплому, почти весеннему солнышку. Капитан перегонял последний «Су‑27» из расформированного под Батуми авиаполка в Архангельск. Вчера прилетел, сегодня улетает. Обычная командировка.

    У него было простое крестьянское лицо с легкой россыпью веснушек на скулах, простая русская фамилия, простое и понятное командованию местной авиачасти задание. Но простота эта могла оказаться обманчивой. Дело в том, что последний самолет из Грузии российские ВВС забрали больше полутора лет назад. В штатах Архангельского авиаполка капитан Морозов не числился. У него была другая фамилия, другое звание и другое место службы, с которого он был отозван в Москву якобы для повышения квалификации и освоения новой техники. По случайному совпадению, одновременно с «Морозовым» в Ростове сел транспортник из Архангельска, обслуживание и охрану истребителя осуществляли прибывшие на нем люди, что представлялось довольно странным, так как противоречило установленному порядку. Но чтобы выявить одни и проанализировать другие факты, необходимо провести специальное расследование, для которого не имелось ни малейших оснований, а потому ясность и простота не замутнялись никакими подозрениями.

    Двухфюзеляжная машина стремительно пробежала по взлетной полосе и, резко задрав нос, ушла в небо. Как и положено, истребитель взял курс на север, но, набрав пятнадцатикилометровую высоту, заложил вираж и развернулся на юг. Земля осталась так далеко, что ее нельзя было увидеть. Для пилота в такие моменты она вообще переставала существовать. Из черных сопел двигателей били короткие струи огня, в разреженном морозном воздухе оставались белые шлейфы инверсии, которые на некотором удалении сливались в одну геометрически безупречную линию.

    За штурвалом, безусловно, сидел ас. Он жил полетом, человеческое тело сливалось в одно целое с машиной. Руки и ноги через стальные тросы и гидроусилители незаметно переходили в закрылки скошенных крыльев и горизонтальные рули двух стабилизаторов, туловище срослось с фюзеляжем, кровеносная система переплелась с трубопроводами подачи топлива, системы гидравлики и смазки, сердце билось синхронно с турбиной, мозг замкнулся на бортовой компьютер, глазные нервы соединились с радарами и электронной системой наведения ракет.

    На такой скорости и высоте невозможно разглядеть не только отдельного человека, но целые города, больше того, невозможно даже вспоминать о той далекой, нереальной сейчас земной жизни. Здесь свои радости, и основная — упоительное ощущение нечеловеческой мощи и полной свободы. Пилот чуть шевельнул педалями, едва качнул штурвал, самолет накренился и теперь рассекал пространство, стоя на крыле. Еще несколько легких движений, и машина перевернулась брюхом вверх, пилот повис на привязных ремнях, отяжелевшая кровь прилила к голове, но, несмотря на это, истребитель ни на сантиметр не отклонился от заданного курса. Потом «сушка» легла на другой бок и наконец возвратилась в обычное положение.

    Десять часов пятьдесят девять минут. Пилот проверяет свои координаты, ошибки быть не должно, ее и нет, он находится в заданном квадрате. На зеленоватом экране электронного прицела появляется голубая пульсация, он подводит черный кружок к основанию пульсирующей линии и нажимает кнопку. Кружок становится оранжевым — знак того, что чуткие приборы наведения захватили цель. Теперь пуск… Летчик нажимает другую кнопку. Под плоскостями взревывают двигатели ракет, они срываются с направляющих, самолет слегка вздрагивает. Все. Задание выполнено.

    Накренившись, истребитель описывает пологую дугу и ложится на обратный курс. Через час с четвертью он совершит посадку на одном из подмосковных военных аэродромов. Потом будут почести, награждение и прочая мишура, которая не слишком интересовала пилота. Его захватывал сам процесс полета. Все остальное оставалось на втором плане.

    Две ракеты радиоэлектронного наведения класса «воздух‑земля» косо пикировали вниз, со свистом разрезая воздух. Магниевые цилиндры длиной сто восемьдесят и диаметром двадцать пять сантиметров были нашпигованы сверхсовременной аппаратурой и мощными зарядами взрывчатки. Захватив цель, они стопроцентно поражали ее с радиусом допустимого отклонения в один метр. Даже если источник излучения выключался, они все равно попадали в место, на котором он находился. Существовала теоретическая возможность, что, отключившись, цель может изменить место нахождения, но, учитывая скорость ракет — двадцать километров в минуту, на практике этой возможностью можно было пренебречь.

    За пятнадцать секунд ракеты прошли треть дистанции, покрывавший корпуса густой иней испарился, в густой облачности видимость ноль, но головки наведения не выпускают цель из цепких захватов. Еще пятнадцать секунд, еще треть дистанции, воздух сгустился, возросло лобовое сопротивление, рули стабилизаторов шевельнулись, компенсируя возникающее отклонение. Через девять секунд ракеты вынырнули из белого марева, до земли оставалось чуть меньше двух километров.

    Внизу, на ровной, чуть припорошенной снегом площадке горной седловины стояли возле джипа два человека. Хотя враг не мог дотянуть сюда свои грязные руки, в отдалении ждала вооруженная охрана.

    — Что‑то запаздывают, — недовольно сказал один. В руке он держал предмет, издающий радиоволны, на который ориентировались головки наведения магниевых цилиндров.

    Другой хотел что‑то ответить, но тут их внимание привлек нарастающий гул, доносящийся из облаков. Оба подняли головы, но звук внезапно исчез: на последнем участке траектории двигатели отключаются за ненадобностью. Головы опустились, и мужчины собирались продолжить разговор — в это время ракеты настигли цель. Две вспышки и два удара грома слились в один. Джип перевернулся, на том месте, где стояли люди, дымилась остывающая воронка.


    * * *

    К шестьдесят девятой параллели на широту экватора спешно стягивались все силы российского флота, находящиеся в прилегающих районах. Стремительно шел от южной оконечности Африканского континента вертолетонесущий крейсер «Могучий», от берегов Индии выдвигался эсминец «Стерегущий», многоцелевая АПЛ «барс», прервав патрулирование в северных широтах, взяла курс на юг. Из Персидского залива подтягивался к нулевому меридиану американский авианосец «Калифорния» в сопровождении ракетного фрегата «Молния». Несущие службу в Атлантике и на Тихом океане подлодки Российской Федерации и США получили приказ на передислокацию и, пренебрегая режимом скрытности, на тридцати пяти узлах неслись к тому же сектору Индийского океана.

    Обе стороны делали вид, что ничего экстраординарного не происходит — обычное маневрирование и перегруппировка сил. Но в главных штабах ВМС России и США уже просчитывались варианты поведения в случае, если их суда столкнутся у беглой «барракуды». Собственно, вариантов было два: совместные действия или конфликт. Но Россия за помощью не обращалась, значит, основания для взаимодействия отсутствовали. А конфликтов страны, обладающие ядерным оружием, старались избегать. Так что вопрос оставался открытым.

    В это время потерявшая ход «барракуда» беспомощно висела в океанской толще на глубине трехсот пятидесяти метров, разворачивалась течениями и медленно погружалась, потому что веретенообразная форма подводного корабля позволяет сохранять плавучесть и управляемость только в движении. Внутри было темно: Лисков приказал отключить и электроэнергию.

    Конечно, центральный пост мог запустить дизель, включить аварийное освещение от аккумуляторов, продуть балластные цистерны и всплыть, но делать это было некому: когда после сумятицы перестрелки наступила темнота, Чижик, Казаков, Яблочков и вахтенный матрос из экипажа исчезли неизвестно куда. Отчаянно матерясь и изрыгая страшные угрозы в адрес всей остальной части человечества, в посту появились трое бандитов, контролировавших носовые отсеки. Теперь здесь собрались все оставшиеся в живых захватчики.

    — Надо выковырять этих сук! — рычал крабообразный, с маленькими глазками Виталя. — А то потонем к ебаной матери!

    Ощетинившись стволами, шестерка бандитов столпилась у люка в пятый отсек. Вначале Лисогрузов, потом Краб, потом они вдвоем налегали на рычаг кремальерного механизма, но ручка не сдвигалась ни на миллиметр.

    — Должна открываться, — налившись кровью, хрипел Лисогрузов. — Там нет стопора…

    Но маленький гвоздик между сопрягающимися зубчатыми поверхностями делал свое дело: люк оставался задраенным Наглухо.

    — Может, гранатой? — в горячке предложил остролицый, но сам же и ответил:

    — Нет, ну его в жопу, еще хуже выйдет…

    — Сейчас посмотрим, что тут можно сделать…

    Подсвечивая себе припасенным еще на берегу фонариком, Лисогрузов осмотрел центральный пост. Обилие приборов, кнопок, переключателей, вентилей, задвижек, рычагов привело его в замешательство. Конечно же, ни он, ни кто другой из его людей не могли справиться с управлением. Одно дело держать под контролем профессионально работающий экипаж подводников, и совсем другое — составить экипаж из дилетантов, которые когда‑то служили на подлодках или даже учились на командира субмарины…

    — Ну что? — нетерпеливо спрашивал Краб. — Давай затопим их к ебаной матери! А потом откачаем воду — и дело с концом!

    Лисогрузов не отвечал. Затапливать реакторный отсек — совсем не такое простое дело, как думает этот недоумок. И откачивать воду на трехсотметровой глубине… Да и кто сможет управлять реактором?

    Он осветил глубиномер. Триста восемьдесят метров!

    — Мы тонем, — вырвалась неосторожная фраза. — Без хода эта бочка уйдет на дно!

    — Я не хочу!! — пронзительно заорал остролицый, и Лисогрузов сразу понял, что это не просто испуг — это психический срыв, паника, лишающая человека способности руководить своими действиями. — Немедленно наверх! Немедленно! Открыть люки! Воздуха! А‑а‑а‑а!

    Несостоявшийся командир слышал про этот страшный невроз, заставляющий несчастного разбивать голову о стальные переборки, отдраивать люки на глубине, убивать товарищей, препятствующих коллективному самоубийству. Болезнь называется клаустрофобия — страх замкнутого пространства. Она бывает врожденной, и тогда матрос никогда не попадет на подводную лодку, чаще невроз развивается вследствие травмирующей ситуации, например, аварии. В подобном случае последствия труднопредсказуемы.

    Исходя из принципа «на ошибках учатся», до курсантов‑подводников доводят печальную хронику аварий и катастроф. В пятьдесят шестом под Одессой сухогруз протаранил маневрировавшую на восьми метрах «дизельку», раскроив ее форштевнем почти пополам. Лодка мгновенно затонула и легла на грунт на глубине двадцать два метра. Спаслись четверо в носовом отсеке: вода пробилась и туда, но воздушная подушка остановила ее на уровне одного метра. Три матроса включились в дыхательные аппараты, а четвертый, потеряв способность соображать и действовать, истошно кричал, разбивая лоб и кулаки об обшивку. «ИДА» на него надели силой, но дальше сила не помогала, потому что надо было выходить за борт через торпедный аппарат, а протащить человека сквозь трубу длиной шесть метров и диаметром пятьдесят сантиметров без его горячего желания попросту невозможно.

    Трое выбрались из лодки, поднялись по тросу на поверхность и увидели в полутора километрах берег. Тогда они (если верить их собственным словам, потому что объективных доказательств не было, а слова вызывали обоснованные сомнения) вернулись обратно в полузатопленный стальной гроб, чтобы все‑таки спасти товарища, но тот впал в буйство и представлял серьезную опасность, отважная тройка вынуждена была оставить его на бесславную смерть. Сами же они благополучно добрались до берега, а впоследствии удостоились орденов за мужество и героизм.

    — Воздуха, суки!! Я вас всех перемочу!

    — Спокойно, Серый…

    Лисогрузов не увидел, а почувствовал, что тот достал оружие, и успел перехватить руку с пистолетом. От удара наотмашь Серый упал, но тут же подскочил, словно теннисный мячик, и бросился к рубочному трапу. Краб прыгнул следом и сжал конвульсивно бьющееся тело в железном захвате.

    — Уколите его! — приказал Лисогрузов.

    Пока в темноте искали ампулы и шприц, Серый изошел криком, окончательно взвинтив нервы у сотоварищей. Получив изрядную дозу наркотика, он наконец успокоился и, скорчившись, заснул в углу.

    — Что будем делать? — напряженным тоном спросил Лисогрузов. Сам он совершенно не представлял ответа на этот вопрос.

    — Надо сдаваться, — быстро ответил тот, кто стоял рулевым. — Иначе кранты.

    — А сдашься — тебе медаль дадут! — огрызнулся чернявый Боб. — Я на это дело из‑за больших бабок подписался. Уже почти все сделали. А там пятнашка светит, если не «вышка». И никаких условно‑досрочных, скорей еще добавят.

    Он плюнул на пол, что по правилам подводного флота являлось невообразимым святотатством.

    — Заживо сгнием в особых мордовских лагерях, факт. Мне один хер, где подыхать. Отсюда до хрустов ближе…

    — Хватит ныть про лагеря! — раздраженно перебил Краб. — Лучше скажи, что делать?

    — Запустить дизеля, всплыть и идти малым на точку!

    — Кто сможет это сделать? — так же раздраженно спросил Краб.

    — Борец сделает!

    Лисогрузов запрещал называть себя прозвищем, и нарушение этого запрета свидетельствовало о том, что команда выходит из повиновения. Неудивительно. Их осталось пятеро, к активным действиям способны только Виталя, Боб и он сам. Ситуация критическая, сейчас быть командиром может только тот, кто способен спасти остальных.

    — Сделаешь, Борец? — дерзкий прямой вопрос не только нарушал субординацию, но и являлся прямым вызовом.

    — Я двадцать лет не спускался в лодку…

    — А на хер нам такой командир? Так и я могу командовать. Тогда и командирская доля моя!

    — Заткнись! — с угрозой произнес Лисогрузов. — Лучше пойдите и пригоните сюда этих баранов. Заставить их работать — единственный выход…

    — Ничего себе! — возразил Краб. — Их десятка два, а нас двое… Да еще в темноте! Дадут по башке и спустят в трюм!

    — Единственный выход! — повторил Лисогрузов.

    В это время Чижик разговаривал по аварийному телефону с БЧ‑5.

    — Они там одни, — сообщил он. — Я взял пистолет у убитого. Можно зажать их с двух сторон.

    — Деятельное раскаяние? — спросил Лисков. — Это хорошо: срок выйдет меньше. Давайте по сигналу, одновременно… Сейчас я выступлю по громкой связи, но это для них, вы головы ничем не обматывайте. Ясно? И еще — сразу люк не открывайте, пошумите вначале…

    Краб и Боб неохотно собирались в рискованную экспедицию. Одно дело, когда все на виду и процесс идет по плану, совсем другое, когда люди почувствовали волю и спрятались в темных лабиринтах. Краб резко передернул затвор автомата.

    — Чуть что — буду мочить! — сказал он больше для собственного успокоения.

    В этот момент ожили динамики трансляции.

    — Внимание, говорит оперуполномоченный отдела военной контрразведки капитан третьего ранга Лисков, — раскатился по всему крейсеру глуховатый голос. — Мною и группой боевых пловцов установлен контроль над силовой установкой корабля. Оказавший вооруженное сопротивление бандит уничтожен…

    Лисогрузов выругался. Не потому, что услышал о смерти Витька — его судьба не оставляла повода для двояких толкований. Его поразило известие, что на борту находятся «тюлени». Каждый подводный спецназовец стоил пяти отборных бойцов! Не надо было разрешать поднимать их на крейсер! Пусть бы сдыхали в океане…

    — Я принял командование кораблем, — продолжал Лисков. — Приказываю всем членам штатного экипажа по сигналу тревоги ворваться в центральный пост и обезвредить бандитов. При оказании сопротивления — уничтожить. Для опознания друг друга предлагаю обмотать головы белой материей…

    — Хорошо придумал, гад! — буркнул Боб. — Чтобы видеть, кого бить! Давайте и мы тоже…

    Он соорудил из майки что‑то вроде тюрбана, Краб и Борец последовали его примеру. «Рулевой» и «акустик» не вели приготовлений к предстоящим событиям.

    — Быстро к люкам! — скомандовал Борец. — Мы с Виталей к кормовому, а Боб — к носовому…

    — Лучше не начинать, — сказал «рулевой». — Перебьют…

    Вместо ответа Боб ударил наугад прикладом. Хрясь! Голос оборвался стоном.

    — То‑то, сука! Закончим с ними, утоплю!

    Взревела сирена тревоги. Люки в третий и пятый отсеки лязгнули металлом. Немедленно на звук отозвались автоматы, но пули натыкались на стальные крышки и с воем рикошетировали, грозя поразить стреляющих.

    — Паскуда!

    Автоматы смолкли. В этот миг люки распахнулись.

    Когда обездвиженная лодка медленно, но верно проваливается в глубину, когда в отсеках непроглядная тьма — один из признаков серьезной аварии, когда напряженное сознание каждый миг ловит признаки нехватки воздуха, когда путь к спасению лежит через трупы нескольких подонков, ведущих в тебя прицельный огонь, — никаких моральных проблем не возникает.

    Из снятого с трупа радиста «ТТ» Чижик быстро выстрелил несколько раз, но бывалый Боб распластался на полу и дал очередь по вспышкам. Три пули прошили капитан‑лейтенанта насквозь.

    Атакующие из пятого отсека оказались осмотрительнее, а потому счастливее. Лисков не задумываясь расстрелял в круглый полутораметровый проем люка оставшиеся в магазине патроны, целясь в белеющую майку. Рядом в руках Еремеева посвистывал подводный пистолет Бэрра. Похожая на желудь пистолетная пуля вошла Лисогрузову в лоб, реактивная стрела ровно, как в водной толще, проткнула насквозь Краба.

    — Не стреляйте, мы сдаемся! — кричал «рулевой», и ему вторил «акустик»:

    — Сдаемся, не стреляйте!

    Опьяненный азартом победы контрразведчик крикнул назад, в темноту:

    — Дать свет!

    — Есть дать свет, — с непривычным прилежанием по‑уставному отозвался Ивантеев. Сейчас ему было стыдно: в минуту опасности он отсиделся за пультом.

    Мрак рассеялся. Переступив через трупы, Дисков прошел в центральный пост. Как ни странно, перестрелка не причинила нашпигованному приборами отсеку того вреда, который можно было ожидать. Двое бывших захватчиков старательно тянули вверх руки.

    — Мы ничего не делали против вас, — заискивающе произнес «акустик». — Мы только специалисты…

    — Пусть снесут трупы в трюм второго отсека, — приказал Лисков. — И самих запереть там же.

    — Один спрятался, товарищ командир, — доложил Ершов. — Убежал в нос.

    — Блокируйте его пока, потом разберемся, сейчас главное — подвсплыть и дать радиограмму.

    Матросы и офицеры занимали пустующие посты.

    — Всплытие на перископную глубину, — уверенно приказал особист. Он окончательно вошел в роль командира.

    — Есть всплытие, — откликнулся «дед». Он выглядел вполне прилично и даже казался трезвым. Это неопровержимо свидетельствовало о том, что на корабле установлен порядок.

    Зашипел сжатый воздух, и «барракуда» пошла вверх.


    * * *

    «Правительство Российской Федерации выражает глубокое уважение правительству Соединенных Штатов Америки и с пониманием воспринимает проявленное им беспокойство. Вместе с тем имеем честь сообщить, что контроль над ракетным подводным крейсером стратегического назначения „К‑755" не утрачивался ни на минуту как командованием Военно‑Морских Сил, так и правительством России. В настоящее время „К‑755" бункеруется в Индийском океане перед возвращением в порт приписки».

    Авианосец «Калифорния» и ракетный фрегат «Молния» синхронно выполнили команду «право на борт» и, описав полукруг, легли на обратный курс. Эсминец «Стерегущий» прибыл в расчетную точку и пришвартовался к «барракуде». Это мало походило на бункеровку, больше — на ожидание сменного экипажа, который уже вылетел транспортным самолетом ВВС в Дели.

    — Ну, ордена мы, может, и не получим, но на службе останемся, — едва заметно улыбаясь, сказал адмирал флота Истомин. — Все‑таки сумели остановить угнанный ракетоносец! А твоего… Мотина я поощрю своими правами…

    — Он очень исполнительный человек, — подтвердил контр‑адмирал Косилкин.


    * * *

    Высокий широкоплечий молодой человек с потертой папкой в руках шел по коридору историкоархйвного института. Остановившись у двери с табличкой «заведующий кафедрой», он подергал ручку, но дверь была заперта.

    — Профессора Пеструхина нет, — сказала пробегающая мимо белокурая лаборантка.

    — А когда будет?

    Девушка на ходу пожала плечами.

    Молодой человек направился обратно, но дорогу ему заступил крепкий парень специфического бандитского вида: короткая стрижка, невыразительное лицо с тусклыми глазами, кургузая кожаная курточка, спортивные штаны, замызганные белые кроссовки.

    — Зачем вам Пеструхин?

    Молодой человек раскрыл папку.

    — Я интересуюсь библиотекой Ивана Грозного. Хотел проконсультироваться с профессором. Как вы думаете, там были византийские свитки?

    Оловянные глаза не задержались на стопке газетных и журнальных вырезок, они ощупали атлетическую фигуру и волевое лицо собеседника.

    — Что‑то ты не очень похож на этих отключенных мудаков… Не из коптевских? Куда вы Влада и Ржу подевали?

    — Не понимаю, о чем вы? — вежливо сказал молодой человек, который застрелил упомянутого Ржу своими руками. А заодно с ним еще двоих. — Вы, наверное, студент? Или уже аспирант?

    В принципе, он без особого труда мог прикончить и этого парня. Если бы возникла необходимость.

    Но тот быстро осмотрел одежду: кроличью шапку, неновое серое пальто с завязывающимся на талии пояском, ботинки, явно пережившие три, а то и четыре сезона, и утратил к посетителю всякий интерес. Молча повернувшись, крепыш сел на старый обшарпанный стул в углу холла.

    Скороходов вышел на улицу. За последнее время он прочел почти все, что написано о пропавшем сокровище. И понял, что держал в руках один из самых больших кладов современности. Если бы вместо второго фонарика он догадался поднять ту толстую книгу, то, наверное, смог бы обеспечить себя на всю жизнь.

    — А она существует? Или это легенды? — маленький щуплый парнишка, склонив голову, рассматривал его беспомощными глазами. — Я писал у Ивана Викторовича реферат, получил пятерку… Но если бы она была, ее бы уже нашли, верно?

    Скороходов видел библиотеку своими глазами. Но судьба не дает повторного шанса тому, кто один раз упустил клад. Он устроился в метрополитен путевым обходчиком и десятки раз исходил туннель у станции «Библиотека имени Ленина», ощупал каждый метр облицовки бетонных плит, совал нос в любую щель, напоминающую боковое ответвление… Все напрасно. Иногда ему казалось, что в памяти каким‑то образом отложились воспоминания о никогда не происходивших событиях. Визит в институт явился попыткой проверить — где вымысел, а где реальность.

    — Наверное, существует. Но лучше спросить у профессора. Он что, уехал?

    Студент пожал плечами.

    — Никто не знает. На работе нет, дома нет. Он что‑то говорил про экспедицию… Но никто не знает…

    Скороходов медленно шагал по грязному тротуару. Надо было купить что‑нибудь на ужин. Да подыскать себе симпатичную крепкую девчонку… С Мариной Поповой после подземных скитаний у него секса не получалось, да и вообще взаимный интерес пропал… Она маниакально озабочена тем, как увеличить грудь и выйти замуж. Похоже, что у нее «поехала крыша». Хорошо еще, что деньги поделили поровну без скандала…

    Впереди шла стройная девушка. Короткое пальто открывало рвущиеся из сапог тугие икры. Она свернула в продовольственный магазин, и Скороходов двинулся следом.


    * * *

    — Итак, все лопнуло! — утратив обычную неторопливую вальяжность, возбужденно говорил Норейко. — Ультиматума нет и как будто не было… Повод к прекращению военных действий отпал. И пятнадцать триллионов, выделенные на восстановление Чечни, заморожены. Значит, сколько мы на этом потеряли?

    — Как Коржов это сделал? Наш главный силовик уверял, что успешная операция невозможна, — бросил Шатохин.

    Гонтарь развел руками.

    — Выходит, он сделал невозможное.

    — А с Дудариком и Горцем? — вмешался угрюмо молчавший Поплавский. — Похоже, что Корж просто использовал Хвощинского. Во всяком случае, Горец подставлен под удар именно его руками.

    Кукловод кивнул.

    — Это уже переходит всякие границы.

    — Так подскажите наконец Хозяину! — раздраженно сказал Поплавский.

    — Ну конечно, вы с Коржом старые друзья! Особенно после того, как он положил на асфальт всю вашу охрану.

    — Глупости. Я не смешиваю личные обиды и деловые отношения. Просто он приобрел слишком большой вес и очень широкие полномочия. А значит, сужаются наши возможности. Ведь все в мире ограничено: и власть, и деньги…

    — Да, Коржов становится слишком опасен, — задумчиво сказал Гонтарь. — Он сколотил мощный оперативный аппарат, мое разведуправление засекало его активность за границей… И силовые подразделения накачали мускулы. Ведь акция в Чечне — это хорошо продуманная и блестяще проведенная военная операция. Если Дударик действительно убит…

    Красавчик едва заметно улыбнулся, но тут же постарался скрыть улыбку.

    — …это означает, что боевые возможности Службы безопасности превосходят объединенные возможности всех силовых структур!

    — Он знает, куда и сколько ушло нефти, кто, сколько и кому заплатил, — добавил Петр Петрович. — Мне это очень не нравится.

    — А самое главное — он запросто может прийти и арестовать любого из нас! — озабоченно проговорил Шатохин. — Нас не защитит ни охрана, ни положение, ни связи…

    Хвощинский молчал. Он редко встречал такое единодушие.

    — Ну что ж, я постараюсь, — наконец сказал Кукловод.

    Через день, гуляя с Президентом по сосновому парку подмосковного санатория, он в сжатом виде изложил доводы наиболее влиятельных людей России.

    — Из лица ответственного за безопасность Президента выросла самостоятельная и довольно зловещая фигура, которая представляет угрозу для окружающих, в том числе и для вас.

    Президент сделал протестующий жест.

    — Да‑да, и для вас тоже. Ведь согласитесь — Коржов уже не просто охранник. Он руководитель мощного силового ведомства, не предусмотренного Конституцией и никому не подчиненного. Кроме вас. Значит, если ему надоест роль телохранителя, то ничто не мешает нейтрализовать вас и захватить власть. Кто сможет этому помешать?

    В воздухе отчетливо пахло весной, Президент расстегнул пальто. Он помнил, как Коржов с пистолетом в руке прикрывал его своим телом. Помнил и многое другое. Есть вещи, которые связывают людей навсегда. Но не в политике. Здесь нет постоянных друзей — только постоянные интересы. Если бы он был диктатором, как Саддам Хуссейн или Иосиф Джугашвили, он мог расстрелять бульдогообразного человечка за неприятные слова. Кто бы за ним ни стоял. Но он не диктатор. А Россия второй половины девяностых — не СССР и даже не Ирак. В дырявой лодке надо избегать резких движений и не ссориться с теми, у кого есть спасательный круг. А жертвы пешек… Они неизбежны в любой игре. Но оголять место нельзя, надо подыскать другую фигуру… И такая фигура есть! Генерал Верлинов блестяще выполнил все специальные поручения. Пусть действует дальше! Но раньше он управлял им через Коржова, а теперь будет руководить напрямую…

    — Вы со мной согласны? — забегая вперед, Хвощинский старался заглянуть в лицо.

    — Подумаю, — недовольно буркнул Президент. И после небольшой паузы добавил:

    — Пойдем обратно, нагулялись.


    * * *

    — Ты сделал большую ошибку, Арсен, — доброжелательным тоном проговорил генерал Верлинов. — Ты посягнул на мою семью. И, кстати, нарушил законы шариата и адаты гор. Ведь на женщину нельзя поднимать руку. Даже мужчину нельзя убивать в присутствии женщины. Только шакал мог похитить мою жену.

    — Ей ничего не сделали, — с трудом выговорил бледный, как меловая скала, Татаев. — Пальцем не дотронулись. Оказали уважение и гостеприимство.

    — Ты ничего не понимаешь, Битый Нос. Если бы вы дотронулись до нее, то сейчас ты бы сидел в ванне с кислотой и погружался по сантиметру в час. А с тех троих заживо содрали бы кожу. В мусульманском мире принята эта процедура. Но уверяю тебя, творить зло может кто угодно. У нас тоже нашлись бы специалисты.

    Татаев облизнул пересохшие губы. Темнело, могучие руки стягивали за спиной наручники, зловеще шуршали голые ветки лесопосадки. Он сам несколько раз заканчивал здесь сложные разборки.

    — Я все понимаю. Как только ребят убили, я сразу понял, что ты меня не оставишь… А когда погиб Магомет, я даже хотел вернуться в республику…

    — Зря не вернулся. Впрочем, это бесполезно — ты же знаешь: месть не признает границ.

    Битый Нос опустил голову.

    — Зря Магомет не послушал меня. Не надо было с тобой связываться. Ты настоящий дьявол.

    — Нет. Просто я играю по вашим правилам. А вам не нравится такая игра.

    Арсен сидел на мокрой земле, покрытой прошлогодней жухлой травой, Верлинов, широко расставив ноги и засунув руки в карманы широкого пальто, стоял в трех шагах, глядя на него сверху вниз. Ему не хотелось делать то, что было необходимо. Но время шло.

    — Снимите с него наручники и ждите в машине.

    Васильев с Межуевым выполнили команду. Они остались наедине. Татаев машинально растирал перечеркнутые красными полосами запястья. Верлинов вынул из кармана правую руку.

    — Может, договоримся? — хрипло проговорил Арсен. — Деньги, машины, дома… Услуги…

    — Разве можно договориться с кровником? — Рука поднялась в характерном жесте, который нельзя спутать ни с одним другим. Три щелчка затерялись в шуме деревьев, в машине их никто не услышал.

    — Поехали! — Верлинов хлопнул дверцей сильней, чем обычно. Черное шоссе рванулось навстречу. Когда подъезжали к Кольцевой, раздался зуммер специальной связи. Обычно по этой линии звонил Коржов.

    — Верлинов, — отозвался генерал, но услышал совсем не то, что ожидал услышать.

    — Соединяйте, — сказал он после короткой заминки. По напряженному тону шефа майор и подполковник поняли, что на проводе кто‑то из высшего руководства страны.

    Межуев сбавил скорость, включил указатель поворота и остановился. В такие моменты полагалось оставлять абонентов наедине.

    — Здравствуйте, товарищ Президент, — не выказывая удивления, произнес Верлинов. Он понял, что сейчас услышит нечто экстраординарное. И не ошибся.

    — Вот как… — Итак, принесена в жертву еще одна фигура. В жертву чему? Сиюминутной выгоде, обстоятельствам, политическим интересам. Он уже знал, что услышит сейчас. И он это услышал.

    — Благодарю за доверие, товарищ Президент. Мне надо подумать. Да, конечно. Конечно.

    Он сказал все, что полагается говорить в подобных случаях. Когда линия отключилась, Верлинов расслабленно откинулся на спинку сиденья. Его приглашали на освободившееся до следующего жертвоприношения место. Но то, чем он занимался до сих пор, вытекало из обязательств честного человека, привыкшего отрабатывать сделанное ему добро и не забывшего, что обозначает узкое зеленое платье, просоленное ветром Эгейского моря.

    Он добросовестно отдавал долг. Но не получал удовлетворения от проделанной работы. Устранение Дударика было выполнено технически безупречно. Убедительная акция прикрытия, ювелирная основная операция. Очень узкий круг осведомленных лиц. И все же он чувствовал себя дураком. Потому что другая сторона переиграла его. Настолько хитро, тонко и изощренно, что никто и никогда не догадался бы об этом.

    Чужую игру по глупости испортила баба. Алла не сумела сыграть роль вдовы. И у нее не хватило выдержки выждать время. К кому бежать преданной чеченской жене, если муж лег в родную ичкерийскую землю? Что искать за границей, если не спешить в объятия живого и здорового супруга? Но тогда каков уровень предательства? Уход Коржова исчерпал лимит его обязательств, и теперь не требуется изображать из себя недалекого руководителя среднего уровня. Можно вернуться к своим прежним планам и попытаться продолжить свою игру. В конце концов, пешки добираются до ферзевого поля.

    По радиотелефону Верлинов набрал номер Виталия Карпенко. Межуев и Васильев, как положено, ждали в отдалении. Прижавшаяся к обочине черная бронированная «Волга» с включенным указателем поворота, казалось, передает в ночь сигнал тревоги.

    1995 — 1996 гг.
    Ростов‑на‑Дону.


    * * *


     

    Подготовлено для публикации в интернете © Илья Тихомиров, последние изменения: 12 ноября 2004 г.