Особые литературные тексты

Данил Корецкий

  • Оперативный псевдоним
  • Подставная фигура 
  • Оперативный псевдоним–2
  • Трилогия

  • 1. Пешка в большой игре
  • 2. Акция прикрытия
  • 3. Основная операция
  • Дилогия

  • 1. Расписной
  • 2. Татуированная кожа
  • Повести

  • Ведётся розыск
  • Вопреки закону
  • Задержание
  • Привести в исполнение
  • Принцип карате
  • Свой круг
  • Секретные поручения
  • Смягчающие обстоятельства 
  • навигатор закладок * * *  01   02   03   04   05   06   07   08   09   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52   53   54   55   56   57   58   59   60   61   62   63   64   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75   76   77   78   79   80   81   82   83   84   85   86   87   88 

    Навигатор глав

     ←   1   2   3   4   5 
     II   1   2   3   4   5 
     III   1   2   3 
     IV   1   2   3   4 

    Подставная фигура

    Данил Корецкий


    Часть первая

    ОДИН И БЕЗ ПРИКРЫТИЯ

    Глава 1

    ВЗРЫВ

    Жизнь все сильней брала за горло мозолистой рукой. Настолько Москва давно переплюнула и Ростов‑папу и Одессу‑маму. Провинциальные родители криминала могли похвастать только Беней Криком с его подержанным «вессоном» и претензиями на уголовное джентльменство да бандой Фантомасов с кустарными автоматами и теми же претензиями. Смех один, да и только.

    Москва — настоящий город гангстеров. Здесь крутятся огромные деньги, здесь в одночасье сколачиваются фантастические капиталы, здесь бандиты договариваются с политиками, а политики заключают сделки с бандитами, здесь особенно наглядно стирается граница между криминалом и властью, здесь самые дорогие рестораны и проститутки… Каменные джунгли. Клоака. Зона повышенного риска.

    Уже лет десять кипит здесь мутное нехорошее варево, то и дело всплывают из потаенных глубин на поверхность изуродованные трупы, смертельными пузырьками прорываются автоматные очереди, лопаются огненные пузыри тротила и разлетается в стороны разваренная человеческая лапша.

    Кажется, что все привыкли к стрельбе и взрывам, но на самом деле это не так. Привыкли к сообщениям: там‑то взорвался автомобиль, столько‑то человек погибли… Но когда в родном твоем дворе вдруг раздается грохот фугаса, И взрывная волна вгоняет в кухню осколки окна, и битое стекло оказывается в кофе и яичнице — какое тут может быть привыкание?

    Утром четырнадцатого февраля прогремело на Ломоносовском проспекте, неподалеку от метро «Университет». Еще не успели осыпаться лопнувшие стекла в магазине «Океан» и близлежащих многоэтажках, а вокруг огромной черной кляксы с дымящимся посередине скелетом микроавтобуса уже толпились любопытные. Испуганно пиликали сигнализации потревоженных взрывной волной автомашин, стелился по земле ядовитый серо‑черный дым.

    А в толпе работали локти, вытягивались испуганные лица, шаркали ботинки, вполголоса шел обмен малосодержательной информацией:

    —  Во блин! Нет, ты видел? А если б мы мимо шли?!

    —  А я, значит, сына проводил в школу, иду обратно, и тут по ушам «бабах!». Смотрю: автобус — в куски, дым, огонь…

    —  Петюнчик, в натуре, это тот волчара сделал! Я ему культурно: что случилось? А он — в морду! И когти рвать!..

    —  И я то ж! За что, брат? А он: тебе какая‑то труба, брат! И тоже с правой…

    Но никто не торопился подойти поближе к месту происшествия, переступить невидимую черту. Там ведь не коммунистический митинг и не парад активисток движения «Чем в мехах, так лучше голой». Там опасность. Угроза. И ужас несмягченной объективами смерти.

    Растаявший снег, смятый, искореженный металл, крошево стекла, едкий запах взрывчатки… А главное — бесформенные обугленные куски человеческой плоти в тлеющих лоскутах измазанной кровью одежды — посмотришь, сердце проваливается в желудок, а содержимое желудка наоборот — рвется наружу.

    Черный мусор кругом, островки огня, обрывки, осколки, обломки — или поди угадай, что там такое.

    —  Мама родная, — побледнев, выдохнула женщина с хозяйственной сумкой, — так это же чья‑то рука…

    —  А ты чего думала? — сплюнул зажимающий ворот пальто нетрезвый мужик в застарелой щетине, но со свежеподбитым глазом. — Видала, как рвануло! Всех в крошево…

    —  Гля, Петюнчик, чего на пальце… Рыжье? Как бы подобраться… — прошептал его товарищ, с трудом шевеля разбитыми губами. — Да нет, сейчас не выйдет… Жалко…

    Через полчаса примчались четыре кареты «Скорой» и два «жигуля» с Петровки. Чуть позже с рычанием подкатил грузовик внутренних войск, горохом сыпанули из затянутого брезентом кузова краснопогонные солдаты с напряженными лицами и автоматами наперевес. Место происшествия оцепили, толпу оттерли подальше. Мрачно осмотревшись, врачи сгрудились над единственным целым телом.

    Почти сразу послышались возгласы: «Есть пульс! Камфару и кислород — быстро!» А через несколько минут пострадавшего погрузили в реанимационную машину и та под вой сирен рванула на красный свет.

    Приехали пожарные в гремящих на морозе спецкомбинезонах, вышли, потоптались хмуро — все, что могло сгореть, сгорело давно, чего летели, спрашивается?

    Одна за другой тормозили борзые «Волги», «Форды» и «Мерседесы» с мигалками или в спецокраске — городское, милицейское и прокурорское начальство. Мигом возник микроавтобус с телевизионщиками. Задымили сигареты, загорелись глазки телекамер, засуетились ушлые стервятники‑операторы. Клевец, «важняк» с Петровки — здоровенный широколицый мужик в надвинутой на глаза кожаной кепке, вынул руки из карманов драпового пальто и, выставив перед толпой растопыренные ладони, в десятый раз повторял:

    —  Ну не топчитесь почем зря, ну кому говорю?.. За линию, едрить вашу!!

    Последними подкатили неброские машины ФСБ — генерал‑лейтенант Ершинский и следственная бригада во главе с майором Фокиным. Выйдя из машины, генерал поправил дубленку, хищно оскалился на черное пятно («Хорошо хоть, что не на Красной площади»), обернулся к Фокину, вполголоса приказал:

    —  Посмотри по‑умному. Может, нам и соваться нечего… Если чистая уголовщина, пусть прокуратура забирает, — потом надел маску свойского парня и направился к начальственной тусовке.

    Фокин был на голову выше своего шефа, огромный, неулыбчивый, косолапый, как медведь из Завидовского заповедника. Он распечатал новую пачку «Бонда», вытянул сигарету, по привычке прикусил зубами фильтр.

    Холодные серые глаза неспешно фиксировали картину разрушения, выхватывая значимые детали: сорванная крыша микроавтобуса, развернутые «розочкой» борта — взрыв ненаправленный, очень мощный — с полпуда динамита или аммонала, если тротила, то немногим меньше, да и пластида килограмма два… Зачем столько? Вон за двести метров форточки в доме повылетали… Для микроавтобуса за глаза одной двухсотграммовой толовой шашки хватит… На почерк обычных бандитов не похоже!

    Прикурив, Фокин струйкой выпустил синеватый дым. Сейчас от него, начальника отдела по расследованию особо тяжких преступлений, зависело — влазить в это дело или нет. Отвечать за ошибочное или даже просто недальновидное решение предстояло тоже ему. За спиной напряженно ждали команды семеро неуловимо похожих друг на друга людей в неброских, будто подобранных по единой моде пальто. У некоторых в руках были папки для документов, у нескольких — чемоданчики, двое держали руки в карманах.

    —  Сверкунов, — не поворачиваясь, окликнул Фокин.

    В поле зрения мгновенно возник молодой человек с острым лицом ищейки.

    —  Раздвинь‑ка цепь еще на три метра.

    —  Есть. Сверкунов исчез.

    —  Сомов и Дьячко, наберите свидетелей. Адреса, телефоны, все, что можно. Муровцев поспрашивайте, они тут уже давно. Гарянин… Пройдись по толпе, послушай, что говорят интересного. Ярков, пробы воздуха, экспресс‑анализ на тип ВВ.
    ВВ — взрывчатое вещество (проф. сленг)

    Следователи, опера и взрывотехник отправились выполнять распоряжения, криминалист и Судмедэксперт продолжали переминаться с ноги на ногу, дожидаясь своей очереди.

    Когда Сверкунов вернулся, Фокин дружески хлопнул его по плечу — он умел работать с людьми.

    —  Бери Сименкина и Пасько и начинайте осмотр. Снимки, вещдоки — все как обычно.

    —  Так бригада прокуратуры работает. Вон уже обломки пронумеровали, — неохотно отозвался тот. — Чего дурную работу делать?

    —  Нам их нумерация не помешает. Отчитываться‑то они за себя будут, а мы — за себя. Пока неизвестно, кто дело возьмет…

    —  Чего там неизвестно, — махнул рукой Сверкунов. — Бандюки других бандюков взорвали. Это наше дело, что ли?

    —  Ты больно умный стал, все наперед знаешь! — резко бросил майор. — Понял, что я сказал? Выполняй! Ставить людей на место он тоже умел.

    —  Есть, — буркнул Сверкунов и принялся за дело. Фокин докурил сигарету, аккуратно спрятал окурок в пачку, чтобы не следить на месте происшествия. Короткая куртка на рыбьем меху не спасала от холодного ветра. Он поднял воротник. Рядом появился Клевец, широкое лицо раскраснелось, только белыми пятнышками выделялись оспины на щеках, полы пальто испачканы в саже.

    —  Какая‑то разборка была, — сообщил он. По комплекции муровец почти не уступал фээсбэшнику, может, на пару сантиметров пониже. И вообще они чем‑то походили друг на друга — может, уверенными манерами, может, одинаковым прищуром глаз и привычкой испытующе рассматривать окружающий мир.

    —  Кого‑то тащили, в «Волгу» запихивали. Потом все в «микрашку» залезли, и рвануло. А «Волга» уехала. Будете брать дело?

    Фокин пожал плечами, провожая взглядом взрывотехника. Тот закачал в пробирки несколько порций дыма и гари и направился к синему «рафику» — передвижной лаборатории следственного управления.

    —  Вряд ли. Сейчас посмотрим — есть ли для нас интерес…

    Клевец с шумом втянул воздух приплюснутым треугольным носом. Комитетчикам проще. У них слаженная бригада, техника. Захотят — возьмут дело, захотят — уедут и все свои материалы заберут. А понадобится им — останутся вроде в стороне, да будут чужими руками жар разгребать: дергать за невидимые ниточки и управлять прокурорскими следаками да милицейскими операми.

    —  Хорошо тебе. Тогда хоть закурить дай. Фокин протянул пачку, она почти утонула в его огромной лапе.

    —  Кого взорвали, знаешь? — буднично поинтересовался он.

    Клевец усмехнулся.

    —  Думаешь, я ясновидящий? Как только узнаю, тебе первому скажу.

    Муровец вновь погрузился в толпу. Почти сразу к Фокину подошел Ярков.

    —  Странное дело, — взрывотехник был явно обескуражен. — Спектр не идентифицируется. Ни с одной контрольной хроматограммой пробы не совпадают! А у нас сто двадцать восемь образцов — все взрывчатки Европы и наиболее распространенные в мире!

    В крепкой голове Фокина щелкнуло пусковое реле. Неизвестная взрывчатка — безусловный повод для того, чтобы принять расследование к своему производству!

    —  Ищите корпус и механизм, — приказал он. — И передайте всем, чтобы работали в полную силу, — это наше дело!

    От неторопливости майора не осталось и следа. Теперь главное — остатки взрывного устройства. Это визитная карточка преступников. И, вопреки мнению дилетантов, оно никогда не испаряется бесследно и не разлетается на молекулы. Его нужно обнаружить, тогда полдела сделано.

    Оглядевшись, он быстро направился к мусорным бакам. Между контейнерами среди банановой и апельсиновой кожуры валялась старая перчатка. Он подошел ближе. Нет, не перчатка. Обгоревшая кисть правой руки. На почерневшем среднем пальце блестел массивный перстень.

    —  Вот суки, — пробормотал майор. — Сверкунов! Поставь‑ка сюда цифирку. И дай коробочку для вещдоков. Чтобы снять перстень, пришлось приложить усилие.

    —  Записывай: перстень из желтого металла с печаткой прямоугольной формы и узорчатым рисунком…

    Фокин засунул находку в пластиковую коробочку и сунул ее в карман. У него имелся большой опыт расследования взрывов и авиационных катастроф, часто у трупов бывали вывернуты карманы, а однажды в оцепленной зоне Внуковского аэропорта, прямо у горящих обломков «ТУ‑134», золотые часы с оторванной руки исчезли буквально у него на глазах… Мародеры небрезгливы…

    Хорошо, что он тоже небрезглив! Майор нагнулся, вытер пальцы о жесткий снег, понюхал. Сойдет!

    Он обошел исковерканное тело. Даже не тело, а так — кочерыжка без рук‑ног, пирог вместо лица. Судмедэксперт муровской бригады диктует что‑то ихнему же следователю. Милицейский лейтенант вертит в руках закопченный пистолет и красное удостоверение. На снегу нарисованная тушью табличка: «№ 1». Фокин шел дальше. Номер второй, третий. Четвертый.

    Пятый труп лежал ближе всех к развороченному микроавтобусу, и обгорел он сильнее. Рядом валялся еще один пистолет. В обугленном остове возились Ярков, Сименкин и сержант‑сапер из внутренних войск. Фээсбэшники переоделись в черные рабочие комбинезоны и имели пристойный вид, а солдатик перепачкал жирной копотью бушлат, брюки, шапку, лицо и теперь напоминал пугало. Все трое копались в хаосе искореженного металла, разорванных сидений и чего‑то еще — бесформенного и страшного. Едко воняло гарью, дымом и обугленным мясом. Фокин не отличался впечатлительностью, но сейчас порадовался, что уже отлазил свое по подобным местам и может давать указания, держась на дистанции.

    —  Ярков! — окликнул он. — Как прошла директрисса взрыва?

    Взрывотехник поднял голову. Лицо у него тоже было в черных пятнах и потеках — словно в камуфляжной раскраске разведчика.

    —  Вправо вверх. — Он показал направление рукой в перчатке.

    Воображаемая линия уперлась в фасад дома, между выбитыми окнами на третьем этаже. Стена там была ободрана. Подойдя ближе, майор обнаружил на земле смятую дверь «микрашки». Это явно ее след отпечатался на фасаде. Немного правее — и влетела бы в квартиру…

    Рядом с дверью валялась трубка от сиденья, фрагмент крыши, неопределенной формы железяка, какие‑то тряпки, кусок резиновой дубинки… Это все не то… И это не то… Ага, вот…

    Майор наклонился, поднял изогнутую металлическую пластину с неровными рваными краями. С одной стороны липкая копоть, с другой — ядовито‑синие разводы окалины, линия излома серебристого цвета. Очень легкая… Похоже, именно это он и искал. Фокин подозвал Сименкина.

    —  Обозначь место, поставь номер и попробуй определить, что за металл. Потом покажешь нашим — пусть собирают все похожие фрагменты…

    За спиной вежливо прокашлялись — вернулся с новостями Гарянин.

    —  Была еще одна машина, товарищ майор. Черная «Волга». Уехала сразу после взрыва.

    —  Номер?

    —  Никто толком не разглядел. — Гарянин покрутил кучерявой головой. Он ходил без шапки даже в лютый мороз. — Из «Волги» человек вышел: лет тридцать — сто восемьдесят — брюнет, на щеке свежая ссадина. Пошел вон туда. — Оперативник показал рукой в сторону длинного ряда коммерческих ларьков — По дороге двум алкашам в рожи заехал. Их нашли, Сомов в автобусе допрашивает…

    —  Все? — Фокин в очередной раз достал пачку «Бонда»

    —  Да. Только вас генерал вызывает.

    Ершинский ждал у своей машины. Лицо его было озабоченным.

    —  Приехали из «Консорциума». — Генерал тяжело привалился к капоту. — Говорят, это их «микрашка». И эти люди, — он показал на пронумерованные трупы, — их сотрудники. Ты ведь Куракина допрашивать хотел?

    Серые глаза майора смотрели равнодушно.

    —  Да, товарищ генерал. Можно, я закурю? Ершинский кивнул.

    —  Теперь не допросишь. Он где‑то здесь. И Бачурин с ним. Ну и сошки поменьше…

    Фокин промолчал. В стороне от общего скопления машин он увидел два высоких пижонистых «Рэйндж Ровера». Начальство «Консорциума» питало слабость к комфортабельным внедорожникам. Стекло в передней машине было опущено, над ним, склонившись, стоял человек в длиннополом кожаном пальто — разговаривал с кем‑то внутри.

    Спички не зажигались. Выражение озабоченности на лице Ершинского сменилось недоумением.

    —  А с чего это ты на «бычки» перешел? Фокин вынул изо рта окурок, удивленно осмотрел и сунул обратно в пачку.

    —  Устал. Голова кругом идет.

    —  Как думаешь, это связано с твоим делом? — спросил генерал.

    Фокин пожал плечами.

    —  Ну, ты темнила известный! — то ли одобрительно, то ли осуждающе сказал Ершинский. — Потереби своего информатора. Хоть ты маскируешься, но я не мальчик — у тебя есть в «Консорциуме» свой человек! Сто процентов есть! Хотя и не очень высокого уровня… Так вот дерни его и расспроси! В три часа я докладываю Председателю, и мне нужно ориентироваться по версиям: связывать твое расследование с этим взрывом или нет… Сделаешь?

    —  Постараюсь. Только…

    —  Что «только»? — насторожился генерал. Фокин зацепил наконец целую сигарету.

    —  Мой человек скорей всего тоже здесь. Среди трупов.

    —  Вот так?

    —  Да. Но я все равно постараюсь.

    Ершинский кивнул, сел в машину и уехал. Фокин подошел к соседнему «уазику», взял у водителя радиотелефон, потыкал железным пальцем в кнопки.

    —  Наташ, привет. Как дела?

    —  Нормально, Сережа, — промурлыкала трубка. — По радио передавали, на Ломоносовском какой‑то жуткий, взрыв, десятки трупов. Это правда? Ты не оттуда, случайно?..

    —  Я радио не слушаю, — сказал Фокин. — Сегодня у меня доклад руководству, а потом я Чуйкову одно дело обещал… Часам к восьми освобожусь.

    —  Вообще‑то сегодня Валентинов день, мой милый!

    —  Это что такое?

    —  Спроси у своей секретарши. Нет, лучше не спрашивай. Я тебе сама расскажу.

    —  Ты только аккуратно. Помни про осторожность. Помни все, чему я тебя учил.

    Наташа засмеялась.

    —  Конечно, я все помню. Рука в сумочке и так далее. До вечера.

    —  Пока.

    Фокин вернул телефон и направился к передвижной лаборатории. Сименкин выскочил ему навстречу.

    —  Титан, товарищ майор. Особо чистый титан с необычными присадками. По‑моему, такой используется только в космической промышленности.

    —  Чего ты такой дерганый? — подозрительно спросил Фокин и, наклонившись, учуял свежий водочный дух.

    —  Хочешь, чтоб я тебе матку вывернул?

    —  Ваша воля, — потупился эксперт. — Я все сделал на совесть, как мог. Только расслабиться надо — иначе этого не вынести. Сто пятьдесят всего…

    Майор посмотрел на него, словно бетонной плитой придавил.

    —  Смотри никому на глаза не попадись! И тем скажи, кто остальные триста пятьдесят оприходовал. А то я вас по стенкам размажу!

    Краса и гордость столичных моргов — черные пластиковые пакеты, совсем как в голливудских боевиках, с той только разницей, что здесь нельзя сделать эффектное «вж‑ж‑жик», поскольку замки‑«молнии» отсутствуют, вместо них — обычные завязки. Санитары упаковывали труп, обозначенный цифрой «4», двое приподнимали тело, двое подсовывали шуршащий саван. Веки мертвеца ссохлись от тысячеградусного жара, наружу смотрели белые, как у вареной рыбы, глаза. Под неосторожными пальцами санитаров проступала наружу сукровица. Один из санитаров громко сглотнул.

    Фокин не сомневался, что и эти тоже, закончив свою работу, уединятся где‑нибудь в больничном коридоре и разопьют по триста на брата… И выкурят, конечно, по полпачки.

    И он бы врезал, да нельзя — надо раскручивать следствие и к трем часам дать Ершинскому какой‑то результат. Разве что вечером, после работы…

    Фокин прикусил фильтр сигареты.

    —  …Пожалуйста, товарищ майор.

    Перед ним вырос человек в кожаном кепи и длиннополом кожаном пальто — тот самый, что недавно стоял у «Лендровера»; в его ладони бился уверенный огонек зип‑повской зажигалки.

    —  Не курю, — сказал Фокин, отворачиваясь. Но человек снова появился в поле зрения. Высокий, широкоплечий, с грубым и решительным лицом, которое в данный момент выражало предельную вежливость и почтительное внимание.

    —  Я референт господина Атаманова, он спрашивал, не нужна ли вам какая‑нибудь помощь.

    —  Нужна. — Майор на миг задумался. — Пусть даст чистосердечное признание. Явка с повинной — это смягчающее обстоятельство.

    В лицо референта будто мочой плеснули — резко сжались губы, в прищуренных глазах мелькнула злоба. Но Фокину было на это наплевать. Удар правой у него составлял четыреста килограммов, в кармане лежала солидная «корка», под мышкой рукояткой вперед висел двенадцатизарядный «ПММ», из которого он за три секунды делал пять Выстрелов. Да и вообще по жизни он был не из пугливых.


    * * *

    Когда схлынул первый бешеный вал свежей информации, часы в кабинете майора Фокина показывали четверть ‑Третьего. Он заперся, включил электрочайник, щедро насыпал в фарфоровую кружку растворимого кофе.

    На столе лежал фоторобот, составленный по показаниям алкашей. Впрочем, в протоколах они фигурировали не как бомжи и пьяницы, а как добросовестные и незаинтересованные свидетели Кукуев и Болонкин. Человек, который начистил им рожи, выглядел вполне стандартно: овальное лицо с тонкими, в струнку, губами, черные волосы с еле заметной проседью, свежая ссадина на левой щеке. «А может, и на правой, начальник, точно не скажу, — оговорился Кукуев, осторожно трогая припухшую скулу. — Но бьет он, как лошадь лягает!» Пожалуй, это был единственный точный факт, который могли сообщить алкаши.

    Закипев, чайник отключился с громким щелчком. Фокин налил кружку на три четверти, всыпал в поднявшуюся пену несколько ложек сахару, с удовольствием отхлебнул черную огненную жидкость.

    Кроме фоторобота, имелись титановые осколки. Сименкин и Ярков провели дополнительные исследования и сказали, что еще недавно они были слагаемыми кейса‑атташе стандартного вида и размера. И именно в нем находился заряд неизвестной взрывчатки.

    Кейс из титанового сплава… Это вещь эксклюзивная, не хозяйственная сумка какая‑нибудь, не коробка из‑под обуви. Хотя находили и по сумке, помнится…

    Фокин, не обжигаясь, сделал еще глоток. Машина розыска закручена. Сомов и Сверкунов с милицейскими участковыми ведут сейчас поквартирный обход соседних домов, показывая жильцам синтетический портрет брюнета. Гарянин с Сименкиным занимаются титановыми обломками, а Дьячко и Ярков работают по неизвестной взрывчатке. Первые результаты должны появиться в ближайшее время.

    Майор не торопясь нашарил сигаретную пачку. Неизвестная взрывчатка, необычный «дипломат»… И зачем столько экзотики? Может, все дело в «Консорциуме»? Куда ни повернись, натыкаешься на его интересы или его людей… Даже среди обгоревших трупов…

    Фокин тяжело вздохнул, вытряхнул окурки из пачки, закурил. Недавно он заагентурил личного телохранителя Куракина — Федьку Сопкова по кличке Сопло. Это было нелегко, пришлось проводить сложную многоходовую комбинацию, но наконец глубокой ночью на конспиративной подмосковной даче Федька, рыдая как дитя, выложил все, что знал, и подписал обязательство о сотрудничестве. А сегодня Сопкова разорвало в клочья…

    Фокин вздохнул еще раз. Ему не было жаль Сопло, жаль потраченного впустую труда. Внезапно пришедшая мысль заставила майора вскочить.

    Сопло, Сопло… Он много наболтал тогда, под водкой и анашой, не поймешь — где правда, где болезненный бред. Но сейчас кое‑что уже не казалось бредом…

    Куракинский перстень, привезенный из Африки!

    Фокин полез в сейф для вещдоков, среди множества пакетов и конвертов нашел мутноватый пластиковый коробок с лаконичной надписью — «В/Д № 16». Внутри лежал тот самый перстень‑печатка. Фокин вытянул из ящика стола пинцет, включил настольную лампу и поднес перстень к свету. Недавно он вел крупное дело по контрабанде и поднаторел в ювелирных украшениях. Но тут особых познаний не требовалось.

    Явно низкопробное золото, грубо‑примитивная работа. Ребята из «Консорциума» такую кустарщину не признают: у них если часы — то Картье, если запонки — то Бушерон, если перстни — то Ван Клиф и Арпел…

    Использовать эту грубую поделку как украшение Куракин, конечно же, не мог. Но Сопло говорил про шаманское кольцо отсроченной смерти… Неужели?

    Фокин вооружился лупой, и мощное стекло в семь раз увеличило квадрат печатки, приблизило рельефный узор. Кольцеобразные, грубо обработанные завитки, зигзагообразные молнии, несколько коротких конических шипов. Много острых граней, заусениц — даже при скользящем ударе они поцарапают кожу… Где же инъекционное отверстие?

    Майор взял шило. Увеличенное линзой блестящее острие по очереди дотрагивалось до желтых завитков. Сердце колотилось — то ли от возбуждения, то ли от кофе.

    Раз! После очередного прикосновения кончики шипов влажно заблестели.

    Фокин окаменел. В холодных медвежьих глазках мелькнуло несвойственное им удивление. Бред превращался в страшноватую явь.

    —  Ах вы суки, — сказал он неизвестно кому. — Вот так, значит?..

    Продолжив эксперименты, майор через пять минут выяснил нехитрый механизм действия кольца отсроченной смерти. Если печаткой ударить, то микродозы чуть желтоватой жидкости с шипов обязательно попадут в повреждения кожи. Если нажать завиток сбоку, из кратерообразного отверстия выкатится капелька побольше… Он вовремя прекратил нажим, и капля спряталась обратно.

    Фокин отложил перстень. Хотелось вытереть вспотевший лоб, но вначале он достал из шкафа распечатанную бутылку «Русской», плеснул в ладонь, тщательно промыл руки. Хотя Сопло и говорил, что Куракин носил кольцо без опаски, к этому следовало привыкнуть. Что еще говорил Федька? Ага, Куракин надевал кольцо не всегда — только когда собирался его использовать… Сейчас, сейчас, сейчас…

    Он перебирал протоколы допросов, пока не нашел нужный. Майор милиции Клевец допросил свидетеля Першикова: «…мужчина в бобровой шапке ударил брюнета в лицо, потом брюнета посадили в «Волгу», а остальные, человек семь, залезли в микроавтобус. Через несколько минут он взорвался…»

    Фокин отложил протокол и снова закурил. Мозаика сложилась в четкую картину.

    В бобровой шапке был Куракин. На руке у него было надето кольцо отсроченной смерти. Этим кольцом он ударил брюнета, которого сейчас разыскивают оперативники милиции и ФСБ. Но искать его осталось не очень долго. Когда время «отсрочки» кончится, он сам прибудет к ним в пластиковом шуршащем пакете.

    Фокин взял фоторобот и еще раз, но уже с новыми чувствами всмотрелся в лицо брюнета. Сейчас ему показалось, что на лице неизвестного застыла печать трагизма и обреченности.


    * * *

    Красные, как маки, упругие кровяные шары летели в сверкающем тоннеле, натыкались друг на друга, отскакивали и летели дальше. Невидимая сила толкала их: шестьдесят толчков в минуту, шестьдесят ураганов, подхватывающих это столпотворение и несущих дальше по бесчисленным изгибам и ответвлениям.

    Дон‑дон.

    Все шары летели в одном направлении, каждый должен успеть оказаться на своем месте. Если им не хватало пространства, тоннель раздавался в стороны, следовал новый толчок, налетал новый порыв урагана — и полет продолжался.

    Так было всегда, все тридцать два года. Один миллиард девять миллионов сто пятьдесят тысяч толчков.

    Но за последние часы что‑то изменилось в этом упорядоченном движении.

    Что‑то нарушилось.

    Появились черные «чужаки». Сначала один, за ним второй и третий. Они летели вместе со всеми, у них тоже было место, куда им надо успеть, — только «чужаки» не подчинялись общим законам, они охотились за красными кровяными шарами и намертво прилипали к ним.

    Один, второй, третий.

    Оказавшись в западне, красные тоже начинали темнеть, тяжелеть, тоже становились «чужаками». В тоннеле постепенно становилось тесно, как на Тверской‑Ямской в час пик.

    Образовывался первый тромб. Потом обязательно появится второй. Третий…


    * * *

    — А‑а‑а!

    Макс Карданов открыл глаза. Он выплыл из какого‑то кошмара, во рту еще чувствовался горелый привкус смерти. Всего лишь сон. Мышцы постепенно расслаблялись.

    Микроавтобус. Взрыв, похожий на рыжего великана, вдруг выпрямившегося во весь гигантский рост. Смерть, поджидавшая его шесть лет. Он каким‑то чудом выплыл оттуда, он жив. Что было потом? Бутылка «Джонни Уокер», номер телефона в записной книжке, сонный Машин голос в трубке, многозначительная пауза и не очень искреннее: конечно, приезжай… Сон?

    —  Маша? — негромко позвал Макс.

    Никакого ответа. Бормотание магнитолы, тихий шелест воды в душе, ходики пощелкивают на стене: ц… ц… ц.. Между неплотно задвинутыми шторами пробивается серый день.

    Макс приподнял голову. Он лежал в чем мать родила поверх махровой простыни. Один. Рядом на подушке — неостывшее еще тепло. Теперь он все вспомнил. Он схватил девушку прямо в прихожей, набросился как зверь и прямо там сорвал одежду, благо ее было не слишком много. Маша слабо отбивалась и говорила то, что и должна говорить женщина в подобной ситуации: «Не надо» и «Потом». Но он не слушал: может, потому, что шесть лет видел ее только в снах и все эти годы вообще не спал с нормальной женщиной, может, потому, что выпил полбутылки «Джонни Уокера», а скорей всего потому, что только что разминулся со смертью.

    Маша пахла уютом и постелью, сквозь запах кожи пробивался вчерашний аромат дорогих духов. А он стремительно и зло ворвался в это душистое тепло, словно в третий сектор усложненной полосы препятствий на выпускном экзамене. Это был даже не секс — скорее грубая и быстротечная рукопашная схватка…

    Как будто Макс брал реванш у жизни, понимая, что лишь по счастливому стечению обстоятельств он не лежит сейчас на покрытом копотью снегу, обугленный и искореженный до неузнаваемости. Огонь еще не догорел, крики не смолкли, и кто‑то наверняка идет по его, Макса, следу…

    Вдруг среди тишины раздался громкий резкий звук. Непрерывный и высокий, как сирена. От которого волоски на коже встали дыбом.

    Макс Карданов вздрогнул, вскочил, одним прыжком выскочил в коридор. Что там, черт побери? Телефон? Дверь? Атомная бомбардировка?

    Направо гостиная, налево кухня. Чайник… Точно: чайник. Блестящая пипка на носике свистит на высокой — рехнуться можно — ноте и пышет паром. Карданов сдернул ее, выключил газ. Огляделся. Кухня размеров необъятных, светлая, как праздник. Уютная. Кондиционер, гриль, стойка под мрамор, шкафчики какие‑то непонятные — готика, что ли?..

    И посреди этого Макс увидел вдруг себя: голого. Безоружного. Он подошел к окну и закрыл жалюзи. На подоконнике стоял трехлитровый баллон: вода, водоросли, какие‑то черные шевелящиеся комочки .. Пиявки! Зачем они ей? Рядом — открытая пачка «Винстона», пепельница, припорошенная серым сигаретным пеплом. Раньше Маша не курила… Хотя чему удивляться: шесть лет. Новые привычки, новые увлечения. И старый жених, вынырнувший из забвения…

    Смена декораций: постельное белье заменено, чашки перемыты, пепельница вычищена, использованные презервативы отправлены в мусорное ведро. Можно начинать жизнь сначала…

    В сушилке над мойкой стояли две кофейные чашки. Рядом другие чашки, и блюдца, и тарелки, там много чего было — но эти две стояли отдельно. Словно их мыли последними. Даже… Макс не удержался, достал одну из сушилки, внимательно осмотрел.

    Нет, капли воды, конечно же, успели просохнуть. В мусорное ведро заглянуть, что ли? Хотя Маша никогда не любила презервативов: она — чувственная натура, а резинки огрубляют ощущения…

    Маша мастерица доставлять острые и запоминающиеся ощущения. С этой мыслью Макс открыл дверь в ванную.

    —  Что так долго?

    Стройное долгое тело в серебристом ореоле водяных струй резко развернулось к нему, Макс увидел мелькнувшую в зеленых глазах тень испуга — впрочем, нет, почудилось, наверное…

    Маша с улыбкой смотрела на него, перекрестив длинные ноги, вода падала ей на плечи, стрелкой сбегала между острых грудей, закручивалась во впадине пупка, спускалась дальше, рисуя трепещущий символ V, и разбегалась, разлеталась внизу мелкими брызгами.

    —  Лезь ко мне! Скорее! — сказала она, и Макс не заставил просить себя второй раз.


    * * *

    Молодая женщина торопилась домой на исходе Валентинова дня. Полчаса назад она спустилась в метро среди сверкающих мандариновых огней Китай‑города — сейчас поднялась наверх в Кузьминках. Унылая бетонная геометрия, темнота, сквозняк. Окраина.

    Женщина не любила Кузьминки. Энергичным шагом она прошла к стоянке такси, переговорила с шофером в передней машине.

    —  Червонец, барышня, — буркнул тот.

    Возражений не последовало. Гибкая фигура в песцовом полушубке скользнула на заднее сиденье, хлопнула дверь, затарахтел мотор. Поехали. Шофер скосил глаза в зеркало заднего обзора: «Аппетитная буржуйка, чтоб я так жил…» На синий «Москвич», пристроившийся в хвосте, он не обратил никакого внимания.

    —  За парикмахерской направо, — сказала пассажирка спустя несколько минут. — Вон та пятиэтажка, второй подъезд.

    Такси послушно свернуло во дворы, под колесами захрустел вечерний ледок. Молодая женщина достала из сумочки деньги.

    —  Слышь это, да? — носатый тип в «Москвиче» поднес к лицу трубку мобильного телефона. — Крыса прикатила. В белом френче, на моторе. Ну встречай, ага.

    Молодая женщина задержалась у парадной двери, копаясь в сумочке. Шофер влажно покосился на стройные икры под полушубком, кое‑как вырулил с подъездной дороги и умчался в сторону Волгоградки.

    Наконец тонкие пальцы выудили связку ключей, вставили в замок. Заскрипели ригели и пружины, женщина потянула дверь на себя. И вдруг от стены сбоку отпочковались две невидимые прежде фигуры, метнулись к ней.

    —  Закрой пасть! Тихо!

    Сильный удар в лицо — разбитые губы тут же накрыла широкая ладонь, затрещали волосы, выдираемые из кожи жестокой нечеловеческой силой.

    —  Иди, тварь!

    Женщину втолкнули в подъезд и поволокли вниз, к бойлерной. Сзади хлопнула парадная дверь. Сиплое дыхание рядом. Почему‑то ни одна лампочка в подъезде не горела.

    Курсы самообороны ничего не стоят, да и электрошокеру в сумочке — грош цена, потому что сознание и тело сковал липкий парализующий ужас. Сколько в жизни таких историй, только раньше они случались с другими, а теперь наступил твой черед…

    Вспомнив советы мужа, женщина резко рванулась, попыталась крикнуть, лягнула наугад нотой темноту. Но лучше бы она этого не делала. От жестокого удара по голове женщина на несколько минут отключилась, а пришла в себя уже на цементном полу, с клейкой лентой, туго обмотанной вокруг лица. Губы оказались размазаны по зубам, веки вжаты в глазные яблоки, от прически ничего не осталось, в голове оглушительно бил колокол.

    Ее подняли за волосы, тут же брызнули в стороны пуговицы полушубка, и полушубок куда‑то испарился вместе с сумочкой и электрошокером. Сильные удары обрушились на лицо, грудь, спину, живот. Били молча и остервенело. Время остановилось, осталась только боль, которая волнами расходилась по истерзанному телу.

    Потом волосы отпустили, и она опрокинулась на холодный пол. Откуда‑то издалека сверху прилетел голос:

    —  Слушай сюда, крыса, если жить хочешь, мужику своему передай: пусть увольняется. И съезжайте на хер отсюда, хоть в Магадан, хоть на Аляску. В Москве вам не жить. На кишках мужниных висеть будешь — поняла, крыса?

    —  Угу…

    Съезжать, конечно. Женщина поняла. Хоть на Аляску.

    —  Слышь, братан, а она ничего… Гля какие ноги!

    Чужие руки с силой обхватили колени, скользнули вверх по бедрам, грубо схватили за самое нежное и уязвимое место.

    —  Кончай. Этого не приказывали.

    —  А кто узнает? Чтоб лучше запомнила… Одним рывком юбка задрана на живот, с треском слетели колготки…

    —  Жаль Татарина нет…

    Она замычала. Это был даже не протест, просто судорога голосовых связок: только не это! Не надо! Ну пожалуйста…


    * * *

    — Все прошло нормально? — наконец спросил Фокин, разглядывая влажный кружок, отпечатавшийся на деревянной стойке. Рюмку он бережно держал в жестких, как арматурины, пальцах. Еще недавно владевшее им напряжение начинало понемногу рассасываться.

    Они сидели в закусочной «Козерог» — маленьком уютном подвальчике недалеко от Лубянской площади. Сотрудники Большого дома любили обмывать здесь очередные звания, награды и должности.

    —  Нормально, — кивнул капитан Чуйков. — Как и должно быть. Что‑то я перестраховался… Ну, давай!

    Они выпили, каждый бросил в рот по ломтику сыра, молча пожевали. Обычная картина — два здоровых грубых мужика расслабляются после работы. Никто не подумает, что еще час назад один встречался с отъявленными бандитами, а второй его прикрывал. И оба были готовы к чему угодно… Даже смазливая блондинка за стойкой не подумает, хотя и догадывается, что Фокин — «конторский».

    —  Нутром почувствовал: что‑то не так, — продолжал Чуйков. — Знаешь их собачьи «стрелки» — полоснут очередью из подворотни — и все!

    —  Бывает…

    —  Ты не думай, что у меня крыша едет… Когда он мне бумаги протянул, как холодом из могилы повеяло. А я левой рукой беру, а правой из кармана ему в брюхо целюсь — успею, если что! Он, видно, тоже почувствовал… А может, тебя в машине увидели, побоялись… Ладно. Обошлось — и обошлось.

    Фокин перевел взгляд на барменшу.

    —  Лизонька, сделай нам еще раз.

    Блондинка улыбнулась и понимающе кивнула.

    —  Вот времена настали, — не унимался Чуйков. — Раньше нас все боялись, а теперь и мы пугаемся… А тебе не звонят больше?

    —  Перестали.

    —  Мальчики, может, вам цыплят пожарить? — спросила Лиза. — Хорошие цыплята, свежие.

    —  Не надо.

    —  Они что‑то конкретное требовали? — спросил Чуйков. — По делу Зубровского? По Каледину?

    —  Не по конкретному делу. Вообще. Увольняйся и уезжай. Ты, мол, бык здоровый, так про жену подумай. А то мы ее высушим и по почте перешлем…

    Мощные челюсти Фокина сжались.

    —  Дожили, — сокрушенно сказал Чуйков. — Ты представляешь, чтобы в тридцать седьмом году оперу НКВД кто‑то угрожал? Нет, ты скажи! Ну и что ты сделал?

    —  Что, что… Приставил Гарянина, он за ней неделю ходил как привязанный. Но сколько можно? Ему ж за свою работу отчитываться надо. Купил Наташке электрошокер, научил, как в лифт садиться, как квартиру открывать…

    —  А Ершинскому доложил?

    —  Доложил… Толку что — не его жене грозят… Посадил дежурного на АТС, сигнал поймали — таксофон на Варшавской. Вместо того чтобы нашу группу послать — в милицию сообщили. Пока они доползли, там уже след простыл. Отпечатки на трубке никто и не снимал.

    —  Да…

    —  Ну ничего, им эти звонки зачтутся! — недобро оскалился Фокин. — Я весь их клубок размотаю, несмотря на высоких защитников!

    —  Так и надо. Если знаешь, что мотать. — Чуйков поднял рюмку. — Давай за нашу победу.

    —  Давай. И разбегаемся. Чего‑то нехорошо на душе…

    Майор вернулся домой на два часа позже обычного, чуть ноги не переломал в темном парадном — пробки, что ли, полетели…

    Жены дома не было. Он оставил пакет с покупками в прихожей, не разуваясь, прошел в гостиную и включил автоответчик. Тишина. Пусто. Странно.

    Майор выудил из бара бутылку дешевого бренди с сине‑зеленой этикеткой. Время от времени он принимал стопку‑другую на ночь для расслабления. А сегодняшний день дал много поводов расслабиться.

    Сделав глоток, Фокин уселся за телефон, набрал номер фирмы «Веленгур» — торгово‑закупочной компании с международными связями. Он сам устроил туда жену на оклад, втрое превышающий денежное содержание майора ФСБ. Чуйков считал, что зря. «У этих фирмачей симпатичные бабы не только за столом работают…» Верно. Он, правда, провел профилактику: прошелся по кабинетам, познакомился с Наташкиными сослуживцами, особо подозрительным руку пожал да в глаза выразительно заглянул. Должно было отбить охоту… И все равно в глубине души нет‑нет да и шевелились подозрения.

    Кабинеты не отвечали. Дежурный охранник заверил, что в офисе никого нет.

    Фокин нашел записную книжку жены.

    —  Алло, Танюша? Ты мою супругу сегодня не видела?.. Да нет, ничего, просто…

    —  Лена? С Наташей не пересекалась? А чего голос такой веселый? Это хорошо, что есть причина… Ладно, давай…

    Он позвонил в этот хренов фитнесс‑клуб, хотя там сегодня явно не Наташкин день.

    —  Хорошо, понял вас.

    Фокин посмотрел на часы. Восемь тридцать. Ничего не случилось. А почему на душе так темно и страшно?

    —  Здравствуйте, Галя, это Наташин муж. Вы не видели ее сегодня случайно? Она вам не звонила?

    Потом — Нина.

    Какие‑то Стеша, Лора, Катя. Никто ничего не знает. Долистав книжку до буквы «я», Фокин отложил ее в сторону. «Высушим и по почте перешлем…»

    Майор поставил бутылку на трюмо, глянул на себя в зеркало. Он там не помещался: метр девяносто в холке, маленькие, широко посаженные серые глаза, некрасивая, но мужественная репа, волевой рот. Тридцатипятилетний майор ФСБ, перспективный сотрудник… И вряд ли кто‑то захочет сделаться его смертельным врагом…

    Фокин не успел додумать: телефон вдруг зазвонил резко и пронзительно. Майор сорвал трубку с рычага.

    —  Да. Алло!

    Треск и шипение, гул проезжающих машин. И кто‑то дышит в трубку таксофона.

    —  Говорите! — рявкнул Фокин. Он уже знал, что сейчас услышит.

    —  А баба у тебя ништяк, слышь, да?.. — пробился сквозь помехи сипловатый блатной голос. — В бойлерной. Пошарь‑ка в бойлерной на всякий случай, ага. Совсем обнаглел, козел, слышь, да? А за твою наглость баба расплатилась, ага. Дергай из Москвы, падаль, ага. А то и тебя так сделаем, слышь, да?


    * * *

    — Два ребра, разрыв левого яичника, небольшое сотрясение… Больше ничего серьезного: ссадины, гематомы. — Дежурный хирург хмуро смотрел в сторону. — Дело преходящее. Будет жить.

    Фокин продолжал сверлить его глазами, возвышаясь молчаливым мрачным утесом — метр девяносто — посреди больничного холла.

    —  Что еще?

    —  Еще…

    —  Еще что?! — рыкнул он. Доктор пожал плечами.

    —  Не знаю. Мазки взяли. Когда биология будет готова, может, и прояснится… Это уже не по моей части.

    Фокин плотно закрыл глаза. Он первый зашел в подвал и все видел. Для него все было ясно.

    —  Говорить с ней можно? Хирург замялся.

    —  Только следователю.

    —  Я и есть следователь!

    Отодвинув врача корпусом, он протиснулся в обшарпанную дверь. Палата была большая, коек на двенадцать. Стоны, бред, острые запахи лекарств и человеческой боли.

    Жена лежала у стены, невероятно бледная и потускневшая — подбитая райская птица, оплетенная какими‑то уродливыми трубками, шею обхватывает высокий гипсовый воротник («Что‑то с шеей, а этот коновал ничего не сказал», — подумал Фокин), вокруг губ — синий венец кровоподтека. Или засоса?

    —  Наташ.

    Он нашел ее руку под одеялом. Наташа открыла глаза. В них была пустота и ужас.

    —  Сколько их было? — спросил Фокин. — Ты рожи их запомнила?

    Наташа смотрела перед собой. Губы дрожали.

    —  Не бойся. Я их на куски порву! Глаза снова закрылись. Фокин знал этот «синдром потерпевшего». Бегство от действительности, боли, стыда.

    —  Двое, — сдавленно произнесла она. — Сначала один, потом другой… Лиц не видела, было темно…

    —  А говорили что? — Вопросы задавал не убитый горем муж, а следователь. Или, скорее, мститель.

    —  Пугали. Говорили, чтоб уезжали. Вспомнили какого‑то Татарина. И еще… Один сказал, что это не приказывали… Она зарыдала. Сначала тихо, потом все громче.

    —  Уедем отсюда… Сегодня же! Сейчас!!

    Наташа кричала во весь голос, но получалось хрипло и тихо. Фокин развернулся. У двери немым укором стоял доктор.

    —  Сделайте укол, — приказал майор. — И переведите ее в нормальную палату. Где у вас главврач?


    * * *

    — Так почему ты пропадал целых шесть лет? Я спрашиваю, спрашиваю, а ты не отвечаешь…

    Тонкие пальцы с острыми коготками прошлись по животу, скользнули ниже… Но Макс был опустошен до предела и ничего, кроме щекотки, не испытывал.

    —  Меня сбила машина, и я потерял память. В командировке, в Тиходонске… Лежал в психушке, потом работал на заводе… Понемногу пришел в себя и вернулся.

    Маша фыркнула и убрала руку.

    —  Вот тебе раз! Ты же работал дипкурьером и ездил в Париж, Нью‑Йорк, Амстердам… Как ты попал в этот зачуханный Тиходонск? Что это за командировка? Да и вообще… Странно как‑то! Ты не хочешь сказать мне правду?

    —  Это и есть правда. — Макс сел и быстро надел трусы. — Хотя ложь могла быть гораздо убедительнее. Но я проголодался.

    —  Давай сходим куда‑нибудь поужинать. А то мы уже второй день не выходим из дома — разве это правильно?

    —  Давай. — Макс подошел к окну и осторожно выглянул из‑за занавески. Сгущались сумерки, снег отливал голубизной. Припаркованные возле дома машины казались пустыми.

    —  Ты кого‑то боишься?

    Маша тоже встала, прошлепала босыми ногами, прижалась к спине всем телом.

    Какие‑то фигуры маячили на другой стороне улицы, но чувства опасности они не вызывали.

    —  Нет. Просто я давно не был в Москве. Отвык… В подъезде напротив мелькнул огонек сигареты. Место для засады, в принципе, очень подходящее…

    Из подъезда выскочил долговязый подросток, не выпуская сигареты слепил снежок и, спрятавшись за деревом, стал поджидать приятеля.

    Все чисто. Похоже, что никто не идет по следу. Пока. Впрочем, может быть, взрыв оборвал преследование…

    —  Так мы идем?

    —  Конечно. Собирайся. А я пока новости посмотрю. Макс включил телевизор. Но про вчерашний взрыв ничего не услышал — хватало сегодняшних событий: расстрелян из автоматов автомобиль известного банкира, в подъезде собственного дома убит депутат, брошена граната в бар «Пингвин». Об этом рассказали вскользь, как о делах привычных и не заслуживающих особого внимания. Основной проблемой являлась экономика, которая сводилась к одному вопросу: даст Международный валютный фонд очередной кредит России или не даст. По всему выходило так: дадут — будем жить припеваючи, не дадут — пропадем! Потом бойкий журналист стал комментировать новую потребительскую корзину непродовольственных товаров:

    —  Теперь женщинам достаточно иметь три пары хлопчатобумажных трусов на два года, четыре пары колготок на год и одну пару сапог на пять лет. «Тампаксы» и прокладки в необходимый минимум не входят…

    —  Что он говорит? — Маша докрасила губы и спрятала помаду в изящную сумочку. — У меня колготки рвутся каждую неделю, а то и через день… Ну, я готова!

    Переступая через порог квартиры, Макс почувствовал себя неуютно. Не было того чувства уверенности, которое сопровождало его в чужестранных городах во время самых рискованных операций. Спускаясь по лестнице, Макс понял, в чем дело. Он привык, что в кармане всегда лежит «стрелка» — уникальное супероружие, существующее лишь в нескольких экземплярах на всем земном шаре. Но его «стрелку» отобрал Куракин перед самым взрывом. И где она сейчас, даже невозможно предположить.


    * * *


    Глава 2

    ОПАСНЫЕ НАХОДКИ

    Савик пожил, Савик знает.

    Когда крутил баранку в налоговой, сам видел, как прикинутые в кожу и кашемир торгаши и деловики разных мастей заполняют свои декларации» Собственными глазами видел. Потеряв обычную важность и значимость, толпятся в коридоре, потеют от натуги, вглядываясь в непонятные надписи и графы, напряженно краснея сытыми рожами, лупят по клавишам калькулятора… Даже мобильники их тренькают униженно и нечасто, им сейчас не до мобильников: напрягаются, корябают что‑то дорогими авторучками, да все без толку — только бланки испортят. Потому и улыбаются заискивающе девчонкам‑инспекторам, задабривают мелкими дачками: помогите правильно посчитать да заполните как надо!

    Во как стремятся отдать свои денежки! Не какие‑нибудь жалкие тридцать долларов — тысячи платят! Тысячи. Савик сам видел, в натуре. А ведь налоговики не приходят к ним домой с паяльниками и молотками, не угрожают повесить за яйца на люстре. Добровольно платят. Вот это сознательность!

    А правительство недовольно, только и кричат: налоги! Налоги! Мало собрали, надо больше!

    А бедный деляга сидит голый на кровати, выключателем щелкает, жена видит — толку с него не будет, повернулась на другой бок, вибратор расчехлила… Это Савик уже по телеку видел. Мужик заплатил, а с него еще требуют, довели, что шишка на полшестого смотрит… Все им мало!

    А пусть бы посмотрели, как Савик с первого по седьмое каждого месяца обходит ларьки в районе метро. В этих комках сидит настоящая перхоть. Мелочь, отбросы. Никто из этой перхоти не придет сам, не станет в очередь и не скажет: вот, возьми, пожалуйста, Савик, несчастные тридцать баксов, передай их кому надо, мы свой долг выполняем честно! Больше того, когда к ним приходишь, без всякой очереди — и то норовят увильнуть! А ведь знают, что в случ‑чего и до паяльника дойти может… И что? Да ничего! Пока за горло не схватишь — не почешутся. Ни совесть, ни очко у них не взыграют, им накашлять на все…

    Вот с такими мыслями Василий Савицкий, он же Савик, двигался по серым московским улицам, направляясь на очередной обход. Он — контролер, даньщик, такая у него работа. Заодно за порядком присматривает на своем участке. Раньше с каждой точки шестьдесят платили, теперь Директор снизил — кризис! И что? Поблагодарил кто‑нибудь? Хрен тебе! Все равно приходится клещами вырывать.

    Савик тихо ненавидел свою работу. Не то чтобы ему не нравилось, когда ларечники, завидев его, меняются в лице, Начинают суетиться, сигареты предлагают, пиво… Пиво Савик любил, это да, и всякие там разноцветные безделушки, а особенно — дрыжики страха и уважения на мордах. Приятно.

    Среди этой братии иногда попадаются смазливые девчонки, приехавшие из провинции покорять Москву. Савик называет их «сенокосилками». По первому разу многие дуры думают, что можно натурально сэкономить тридцатник, если закрыть картонкой окно и сыграть с даньщиком в «туда‑сюда». Савик не особо их разуверяет: дают — бери… Но когда приходит время сбора, поблажек никому не бывает. Деньги на стол, и все. Жаловаться некому, а если дело пойдет на принцип — что ж, ночью стекла окажутся выбиты, а товар рассыпан по улице. И теперь незадачливой «сенокосилке» придется не только долг возвращать, но и хозяину возмещать убытки. Вот так. Плати налоги — и живи спокойно.

    А ненавидел Савик свою работу по одной простой причине: это была грязная и плохо оплачиваемая работа. Как овец пасти на пастбище. Юрик Маз — бригадир, его непосредственный шеф, в конце месяца требовал с Савика деньги точно так же, как Савик требовал с ларечников. Чтобы все сходилось по ведомости. А с Юрика Маза требуют его старшие — Директор или Смольский. Круговая порука. Если не получил с кого вовремя долг, задержал платеж — получай втык и плати из своего кармана. Без поблажек.

    Савику в ноябре стукнуло двадцать два, и некоторые из его дружков‑сверстников уже ходили в «торпедах», одевались в кожу, носили пейджеры, ездили на стареньких иномарках. При встрече они снисходительно похлопывали Савика по плечу, спрашивали: «Ну как ты, все пасешь своих ларечников?»

    Да, Савик пас этих мерзких торгашей. Чтоб их разорвало…

    Ларьки почетным караулом выстроились в два ряда вдоль асфальтовой дорожки. Полки за стеклянными витринами прогибаются под тяжестью товара. В окошках мелькают напряженные лица.

    —  Привет, Савик.

    —  Привет… Все в порядке? Никто не наезжает?

    —  Все нормально.

    Савик неторопливым шагом идет дальше. Конечно, нормально. Территории давно поделены, здесь на всех может наехать только он сам, больше никто не сунется. Но он наезжает только на должников. На сегодняшний день таких двое — Нинка и Глеб.

    Нинка — сисястая крашеная корова в спортивном трико — сама выскочила ему навстречу, ткнула в руку несколько затертых десяток и пачку «Мальборо» в придачу — мол, извини за задержку.

    —  Ладно, — проворчал Савик и усмехнулся. — Лишь бы у тебя задержки не было…

    Нинка скривила губы и вернулась обратно в свое стойло.

    С Глебом дело обстоит сложнее. Он торгует польской косметикой и всякой канцелярской ерундой; товар не первой необходимости, а цены кусаются. Когда доллар скакнул вверх, дела у него пошли хуже некуда, собирается даже ларек продавать. «Это твои проблемы, — объяснил ему Савик. — Плати деньги и сваливай хоть в оффшорную зону Ингушетию. Иначе от твоей палатки одни угли останутся». Глеб знал, что Савик слов на ветер не бросает, — сегодня обещал расплатиться.

    Комок Глеба стоял последним в ряду. К его окошку прилип какой‑то алкаш в грязной измятой куртке.

    —  Не, так ты смотри внимательно: я ж тебе не говно хочу всучить, это ж фирма — за километр видно!

    В своей грязной ладони алкаш сжимал массивную шариковую ручку.

    —  Ты только глянь на ободок! — восклицал он. — Ты глянь, и тебе сразу станет все ясно!.. Ну ладно, давай двадцать пять, так и быть!

    Савик подошел к окошку, небрежно оттолкнув люмпена в сторону.

    —  Какие новости? Еще не съехал? — вяло поинтересовался он.

    Лицо ларечника враз окаменело. Затем губы растянулись в кислой улыбке, глаза забегали. Опытным взглядом профессионала Савик сразу определил: деньги у него есть.

    —  Привет, Савик, — слегка запинаясь, сказал Глеб. — Какие могут быть новости? Торговля из рук вон, и покупателя на эту клетуху тоже никак не найду… Ты, может, зайдешь — сделаем по маленькой?

    —  Деньги, — произнес Савик и со скучающим видом посмотрел в сторону.

    Алкаш стоял, раскачиваясь, и что‑то бубнил себе под нос.

    —  Понимаешь, я надеялся перехватить у тещи полсотни, но она сегодня, как назло, уехала в деревню… — пробормотал Глеб.

    —  Деньги, — повторил Савик.

    По своему богатому опыту Савик знал: главное, не вступать с ними ни в какие разговоры, пусть даже о погоде или футболе, потому что все постепенно сведется к больным детям, проискам налоговиков и в конечном счете тебе дадут понять, что ты отбираешь последние крохи и обрекаешь все семейство на голодную смерть.

    Савик пожил, Савик знает.

    Из окошка донесся покорный шелест бумажек, следом показалась рука Глеба с двумя зелеными банкнотами: десятка и двадцатка. Савик аккуратно спрятал деньги в карман и, усмехнувшись, сказал:

    —  А вот теперь можно и по маленькой.

    Как говорится, слово не воробей…

    Глебу ничего не оставалось, как отпереть дверь и впустить даньщика внутрь, а затем достать из угла початую бутылку «Столичной» и аппетитно нарезанный кусок свиной грудинки. Весело забулькала прозрачная жидкость.

    —  Не, мужики, купите, а? Серьезно говорю.

    Снаружи в окошко просунулась синяя ряха. Испещренный красными прожилками нос, уловив желанный запах, беспокойно дергался.

    —  Ты еще не ушел? — проговорил Глеб, подавая Савику наполовину наполненный стакан.

    —  Ну ладно, мужики, — алкаш потерянно шмыгнул носом. — Уступлю за двадцать рябчиков.

    Аккуратно отставив мизинец, Савик выпил водку. Поставил стакан, зарядил рот куском душистой сочной свинины и, неторопливо прожевав, сказал:

    —  Что там у тебя, покажь.

    Савик взял ручку, повертел, осмотрел со всех сторон, мазнул по пальцу, оставив отчетливый синий след. Дома у него скопился изрядный запас разных «шариков» с надписями «Made in China» и «Made in Thailand» — этим дешевым барахлом его всегда исправно снабжали ларечники, равно как сигаретами, презервативами и баночным пивом — что, однако, еще никого не спасло от необходимости вовремя платить дань.

    Но ручка, которую держал сейчас Савик, явно не из этого пестрого ширпотребного ряда. Это была дорогая вещь — Савик сразу понял, едва взял ее в руки. Удивительно только, что Глеб не просек, он как‑никак специалист… ну да ему не до того было, бедняге.

    Здесь не было никакой мишуры, никаких надписей, все строго, просто и со вкусом. Корпус из твердой полированной древесины, темные прожилки. Желтый конический наконечник, посередине корпуса желтый блестящий ободок из желтого металла, такой же ободок, только потоньше — на колпачке. От верхнего ободка к нижнему протянулся массивный стреловидный зажим — цеплять за карман. Вот и все. Качественные и ценные вещи всегда отличает отсутствие излишеств.

    —  Где спер? — деловито поинтересовался Савик.

    —  А чего сразу — спер? — обиделся алкаш. — Нашел я ее! В сугробе, вчера, когда здесь автобус взорвали. Я сразу понял — клевая штучка!

    Савик еще раз осмотрел ручку, покрутил небрежно, демонстрируя полное равнодушие, затем веско произнес:

    —  Говно.

    Синяя ряха в окошке болезненно дернулась.

    —  Ну хоть червонец…

    Савик взял из картонной коробки использованный чек, пристроил на колене и попробовал накорябать там свою роспись. Ручка оставляла лишь бесцветное углубление на бумаге.

    —  Ах ты гад, да она не пишет! — проревел Савик. Крепкий кулак прочертил в воздухе короткую линию и врезался в сизый нос алкаша. — Пошел вон! Еще сунешься — башку отверну!

    Глеб снова наполнил стаканы. Из сумки появился пучок зеленого лука и бутерброд с холодной яичницей — наверное, жена накрутила утром. Гулять так гулять!

    Савик хорошо знал этот тип людей, которые привыкли подчиняться обстоятельствам, а потом все свои неудачи списывать на те же обстоятельства. Пять минут назад Глеб ненавидел его, Савика, лютой ненавистью, готов был, наверное, в глотку вцепиться. Но — боялся. И деньги отдал. Потому что привык быть жертвой, перхотью, так для него удобнее. Сейчас он расслабился и скоро начнет жаловаться на жизнь, бить себя кулаком в грудь и рассказывать, рассказывать… Словно на исповеди перед батюшкой.

    Чудной народ.

    Савику до лампы все эти излияния. Он выполнил план на сегодня, получил долги, а сейчас пьет и закусывает на халяву. Вот и все. Если Глеб думает, что после двух стаканов они станут друзьями, что завтра там или послезавтра Савик как‑то по‑особому поздоровается с ним или спросит: ну как теща, не поправилась? — то он глубоко ошибается. Это точно как с этими «сенокосилками». Ты даешь — я беру. А налоги платить все равно надо.

    —  Я ведь, можно сказать, случайно сюда попал, — начал Глеб, осушив стакан. — По недоразумению. Стечение обстоятельств. — Он разрезал бутерброд надвое, половину подвинул Савику, половину отправил в рот и торопливо прожевал. — Это вот все… Торговля, касса, кремы, шампуни, лосьоны… Не мое это, Савик. У меня ведь высшее образование. Я автотракторный закончил, тогда это считался хороший факультет, в советские времена на ЗИЛе мастерам всегда прилично башляли… А тут — на тебе. Я только два года и успел проработать после диплома, как все посыпалось… А тут тесть как раз умер, теща к нам переехала из Мурманска. В «полуторке», представляешь — мы с женой, две дочки и теща со своим сахарным диабетом… Ты почему не пьешь, Савик?

    —  Гля, только что писала, а теперь не пишет, — рассеянно сказал контролер, продолжая рассматривать ручку.

    Чем больше он на нее смотрел, тем больше убеждался, что ему удалось отхватить настоящую вещь. Что‑то было в ней… Может, эти плавные линии, создающие ощущение завершенности, «правильности» какой‑то, может, сочетание темного полированного дерева и желтого металла, а какой металл тут может быть? Савик не первый день живет И слышал про золотые «Паркеры»… И увесистая… Он прикинул на ладони. Да, в самом деле, ручка показалась Савику несколько тяжеловатой для своего размера, значит, желтые прибамбасы и вправду золотые! Сколько же она может стоить? Жалко, конечно, что не пишет. Савик попытался развинтить ручку, но она почему‑то не поддавалась.

    —  …не пьешь?

    Савик поднял голову и посмотрел на Глеба.

    —  Как это — не пью? — сказал он, опрокидывая стакан. — Только наливай.

    Лицо Глеба раскраснелось, глаза и нос блестели. На краю фанерного прилавка дотлевал забытый окурок, оставляя черную дорожку. Наверное, Глеб тут успел половину своего жизненного пути разбаянить. Ничего, пусть… Звякнуло что‑то в сумке — ларечник извлек вторую бутылку. Сорвал зубами пробку, выплюнул на пол. Прозрачная, чуть маслянистая жидкость забурлила в стаканах. Отчетливо запахло сивухой.

    —  Ну давай, значит, чтобы деньги водились! — Глеб торжественно поднял свой стакан. — Чтобы — «зеленые»! В крупных купюрах! И побольше!

    Савик даже ухом не повел в сторону собутыльника, продолжая вертеть ручку так и сяк.

    —  Слушай, — перебил он Глеба, — ни хрена не могу развинтить. Как же тут стержень меняется?

    —  Что? — встрепенулся Глеб. — А‑а… Если не разбирается — значит, одноразовая. Дешевка.

    —  Да пошел ты! — сказал Савик. — Много понимаешь. Разуй глаза, посмотри лучше… «Дешевка»!

    Глеб взял ручку, близоруко потыкался в нее носом. Хмыкнул недоуменно, попробовал провернуть части корпуса в разные стороны.

    —  В самом деле, на дешевку не похожа. Скорее «Паркер» какой‑нибудь. Только надписей нет. Восьмерка — и все… И стержня нет… Конечно, писать не будет!

    —  Какая восьмерка? А стержень был — глянь, полоса на пальце! Видно, я его спрятал… Ну‑ка, дай сюда!

    Он отобрал ручку, вновь поднес к глазам. Действительно, в толстом золотом ободке виднелось крохотное овальное окошко, а в нем красная цифра 8.

    —  Гля, и вправду восьмерка! Откуда она взялась? Глеб пожал плечами, заметил дотлевший окурок, неловко смахнул с прилавка. Вытянул из пачки новую сигарету, достал из кармана зажигалку, потянулся.

    —  А все‑таки жить хорошо!

    Раздалось негромкое «пш‑ш». Савик увидел, что цифра 8 в овальном окошке медленно отъехала в сторону и на ее месте появилась цифра 7.

    —  Ни хрена себе, — удивленно протянул он. — Гля сюда! Савик поднял глаза на Глеба и вдруг увидел, что тот медленно сползает со стула, судорожно хватая ртом воздух. Лицо ларечника стало белее мела, в глазах отражались непонимание и какой‑то животный испуг. Стул выскользнул из‑под него и ударился в стену киоска, полетела на пол недопитая бутылка водки. Глеб упал, врезавшись головой в ящик с нераспакованным товаром. Нечищенный ботинок ударил Савика по щиколотке. Савик торопливо убрал ногу.

    —  Ты что, блин… Припадочный? Глеб лежал без движения. Преодолевая брезгливость, Савик склонился над ним. Похлопал ладонью по щеке.

    —  Пить не научился, а? Перхоть… Ну, вставай, живо!

    Никакой реакции. Немигающие глаза Глеба уставились в потолок, какая‑то мышца на шее дернулась раз‑другой… Перестала. Нижняя челюсть медленно отвалилась.

    «Помер он, что ли?» — Савик застыл, пораженный внезапной догадкой.

    «Да нет, херня, с чего ему умирать?» — успокоил он себя, хотя подсознание подсказывало, что никакая не херня. Савик никогда еще не видел вблизи труп, если не считать девяностолетнего деда Семена, который в прошлом году загнулся от инсульта, — но пока Савик с матерью добирались к нему в Петушки, дед уже был восковой, ненастоящий, лицо было обсыпано пудрой, и челюсть была подвязана черным шарфом… А какой он был, дед, в тот момент, когда вдруг свалился, как подрубленный, в сенях и за полминуты отдал Богу душу?

    Во всяком случае, глаза ему закрывала бабка, это Савик знал.

    —  Слышь? — произнес Савик не своим голосом. — Ты чего?

    Молчание. С улицы донеслись детские голоса. Савик поднял голову. «А вдруг кто‑то подойдет к комку и захочет заглянуть внутрь?» — дошло вдруг до него. Он вскочил на ноги, нашел приткнутую к стеклу табличку «Открыто», перевернул ее другой стороной, где было написано «Закрыто». Проверил защелку на окошке и на двери. Задернул шторку. Оглянулся. Глеб лежал без движения, по‑прежнему пялясь пустыми глазами в потолок. И обстановка в ларьке изменилась — исчез уют, пропала праздничность дармовой выпивки. Остро пахло опасностью и смертью.

    «Все. Теперь бежать», — пришла трезвая и ясная, как морозный воздух, мысль.

    Да. А стакан с отпечатками? А следы? А бутылка? А…

    Савик наклонился. Только сейчас он заметил красноватую припухлость на щеке у Глеба, чуть правее носа. Розовое пятно размером не больше бабьего соска, и в середине что‑то торчит. Как будто твердый гнойный стержень вылез из назревшего фурункула… Странно, вроде никаких нарывов у него на роже не было… Или это тень такая… Но странности Глебовых гнойников отходили сейчас на задний план.

    Савик ничего не соображал. Ладно, надо убрать следы… Он вытащил из‑под ящиков грязную тряпку, наспех протер пол. Затем сорвал со стены полиэтиленовый пакет. Стакан, бутылка, окурки — все туда. Что еще?.. Ручка. Савик совсем про нее забыл. Ручка.

    Он пошарил глазами по киоску. Ручка лежала на полочке, рядом с польской туалетной водой и дезодорантами. Савик взял ее, хотел сунуть в карман, но что‑то его остановило. Погоди, ведь перед тем, как Глеб кувыркнулся со своего стула, он как раз нажал на стреловидный зажим, правильно? Да. Раздался тихий шипящий звук, и цифра 8 сменилась цифрой 7. Шипящий звук. Савик тогда подумал, что Глеб включил свою зажигалку, чтобы прикурить. А может, шипела не зажигалка?..

    Синий цилиндрик с надписью «Ronson» лежал в раскрытой ладони мертвеца. Сигарета валялась рядом на полу. Савик поднял ее, посмотрел: кончик светлый, бумага не закопчена. Значит, это была не зажигалка.

    Взгляд его невольно скользнул по щеке Глеба, и тут Савик — тот самый Савик, который пожил, который знает, — вообще перестал что‑то понимать.

    На щеке ничего не было! Ни припухлости, ни красноты, ни тени! Обычная пористая и не очень чистая кожа — и все.

    Это было за гранью понимания. «Херня какая‑то», — сформулировал растерянный Савик. Он осторожно, словно ядовитого паука, завернул ручку в платок и спрятал ее в правый внутренний карман куртки — от сердца подальше.

    Глеб лежал в нелепой позе, скалясь в потолок.

    Савик отпер дверь и вышел из киоска.

    Он долго ходил по улицам, не зная, куда приткнуться, совершенно очумелый. Потом остановился, огляделся: какая‑то пустынная остановка, жестяной флажок с номерами маршрутов скрипит на ветру. Вспомнил вдруг про пакет, который до сих пор сжимал в руке. Бутылка, стакан, окурки. Воровато глянул по сторонам. Швырнул пакет в урну, отошел. Нет, вернулся, высыпал сигареты из пачки в карман, пустую пачку поджег и бросил следом за пакетом. Гори оно все!..

    Савику сегодня определенно не везло. Вдобавок ко всему он забрел на «чужую» территорию, в район проспекта Вернадского, рядом с автостоянкой. Там Савик нарвался на ребят из группировки Жгута, который «держит» соседний участок и, как это часто бывает у соседей, имеет целый букет территориальных и прочих претензий к группе Директора и Смольского. Жгут с Директором свои проблемы обычно решают за бутылкой коньяка в отдельной кабинке какого‑нибудь дорогого ресторана, как принято у уважающих себя людей. А «бойцы» той и другой стороны знай метелятся между собой при каждом удобном случае.

    «…Смотри, этот, как его, Савкин топает, — послышался нетрезвый голос. — Отбуцкаем?» Савик увидел стремительно приближающиеся фигуры и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, побежал. Ловить здесь было нечего, только бежать. Савик сам не раз участвовал в подобных расправах, он знал, как действует на разгоряченный выпивкой мозг пресловутый «эффект чужака». Ни повод не нужен, ничего. Только — морда, об которую можно почесать кулак.

    Убежать Савику не дали. В подъезде, мимо которого он проходил минуту назад, обжималась парочка; парень, как оказалось, тоже был из жгутовских — Боря Хмель. Услышав крики, Боря оставил на время свою подругу и выскочил Савику наперерез. Савик попытался уложить его с первого удара, но не сумел. Хмель вцепился ему в куртку, а тем временем подоспели остальные…

    Спустя пять минут все закончилось. Савик остался лежать на снегу, облизывая разбитый рот и чувствуя при каждом вздохе, как ребра вонзаются в печень. Хорошо, что он работает на Директора. Если бы он был обычным лохом, то жгутовские затоптали бы его насмерть. С другой стороны, если бы он был бригадиром или просто авторитетным пацаном, его бы никто не тронул…

    Савик отдышался немного. Встал. Обшарил карманы. Шестьдесят долларов, полученные с должников, а с ними и личные сорок рублей — все исчезло. Савик чуть не взвыл от злости и досады. Ну, суки, ну попадетесь же когда‑нибудь!.. С тревожным чувством он залез в карман. Ручка была на месте. И зажигалка, и две сигареты остались не поломанными.

    Савик вытер лицо и руки снегом, посидел на корточках, отдышался, выкурил сигарету. Капли воды стекали по его разбитому и насупленному лицу. Вот херня! Совершенно Неожиданно он сам оказался в должниках.

    Часов в восемь Савик приплелся в дискобар «Миранда». Это «точка» Юры Маза — он сидит за стойкой днями напролет, лакает с дружками немецкое пиво под горячие сосиски, треплется. А когда он бывает нужен Директору, всегда знает, где его искать.

    Вот и сегодня бригадир сидел на своем обычном месте, уткнувшись носом в пивной бокал. Савик подошел, стал рядом, всем своим видом выражая уныние от незаслуженной обиды.

    —  Слышь, Юра, меня жгутовские отбуцкали, деньги отняли… Совсем оборзели!

    Маз допил пиво, без интереса скользнул взглядом по его разукрашенной физиономии.

    —  Какие деньги?

    Если бы в таком виде заявился Татарин, Маз вскочил бы, собрал ребят и отправился на разборку. А на обиды Савика ему было плевать. Савик ощутил острый укол уязвленной гордости.

    —  Сегодня шестьдесят баксов получил с Нинки и Глеба… Маз поморщился. Имен овец он не знал и знать не хотел. Его интересовала только шерсть.

    —  А Глеб потом… — Савик запнулся, вдруг ясно увидев перед собой остекленевшие глаза ларечника и отвалившуюся челюсть. — Короче, Глеб прижмурил задницу.

    —  Что‑о? — протянул Маз, задирая брови.

    —  Сдох, что!.. — неожиданно для себя огрызнулся Савик Маз посмотрел на него как на законченного идиота.

    —  Что ты мне пургу метешь? — медленно произнес он. — При чем тут жгутовские?

    —  Они потом. Вначале Глеб долг отдал, потом вдруг помер. А потом жгутовские напали. Хмель и еще рыл семь.

    Маз отвернулся, постучал по стойке пальцем, увенчанным кольцом‑«печаткой». Рядом появился бармен, поставил перед ним кружку пива. Маз отпил из бокала, спросил:

    —  Значит, ты этого ларечника замолотил, бабки заныкал, а жгутовские виноваты?

    —  Жгутовские, — подтвердил Савик. Маз хмыкнул и слез с табурета.

    —  Идем на воздух.

    Они вышли на улицу, под козырек бара.

    —  В общем, так, братишка, — сказал Маз, закуривая «Честерфилд». — Я помню — на прошлой неделе ты катил бочку на какого‑то лоха за то, что платеж задержал. Кричал, грозился. А сегодня приходишь с разукрашенной мордой и разбитыми кулаками и говоришь, что он умер. А зачем ты мне это говоришь?

    —  Так я с ним водку пил…

    Маз жесткой рукой схватил его за отворот старой, выношенной куртки, грубо развернул, припечатал к стене.

    —  Тебе поручали его мочить? Я, или Директор, или Смольский?

    Савик затряс головой.

    —  Я его пальцем не тронул! Бригадир презрительно усмехнулся.

    —  Не поручали. Значит, это твоя личная проблема. Отмазывать тебя никто не будет.

    —  Матерью клянусь, он сам…

    —  Вот так ментам и расскажешь. Если лишнее болтнешь — сам знаешь, что будет. А бабки принесешь — сроку тебе три дня. Все понял?

    В данной ситуации ответ мог быть только одним.

    —  Все.

    —  Тогда вали отсюда.

    Маз пошел допивать свое пиво, а Савик, проклиная все на свете, побрел прочь от «Миранды».


    * * *

    В эту ночь Савик спал плохо, потел и ворочался. Когда удавалось забыться на некоторое время, он видел полчища голых баб с отвисающими безобразными грудями без сосков, такие изжелта‑белые мешки, и ничего на них нету, как слепые. Еще он видел чей‑то рот с медленно отваливающейся нижней челюстью и бездонную пустоту за ней, которая затягивала его с неудержимой силой. Мать Савика лежала в соседней комнате и несколько раз слышала, как он вставал, чтобы попить на кухне воды. «Небось пережрал вчера? — ворчала она наутро. — Вон лицо‑то избитое все…» Савик отмалчивался.

    Весь день он просидел дома, уткнувшись в телевизор. Его мозг напоминал проигрыватель с заевшей пластинкой. Савик непрестанно думал о том, что случилось вчера в палатке у Глеба, снова и снова прокручивая в голове цепочку событий: вот он вертит ручку, шипение, цифра 8 уплыла за пределы окошка, появилась семерка, Глеб с вытаращенными глазами сползает на пол… красноватое пятно под скулой и кончик какой‑то хреновины, торчащий из середины… А потом — чистая гладкая кожа, ничего нет. Пусто… Но не привиделось же ему это все! Тем более что Глеб так и остался мертвым…

    Савик сильно подозревал, что все дело в этой чертовой ручке. Шпионская какая‑нибудь дрянь… Откуда она там взялась? Хотя… Целый автобус каких‑то крутых взорвали, у тех что угодно быть могло!

    По всем правилам, ручку следовало уничтожить — тогда концы уйдут в воду. Но ему не хотелось этого делать. Целый день он опасливо крутил ее так и этак, направив на всякий случай в большую ватную подушку.

    Постепенно кое‑что стало проясняться. Ручка имела два положения. В обычном из нее выдвигался стержень и можно было писать обыкновенной на вид синей пастой. Но если ободок и наконечник как бы растянуть и одновременно повернуть в противоположных направлениях, открывалось окошко с цифрой 7 и ручка начинала излучать волны опасности и скрытой силы. Савик понимал, что, если сейчас нажать стреловидный зажим, эта сила немедленно проявит себя. Но он не нажимал — проделывал все манипуляции в обратном порядке, расписывался на косо оторванном листе газеты. Ручка завораживала его изяществом и красотой. Эти плавные отточенные линии, эта правильность форм, золотой ободок на темном полированном дереве, дорогая и изысканная простота…

    Савик не был ни эстетом, ни поэтом, в Третьяковку он сроду не ходил, даже вместе с классом, а самой красивой вещью на свете, по его мнению, являлся пистолет Макарова, который он как‑то видел у Маза. Но здесь Савика что называется проняло. Может, даже не красота, а то общее, что было между «ПМ» и этой ручкой?.. Так или иначе выбрасывать он ее не стал, а спрятал в туалете за канализационной трубой.

    Аппетита не было, он почти ничего не ел. Мать заподозрила неладное, забеспокоилась, снова завела свою обычную песню.

    —  Чего ты дурью маешься? Работал, как все, шофером, в приличном месте, вроде около власти… А теперь что? То спишь целый день, то шастаешь по ночам, то пьяный, то злой, то побитый… Теперь сидишь, как волк в норе! Куда это годится? Что это за работа такая?

    Но на все ее расспросы Савик только цедил: «Все нормально. Отцепись».

    Вечером он решил развеяться, выпросил у матери полтинник в долг, выбрался из своей берлоги и отправился в «Миранду» — дискобар, где любили собираться путевые пацаны района. Там было многолюдно, резко били по ушам рваные ритмы, синие, желтые и зеленые всполохи цветомузыки били по глазам. Площадка для танцев была плотно забита потными разгоряченными телами, каждый корячился сам по себе — прыгали, раскачиваясь, обкуренные или подколотые парни, извивались, подняв руки, такие же кайфующие девчонки. Некоторые притягивались друг к другу и сплетались в объятиях, бесстыдно тискаясь на глазах у остальных. Потом парочки шли в туалет и возвращались порознь, потеряв друг к другу всякий интерес.

    Савик подошел к стойке, взял кружку «Балтики», залпом выпил. Тут же повторил. Захотелось есть, захотелось водки, захотелось анаши или пары «колес», захотелось бабу, захотелось «бэшку» или «мерс», чтобы промчаться по Вернадке на ста сорока, тиская правой рукой обтянутое скользким нейлоном колено. Но наличность заканчивалась, и, очевидно, чувствуя это, худой с прилизанным пробором бармен отошел подальше и индифферентно смотрел в сторону.

    —  Слышь, братан!

    Было шумно, но тот услышал, на удивление быстро подбежал и изобразил максимальную почтительность.

    —  Налей соточку водки в долг, — попросил Савик, понимая невыполнимость просьбы. Если каждому задарма вливать… — Сейчас сделаю!

    Через минуту на стойке появилась рюмка и тарелочка с бутербродом. Чудеса, да и только!

    Савик выпил, закусил и пришел в благодушное настроение. Сегодня ему везло. Может, появится классная телка с ароматно дымящейся мастыркой… Но вместо этого вдруг появился Боря Хмель.

    —  Здорово, братское сердце! — сердечно произнес он и приобнял Савика за плечи. — Ты не обижайся, это мы по пьяни… Не разобрались, короче… Хочешь, я тебе сейчас стол накрою?

    Савик насторожился. С чего такая щедрость? Похоже на ловушку. Надо сваливать, пока по новой не накатили…

    —  Сейчас не могу, ребята ждут. — Он осторожно высвободился и стал протискиваться к выходу, жалея, что не захватил с собой нож. Но все обошлось — никто не ждал у входа, не крался следом, не караулил в подъезде.

    Ночью его опять мучили бабы без сосков и всякие другие кошмары.

    Рано утром раздался звонок в дверь. Опухший невыспавшийся Савик скатился с кровати, крикнул матери:

    «Я открою!» — и побежал к двери. Он задницей чувствовал, что это по поводу Глеба.

    На пороге стоял Маз.

    —  Одевайся, выйди, — сказал он сухим тоном. До этого дня никто из старших на дом к Савику не заявлялся. «Плохо дело», — думал он, дрожащими руками натягивая на себя спортивные штаны и куртку. Из спальни, стуча шлепками, вышла мать в ночной рубашке.

    —  Ты куда это? Опять за свое?

    —  Не твое дело, — раздраженно рявкнул Савик. — Надо. На улице подморозило, снег жестко серебрился ледяной корочкой. Савик чувствовал, как его бьет нервная дрожь. Маз ждал на спортивной площадке перед домом. Когда Савик приблизился, Маз неожиданно улыбнулся, достал из кармана пачку «Честерфилда», встряхнул и протянул ему:

    —  Угощайся.

    Не понимая, чем вызвана такая перемена, Савик взял сигарету.

    —  Как ты это делаешь?

    После первой затяжки в животе у Савика заиграл военный марш.

    —  Чего делаю?

    Маз улыбнулся еще шире.

    —  Директор поспрашивал кое‑каких своих знакомых в ментярне насчет этого Глеба. Там все чисто. Сердечный приступ, говорят. Хотя до того, как с тобой поссорился, был здоров как бык.

    —  Чисто?! — Савик чуть не подпрыгнул от радости. Может, и пятно и тень ему просто привиделись? Может, и ручка самая обычная, просто у него глюки начались? Но главное — ментов бояться нечего!

    —  Да. И с Хмелем чисто.

    —  А при чем тут Хмель? — ошарашенно спросил Савик.

    —  Не знаю. Ты же вчера был в «Миранде»?

    —  Был.

    —  Хмеля видел?

    —  Видел. И что?

    —  А то. Ты ушел, а Хмель через полчаса окачурился. Пошел танцевать, попрыгал немного — брык! И готово! Сказали — передозировка. Сколько лет кололся — и все нормально, а с тобой помахался — и привет! Так как?

    Маз испытующе разглядывал Савика, будто никогда не видел.

    —  И на фиг они тебе сдались, эти мудаки? Было бы из‑за чего подставляться! Дал по яйцам — и достаточно. А ты вон какой обидчивый!

    —  Я тут ни при чем, — неуверенно проговорил Савик.

    —  Хватит из себя лоха корчить. Глебу ты небось по сонной врезал? А Хмелю вколол что‑то?

    Савик молчал. Десятый раз повторять, что он никого не убивал, не имело смысла.

    Маз пожал плечами и хлопнул его по плечу, как равного.

    —  Ну, как знаешь… Дело хозяйское. Пстрикнув сигаретой в сторону, он пошел прочь. Потом остановился, повернул голову и добавил:

    —  Кстати, со Жгутом тоже был разговор. Он клянется, что никто из его пацанов тебя в тот день в глаза не видел. Вот так‑то.

    —  Врет! — воскликнул Савик. — Деньги у них! Маз махнул рукой:

    —  Да ладно… С деньгами как‑нибудь разберемся.

    Савик вернулся домой сам не свой. Тело дрожало, как в лихорадке, в голове плыл туман. Он достал ручку, привычно проделал нужные манипуляции — окошко с цифрой наглядно подтвердило, что это не обычная письменная принадлежность, а оружие. Грозное и не оставляющее следов.

    За завтраком, с аппетитом уплетая жареную картошку (мать ворчала и раздраженно гремела кастрюлями), Савик вдруг понял, что долг ему скостят. И еще он понял, что не будет больше пасти ларечников — пусть другие пасут, кто попроще и помоложе.

    Он сам не знал, откуда у него взялась такая уверенность. Просто что‑то резко поменялось в его судьбе.

    Перед Савиком открывались невиданные перспективы.


    * * *

    — Титановый сплав, унификационного номера в Госстандарте нет, — обстоятельно докладывал Гарянин. — Зато в секретном приложении «Военная промышленность» его формула имеется, по ней Сименкин и произвел идентификацию. Сплав создан в 1985 году, исключительно прочен, жароустойчив, не подвержен коррозии. Вечный металл. Но в производстве сложен и дорог, выпускался ограниченными партиями строго по целевому назначению.

    —  Вот как, — сказал Фокин. Мысли его были далеко.

    —  В восемьдесят пятом четыре килограмма пошли на обтекатель разведывательного спутника «Протон», — продолжал Гарянин. Он видел, что шеф не в себе, но личные проблемы не могут остановить расследование дела государственной важности.

    —  Через год три килограмма — на оболочку экспериментального портативного ядерного фугаса, тогда же НИИ‑47 изготовил два корпуса ядерных чемоданчиков — основной и резервный…

    «Почему именно в этот день? — тяжело думал Фокин. — Сказали: «обнаглел»… Что я такого сделал? Как раз и ничего… Вначале был на осмотре, потом составлял справку Ершинскому, потом прикрывал Чуйкова…»

    —  Я позвонил в Федеральную службу охраны, — в голосе оперативника отчетливо прорезались нотки гордости. — Оба чемоданчика на месте.

    —  Странно, очень странно, — вслух сказал Фокин, и Гарянин отнес реплику к своему рассказу

    —  Но дело в том, что в начале восемьдесят седьмого тот же НИИ изготовил еще два чемоданчика по заказу ЦК КПСС, — торжествующе произнес он. — Обломки на месте взрыва — одного из них!

    —  Да? — вяло удивился майор.

    —  Других вариантов нет.

    Прозвонил телефон, и Фокин схватил трубку. Апатия и отрешенность мгновенно прошли.

    —  Слушаю!

    —  Ей показали наши альбомы, — сказал Клевец. — Она никого не узнала…

    «Идиоты! Она сразу сказала, что их не видела!»

    —  По сперме тоже ничего не вышло. Группы распространенные — вторая и третья, в банке данных таких сотни… Сейчас трясем всех подучетных, подняли агентуру. Татарин — кличка ходовая, ищем. Будут новости — сообщу.

    —  И если не будет, сообщай. Потом на доклад зашел Дьячко.

    —  Это суперсекретная взрывчатка для спецопераций! — с порога выпалил он. — Произведена во взрывотехнической лаборатории внешней разведки. Основная особенность — полная безопасность в обращении и многолетнее сохранение боевых качеств. Сто лет в костре пролежит, потом сто лет в воде, а понадобится — бабахнет как новая! Произведено всего четыре килограмма, полтора истрачены на полигонные испытания, а два ушли на взрывное устройство, изготовленное в девяносто первом по заказу особой экспедиции ЦК КПСС. Бомба в титановом чемоданчике, сработка — на открывание.

    —  Что такое особая экспедиция? — устало спросил Фокин.

    Дьячко пожал плечами.

    —  Черт его знает. В журнале, где инициатор заказа, так написано.

    —  Ладно, свободен, — хмуро буркнул Фокин. Следователь разочарованно развернулся. Он рассчитывал на похвалу.

    А майор пошел доложиться Ершинскому. В приемной Фокин нос к носу столкнулся с выходящим из генеральского кабинета Атамановым. Тот был, как всегда, безупречно одет и вальяжен, он доброжелательно кивнул, но зрачки глаз всполошенно метнулись. Этот всполох задел какой‑то нейронный узел в фокинском мозгу, и в кабинет начальника он вошел объятый тяжелым раздумьем, на автопилоте пересказал собранные материалы. Генерал выслушал внимательнее, чем он сам недавно слушал своих подчиненных.

    —  Значит, все сходится — и чемоданчик и взрывчатка? — Мясистой ладонью Ершинский массировал затылок. У него была гипертония и периодически мучили головные боли. — Только где же эта бомба лежала столько лет? И почему объявилась именно сейчас?

    Фокин пожал плечами, как недавно Дьячко.

    —  Будем выяснять.

    —  Выясняйте… Как супруга?

    —  Адекватно ситуации, — не очень вежливо ответил майор.

    —  Ну да, ну да… А у меня сейчас был Атаманов… Он же из бывших наших… Спрашивал, может, помощь нужна. Финансовая или другая… Нам бы хорошо ремонт сделать, компьютеров подкупить, может, машину новую… Но если он крепко у тебя на крючке сидит, то лучше держаться на дистанции. А если нет, дело другое — пусть спонсирует!

    Ершинский смотрел испытующе, он вроде советовался, хотя по сути это был никакой не совет, а завуалированная подсказка. Очень тонко завуалированная. Запиши кто сейчас разговор — не придерешься.

    —  Пусть побережет деньги. Пригодятся на передачу в камеру, — угрюмо проговорил Фокин. Он не любил, когда из него делают явного дурака. Ершинский это знал и действовал всегда неявно, щадил самолюбие. Психолог!

    —  А вот это ты зря! Он и так пожаловался, что ты его перед референтом унизил…

    В сознании Фокина будто молния полыхнула. Вот что послужило спусковым крючком Наташкиной драмы! Вот в чем состоит его наглость, вот за что ему преподан наглядный урок!

    —  Что с тобой? — как сквозь вату, донесся голос генерала. — Ты белый как мел!

    —  Голова закружилась.

    —  Это плохо. Возьми отпуск, посиди дома, отдохни, за женой поухаживай.

    В столь напряженный момент начальник может проявить трогательную заботу только в одном случае: когда хочет развалить дело. Сейчас Фокин отчетливо понял: Атаманова ему не отдадут. Под самыми законными и благопристойными предлогами.

    —  Спасибо, уже все прошло.

    В коридоре он встретил Чуйкова.

    —  Ну, как документы? Действительно взрывные? Тот махнул рукой.

    —  А что толку? Начальство головами крутило, крутило, а потом говорит: сейчас этому нельзя давать ход. Политический момент не подходящий. Так что зря мы шкурами рисковали! Достать всех этих гадов у нас руки коротки!

    Фокин скрипнул зубами. Если бы он пришел домой раньше и встретил Наташу у подъезда… Тогда в больнице бы лежала не она, а напавшие на нее ублюдки. В больнице? Нет, скорей всего в морге… Ну что ж, ладно! Он принял решение.

    Вернувшись к себе, Фокин запер дверь кабинета и отпер сейф. Достал куракинский перстень и заготовленные постановления на криминалистическую и химико‑токсикологические экспертизы. Постановления разорвал на мелкие клочки и сунул в карман, потом порылся в столе, нашел предметные стеклышки, выдавил на одно светло‑желтую капельку из перстня, накрыл другой. Капелька размазалась и стала почти бесцветной.

    Одевшись, он вышел на улицу, позвонил из таксофона, потом подъехал ко Второму мединституту и передал стеклышки ожидавшему на углу человеку.

    —  До вечера сделаешь?

    —  Как получится. Но постараюсь. Подъезжай часов в восемь.

    Попрощавшись с собеседником, майор отправился на ближайший вещевой рынок.

    —  Турецкий золото! Падхады, налитай!

    Сразу за воротами переминался с ноги на ногу старый цыган в потертой дубленке. На груди у него болтался кусок картона, обтянутый черным бархатом, в прорезях сверкали отполированные латунные перстни‑печатки.

    —  А вот кому дешево, гражданины. Очин дешево и красиво. Подходи, не пожалеешь, — бормотал он скучным замерзшим голосом, косясь на застывшего перед ним майора Фокина.

    —  Пусть не савсем золото, пусть пазалота… Того не интересовал цыган. Он долго и внимательно разглядывал фальшивые побрякушки, перекатывая во рту неприкуренную сигарету. Его огромный плечистый силуэт, заслоняющий полнеба, его квадратная челюсть и странная сосредоточенность во взгляде рождали у продавца «драгоценностями» смутное беспокойство.

    —  А вот очин дешево, очин. Харош товар, лыцензия есть, очин красивый… Майор молчал.

    —  Все очин чесный. Я ни гаварю, что золото. Дажи пазалота ни гаварю.

    Фокин наконец ткнул пальцем в один из перстней.

    —  Покажи мне вот эту железку, старик.

    —  А? Какой?.. А‑а, это очин хароший вещь, очин! Цыган, засуетившись, отстегнул перстень от картонки и подал его майору. Наверное, этот «вещь» был самым простым и непритязательным из всех: плоская квадратная печатка с грубыми вензелями, дешевый блеск искусственной позолоты.

    —  Годится, — кивнул Фокин. — Сколько? Вернувшись к себе, майор снова заперся в кабинете, заварил кофе, нервно прошелся из угла в угол — каких‑то три шага, тесновата клетка. Положил на стол купленный перстень. Открыл уродливый крашеный сейф, сохранившийся, наверное, еще со времен НКВД, достал вещдок № 16, положил рядом. Похоже…

    А что написано в протоколе осмотра? Он нашел нужную папку. Так, так, так… Вот: «…вещ. док. №16: перстень‑печатка из желтого металла, проба не обнаружена, диаметр 2, 5 см (прибл.), плоскость «печати» имеет рельефные узоры…»

    Что ж, описание равно подходит к обоим перстням. Теперь посмотреть фотографии… Ни одного крупного плана, а на общих планах подмену практически невозможно отличить.

    Фокин больше не раздумывал. Он спрятал цыганский перстень в сейф, а настоящий надел на палец. Перстень как влитой сидел на третьей фаланге, поворачивался и снимался без особых проблем. Его покойный хозяин тоже был не из мелких и руку имел тяжелую.

    Фокин сжал пальцы в кулак, представив перед собой рожи тех, кто терзал Наташу. Раз, два, три! Мощные удары спрессовали воздух, но не достигли цели.

    —  Руки коротки, говоришь? — запоздало возразил он Чуйкову. — Мы их удлиним!

    Майор перевел дух, снял перстень. Порылся в ящиках стола, нашел коробку со скрепками, высыпал скрепки на стол и аккуратно положил внутрь «печатку». Коробку спрятал в пальто. Допил холодный кофе. Все, состав преступления исполнен полностью. Должностной подлог. Но по сравнению с тем, что он собирался сделать, это выглядело невинным правонарушением.


    * * *

    В восемь вечера у входа в лабораторный корпус Второго мединститута остановился прохожий внушительной комплекции. Рабочий день давно кончился, корпус опустел; через толстую стеклянную дверь можно было видеть островок электрического света в холле — там за конторским столом сидел вахтер, погруженный в чтение детектива.

    Прохожий глянул на часы, пожевал фильтр незажженной сигареты и выплюнул ее на снег. Налево от входа к гранитной стене прилепился таксофон, испещренный сине‑зелено‑оранжевыми фломастерными надписями. Прохожий снял трубку и набрал номер.

    —  Викентий? Это Фокин. Я уже на месте. Ага, жду. Закончив разговор, майор Фокин повесил трубку и сунул в рот очередную сигарету, но зажигать не стал, прошелся взад‑вперед, загребая большими ступнями снег. С тех пор, как его жена оказалась в Склифосовке, лицо Фокина несколько осунулось, под глазами обозначились синие круги — вчера вечером завалился Чуйков с бутылкой, сегодня с самого утра голова гудит, как трансформаторная будка. Мощный квадратный подбородок майора украшал след от пореза бритвой.

    Со стороны входа послышался шум. Фокин оглянулся. Вахтер с фонариком в руке снимал перекладину с обратной стороны стеклянной двери. За ним стоял невысокий худощавый мужчина с «дипломатом» в руке.

    —  Привет, Сергей.

    Мужчина с улыбкой протянул Фокину ладонь. Тот осторожно пожал ее своей лапищей, словно боясь ненароком покалечить.

    —  Привет, Викентий, — сказал Фокин. — Ты тут один сидел?

    —  Конечно. — Мужчина пожал плечами и оглянулся на всякий случай. Он был на голову ниже майора. — А кто тут еще должен быть?

    —  Блондинка, — буркнул майор. — Или брюнетка. Какая‑нибудь ассистентка с арбузной грудью. Или ты хочешь сказать, что сидишь там допоздна, занимаясь только своими мышами?

    Викентий вежливо рассмеялся.

    —  Среди мышей тоже бывают блондинки и брюнетки, — сказал он. — И очень даже симпатичные…

    —  А как они переносят мое угощение?

    —  Дохнут. Двум я добавил микродозы в корм, двум ввел щприцем. Все четыре сдохли через 2‑3 часа. Фокин наконец закурил.

    —  Ну и?

    —  И я выкинул их в контейнер, — сказал Викентий.

    —  Ты молодец, Кентюша, — сказал Фокин, двигая квадратной челюстью. — Из‑за чего они сдохли — можешь сказать?

    —  Тромбоз, закупорка сосудов. Фокин кивнул, пробормотал: «Ага».

    —  Это вещество способствует постепенному увеличению числа тромбоцитов, — продолжал Викентий. — Они скапливаются в сосудах, мешая току крови. Кровь сгущается. Потом происходит закупорка сердечных сосудов. И — смерть. До самой последней минуты мои мыши были в превосходном расположении духа и ничем не отличались от остальных.

    —  Следы вещества в тканях остаются?

    —  Нет… Вскрытие дает картину естественной смерти. Викентий заметно помрачнел, но Фокин не обратил на это внимания.

    —  Теперь скажи мне: а если ввести вещество… Ну, скажем — собаке. Взрослой овчарке. Через какое время она погибнет?

    Викентий задумался.

    —  Сутки, может, чуть больше, — сказал он наконец. — Все зависит от массы тела.

    —  А если масса восемьдесят — восемьдесят пять килограммов?

    —  Где ты видел таких овчарок? — Викентий пронзительно взглянул майору в глаза. Но тот остался невозмутимым.

    —  Вполне обычный вес для кавказских овчарок. И для азиатов тоже.

    —  Ну… Трое суток, плюс‑минус… Семьдесят два часа… Точнее никто не скажет. Но ты точно говоришь о собаках? — Беспокойство Викентия стало явным. — Ну а о чем же?! — искренне удивился Фокин. — Хотя все равно это государственная тайна. Ну да тебя предупреждать не надо.

    Старый товарищ кивнул. Кроме школьной дружбы, их связывали и другие, сугубо конфиденциальные отношения. И Викентий хорошо знал правила игры.

    Расставаться на надорванной ноте Фокин не хотел. Он быстро огляделся, увидел перечеркнутую ветвями лип яркую вывеску бара.

    —  Не хочешь пропустить по стаканчику? За школьную дружбу? А, Кентоша?

    Тот покачал головой. Он был явно выбит из колеи.

    —  Я тороплюсь.

    Фокин внимательно посмотрел на него, хотел что‑то сказать, но передумал и просто протянул свою огромную лапищу.

    —  Тогда давай пять. — Майор снова осторожно обозначил рукопожатие. — Ты мне помог. Если будет надо, и я тебе помогу. Как всегда.

    Викентий повернулся и молча пошел к автобусной остановке. Фокин развернулся в другую сторону. Перед ним снова возникло лицо разыскиваемого брюнета. Жить тому оставалось совсем недолго.


    * * *


    Глава 3

    ОБРЕЧЕННЫЙ БРЮНЕТ

    Контрабасист, улыбаясь, срывал пальцами сочные низкие звуки, которые отдавались где‑то в области диафрагмы, а может, и глубже. Ударник сидел в тени, его не было видно — только серебристый взмах щеток и огонек сигареты, закрепленной на микрофонной стойке.

    Девушка с заурядным лицом и фигурой топ‑модели пела негромким выразительным голосом. Про жаркую летнюю ночь и бессонницу, про «Кадиллак», застывший на обочине 56‑го шоссе, про длинные девичьи ноги и про то, что прячется где‑то в области диафрагмы, а иногда и глубже, и не дает покоя.

    В зале полутемно, круглые столики застелены белыми крахмальными скатертями, приглушенный свет настольных ламп пробивается сквозь зеленые шляпки светящихся абажуров.

    Беззаботная публика, в основном зрелые мужчины и молодые женщины. Единый стиль одежды отсутствует. Костюмы и галстуки, строгие вечерние туалеты соседствуют с джинсами и свитерами, повседневными платьями, откровенно мятыми брюками и небрежно расстегнутыми на груди фланелевыми рубахами. Общей, пожалуй, является атмосфера уверенности и богатства. Даже несвежие рубашки и небритые физиономии будто осыпаны невидимой золотой пыльцой. Много мобильных телефонов. Несмотря на рамку металлодетектора при входе, под пиджаками и куртками наверняка найдутся несколько пистолетов.

    Бесшумные, как тени, официанты сноровисто разносят копченого угря, свежие устрицы, запеченные лягушачьи лапки, жареных голубей и другие изысканные деликатесы. Омары в подсвеченном аквариуме обреченно переползают с места на место, ворочая глазами, похожими на застывшие в полете капли черной смолы. Дразнящий запах дубовых углей. Толстое меню в солидном кожаном переплете.

    —  Устрицы здесь не самые лучшие, — со знанием дела сказала Маша, небрежно пролистывая страницы. — Я хочу фоа гра и омара. В «Аркадии» изумительно готовят фоа гра.

    Такая осведомленность неприятно кольнула душу Макса. Она была здесь не раз и не два, швейцар поздоровался с ней как с хорошей знакомой, и охранник улыбнулся приветливей, чем обычной посетительнице. С кем она ходила сюда? Уж точно не с подругами в обеденный перерыв…

    Проворный мальчик в белой рубашке, черной бабочке и табличкой с именем на левом нагрудном кармане принес аперитив: джин с тоником Маше и «Белую лошадь» со льдом и лимоном — Максу.

    —  Разрешите принять заказ, господа? — деликатно осведомился он у Макса.

    Тот отложил свое меню, в котором мало что понимал. Даже цены — двух‑ и трехзначные цифры без обозначения единицы расчетов — ни о чем ему не говорили. «Сок апельсиновый свежевыжатый — 5». Пять — чего? Рублей? Учитывая ресторанные наценки, вряд ли… Долларов? Но это можно с ума сойти!

    —  Дама распорядится.

    Мальчик почтительно наклонился к Маше.

    —  Значит, так, Виктор, мне фоа гра, омара, фруктовый коктейль и кофе.

    —  Омар гриль?

    —  Нет. Вареный сочней.

    Покрутив бокал со светло‑желтой жидкостью, чтобы лед зазвенел о стенки, Макс отхлебнул виски. Официанта действительно звали Виктор, но он мог поклясться, что Маша не поднимала глаза на его табличку.

    —  А что для господина?

    —  Карпаччо из скампий, фрикассе из омара и… Да, медальоны из оленины. На десерт земляничный торт и тоже кофе.

    —  Что желаете пить?

    Зеленоватый свет лампы делал лицо Маши загадочным и незнакомым, многозначительно блестели глаза. Таинственная красавица. Именно такой она и снилась Максу в Тиходонске, где он шесть лет влачил жалкое существование забитого работяги Сергея Лапина и спал на худом матрасе в убогой квартирке на Богатяновке. А под досками пола ночи напролет скреблись мыши.

    —  Бутылку белого мозельского, — сказал Макс. Это тоже пришло из тех давних снов, где были чужеземные города и такие вот рестораны. Из его прошлой жизни.

    —  Может быть, шампанского? — вслух размышляла Маша. — «Дом Периньон» или «Вдова Клико»?

    Макс пожал плечами. Он знал, что бутылка французского шампанского вытягивает на несколько сот долларов. А у него в кармане было всего‑навсего восемьсот, причем не на сегодняшний вечер, а на всю оставшуюся жизнь.

    —  Ладно, сегодня будем пить мозельское, — решила девушка.

    Официант почтительно кивнул. Он ничего не записывал и, очевидно, полностью полагался на свою память.

    —  Выберете сами?

    Виктор показал глазами на аквариум. Омары как будто застыли в ужасе, ожидая — кому будет вынесен смертный приговор.

    —  Нет, — Макс покачал головой. — Увольте.

    —  Я выберу, — сказала Маша. — Обязательно. Через минуту самый крупный экземпляр был извлечен из аквариума и отправился на кухню в мельхиоровом ведерке.

    —  Тебе здесь нравится? — спросила Маша.

    —  Да, — сказал Макс. — Я не знал, что у нас появились такие рестораны. Все очень солидно.

    —  У них всегда порядок. Видел, на входе охранник с пистолетом?

    —  Это газовый. А ты часто здесь бываешь?

    —  Газовый? — удивилась Маша. — Как ты определил?

    —  На рукоятке нет кольца для страховочного ремня. И самого ремня нет. И запасной обоймы.

    —  Ты здорово разбираешься, — с явным удивлением отметила Маша.

    На ней облегающее вечернее платье: синие молнии на черном. При каждом движении молнии вспыхивают в темной ночи, серебряные нити дождя оживают, бушует веселая июльская гроза. Макс хорошо знал тело, которое спрятано под этой тканью, линию бедер, и форму пупка, и припухшие соски… Но она умело ушла от ответа на прямой и очень простой вопрос.

    Виктор принес закуски. Фоа гра оказалась слабо прожаренной гусиной печенью, политой малиновым сиропом. А перед Максом поставил большую пустую тарелку с горсткой шинкованной капусты посередине и полужидким коричневым ободком вдоль края.

    —  Осторожно, тарелка горячая, — предупредил он. Макс недоуменно попробовал капусту. Капуста как капуста… Коричневый ободок оказался острой приправой. Но к чему? Он ковырнул вилкой дно, и тут оказалось, что тарелка не пустая: ее заполняли тончайшие до прозрачности ломтики сырых королевских креветок. И острая приправа к ним очень подходила.

    —  Давай выпьем за встречу. — Маша подняла свой бокал, и Макс сделал то же самое. — Я рада, что ты вернулся.

    —  Я тоже.

    В зале становилось шумно и душно. На эстраде вульгарный толстяк в широких шортах нес какую‑то пошлятину, подъемом голоса то и дело выделяя ключевое слово: нимфомания! Гремела музыка, зал затягивали волны сигаретного дыма. За свободными столиками появились по две‑три девушки, неторопливо потягивающие минеральную воду. Маша накрыла его руку прохладной ладонью.

    —  Чем ты думаешь заниматься?

    —  Не знаю.

    Маша вежливо улыбнулась.

    —  Ты стал еще скрытней, чем раньше…

    Если сказать ей, что это чистая правда, что у него нет работы, нет выгодной на сегодня профессии и обязательного умения зарабатывать деньги, она, конечно, не поверит. Ведь она еще помнит его загранкомандировки, из которых привозились роскошные подарки и запретная в те времена валюта.

    —  А чем занимаешься ты? Как я понял, уже не летаешь? Девушка покачала головой.

    —  Прошли большие сокращения. Треть стюардесс уволили, даже многих пилотов. Вначале устроилась в кооператив — нетрадиционные методы лечения, потом… В общем, как‑то перекручивалась. Что с тобой?

    —  Не знаю. Что‑то голова заболела…

    —  Дать таблетку?

    —  Обойдусь. Давай лучше еще выпьем. Сосуды расширятся, и все пройдет.


    * * *

    В плазме, среди сверкающих лабиринтов, рождался хаос.

    Алкоголь, растворенный в крови, гнал красные шары быстрее и быстрее, футболил их с удвоенной силой, заставлял мертвеющие сосуды работать, сокращаться, расширяться…

    Толчок. Еще толчок. Еще.

    Несколько тромбов были разрушены, и красный вихрь устремился в лабиринты, где смерть уже обживала для себя местечко.

    Но «чужаков» было слишком много. И становилось все больше. Вместо разрушенных появились новые тромбы — пока еще на периферии, где система тревожного оповещения молчит, потому что ничего страшного еще не произошло.

    Но страшное не заставит себя ждать. Плазма подхватывает слепленные в кучу колонии «чужаков», несет все ближе и ближе к главному лабиринту, за которым пульсирует, живет нечто… Жизнь. Сама жизнь, воплощенная в связке сокращающихся мышц.

    Толчок. Толчок.

    Идет последний отсчет. Уже скоро.


    * * *

    Два человека пили водку в запущенной московской квартире на краю Орехово‑Борисова. Почти одногодки, с массивными фигурами борцов‑тяжеловесов, они обладали неуловимым сходством. Не столько облика, сколько манер, движений, взглядов. Потому что были птицами из одного гнезда: оба отставные разведчики, оба подполковники, оба пенсионеры.

    Хозяин — когда‑то рыжий, а ныне заметно облысевший Алексей Веретнев, проходивший в оперативных документах под псевдонимом Слон, — так и не довел до ума свою однокомнатку в блочной девятиэтажке. Язык не поворачивался назвать ее уютным словом «квартира» — никакая это не квартира, а безликая «жилплощадь». Пятна на линолеуме, потемневшие обои, облупившаяся оконная столярка, вставшая пузырями краска на кухне, проржавевшая раковина, разномастная, будто случайная, да еще давно отслужившая свой срок мебель…

    Раньше все было ясно: служба, каждодневная круговерть, напряженный график, тут не до ремонта — главное, чтобы пожрать было чего на скорую руку да где выспаться… А на заднем плане маячила оправдывающая мыслишка: вот когда выйду на пенсию, уж тогда… Хрен вам! Стереотипы поведения не меняются в одночасье — прошло почти три года под монотонное пощелкиванье телевизионного пульта да нервное позвякивание горлышка о стакан, а ничего на этих двадцати двух квадратных метрах не изменилось.

    Раньше мешала служба, теперь — привычка. Просто плевать стало на все. Какая там, к лешему, плитка, какие там стеклообои и ламинированные полы, когда вся жизнь прошла среди этой разрухи и ржавчины, такой родной и понятной! Да и на пенсию в восемьсот рублей, со всеми накрутками, не особенно разгуляешься…

    —  Не слыхал, пенсию индексировать будут? — рокочущим баритоном задал Веретнев актуальный для всех отставников вопрос и воткнул в переполненную пепельницу очередной окурок.

    Владимир Савченко (псевдоним Спец) кивнул крупной головой. Он сохранил густые, коротко стриженные — чтобы нельзя ухватить — волосы, цветом напоминающие модный собачий окрас «соль с перцем».

    —  Обещают на шестьдесят процентов. А там кто знает… Давай!

    Чокнувшись, они выпили, поставили на стол опустевшие стопарики, выдохнули горючие пары и закусили соленой килькой. Кроме нее, на столе стояла вареная картошка, масло и хлеб.

    Вопреки представлениям обывателей, бывшие разведчики не шиковали. У того же Володьки Спеца квартира не лучше, такая же ободранная, вся обстановка — дурацкий тренажер…

    И у Макарычева Тольки, которого годом раньше на пенсию отправили. И у Семы Ларионова… Да у всех ребят, кто работал не за страх, а за совесть, кто за работой даже жениться забыл и детей родить, у всех дома, считай, одно и то же: разруха.

    «Это, видать, у нас у всех в крови, — подумал Веретнев. — Не только у меня‑Володьки‑Тольки‑Семки, а у всех наших русских людей, мы с этой разрухой сжились и сроднились, без нее нам хана и кранты. Так воспитали. Бедность была нормой жизни. Хотя не для всех…»

    —  Слыхал, Золотарев новое назначение получил.

    —  Да? — отозвался Савченко без особого интереса.

    —  Начальником управления «С».

    Спец неопределенно пожал плечами. Для него это обычное кадровое перемещение, абстракция.

    А Веретнев начинал службу одновременно с новым начальником нелегальной разведки. Молодые лейтенанты сидели в одном кабинете Европейского сектора, за одним столом в главковской столовке щи хлебали. У Алексея результаты даже повыше были… И вот теперь Золотарев — генерал‑майор, большая шишка, а Веретнев — подполковник на пенсии, пьет «Русскую» в разбомбленной своей кухоньке с таким же неудачником. И думает: а чем же он оказался меня лучшее? И независтливый вроде, а корябает что‑то в душе…

    —  Ты не задумывался: за что мы все воевали — ты, я, Толик и другие ребята? За что Птицы‑Томпсоны двадцать восемь лет сидят в английской тюрьме? А сын их за что страдал? И воевал за что? За победу мировой революции? За построение коммунизма во всем мире? За укрепление мощи и могущества СССР? За что?

    Алексей Иванович твердой рукой наполнил рюмки, наколол вилкой серебристую, с загнутым хвостом кильку.

    —  Макса особенно жалко. Пацана накачали снотворным, и я его в чемодане из Лондона вывез, потом он по детдомам скитался, потом по спецкомандировкам жизнью рисковал… Его ведь не только без родителей, но даже без детских воспоминаний оставили, он же, считай, инвалид детства! У него даже имени нет!

    —  Почему имени нет? — Спец поднял рюмку.

    —  Да потому! Он в Англии родился, под фамилией Томпсон. Но ведь это псевдоним Птиц! Настоящую фамилию они ему не передали — кто ее знает, их настоящую фамилию? Это секрет за семью замками! И Макс Карданов — оперативный псевдоним. А настоящее имя у него какое? Неизвестно! Вот и получается, что он человек без имени! Так разве может быть? Я читал, что имя судьбу определяет… Да и детям он что передаст? Псевдоним? Нехорошо это. Не по‑христиански.

    —  Давай за Макса и выпьем, — предложил Спец.

    —  Давай.

    Они чокнулись.

    —  А за что воевали, — Спец меланхолично жевал кильку, — тут все понятно. За Отечество, за Родину. Веретнев тяжело вздохнул.

    —  За нищету и разруху, выходит. Чтобы она не у нас одних была, а чтобы у Билла‑Джона‑Ганса‑Шарля тоже. Чтобы одна комната, двадцать два квадрата, и чтоб на лестнице мочой пахло. Чтобы на всем белом свете так…

    —  Ты рассуждаешь, как Гордиевский, Суворов или еще кто‑то из этих гадов, — прищурился Спец. — У нас была служба, была присяга, был приказ. А все эти рассуждения — фигня на постном масле.

    —  Не так, как перебежчики, Володя, совсем не так. Потому что они там, а я тут. Но только… За что? Страна, на которую работали Томпсоны, давно развалилась, высшие цели, в угоду которым приносились жертвы, оказались кучей говна. И когда Макс уйдет на пенсию, у него будет такая же холостяцкая халупа с потемневшими обоями и ржавчиной в ванне, и он тоже будет пить водку в обшарпанной семиметровой кухоньке… Не так, что ли?

    —  Может, и так, — мрачно отозвался Спец. — Но мне этот разговор не нравится. Давай его прекратим.

    —  Давай, — согласился Слон.

    Следующий раз они выпили не чокаясь и без тоста.


    * * *

    Маша, умело манипулируя специальными щипчиками, расправлялась с омаром, Макс аккуратно резал толстые кружочки тушеной оленины под необыкновенно вкусным соусом. Нежное мясо буквально таяло во рту.

    На эстраде сменились декорации: теперь вокруг до блеска отполированного шеста вились, сменяя друг друга, полуголые — лишь в узеньких трусиках, девушки.

    Голова у Макса почти прошла, но что‑то изменилось в восприятии окружающей действительности. Маша. Он вдруг почувствовал, что ему не о чем с ней говорить. Они не виделись шесть лет, потом натрахались до одурения, выпили коньяка, теперь ужинают в ресторане, и вроде все хорошо и приятно… Но говорить не о чем!

    А может, это Максу только казалось — живая ткань, связующая нить и прочая ерунда. Может, ничего между ними такого и не было, он просто навыдумывал себе, ворочаясь на жестком матрасе в убогом жилище: золотая девушка из снов, запах амброзии, вино и любовь. Недаром же богатяновские прозвали его чокнутым.

    А Маша неплохо жила без него. Уволили из Аэрофлота — устроилась в какой‑то кооператив, знакомилась с мужчинами, ходила в «Аркадию» и другие кабаки, смеялась, раздевалась, принимала ванну с эротическими каплями, ложилась в постель, кричала в оргазме, по утрам готовила завтрак на двоих. И снилась Максу в далеком Тиходонске.

    И вот она опять рядом с ним, девушка из снов.

    Настоящая, живая, только он не знает, о чем с ней говорить.

    Макс заказал еще вина. Официант мгновенно принес новую бутылку, ловко наполнил бокалы.

    —  Теперь за что пьем? — спросил Макс. Маша улыбнулась.

    —  Наверное, за прошлое? Макс покрутил головой.

    —  Нет. За прошлое я не согласен.

    —  Почему же? По‑моему, у нас все было замечательно.

    —  Да, — индифферентно отозвался Макс. Он в самом деле так считал.

    —  Помнишь, ты мне привез куртку на гагачьем меху из Голландии? А литровую бутылку «Баллантайна» помнишь? А бежевый исландский свитер?

    Макс вспомнил: в Исландии его «клиент» находился под плотным наблюдением, встреча едва не сорвалась. Два часа ожидания на побережье под ледяным ветром — в плаще и туфлях на тонкой подошве; о чем он только не передумал тогда… Да, и о теплом свитере тоже. И о русской бане с обязательной рюмкой водки.

    —  Конечно, помню, — сказал Макс.

    Маша смотрела на него, вертя в пальцах бокал с вином. Она, наверное, ожидала, что он вспомнит что‑то еще: роскошный кожаный плащ из Западного Берлина, например, или французские сапоги на высоченной шпильке, или какого‑то засушенного ящера, которого он притащил из Харары, столицы суверенной Борсханы… Но Максу нечего было добавить. Иначе пришлось бы рассказать и о том, как его чуть не использовали в качестве жаркого для Мулай Джубы.

    —  Но прошлое… Эти шесть лет стоят между нами. Я ощущаю эту стену…

    —  Вот в чем дело? — Маша закусила нижнюю губку. — Мужчины, да? Ты это имеешь в виду?

    Макс молча прихлебывал вино. Веселящийся ресторан будто остался за прозрачной звуконепроницаемой стеной. Маша сосредоточенно ковырялась в омаре.

    —  Ты хочешь знать о моих отношениях с мужчинами… Ну что ж… Я предлагаю так, — после небольшой паузы сказала она. — Давай расскажем все друг другу. Ты — мне, я — тебе. Откровенность за откровенность.

    Макс покачал головой.

    —  Почему же? — удивилась она. — У меня, например, нет от тебя никаких жутких тайн. За эти шесть лет я действительно спала с мужчинами. Я же живой человек. Тем более что ты пропал неизвестно куда! Тогда я еще летала, у нас был второй пилот, симпатичный парень, я ему давно нравилась. Раз засели в Ташкенте, погода нелетная — день, два, три… Пошли вместе в кино, потом шампанское в номере… Все вышло само собой…

    Она отодвинула тарелку с выеденным омаром. Из разваренного панциря вытарчивала бело‑розовая бахрома.

    Когда меня сократили, мы стали встречаться реже, постепенно все сошло на нет…

    —  И это все? — недоверчиво спросил Макс.

    —  Почти. Один доктор… Потом финн, он даже замуж звал, до сих пор открытки присылает… Маша резко оборвала тему.

    —  А теперь расскажи про свои похождения.

    —  Какие там похождения — врагу не пожелаешь, — тяжело вздохнул Макс. — Жил в трущобе, на правах полудурка‑примака, сожительница торговала шмотками на рынке, ее сынок водился с босяками. Ужас! А кто у тебя сейчас? — без перехода спросил он.

    —  Как кто? Ты!

    Фраза прозвучала фальшиво.

    —  Это последние два дня. А до того? Она ответила не сразу.

    —  Ну… Был один. Мы с ним случайно познакомились. Ничего: высокий, голубоглазый, всегда в обалденном костюме… Потом мы расстались.

    —  А как его звали?

    —  Ну, скажем, Сережа. Или Игнат. Разве это имеет значение?

    Что ж, гипотетический соперник теперь обрел хоть какие‑то очертания. Рост выше среднего. Голубые глаза и обалденный костюм. Сережа или Игнат.

    Макс позвал официанта и попросил счет.

    —  Как будете расплачиваться? — деликатно поинтересовался Виктор. — Карточкой, наличными?

    —  Наличными. Только… Долларами можно? — неуверенно спросил Макс.

    —  Вообще‑то нельзя, но… Я все устрою. Официант исчез.

    —  И где он сейчас, этот Сережа‑Игнат?

    —  Не знаю, — сказала Маша. — Честно.

    —  Тогда за честность в отношениях! — Макс допил свое вино.

    Ужин обошелся ему в триста долларов. Плюс тридцатник, который он, по подсказке Маши, дал «на чай».

    —  Десять процентов от счета — это нормально, — пояснила она. — Только назови сумму, которую он может взять себе. А сдачу он принесет в рублях, по сегодняшнему курсу. Так все и получилось.

    В холле перед гардеробом сидел на стуле пьяный человек средних лет с перекошенным злобой лицом. Коротко стриженный атлет почтительно уговаривал его ехать домой. Из распахнутой двери казино валил сигаретный дым.

    —  Уже уходите? — спросил лысый гардеробщик. Он подал Маше шубку, вынес, словно на распялке, поношенную куртку Карданова, но тот оделся сам, засунув, однако, в оттопыренный карман гардеробщика десять рублей. Адекватно ли это стакану сока за пять долларов, он не знал. Скорее всего нет.

    Мороз давил, дул пронизывающий ветер, широкий, ярко освещенный проспект был пуст. Они простояли не меньше десяти минут, но редкие машины, не сбавляя скорости, проносились мимо.

    —  Надо было заказать такси, — запахивая под горло ворот шубы, проговорила Маша. В голосе едва заметно обозначилось недовольство. Думать о таких вещах полагалось кавалеру.

    Со стоянки выкатил огромный черный «Мерседес» с черными стеклами, мягко притормозил рядом. Тонированное стекло медленно съехало вниз. Макс остро ощутил опасность.

    —  Садитесь, мы вас подвезем, — выглянул наружу давешний пьяный. Сейчас он имел вполне респектабельный вид и любезно улыбался.

    —  Спасибо, — Маша улыбнулась в ответ и шагнула к темному проему открывающейся дверцы. Карданов поймал ее за руку.

    —  Езжайте, мы подождем такси.

    Оказывается, злоба никуда не исчезла, только спряталась в глаза, губы, морщинки, впиталась в кожу. Сейчас она мгновенно выплеснулась наружу. Доброжелательное лицо мгновенно превратилось в оскаленную блатную харю.

    —  Федун, убери лоха! А телку — в машину, — произнесла харя, и из темного проема выдвинулась шишковатая стриженая голова.

    «Выигрывает тот, кто раньше начинает», — вспомнил Макс одну из заповедей Спеца и, не дожидаясь дальнейшего, развития событий, резко захлопнул дверь, вправляя шишковатую башку на место. Послышался глухой удар и сдавленный вопль. Но ясно было: этим дело не кончится.

    Поэтому он тут же распахнул переднюю дверцу, схватил за ворот отчаянно сопротивляющегося хозяина и одним рывком вырвал его наружу.

    —  Ах ты паскуда! Ты уже труп… — ужасным голосом пригрозил тот и попытался сунуть правую руку под пальто.

    Короткий крюк снизу — пушистая шапка отлетела в сторону, челюсти лязгнули, фраза оборвалась на полуслове, глаза закатились. Макс опустил обмякшее тело на обледеневший тротуар. Из машины тем временем вновь полез отчаянно матерящийся Федун. Удар дверцей по темени явно не добавил ему хорошего настроения, и на этот раз он пер напролом, как танк.

    Отскочив в сторону, Макс быстро огляделся. Урна! Когда Спец учил их — желторотых курсантов рукопашному бою, то часто говаривал: берегите здоровье, экономьте силы, всегда используйте подручные предметы! «Подручный предмет» весил килограммов пятнадцать, и Макс с размаху обрушил литой узорчатый кожух на ключицу стриженого. Спец с ходу влепил бы ему «двойку» — действия должны отличаться максимальной эффективностью, поэтому следовало бить по голове. Впрочем, в конкретной ситуации этого оказалось достаточно: скособочившись, атлет упал на колени.

    Карданов не знал, сколько еще человек находится в «Мерседесе», поэтому метнул урну вовнутрь, придав ей ускорение пушечного ядра, а сам обежал машину, стремясь нейтрализовать того, кто сидел за рулем. Тот допустил ошибку всех российских водителей в подобных ситуациях и полез наружу, разом утратив все преимущества, создаваемые мощью двигателя и надежной твердостью кузова. Его оправдывало только то, что отечественных шоферов никто не учит, как такое преимущество использовать, и они Думают, что пистолет эффективней, чем танк.

    Макс же имел специальную подготовку и потому действовал нетрадиционно: вместо того чтобы бежать по кратчайшему пути, он обогнул автомобиль сзади. В первом случае выигрываешь пару секунд, но оказываешься с шофером лицом к лицу, да еще он прикрыт дверцей, что заметно сковывает действия нападающего. Карданов же с ходу налетел на начавшего разворачиваться водителя и ударил его кулаком за ухо, так что тот отлетел к фонарному столбу, выронив так и не понадобившийся пистолет.

    Макс быстро заглянул в салон. Там никого не было, только урна на заднем сиденье. Ровно урчал мотор. Он осмотрелся вокруг, оценивая обстановку. Хозяин уже сидел, ощупывая челюсть, Федун, перекосившись набок, поднимался на ноги, водитель, тряся головой, стоял на четвереньках. От будки автостоянки спешили два охранника с очевидным намерением восстановить справедливость. Причем справедливость они понимали явно не так, как Макс.

    Решение пришло мгновенно. Карданов сел за руль.

    —  Прыгай, — скомандовал он застывшей соляным столбом Маше. Как загипнотизированная, она юркнула в салон.

    Сзади щелкнул пистолетный затвор.

    —  Эй ты, тронешь тачку — тебе конец! — закричал кто‑то, а кто‑то просто разразился многоэтажным матом.

    Макс резко рванул с места, распахнутая задняя дверца захлопнулась инерцией, отрезая все звуки. Стрелка спидометра качнулась к ста сорока.

    —  Ну ты даешь! — восхищенно сказала Маша.

    —  Ты же хотела прокатиться, — сквозь зубы процедил Макс, напряженно вглядываясь в зеркало заднего вида. Пока погони не было. Но у него снова начала болеть голова.


    * * *

    Кровь совершала один из последних своих круговоротов. Тропин завершал работу. До конца оставалось меньше двадцати минут, сердцу осталось простучать ровно тысячу раз.

    Облепившим один из сердечных сосудов микротромбам не хватало лишь малого, чтобы полностью закрыть просвет, остановить кровоток и успокоить это тело раз и навсегда.


    * * *

    Высадив Машу у подъезда, Макс отогнал «мерс» за несколько кварталов и оставил в каком‑то переулке. Когда он вернулся, Маша уже переоделась в халатик и приготовила чай. На него повеяло семейным уютом.

    —  Макс! — Маша бросилась ему на шею. — Какой ты отчаянный! Один против троих, а они даже не успели тебя ударить!

    —  Хорошо, что не успели… У меня раскалывается голова. Она бы взорвалась, как бомба!

    —  Голова? — Маша отстранилась. — Давай померим давление…

    Маленький симпатичный приборчик туго обхватил запястье.

    —  Сто шестьдесят на девяносто, — сказала Маша. — Высокое. Может, от стресса… Сейчас я тебе поставлю пиявок. Это самое верное дело. И естественное, а потому безвредное. Снимай рубашку!

    Макс не возражал. Он закрыл глаза и расслабленно сидел в глубоком кресле. Девушка сходила на кухню, вернулась.

    —  Сначала парочку сюда, потом сюда… Что‑то мокрое и холодное ткнулось за ухо, потом за второе…

    —  Классе в третьем или четвертом кто‑то из детдомовских сказал, будто бы пиявки могут всосаться в кожу и через поры проникнуть внутрь человека, — вспомнил вдруг Макс. — Ну а потом, значит, прямиком в сердце. И тогда — стоп‑машина. Сливай воду, как говорили наши. Меня после этого долго не могли затянуть на пруд…

    —  Это все ерунда, мы очень хорошо лечим, — ласково проговорила Маша, и было непонятно, к кому она обращается — к Максу или к пиявкам. — Теперь на шейную артерию… У них в слюне антикоагулянты — это хорошая профилактика тромбозов…

    Пиявки напоминали смоченные в холодной воде и отжатые комочки ваты. Но в отличие от ваты они не отпадали и не нагревались до температуры тела.

    —  Подними руку. Теперь вторую…

    Мокрые комочки сидели за ушами, на шее, под мышками, на внутренних поверхностях предплечий. Как ни странно, Макс почувствовал некое умиротворение. Подспудно владевшая им последние дни тревога стала постепенно растворяться. И он незаметно погрузился в спокойный, оздоравливающий сон.


    * * *

    В потоки крови резко ворвались новые ферменты. Они явно пришлись не по вкусу расплодившимся чужакам: темные сгустки деформировались, уменьшались в размерах и растворялись.

    Съежился один микротромб, второй, третий… Опасный сгусток распался на сотни и тысячи кровяных шаров, которые продолжили свой путь по бесконечным лабиринтам кровеносной системы.

    Готовый закупориться сердечный сосуд очистился, кровь вновь побежала свободно и упруго. Через некоторое время последствия действия тропина были нейтрализованы полностью.


    * * *

    Следующий день Макс посвятил поискам работы. Положив перед собой газету объявлений, он обзванивал охранные фирмы, предлагая свои услуги. Ответы были разнообразными, но одинаковой направленности.

    —  Сколько вам лет? Нет, мы берем только до тридцати.

    —  Лицензия имеется? Нет? Тогда ничего не получится.

    —  Где вы работали до этого? В спецслужбах? Как нет документов? Это, знаете, несерьезно…

    —  Какие у вас рекомендации? Нет, просто так мы на испытательный срок не берем.

    В двух местах ему предложили охранять девочек по вызову и еще в одном — сторожить строящуюся дачу под Истрой.

    В конце концов Макс отложил газету и раздосадованно откинулся на спинку кресла. Жизнь поворачивалась незнакомой стороной. Его навыки и умения настолько специфичны, что предполагают очень узкую область использования. К тому же они не подтверждены документами… Нормальной гражданской профессии у него нет, работы нет, счета в банке нет… Как жить в стране, где стакан сока в ресторане стоит пять долларов? Устроиться регулировщиком радиоаппаратуры на военный завод в Зеленограде? И жить на зарплату по программе прожиточного минимума…

    Пара колготок на три месяца, сапоги на пять лет, пальто на десять… Макс попытался представить Машу в выношенном дерюжном пальто, стоптанных сапогах и драных колготках. Ни косметики, ни парфюмерии, ни даже прокладок с крылышками… Нет. Это будет другая женщина. Другая кожа, другие глаза, другой запах. И другое поведение, другое мышление, другие привычки.

    Прожиточный минимум рассчитан не на людей. На люмпенов. Трущобы с водой и сортирами на улице, очереди на биржу труда и в магазины, постоянные унижения, изнурительный труд, пьянки, драки, кражи, убийства, совокупления и смерть, такая же гнусная и убогая, как жизнь.

    Нет, надо что‑то придумать, найти способ обеспечить достойную жизнь… И вдруг в голову пришла мысль, от которой Карданов подскочил в кресле. Если в его чемодане оказалась бомба, то где‑то должен находиться тот, настоящий чемодан с огромными деньгами! И его надо отыскать!

    Макс вскочил и возбужденно заходил по комнате. Но как это сделать? Тут нужны официальные возможности и неофициальные связи, верные люди и специальное снаряжение, да мало ли что еще! А у него ничего нет, и сам он на сегодняшний день никому не нужен.

    В этом последнем Макс здорово ошибался.


    * * *


    Глава 4

    КОМУ НУЖЕН МАКС КАРДАНОВ?

    После повышения Иван Золотарев еще не успел перебраться в уютный двухэтажный коттедж на территории Ясенева, да и по правде сказать — чем родная Басманка хуже?.. Надо держаться корней. Каждое утро ровно в шесть тридцать под окнами его квартиры появляется служебная «Волга», только что намытая до черного блеска в министерских гаражах. Валентин и Сергей — шофер и охранник (а точнее — оба охранники и оба, если надо, шоферы), аккуратнейшие и крепкие ребята, выходят из машины, первый с рацией в руках контролирует обстановку вокруг, второй проверяет подъезд.

    После этого телефон на золотаревской кухне издает деликатный писк: все нормально, Иван Федорович, можно выходить.

    Золотарев к этому времени всегда наготове, ему остается только взять свой «дипломат». Сергей ждет у двери и идет впереди, страхуя. В левой руке рация,‑ правая в кармане, на взведенном пистолете. Вытащить и выстрелить — секунда, но Сергей умеет стрелять и через карман. У киллеров в данном случае нет ни малейшего шанса. Впрочем, убивать начальника нелегальной разведки нет никакого смысла: другое дело — похитить, выдоить данные о зарубежной агентуре. Хотя… В сильном государстве такое немыслимо, а разведчики слабого никому особенно и не нужны. Разве что похитить для выкупа. Сейчас это — самая вероятная опасность.

    Выйдя из подъезда, генерал осматривается, глубоко вздыхает и садится назад. Сергей плюхается рядом с шофером.

    Воздух сегодня с утра мутноватый, будто каплю теплого молока добавили, — и в то же время светящийся, чистый, праздничный, как на средневековых фресках. Гемоглобин, адреналин — что‑то такое растворено в утреннем московском пространстве, что‑то здоровое, бодрящее, еще не испорченное, не переработанное чужими легкими. Приятно.

    Если Золотарев и переберется в Ясенево, так только затем, чтобы сэкономить полчаса на утреннюю пробежку.

    Секретарша Ирочка уже на рабочем месте и ставит мировой рекорд по скорописи.

    —  Доброе утро, Иван Федорович. Только что принесли из аналитического отдела.

    Она передала Золотареву пакет. Иван Федорович быстро взглянул на бумаги, сказал:

    —  Очень хорошо. Через полчаса свяжитесь с Яскевичем, пусть зайдет ко мне.

    Быстрые Ирочкины пальцы уже набрали нужную строчку в электронном «Органайзере» — можно не сомневаться, что ровно через тысячу восемьсот секунд Яскевич получит соответствующую информацию.

    —  Вам кофе или чай, Иван Федорович?

    —  Кофе. — Золотарев тепло улыбнулся. — Можно без пенки.

    Ирочка улыбнулась в ответ — наверное, это был какой‑то словесный код, значение которого не понять никому, кроме обладательницы самых стройных ног в аппарате СВР и ее непосредственного начальника.

    Золотарев открыл свой кабинет, прошел внутрь, повесил пальто в шкаф.

    Бросил на стол пакет, достал из ящика пачку «Мальборо», закурил, сел в кресло и с головой ушел в изучение бумаг. Смолил он, как правило, только на работе — дома почему‑то не хотелось.

    Перед ним лежал отчет аналитического отдела «Деятельность агента Бена после ареста связников в 1969 году». Отчет помещался всего на четырех страницах, и суть его была предельно ясна. Иван Федорович выпил кофе, выкурил еще сигарету.

    Да, все это может вылиться в грандиозный скандал.

    —  Подполковник Яскевич в приемной, Иван Федорович, — почтительно доложила Ирочка.

    —  Пусть зайдет.

    Почти сразу распахнулась дверь.

    —  Разрешите?

    У вошедшего — лицо интеллигента в пятом поколении, большие, широко расставленные глаза, безукоризненные манеры. Яскевич заведовал Западно‑Европейским сектором с 1994‑го и был одним из приближенных людей бывшего Директора. Тот сам относился к «высоколобым» и не боялся окружать себя такими же.

    —  Садитесь, Станислав Владимирович, — пригласил Золотарев. — Что вы думаете о последнем сообщении Артура?

    Яскевич отличался тем, что помнил все шифровки, проходящие по его сектору.

    —  Думаю, что это ерунда. Томпсон и его жена сидят в английской тюрьме уже двадцать восемь лет. И еще им осталось два года.

    —  А Артур видел его в Ницце. Причем с молодой и привлекательной женщиной. Явно довольного жизнью.

    —  Явная ошибка. Другого объяснения быть не может. Золотарев кивнул, будто соглашаясь.

    —  Ну а если все же не ошибка?

    —  Перевербовка? — Яскевич пожал плечами. — Столько лет прошло. Бен давно умер. Какое все это сейчас имеет значение?

    —  Лорд Колдуэлл давно умер, — снова согласился Золотарев. — Но в силу ряда причин, о которых речь пойдет позднее, нам крайне необходимо знать, какой ориентации он придерживался в последние годы жизни.

    —  После ареста Птиц он был настолько напуган, что отказался поддерживать с нами какие‑либо контакты.

    —  И это все, что вам известно?

    —  Все. — Подполковник кивнул.

    —  А вот судя по анализу деятельности Гордона Колдуэлла, дело обстоит не так просто.

    Золотарев придвинул четыре листка аналитической справки.

    —  Итак, агент Бен — серый кардинал Лейбористской партии, очень влиятельная фигура в правительстве Великобритании. До 1971 года лоббировал нашу политическую линию. Потом его поведение резко изменилось…

    Приподняв брови, генерал многозначительно взглянул на подчиненного.

    —  В 1978‑м он возглавил комитет ООН по Африке, а год спустя Борсхана расторгла договор о разворачивании наших ракетных баз. В восьмидесятом Мулай Джуба неожиданно отказался от контракта с СССР на шлифовку крупной партии алмазов и подписал его с «Де Бирс». Страна понесла огромные убытки. Позднее Колдуэлл поддерживал сепаратистские стремления в странах Балтии, способствуя распаду Советского Союза.

    Золотарев отбросил схваченные скрепкой листки.

    —  Чем объяснить такую перемену? Раскаянием, страхом, угрызениями совести? Или тем, что Птицы выдали его и он стал работать на МИ‑5 или ЦРУ? Или — или. И мы должны совершенно точно знать — в каком «или» тут дело.

    —  Колдуэлл умер, — сказал Яскевич. — Но Птицы живы. Он все понял.
    Уормвуд‑Скрабз — лондонская тюрьма строгого режима

    —  Верно, — кивнул Золотарев. — Кто у нас в Лондоне — Худой? Пусть пошерудит вилами в Уормвуд‑Скрабз.

    Яскевич озабоченно потер щеку. Ему не хотелось возражать начальству, но генерал явно утратил представление о сегодняшних возможностях Службы.

    —  Боюсь, Иван Федорович, вряд ли он сумеет запустить руку в особорежимную тюрьму… Золотарев набычился.

    —  Вряд ли! — уже твердо повторил Яскевич. — Наши позиции здорово ослабли. И в Лондоне, и во всей Западной Европе. Агентурная сеть расползлась в клочья, новых приобретений практически нет. Да вы сами знаете. Столько перебежчиков, столько провалившейся агентуры… От наших офицеров шарахаются, как от чумы. Сейчас с большей охотой станут сотрудничать с сальвадорской разведкой, чем с русскими… К тому же тюремный персонал… Это не какого‑нибудь докера вербануть за кружкой пива. С Худым никто не станет работать.

    Золотарев встал из‑за стола, прошелся по кабинету. Мягко прогудел аппарат прямой связи с Директором СВР, генерал подхватил трубку с молодцеватой лихостью лейтенанта:

    —  Слушаю, Сергей Сергеевич! Да. Хорошо. У Президента? Какие вопросы? Ну да, обычные, сейчас все сводится к финансированию экономики… Я все подготовлю. Есть!

    Многозначительно посмотрев на подчиненного, Золотарев нахмурил брови, вспоминая, о чем шел разговор.

    —  Итак, с Худым никто не станет работать. И возможностей заглянуть в Уормвуд‑Скрабз у нас нет. То есть вы свои возможности исчерпали?

    Яскевичу стало неуютно. У генерала была фраза: «Человек, пропащий для разведки». Услышав ее в свой адрес, можно было тут же собираться на пенсию. А сейчас, похоже, она уже вертелась у начальника на языке.

    Заработал факс на приставном столике. Белый язык плотной финской бумаги полез наружу, загибаясь и словно дразня. Золотарев подошел к аппарату, рассеянно прочитал сообщение, отложил в сторону.

    —  Очевидно, я не совсем точно выразился, товарищ генерал, — промямлил Яскевич голосом, который был противен ему самому. — Просто обстановка очень сложная, мы испытываем немалые трудности… И я надеюсь на ваш совет и подсказку…

    Начальник управления многозначительно покивал. Ему нравилось, когда перед ним склоняли голову. Неторопливо потянувшись к сейфу, Золотарев открыл тяжелую дверцу, извлек красную пластиковую папку. В таких обычно хранились личные дела нелегалов.

    —  Вы забыли, что у Птиц был сын! — Он резко повернулся к Яскевичу. — Когда они сгорели, его вывезли в Союз! Это было в июне семьдесят первого, операцию проводил капитан Веретнев, псевдоним Слон!

    Яскевич опустил голову и покраснел. Он чувствовал себя школьником, не выучившим урок.

    —  Парень вырос, поступил в ПГУ,
    ПГУ — Первое главное управление бывшего КГБ СССР — внешняя разведка

    прошел все мыслимые проверки и очень хорошую подготовку, работал в Международной экспедиции ЦК КПСС, в девяносто втором следы его затерялись! А он, между прочим, родился в Лондоне и по английским законам является гражданином Великобритании! Вот метрика!

    Генерал извлек из папки официальную бумагу с водяными знаками и четким английским текстом, потряс ею перед носом окончательно раздавленного Яскевича.

    —  И ему сам Бог велел официально прийти в администрацию тюрьмы и поинтересоваться судьбой своих родителей!

    —  Вряд ли МИ‑5 поверит в чистоту и невинность этого визита, — глухо произнес Яскевич, чтобы хоть что‑то сказать.

    Золотарев улыбнулся. Это была улыбка превосходства, причем не того примитивного должностного превосходства, которое признавал в нем Яскевич, а превосходства профессионального, интеллектуального, наконец, в котором начальник сектора напрочь ему отказывал.

    —  Наплевать. Даже если в Лондон заявится Иисус Христос собственной персоной, контрразведка в него не поверит. Контрразведка и не должна никому верить! Но интерес сына к родителям — достаточно обоснованный повод, чтобы на нем можно было строить легенду. Разве не так?

    Теперь он показательно драл Яскевича на его поле.

    —  Так…

    —  К тому же, если Макс… Кстати, вы знаете, что его оперативный псевдоним Макс?

    Яскевич, конечно же, не знал, но кивнул.

    —  Так вот, если Макс проявит хорошие способности и подтвердит свои прежние характеристики, то мы можем вернуть его на службу! Высококвалифицированные специалисты нам не помешают, верно ведь?

    Яскевич кивнул еще раз.

    —  Вопрос только один: где он сейчас? И сопутствующий, но немаловажный: где он был и что делал все эти годы?

    Яскевич распрямился, лихорадочно вспоминая доклады подчиненных.

    —  Сейчас он в Москве, Иван Федорович. И мои люди имели с ним контрольный контакт.

    Генерал откинулся на спинку кресла, аккуратно вложил свидетельство о рождении обратно в папку, тщательно закрепил зажим. Пауза затягивалась. У Яскевича вспотели ладони.

    —  Ну что ж, подполковник, — наконец Золотарев поднял глаза. — Надеюсь, что вы еще не пропащий для разведки человек. Держите!

    И, как спасательный круг, протянул подчиненному личное дело Макса Карданова.


    * * *

    Гигантский, из темного стекла, тетраэдр «Консорциума» был подобен вулкану накануне извержения. Лава еще не выплеснулась наружу, она кипела внутри — в обитых кожей и дорогими дубовыми панелями кабинетах, в Мраморном зале, где проходило прощание с Куракиным и Бачуриным.

    То, что осталось от них — куски обгоревшего мяса, черные остовы тел, — все это лежало в массивных ореховых гробах, укрытое от взоров близких и друзей тяжелыми полированными крышками, в которых отражался яркий свет хрустальных люстр. При жизни они хорошо делали свою работу, они обеспечивали безопасность фирмы, они кусались и хватали, вовремя нажимали на нужные рычаги, они привыкли жить под давлением, как хищные глубоководные рыбы… И само их предназначение сводилось к тому, чтобы умереть первыми, спасая членов Совета управляющих или Директорат. И они свое предназначение выполнили. Поэтому их и хоронят в гробах по десять тысяч долларов, поэтому устроена торжественная церемония, на которую прибыли не только рядовые сотрудники, но и высшее руководство. Ибо похороны — это завершающая оценка всей жизни, назидание другим сотрудникам, подсказка, как надо себя вести, чтобы со славой и почетом отправиться в мир иной.

    Прощание началось сразу после полудня. Струнный квартет на галерее играл «Реквием» Верди. На противоположной стороне за колонной стоял Фокин и, незамеченный, смотрел вниз. Две вдовы в черных туалетах неподвижно застыли на стульях рядом с закрытыми гробами. Рядом стоял юноша с вытянутым бледным лицом — шестнадцатилетний сын Бачурина. Для семей погибших заканчивалась привычная — устроенная и обеспеченная жизнь и начиналась другая, неизвестная.

    Фокин подумал, что «Консорциуму» смерть квалифицированных специалистов по большому счету безразлична. Неудобство — да, досадная потеря, но отнюдь не невосполнимая. Не на них опиралась жизнедеятельность огромного организма. Они были лишь видимой частью айсберга, исполнителями, движущимися фигурками на фоне могущественных молчаливых теней. И их место обязательно займет другая марионетка.

    Контрразведчик внимательно наблюдал за развитием событий у гроба. Смерть, подобно чувствительному химическому реактиву, проявляет негатив жизни, обнажает истинную суть вещей, демаскирует тайные связи и отношения. Именно на похоронах приобретают видимость скрываемые дружба, заинтересованность, симпатии, появляются из тени неизвестные друзья и покровители, а зачастую и хозяева… Недаром коллеги из криминальной милиции тщательно фиксируют проводы в последний путь застреленных и взорванных «братков»… Но в «Консорциум» милиции путь закрыт, да и присутствующие здесь люди им явно не по зубам…

    Зенчук, вице‑спикер Госдумы, отстояв рядом с гробами положенные минуты, подошел к вдовам, произнес несколько ободряющих слов. Молча потрепал по щеке Бачурина‑младшего.

    Пигарев, начальник тыла Министерства обороны, — высокий пожилой человек в черном, — положил сухую руку на плечо Куракиной, сказал негромко что‑то типа: «Фирма позаботится о вас».

    За ним подошел Локтионов, замминистра топлива и энергетики, — грузный, вельможный, с пронзительными серыми глазами.

    Макарин, председатель Комитета по госресурсам. Налютин, председатель одного из думских комитетов… Все они упоминались в оперативных материалах как истинные хозяева «Консорциума». Сейчас сообщения источников получали наглядное подтверждение.

    Черные костюмы, размеренное бесшумное движение, известные по телеэкрану и газетам лица, властные манеры. В одном фантастическом боевике так выглядели замаскированные инопланетяне, задумавшие уничтожить человеческую цивилизацию и заселить Землю своими соплеменниками. Когда неустрашимый герой направил на респектабельных джентльменов факел огнемета, маски слетели и отвратительные черные фигуры наглядно подтвердили факт существования чудовищного заговора, в который не хотели верить ни полицейские, ни политики, ни газетчики, ни даже Президент страны…

    Внизу появился Закатовский — лидер самой опереточной партии и одноименной думской фракции, его сопровождали два депутата, известные первобытным примитивизмом суждений и склонностью к кулуарным дракам. О его причастности к Совету учредителей Фокин ничего не знал. Скорей всего он просто трется сбоку, реагируя на запах силы и огромных денег — о любви и к тому и к другому он неоднократно заявлял публично, с той же истовостью, с которой когда‑то клялся в любви к родине и демократическим идеалам…

    А вот вице‑премьер Фандоренко, этот не может быть сбоку припека, он наверняка в руководстве… Ведь на многих документах, предоставляющих «Консорциуму» право приобретения основных активов России, стоит именно его подпись…

    Строгие черные костюмы и благочинные лица медленно кружились в скорбном хороводе. Они не насыщали углекислотой земную атмосферу, не уничтожали озоновый слой, не облучали младенцев гамма‑лучами… Но они уже выкупили контрольные пакеты акций Российской энергетической сети, Газнефтепрома, Желдортранса, основных телевизионных каналов, журналов и газет. Они прибрали к рукам крупнейшие заводы и комбинаты, алмазные карьеры, золотодобывающие шахты, угольные разрезы. «Консорциум» успешно скупал Россию.

    На взгляд Фокина, это был не менее чудовищный заговор, но если вдруг сюда ворвется Шварценеггер с огнеметом и пожжет всех подряд, то все равно ничего не докажет: потому что это свои, тутошные монстры и пламя не выявит в человеческих оболочках чужеземную начинку… Да если бы даже и выявило, все равно никто не поверит. Точнее, не захочет поверить. К тому же в жизни неустрашимые герои встречаются куда реже, чем в кино. А если вдруг объявится такой мудак, то его жену изнасилуют в темном подвале и пригрозят тем же самым ему самому…

    Майор скрипнул зубами и сунул в рот сигарету.

    Но тут они, суки, ошиблись! Их время заканчивается. И этот «мудак» запихнет их в душные камеры крытой тюрьмы… А если аргументов для приговора не окажется, то огнемет тоже аргумент! Или заряд взрывчатки… Тем более что он, кажется, не одинок. Безопасность всего проекта обеспечивал Куракин. Значит, человек, который его взорвал, был противником скупки России. А значит — союзником ему, Фокину.

    Теперь место Куракина займет Атаманов. А с Атамановым у него свои счеты…

    —  У нас курить нельзя! — раздался строгий голос сзади.

    —  А я что, курю? — спросил майор, не выпуская сигареты изо рта, и обернулся.

    Два молодых человека в официальных костюмах и с табличками секьюрити на лацканах старательно удерживали на лицах вежливое выражение. Но это им плохо удавалось, ибо изначально мимические мышцы квадратных физиономий были настроены на изображение презрения и угрозы.

    —  Кто вы такой и что здесь делаете? — Охранники придвинулись ближе. Внушительные габариты Фокина их явно не смущали.

    —  Гостям не разрешается покидать зал!

    —  Я не гость. — Майор извлек удостоверение, раскрыл и поочередно поднес к лицам, на которых уже отчетливо проступило природное выражение.

    —  Я расследую дело о взрыве, и мне нужно допросить ряд свидетелей…

    Но и могущественная некогда «ксива» не смутила охранников.

    —  Все, кроме сотрудников «Консорциума», являются гостями и должны иметь пропуск, — заученно произнес один, очевидно старший. — Просьба пройти к дежурному.

    —  Пошли, — пожал плечами Фокин. Он и так собирался это сделать.

    Через два часа, допросив нескольких сотрудников Куракина и Бачурина, которые, как и следовало ожидать, «ничего не знали», майор вышел на улицу. Похоронный кортеж давно уехал, рассосалась толпа в вестибюле, разъехались со стоянки многочисленные лимузины. Отойдя на квартал, Фокин оглянулся.

    Заходящее солнце отражалось в дымчатых стеклах тетраэдра, казалось, что угловатая искусственная гора накалилась изнутри. Там шли интенсивные глубинные процессы, которые грозили или разорвать это чудо архитектурной мысли, или… Или выплеснуть наружу всю неукротимую энергию, скопившуюся под непрозрачной блестящей оболочкой.

    За организацию похорон и их безопасность отвечал Илья Сергеевич Атаманов. Процедура прошла на должном уровне, без сбоев и непредвиденных ситуаций. А они могли быть самыми неприятными: от взрыва под катафалком до обстрела траурного кортежа. Не говоря уже о фото‑ или видеосъемке участников.

    Вернувшись с кладбища, Атаманов прошел доложиться Горемыкину. Председатель Совета учредителей только закончил совещание и все еще пребывал в состоянии возбуждения. Правда, определить это мог только тот человек, который его хорошо знал. Если обычно Петр Георгиевич монументальностью форм и малоподвижностью напоминал не полностью ожившую статую, то сейчас статуя ожила полностью, хотя и недотягивала до человеческой мимики и подвижности.

    —  Поплавский со всем своим банковским холдингом ушел под кремлевскую крышу, — прогудел он. — Кредиты МВФ шли через него, теперь нам до них не добраться! Какой негодяй! Теперь он бросит эти деньги на скупку якутских приисков и тем самым поднимет цену…

    Атаманов дипломатично молчал. Поплавский — не та фигура, в отношении которого можно предлагать «острые» мероприятия. Во всяком случае, по своей инициативе.

    Горемыкин встал и прошелся по кабинету, размеры которого позволяли даже проехаться на велосипеде, но высокий и толстый Петр Георгиевич вряд ли смог бы на него взгромоздиться.

    —  У меня есть подозрения, что еще кто‑то из наших смотрит в сторону Поплавского, — значительно, с расстановкой, проговорил он. — Поэтому служба безопасности должна быть настороже…

    Горемыкин величаво одернул пиджак. По въевшейся в плоть и кровь привычке, он всегда ходил в одном и том же наряде: строгий однотонный костюм неброских цветов, белая сорочка, скромный галстук — униформе ответственных партработников прошлых лет.

    Бывший управляющий делами ЦК КПСС имел колоссальные связи и возможности, хотя его личный капитал и уступал состояниям многих нынешних нуворишей. Потому что в отличие от современных финансовых партийные олигархи старой школы еще помнили персональные дела, исключения из партии, инфаркты и показательные суды… Сейчас он медленно шел от стола к двери, потом обратно, к двухметровой пальме в большой деревянной кадке.

    Атаманов почтительно стоял и поворачивался в ту сторону, куда двигался босс. Сейчас он испытывал неловкость за свой модный, в мелкую зеленую клеточку пиджак, мягкие, свободного покроя брюки, складкой спадающие на дорогие зимние полуботинки, альпийский загар на мужественном лице. Круглые, близко посаженные глаза, большой, резко спускающийся к губам боксерский нос, массивный выступающий вперед подбородок выдавали основные черты характера — целеустремленность, решительность и твердую волю. Многие женщины находили, что он похож на французского киноактера Лино Вентуру.

    Обычно он подавлял людей, с которыми приходилось общаться. Но по сравнению с шефом чувствовал себя песчинкой. В этой большой яйцеобразной лысой голове помещалось столько информации, сколько он сам никогда не сумел бы переварить. Узкие затемненные очки придавали шестидесятипятилетнему дедушке экстравагантный вид, маскировали возраст и скрывали глаза.

    Несмотря на, казалось бы, мирное прошлое, Петр Георгиевич был отличным конспиратором и постоянно маскировался и что‑то скрывал. Никогда не подписывал официальные бумаги, приезжая в «Консорциум», не появлялся у входа и в вестибюле, поднимаясь на пятый этаж специальным лифтом прямо из подземного гаража, да и вообще очень редко приезжал в свой кабинет, предпочитая принимать руководящий состав концерна в безликих гостиничных офисах, оформленных на подставных лиц. Не участвовал в торжественных мероприятиях, не общался со средним и низшим персоналом. Многие вообще не знали, кто такой Горемыкин и какое отношение он имеет к концерну.

    —  Похороны прошли нормально, без осложнений, — как мальчишка похвастался Атаманов, но Горемыкин тут же охладил его пыл.

    —  Ничего нормального в похоронах отличных сотрудников нет! Это уже само по себе осложнение, причем крайнего порядка! Кто их убил?

    —  Пока не знаем…

    —  Плохо! Мне известно, что Куракин в последнее время кого‑то интенсивно разыскивал. Это было не связано с его работой и даже мешало ей! Кого и зачем он искал?

    Атаманов опустил голову.

    —  Я только третий день в новой должности, Петр Георгиевич. Пока не могу ничего сказать.

    —  Плохо. — Ожившая статуя наконец успокоилась и вернулась в кресло, опять превращаясь наполовину в камень. — Вы должны их достать из‑под земли!

    —  Я все сделаю, — заверил Атаманов и вышел, хотя с трудом представлял, что тут можно сделать.

    В его собственной приемной дожидались четыре руководителя подразделений. Трое неуловимо напоминали друг друга: крупные неброско одетые грубоватые мужики средних лет, с властными повадками и уверенными взглядами внимательных глаз. Сдержанные манеры и офицерская выправка выдавали в них отставников силовых структур.

    Четвертый был заметно моложе, раскрепощенное, он любил и умел одеваться, следил за модой, всегда благоухал тонким одеколоном. Сейчас на нем был длиннополый плащ из мягкой, хитро выделанной кожи, между распахнутыми полами выглядывал безукоризненно сшитый серо‑стальной костюм. Черные, аккуратно зачесанные на пробор волосы и влажно поблескивающие черные глаза делали его похожим на итальянца.

    Пожав всем руки, Атаманов пригласил их в кабинет. Ладонь «итальянца» оказалась не менее крепкой, чем у отставников. Атаманов знал, что он не уступает им и ни в чем другом. А в одном, несомненно, превосходит: этот парень совершенно не признает запретов и ограничений.

    Наверное, поэтому, несмотря на интеллигентную внешность, Ринат Шалибов командовал специальной боевой бригадой службы безопасности «Консорциума». Он решал самые острые вопросы и развязывал наиболее запутанные узлы.

    —  Как обстановка? — спросил Атаманов, обводя взглядом всех четверых.

    —  Нормально, — ответил Каймаченко, бывший десантник, командир разведдиверсионной группы. — Они просто не знали, что это наша точка. Объяснили — сразу отъехали.

    —  У нас не обошлось без стрельбы, — вздохнул Степан Деревянкин, в прошлом разведчик внутренних войск. — Нашего парня ранило, и мы одного завалили. Но груз забрали.

    —  У меня все нормально, — кивнул отставной капитан КГБ Силков. — Встретились, разобрались, будут платить.

    —  У меня тоже порядок, — с улыбкой ответил «итальянец». На самом деле Ринат Шалибов был башкир, но свои родовые корни почему‑то скрывал, предпочитая имидж иностранца. — Мы забили «стрелку» их «крыше» и договорились по‑хорошему: весь долг отдадут по сегодняшнему курсу. Правда, в течение двух недель…

    —  Две недели потерпим, — улыбнулся Атаманов. — Раненому выдать премию. И еще… Кто знает, кого искал Куракин в последние дни?

    Отставники переглянулись и пожали плечами. «Итальянец» едва заметно прикрыл глаза.

    —  Все свободны. Ринат, останься, — сказал Атаманов.

    —  Какого‑то парня, Карданов его фамилия, — ответил Шалибов, когда дверь за отставниками закрылась. — Раньше они с Куракиным работали вместе. А с год назад шеф начал его усиленно искать по всей России… Я отрабатывал московские адреса, но без толку. А тот на прошлой неделе сам объявился в Москве. Подробностей я не знаю, шеф занимался с Бачуриным и со своей личной группой. Они все вместе и взлетели на воздух…

    —  Еще что? — заинтересованно спросил Атаманов.

    —  Больше ничего. Наступила долгая пауза.

    —  Ладно… А что там по этой бабенке? «Итальянец» потупился.

    —  Там небольшой прокол вышел… Ребята ее… Ну это самое…

    —  Что?! — не своим голосом заорал Атаманов. — Да кто вам разрешал?! Совсем охуели?!

    —  Старший на улице был, он ни при чем… Ну а те двое… Свое дело сделали, потом проболтались по пьянке…

    —  Да я их кастрирую, мудаков! — дико ревел Атаманов. — Человека припугнуть надо было! А его разъярили, смертельно оскорбили, теперь он — навсегда кровный враг и никаких договоренностей и компромиссов быть не может! А все из‑за того, что твои урки решили попарить болты! Они испортили все дело!

    —  Скажете наказать — накажем. — Шалибов продемонстрировал покорность. — Деньгами, или битьем, или… Только в землю их нежелательно — зачем людей терять… Дела‑то не поправишь…

    —  В больницу сук, месяца на два! На инвалидность! И всем рассказать, чтобы знали, что такое нарушать приказ!

    —  Сделаем! — Шалибов встал. — Я лично прослежу. Да и сам приложу руку. У всех отобьем охоту…

    Атаманов тяжело вздохнул. Демонстративная покорность «итальянца», признание ошибок и очевидное желание их исправить смирили его гнев. Тем более… Работать приходится со специфическим человеческим материалом. Если люди охотно берутся затащить женщину в подвал и избить, то какой смысл взывать к их совести за то, что они еще и стащили с нее трусы…

    —  Ладно. Жди указаний внизу, без команды не уходи. Когда Ринат вышел, Илья Атаманов с минуту сидел, не двигаясь и глядя в стену, словно медитируя. Он был в мыле, как загнанная лошадь. Воротник сорочки потемнел, спина потная. Начинала болеть голова. Тяжелый день. Тяжелая работа…

    Телефон на столе несмело звякнул и умолк. Атаманов встал, открыл встроенный в стену бар, из плоской бутылочки налил на два пальца водки в широкий хрустальный стакан и выпил.

    Атаманов в свои сорок пять лет являлся отставным полковником КГБ, ответственным за безопасность международных финансовых операций «Консорциума» и формально считался вторым человеком после Куракина.

    Сейчас он стал первым. И эта стеклянная глыба, весь этот гигантский неустойчивый тетраэдр вдруг свалился на его плечи. Вдобавок к западным банкам и подставным фирмам в оффшорных зонах, анонимным счетам и специальным курьерам, перевозящим «черную наличку», скользким банковским клеркам и не менее скользким адвокатам добавлялся чудовищный груз внутренних проблем. Кредиторы и должники, несговорчивые партнеры и их бандитские «крыши», анонимные угрозы и заложенные в автотранспорт бомбы, проверка кадров, бесконечные переговоры и «стрелки», сбор информации о конкурентах и противостояние им в аналогичной деятельности…

    А тут еще «прокол» на Ближнем Востоке!

    Он пожевал яблоко, совершенно не чувствуя вкуса.

    «Консорциум» продал Ирану новейшие компьютерные технологии, позволяющие моделировать процессы распада атомного ядра, а ФСБ зацепила это дело и на полный ход ведет следствие! Этот громила Фокин проследил весь путь вырученных денег, а на них закуплены две золотодобывающие шахты на Чукотке и крупнейший угольный разрез на Урале… Еще немного, и он вскроет весь стратегический план фирмы. Доказать‑то, конечно, ничего не докажет, но проблем может быть много…

    Атаманов налил себе вторую порцию «Смирновки». Этот чертов майор прет, как танк, он неуправляем, да и откровенно придерживать его все боятся: уж больно жареные факты, можно так подставиться, что самому костей не собрать… И главная проблема состоит в том, что его, Атаманова, большие боссы могут сдать с потрохами и превратить в козла отпущения. Или даже заставить навсегда замолчать, окончательно обрубив концы… То, что Горемыкин сегодня ни словом не обмолвился об его деле, не поддержал, не ободрил, — плохой знак. А тут еще эта новость! Из‑за каких‑то грязных ублюдков Фокин теперь навалится на него, как раненый медведь…

    Он выпил, закурил и уселся на свое место. Уже семь часов. Сейчас самое время поехать домой, скинуть одежду, пропотеть полчасика в сауне, окунуться в холодный бассейн, принять еще сто грамм и, заведя будильник на половину шестого, завалиться спать.

    Но были еще дела, не менее важные, чем покупка Красноярского алюминиевого комбината…

    Атаманов поставил бутылку и стакан на место, приоткрыл дверь кабинета и сказал секретарше:

    —  Вы можете идти домой.

    Он услышал, как в приемной вздохнул, отключаясь, компьютер, щелкнул выключатель адаптера, скрипнула дверца одежного шкафа.

    —  До свидания, Илья Сергеевич, — донесся негромкий голос.

    —  До свидания, — сказал Атаманов. Хлопнула дверь приемной.

    Атаманов подвинул к себе телефон, набрал номер и поднес трубку к уху.

    —  Алло, Ринат. Зайди ко мне.

    Шалибов вырос на пороге и застыл в ожидании распоряжений.

    —  Я слышал, кто‑то из твоих неплохо разбирается в электронике, — сказал Атаманов. Ринат подумал.

    —  Татарин когда‑то закончил радиотехнический институт, — наконец сказал он. — Но занимается в основном электронными замками…

    —  Давай его сюда. — Атаманов устало прикрыл глаза. — Сейчас же. Свяжись с ним и приготовь пару бойцов. Поскорее только.

    Пока Ринат переговаривался по мобильному телефону, Атаманов снова открыл бар. На этот раз он отставил бутылки в сторону, достал коробочку с апельсиновым соком и аспирин. Запив таблетку, Атаманов начал одеваться.

    —  Он будет через десять минут, — сказал Ринат.

    —  Хорошо. Спустись вниз, встретишь его. Потом идите в кабинет Куракина. Вьюн с Крепышом пусть остаются на входе, никого больше не пускать.

    —  Понял.

    Ринат скользнул за дверь.

    Атаманов сунул в карман пачку сигарет, порылся в столе и достал связку с двумя ключами. Это были ключи от куракинского кабинета. Точно такая же связка имелась у Бачурина. Кроме того, Бачурину были известны первые четыре цифры электронного кода на личном сейфе шефа; вторую четверку цифр держал в памяти Атаманов.

    Комбинация менялась в среднем раз в месяц, о чем Куракин извещал обоих замов по отдельности. Бачурин и Атаманов недолюбливали друг друга — Куракин об этом прекрасно знал. Договориться между собой замы не могли, следовательно, забраться в святая святых «Консорциума» поодиночке — тоже. Половинки кода должны были соединиться только в случае каких‑то непредвиденных обстоятельств.

    Непредвиденные обстоятельства!..

    Никто из шефов Атаманова даже не мог предполагать, что они загнутся оба, в одну минуту, не успев отдать последние распоряжения. А невскрытый сейф в кабинете Куракина будет спокойно дожидаться визита следователей ФСБ. Уж они‑то наверняка найдут спецов, которые взломают электронную защиту и выпотрошат этот сейф, как цыпленка.

    Что там внутри? Какие сюрпризы?

    Атаманов не знал наверняка. Копии счетов, чеков, расписки, полученные в результате работы с «черной» наличкой, компрометирующие материалы на конкурентов, представителей налоговых служб… Конечно, там могут оказаться и кое‑какие бумаги, опасные для самого Атаманова.

    Наверняка окажутся! Куракин был человеком осторожным, он привык никому не доверять и имел «компру» на каждого… Потому и продержался столько лет на столь «горячей» должности.

    Но время еще есть. Кабинет и сейф шефа пока не опечатаны. Возможно, завтра с утра и эта последняя возможность будет упущена. Не зря Фокин здесь толокся, ох не зря! Мог подчиненных прислать, мог людей повестками вызвать — нет, сам заявился, шастал по зданию, вынюхивал что‑то. Нет, медлить нельзя!

    Скоростной лифт был отключен, и Атаманову пришлось пешком преодолеть два лестничных пролета.

    Коридоры «Консорциума» опустели, здесь царил мягкий оранжевый полумрак. Атаманов прошел к двери, где была прикреплена табличка «Куракин М. А., зам. генерального директора по безопасности». Достал трубку мобильного телефона, позвонил на вахту:

    —  В шестьсот двенадцатом отключите сигнал. Да, это Атаманов.

    Лампочка над дверью погасла. Атаманов вставил ключ в прорезь замка и открыл дверь. Включать свет в приемной бывшего начальника он не стал. Светя себе фонариком, отворил вторую дверь, ведущую в личный кабинет Куракина. Здесь он первым делом опустил на окне светонепроницаемый экран и только после этого нажал клавишу электрического выключателя.

    В кабинете царил идеальный порядок. Массивный «президентский» стол в виде черной запятой украшали лишь небольшой серый «ноутбук» и канцелярский прибор с ручками, маркерами и карандашами. Девственно чистая пепельница. Три телефонных аппарата на приставном столике. Ничего лишнего.

    «Старый чекист», — усмехнулся про себя Атаманов. А в углу монументом громоздился ящик из сверкающей стали. Атаманов приблизился к нему, разглядел отраженное в полированной металлической поверхности собственное лицо — побриться, между прочим, не мешало бы, а?

    Он вернулся к столу, попробовал выдвинуть ящик. Один, второй, третий. Ящики не поддавались. И вдруг откуда‑то из угла кабинета до Атаманова донесся нарастающий гул… нет, скорее — грохот. Металлический лязг, напоминающий звук движущегося на полной скорости товарного состава. Звук нарастал с каждой секундой, заполнял собой весь кабинет.

    Атаманов растерялся. Встал, снова сел. Снова встал. Звук проплыл через кабинет справа налево и вдруг прервался. Атаманов услышал голос Куракина.

    —  Ну, — сказал его шеф. — И какого хрена ты здесь позабыл?

    Дверь кабинета приотворилась. Атаманов, перенервничавший и уставший до чертиков, был близок к тому, чтобы закричать.

    —  Можно, Илья Сергеевич?

    В дверном проеме показалось лицо Рината Шалибова.

    —  Какого хрена ты здесь позабыл, спрашиваю? — снова прогремел голос Куракина.

    Шалибов слегка побледнел. Атаманов уже успел взять себя в руки.

    —  Заходи, не мнись! — бросил он с раздражением. — Это игрушки нашего бывшего шефа.

    Ринат проскользнул в кабинет. Вслед за ним вразвалочку зашел, оглядываясь по сторонам, носатый тип в дубленке. Из угла опять донесся нарастающий лязг и грохот.

    —  А чо это такое, слышь? — удивленно спросил носатый, обращаясь неизвестно к кому. Он жевал жвачку, непрерывно двигая челюстями.

    —  Это Татарин! — представил Ринат своего спутника, стараясь перекрыть посторонние звуки.

    —  Отключи эту свистопляску! — приказал Илья Сергеевич. — Она началась, когда я попробовал открыть стол!

    Ринат повернулся к Татарину. Тот кивнул и не спеша прошелся по кабинету, двигая челюстями и словно принюхиваясь к чему‑то длинным крючкообразным носом. Грохот достиг своего пика и снова проследовал в дальний от стола угол. Татарин направился за ним. Наклонился. Отодвинул массивную напольную вазу из керамики и протянул туда руку. Послышался невнятный треск.

    Звук прервался.

    Татарин подошел к Атаманову и положил на стол маленькую звуковую колонку в виде пирамиды с торчащими из задней стенки проводами. Потом он пошел в противоположный угол, отыскал там вторую колонку и, выдрав ее из стены, положил на стол рядом с первой.

    —  Я сам чуть не обосрался, — сказал Татарин, издав неприятный смешок. — А чо, грамотно придумано, слышь, да?

    Атаманов ничего не ответил, закурил и уселся в кресло Куракина.

    —  Значит так, Татарин. Мне нужно достать документы из стола и сейфа. Быстро и аккуратно. Ничего не курочить. При мне не выражаться и не смеяться идиотским смехом. И выплюнь резинку, а то тебе нечем будет ее жевать! Ты меня понял?

    —  Понял, шеф, — покладисто сказал Татарин. Он выплюнул жвачку в ладонь и спрятал ее в карман. Приблизился к столу, дернул один из ящиков. Сказал: «Ясно». Заглянул под стол, затем принялся осматривать «ноутбук».

    —  Надо включить машинку, — сказал он и посмотрел на Атаманова. — Можно вас побеспокоить?

    Ринат незаметно усмехнулся. Подобная учтивость была совершенно несвойственна бойцу. Значит, он почувствовал, что шеф действительно может вышибить ему все зубы.

    Атаманов встал и прошел к окну, забранному черным экраном. Татарин уселся перед компьютером, откинул крышку, включил. Его короткие пальцы с необычайной ловкостью принялись выстукивать по клавишам. Через минуту из недр «ноутбука» раздался плоский бравурный звук.

    Татарин отодвинулся вместе со стулом, потянул верхний ящик на себя.

    —  Готово, — сказал он, продолжая машинально двигать челюстью. — Что дальше?

    Атаманов приблизился к столу. Ящик выдвинулся легко, внутри он увидел стопку разноцветных пластиковых папок и краешек ребристой ручки пистолета. Атаманов выдвинул второй ящик, третий и четвертый. Хорошо.

    —  Теперь — сейф. — Его голос заметно подобрел. — Там электронный ключ с восьмизначным кодом.

    —  Восемь знаков? — Татарин выпятил нижнюю губу. — Это сутки сидеть, не разгибаясь…

    —  Последние четыре цифры известны, — сказал Атаманов. — Не сделаешь — пойдешь на пенсию.

    Он сел за стол и вытащил из ящика первую стопку бумаг. Татарин постоял, разглядывая сейф, подвигал челюстью. Он сам неоднократно отправлял несправившихся сотрудников «на пенсию» и совершенно не хотел идти следом за ними. Наконец выдавил:

    —  Ну так четыре… Это же не восемь, ага… Что за цифры, шеф?

    Атаманов назвал.

    Работа пошла.

    Вьюн и Крепыш, развалясь, сидели в креслах на первом этаже «Консорциума». Через стекло дежурки они видели мерцающие экраны мониторов — там охранник, парень одних с ними лет, контролировал периметр здания, подвал, чердак и этажи.

    Вьюн думал пересидеть в дежурке, выпить чайку, посмотреть по видаку порнуху — какая хрен разница, ведь Ринат не говорил, что им надо под самыми дверями торчать. «Ждать внизу, никого не пускать» — такая была команда. Но Крепыш, обладавший, видно, более крепкой и трезвомыслящей головой, сказал:

    —  В дежурку не пойдем, будем здесь. Ну его, придерутся еще… Сейчас по всей фирме шорох идет, вроде собираются штат сокращать.

    Пришлось согласиться.

    Говорить им было не о чем, обо всем давным‑давно переговорено. Попробовали сыграть в «очко» — темновато. Так и сидели, поглядывая то на мерцающие экраны, где ничего не разобрать, то на улицу. Где тоже ни зги не видно.

    В начале двенадцатого позвонил Ринат: спускаемся, встречайте.

    Через минуту объявились. Ринат и Татарин тащили в руках большие пластиковые пакеты. Третьим шел Атаманов.

    —  В машину, — скомандовал он.

    Вьюн и Крепыш побежали вперед, помогли забросить пакеты в подержанный «Опель‑Фронтера». Ринат и Атаманов сели на заднее сиденье, Татарин остался в фирме.

    —  Ко мне, в Малаховку, — приказал Атаманов.

    Крепыш надавил на газ.

    Оказалось, что в тех пакетах — бумаги. Атаманов всю дорогу смотрел их, листал, хмурился, потом снова рассовывал по пакетам. Ринат демонстративно смотрел в окно. В Малаховке находился особняк нового шефа — четырехэтажное бело‑розовое строение, будто вылепленное из зефира. Вокруг — заиндевевшие королевские сосны, расчищенные от снега дорожки, несколько неподвижных фигур вдоль высокой ограды. Они проехали по аллее метров двадцать, затем Атаманов велел остановиться. Он сунул Вьюну фонарик, сказал:

    —  Во‑он мангал, видишь? Рядом кострище и дрова под полиэтиленовой пленкой. Покурите пока там и костер разложите — погреетесь.

    Вьюн и Крепыш вышли. Атаманов продолжал рыться в бумагах. В основном это были копии чеков со множеством нолей, договоры о купле‑продаже квартир, полученных разными людьми в качестве взяток, досье с компрометирующими фотодокументами на некоторых банкиров, крупных чиновников в городском и федеральном правительстве. Это был «золотой запас» Куракина — то, что помогало ему чувствовать себя уверенно в любом самом высоком кабинете.

    Атаманов понял, что теперь, когда все это богатство находится в его руках, работать будет легче. Если… Если его признают, как признавали Куракина. Иначе пристрелят, как собаку, и заберут весь компромат.

    Были здесь и документы, призванные держать «на крючке» его самого: те, что касались темных сторон деятельности «Консорциум‑Кредита» — дочерней фирмы, основанной Атамановым еще в начале девяностых годов. Их Илья Сергеевич особо бережно сложил в отдельный пакет.

    —  Я, наверное, выйду, погреюсь с ребятами, — сказал Ринат.

    —  Погоди, — остановил его Атаманов.

    В руках у него осталась последняя папка, которую он пока никуда не пристроил. В папке лежало фото, явно переснятое с какого‑то документа и увеличенное, — молодой человек с решительным лицом: квадратный подбородок, плотно сжатые губы, непроницаемый взгляд прищуренных глаз Еще там находилась фотокопия расписки, где говорилось о том, что некто Евсеев Л. В. 18 августа 1991 г. принял под отчет от Гохрана СССР ограненных бриллиантов на сумму два миллиарда девятьсот миллионов двести сорок тысяч долларов США. Цифры были дважды подчеркнуты красным маркером. Баснословная сумма и фотография явно имели какую‑то связь.

    —  Не знаешь, кто это?

    Он протянул фотографию Шалибову. Тот взглянул на нее и присвистнул.

    —  Это Карданов. Тот парень, которого искал Куракин.

    —  Ну а ты как думаешь, зачем он его искал? Ринат пожал плечами.

    —  Наверное, откопал что‑то интересное.

    Атаманов закусил губу. Да, три миллиарда долларов — это очень интересно!

    Он ясно увидел перед собой ровную башенку из стодолларовых купюр, поднимающуюся на полукилометровую высоту. Три миллиарда. Примерно одна сотая часть всей долларовой наличности, которая ходит сейчас по белу свету. Этот кусок как раз по масштабам Куракина. Но когда гоняешься за такой суммой, очень просто найти свою смерть.

    —  Ах черт!

    На лице бригадира отразилось крайнее возбуждение.

    —  Они же взорвались в районе его дома! Тот жил на Ломоносовском, в двух шагах от магазина «Океан»!

    —  Точно?

    —  Точно… — ошеломленно произнес Ринат. — Значит, это он, гад! Надо его из‑под земли вынуть и на куски порезать!

    —  Найти надо, а резать погодим. Я хочу спросить у него кое‑что…

    Атаманов отложил папку в сторону.

    —  Отнести это к мангалу, — буднично кивнул он на остальные пакеты. И столь же буднично добавил: — Завтра привези мне сюда этого Карданова.

    —  Сделаю, — почтительно кивнул бригадир.


    * * *

    Изображенного на фотороботе человека установили довольно быстро: Иванов Максим Петрович из сто двадцать четвертой квартиры. Несколько лет отсутствовал, неделю назад появился и снова пропал.

    Замок оказался непростой, и Фокину пришлось немного повозиться. Гарянин стоял на полпролета выше, Сверкунов — ниже лестничной площадки. К счастью, никто не появился. В конце концов майор нащупал отмычкой нужный выступ, нажал — и дверь в квартиру номер сто двадцать четыре открылась.

    Здесь явно никто не жил, и уже давно. Ток воздуха подхватил с пола лохматые катыши пыли. Вешалка в прихожей пуста. Холодильник отключен. Вокруг кольца стока в ванной образовалась ржавая кайма.

    Сверкунов и Гарянин стояли у входа, чтобы не оставить следов, Фокин ходил по квартире, остро оглядываясь по сторонам. Он пытался угадать «брюнета» по его вещам, обстановке — но это было нелегко. Квартира имела обезличенный, неодушевленный вид. Казенщина. Комната в общежитии.

    Одежный шкаф: несколько мужских сорочек устаревшего покроя, поношенный костюм. Карманы пусты.

    Письменный стол: две стопки писчей бумаги и ластик. Никаких документов, записей, рисунков, писем или открыток. В ящиках всякая мелочевка: колпачок от авторучки, карандаши, скрепки россыпью, значки, какой‑то брелок…

    Фокин сел в кресло, вытянув длинные мощные ноги. Кресло под ним жалобно застонало. Майор еще раз огляделся. Он испытывал неясную симпатию к «брюнету». Даже если тот и взорвал микроавтобус с шишками из «Консорциума» — в конце концов, туда им и дорога. Жаль только, Атаманова там не было…

    И в число скоропостижно скончавшихся от закупорки сосудов «брюнет» не попал, как‑то сумел выбраться… Молодец! Но вот то, что на нем пересеклись «дипломат» из специального сплава и секретная взрывчатка, меняло дело в корне! Если человек крутится в средоточии государственных секретов, то это неспроста… И он, Фокин, отыщет его, несмотря на эти неясные симпатии.

    —  Что нам делать, товарищ майор? — вывел его из размышления осторожно подошедший сзади Сверкунов.

    —  Повытаскивай ящики из стола, осмотри шифоньер. А Марат пусть пошарит на кухне, — равнодушно сказал Фокин. При таком уровне «стерильности» это заведомо дохлый номер, но все надо проверять до конца — таковы азы следствия.

    Сверкунов тоже понимал всю безнадежность своего занятия, но азартно взялся за дело. И вскоре был вознагражден. В среднем ящике стола оказался простой, но достаточно надежный тайник: искусно подобранная по текстуре и тщательно подогнанная фанерка образовывала второе дно. Клинок ножа поддел ее, и фанерка отскочила.

    —  Ничего себе! — воскликнул Сверкунов. В руках у него оказались три паспорта: два в голубых обложках — советские дипломатические и темно‑зеленый — американский.

    Фокин вскочил.

    —  Ну‑ка, дай сюда!

    Во всех паспортах вклеена одна и та же фотография — разыскиваемого «брюнета». Но фамилии были вписаны разные.

    «Валерий Сергеевич Остапенко», «Макс Витальевич Карданов», «Роберт Уильям Смит».

    —  Вот еще спецпропуска…

    Сверкунов протянул несколько заламинированных прямоугольников с затейливым красочным рисунком, водяными знаками, цветными фотографиями и типографским текстом. Один пропуск разрешал Максу Витальевичу Карданову проходить в любые помещения, блоки и сектора, другой запрещал контроль и досмотр его машины, вещей и следующих с ним лиц, третий обязывал руководителей органов МВД, КГБ, гражданских и военных начальников оказывать ему всяческое содействие.

    —  Нашли что‑нибудь? — На пороге появился привлеченный возбужденными возгласами Гарянин.

    —  Ничего! — отрезал Фокин, придавив тяжелым взглядом открывшего было рот Сверкунова. Он уже жалел, что не сам осмотрел стол. В делах о шпионаже либо об измене в высших эшелонах спецслужб чем меньше осведомленных лиц, тем лучше. А перед ним как раз такое дело, сейчас это стало совершенно ясно.

    Дальнейший осмотр квартиры новых результатов не дал. Майор подошел к телефонному аппарату, не снимая трубки, осмотрел его, записал накорябанный на пластмассовой пластинке номер. Потом по рации связался с управлением.

    —  Подключите наш узел связи к номеру… — он продиктовал цифры. — Пусть определят, с каким абонентом было последнее соединение и когда. И соберите все данные на этого абонента.

    В машине он представлял, какой фурор вызовет его сообщение у начальства. И вдруг укол неисполненной мести загасил радостное возбуждение. Он уже забодал Клевца с этим Татарином, поднял все свои возможности, и в последние дни люди с такими или похожими фамилиями и кличками испытали немалое беспокойство. Но нужного среди них не оказалось. И это омрачало радость от предстоящего разоблачения опасного шпиона.


    * * *

    — Ну чо, куда поедем? — спросил Крепыш и подтянул оттягиваемые кобурой брюки.

    —  Давай на Ленинский.

    Ринат сел на заднее сиденье просторного, как дом, «Опеля‑Фронтера», оставив место рядом с водителем для Вьюна.

    Квартиру на Ленинском Ринат знал хорошо. Когда год назад Куракин как сумасшедший стал искать какого‑то Карданова, он сам назвал ему этот адрес. Вызвал к себе в кабинет, посадил за стол, разложил фотографии.

    На всех снимках красовалась темноволосая девушка с тонким лицом — большие глаза, высокие скулы, чуть удлиненный четко очерченный нос. Девушка выходит из подъезда многоэтажного дома. Девушка садится в какую‑то раздолбанную малолитражку. Девушка в гастрономе у молочной витрины (снято с улицы, через стекло). Девушка в форме стюардессы, на плече дорожная сумка — спешит куда‑то на фоне огромного табло с названиями городов. Девушка в…

    Ринат взял снимок в руки, рассмотрел внимательнее. Девушка сидит за низким столиком кафе вместе с «объектом» Кардановым. Это единственное фото, где она улыбается.

    —  Смулева Мария Евгеньевна, стюардесса, двадцать девять лет, русская, не замужем, — произнес Куракин, и его толстый палец с аккуратно подпиленным ногтем лег на фотографию, накрыв улыбающееся лицо. — Это его подружка, Ринат. У нас есть к ней определенный интерес. Если Карданов появится в Москве, он обязательно придет к ней.

    —  …Але, Ринат? — донесся издалека голос Крепыша. — Чего молчишь‑то? Этот дом или нет?

    Ринат очнулся. «Опель» остановился в темном прямоугольном дворе, двигатель мягко стучал на холостом ходу, в салоне было накурено и жарко. Крепыш вопросительно уставился на Рината. Ринат опустил стекло и выбросил потухший окурок. Выглянул наружу.

    —  Этот, — сказал он. — Отъезжай за дальний угол, там есть место для парковки. И свет убери.

    —  А с чего ты решил, что он здесь? — Крепыш наморщил покатый лоб. — Может, он у себя на Ломоносовском, может, еще где… Москва большая.

    —  Раз говорю, значит, знаю! — отрезал Ринат.

    Крепыш отпустил сцепление, джип покатился по подъездной дороге, развернулся на Т‑образной развилке и задом отъехал за угол дома. Фары погасли. Ринат вышел наружу. Дом был похож на огромную перфокарту со случайным узором светящихся окон. Для того чтобы прочитать здесь нужную информацию, Ринату не требовалась ЭВМ: окна квартиры Смулевой были темны. Даже мерцания телевизора не заметно.

    Или Маша ушла куда‑то с Кардановым, или (что менее вероятно) они легли спать.

    Ринат вернулся к машине.

    —  Шестой подъезд, четвертый этаж, квартира пятьдесят восьмая. — Он бросил Крепышу на колени короткий металлический ключ. — Это от парадного. Дома скорее всего никого нет, ждете на площадке. Объект среднего роста, волосы темные, короткие. На щеке царапина. С ним симпатичная женщина в норке. Хоть знаете, как норковая шуба выглядит?

    Крепыш неуверенно кивнул.

    —  Они могут приехать на такси. Выглядывайте в окно, слушайте. Пушки не доставать, он не из пугливых. Драку не затевать — неизвестно, кто кого. Брызните «отключкой» в морду и тащите сюда. Говорите с ним, как с пьяным.

    —  А с бабой что делать? — спросил Вьюн.

    —  Ничего! — зло рявкнул Ринат. — Я тебе хоть слово сказал про бабу? То‑то же! Даже пальцем не трогать!

    Вьюн обиженно надул губы. Столь жесткого запрета и по столь пустяковому поводу выслушивать ему еще не приходилось.

    —  Как же так? Она пасть откроет, орать начнет… Хоть легонько по башке, да надо…

    Ринат сделал резкое движение, и маслянистый ствол «макара» уперся боевику под подбородок, зловеще щелкнул предохранитель.

    —  Ты с кем споришь?! — страшным голосом прошипел бригадир. — Может, ты главнее меня? Может, еще оттрахать ее хочешь? Сейчас я тебя трахну — пулей в мозги!

    Черные влажные глаза приблизились вплотную, в них горела злоба и явная готовность нажать на спуск. Низкий лоб Вьюна обильно покрылся потом, челюсть отвисла.

    —  Да нет, что ты, шеф… Сукой буду, у меня и в мыслях не было… Оговорился сдуру, и все…

    Он побледнел, голос прерывался. Крепыш съежился, отодвинулся подальше и вжался в дверцу, чтобы не задело рикошетом и не забрызгало кровью. Это была не просто угроза, оба боевика знали — еще миг, и мозги Вьюна повиснут на потолке и стенках салона.

    —  Два мудака за такие вещи свое получат! Вы тоже захотели?

    —  Нет, Ринат, нет! — поспешно заверил Крепыш. — Мы только тебя слушаем! Что скажешь, то и сделаем!

    —  То‑то! — «Итальянец» спрятал пистолет и, успокаиваясь, глубоко вздохнул. — Повторяю, она вас вообще не должна интересовать. Взяли объект, вывели, посадили в машину. Все! Понятно?

    Боевики усердно кивнули.

    —  Вперед. Я жду здесь.

    Вьюн и Крепыш вылетели на улицу.

    —  Ничего себе! — Вьюн потер красный кружок под подбородком. — Думал — хана… У тебя таблеток нет?

    —  Потом… Не останавливайся, а то опять…

    Они шли вдоль длинного дома, думая каждый про себя: как это — взять мужика, а с бабой ничего не делать? Она ж поднимет на уши весь подъезд, тут такое начнется… Ну а если пшикнуть из «сифона»? Ну разве что если пшикнуть, а перед этим еще в темя дать, тогда, пожалуй, можно ничего и не делать… А тут такой запрет!

    Дойдя до шестого подъезда, Крепыш открыл дверь парадного, они с Вьюном зашли внутрь. На крыльцо упала полоса неяркого света и тут же исчезла. Щелкнул замок.

    Ринат не торопился садиться в машину, прошелся взад‑вперед. Голова еще гудела от избыточного тепла в салоне и табачного дыма. Ринат набрал горсть снега, размазал по лицу, приятно вздрогнул, когда струйка талой воды скользнула за шиворот. Хорошо…

    И тут он заметил, что снег у противоположного угла дома вспыхнул и заискрился, отражая свет автомобильных фар. Ринат отступил за угол, напрягся. На подъездной дороге появился какой‑то тяжелый внедорожник, определить модель Ринату сразу не удалось. Машина медленно ползла, скребя покрышками асфальт; в салоне глухо ухали тяжелые ритмы.

    Но вместо того, чтобы остановиться у одного из подъездов, джип зачем‑то доехал до самого конца подъездной дороги и, включив задние огни, стал разворачиваться, повторяя маневр, который несколькими минутами ранее выполнил Крепыш.

    Сдавая назад, машина приблизилась почти вплотную к «Опелю», помигала задними фарами и остановилась. Оттуда вышел молодой парень в спортивной куртке нараспашку и, уперев руки в бока, уставился на сверкающий радиатор «Опеля‑Фронтеры».

    —  Не по‑онял! — сказал он громко, растягивая гласные и глотая букву «н», так что получалось «не по‑о‑ял». — А чей это танк здесь стоит, не понял? Твой?

    Он повернулся к Ринату, подпиравшему стену дома.

    —  Ну мой, — сказал Ринат, приближаясь к машине. — Какие трудности?

    Вблизи он успел рассмотреть нахальный рыжий чуб своего собеседника, светлые, чуть навыкате глаза и марку его машины — «Рэйндж‑Ровер» за семьдесят тысяч долларов. Ну, тут все понятно: «Фронтера» Крепыша стоила вдвое меньше и в специфических кругах не котировалась. К тому же это явный «секонд хэнд» с одного из немецких авторынков. Немудрено, что рыжий свое презрение к дешевой модели распространял и на ее владельца.

    —  У меня трудности? — рыжий зло хохотнул. — Не, ты мне нравишься, мужик!.. У меня никаких трудностей! Я приехал домой и хочу поставить машину на место. А здесь стоит этот твой хренов танк! — Он зачем‑то хлопнул рукой по капоту «Опеля». — Ну что смотришь? Сваливай, мужик, и поскорее, у меня дома ужин стынет!

    Свалить, конечно, не проблема — но Ринат не хотел, чтобы Карданов прежде времени заметил их машину. Это может поставить под угрозу всю операцию.

    —  Здесь полно места, — сдержанно сказал он. — Вон, можешь поставить хоть у подъезда…

    —  Сам туда и ставь! — рявкнул рыжий, теряя терпение. — Сваливай на хер!

    Ринат лично убил не меньше трех таких крутышей, но сейчас приходилось смириться. Он сплюнул, развернулся, подошел к опозоренной «Фронтере» и рывком распахнул дверцу.

    —  Козел… — в сердцах пробормотал бригадир. Вот же посчастливилось нарваться на придурка! Делать нечего, из двух зол придется выбрать меньшее и откатить машину в сторону — в драку ведь не полезешь.

    Но у рыжего неожиданно прорезался музыкальный слух.

    —  Не по‑нял! — произнес он медленно, словно еще не веря услышанному. — Кто тут козел? Я не понял!.. Эй, Вовик!

    Ринат не успел ничего сказать или подумать, как рыжий схватил его за отворот куртки, развернул к себе и ударил спиной о борт джипа. Одновременно из внедорожника вылезло еще одно существо с короткими и мощными, растопыренными в стороны конечностями.

    —  Вовик, слышь — да он кто тако‑ой?!

    Ринат скосил глаза в сторону, сориентировался. Выбора не оставалось. Привычным ударом колена он поразил рыжего в самое уязвимое место, а когда тот обмяк, С размаху рубанул лбом в переносицу. Рыжий залился кровью, неловко попятился и плюхнулся в сугроб.

    —  Эй, а ну погодь, ты! — раздался голос второго существа.

    Ринат встал в стойку и быстро развернулся лицом к новому противнику.

    В это время Вьюн и Крепыш ожидали «объект» на площадке четвертого этажа. Курить в таких случаях не полагалось — запах табачного дыма демаскирует засаду и настораживает жертву. Они сидели на корточках, прислонившись спинами к стене, и по укоренившейся привычке молчали каждый о своем. Вьюн первый услышал крики на улице, встал и выглянул в окно.

    —  Смотри, Крепкий, — удивленно присвистнул он. — Какие‑то мужики Рината завалить хотят. На машине приехали.

    Крепыш вскочил и приник лицом к стеклу.

    —  А может, это «друг» прибыл?

    Ни слова больше не говоря, они сбежали вниз и выскочили из подъезда. Вьюн на ходу извлек из кармана аэрозольный баллончик. Это был запрещенный в России горчичный газ. В отличие от «черемухи» или «сирени» он не заставлял пускать слюни и сопли, а полностью «вырубал» жертву на несколько минут.

    Один из противников Рината уже сидел в сугробе, размазывая снегом кровь по расквашенной физиономии. Это ничего не значило: сейчас плачет и умывается, а через пять секунд вытащит пушку. Поэтому Вьюн угостил его доброй порцией газа, так что рыжий распластался на испачканном кровью снегу.

    Ринат махался со вторым, похожим на водолаза в раздутом избыточным давлением скафандре. Видно, скафандр гасил удары, потому что ни Ринат, ни подоспевший Крепыш ничего не могли с ним сделать. Вьюн подбежал сбоку и пустил струю газа, но не попал, Ринат и Крепыш, громко матерясь, отскочили. Вьюн повторил попытку, но «водолаз» увернулся и ударил его по руке, так что она онемела от кисти до плеча. Баллончик улетел в темноту. Второй удар со свистом рассек воздух рядом с лицом — если бы зацепил, Вьюн наверняка оказался бы в больнице. Или в морге.

    Хорошо, что Ринат и Крепыш вновь бросились вперед.

    Теперь они втроем с остервенением гвоздили «водолаза» руками и ногами. Постепенно удары стали пробивать туго накачанный скафандр.


    * * *

    — Вариантов несколько, — рассказывал Макс. — Развозить по квартирам проституток или жить в Тмутаракани и караулить стройку.

    —  А почему ты решил устраиваться именно в охранники? — спросила Маша.

    Они сидели в небольшом опрятном баре, и Макса радовало, что цены здесь вполне приемлемые. Конечно, было бы лучше, если бы Маша готовила ужины дома, но пока она такого желания не выражала.

    —  Это то, что я более‑менее умею, — пояснил Макс, запивая острую пиццу по‑милански молдавским «Каберне».

    —  Да, в оружии ты разбираешься и дерешься здорово, — задумчиво проговорила Маша. Она ела жареную домашнюю колбаску, аккуратно отрезая маленькие кусочки.

    —  Неужели дипкурьеров всему этому учат?

    —  Конечно, — кивнул Макс.

    —  Сейчас просто так, «с улицы», устроиться трудно. Разумеется, на хорошую работу. Но я узнаю у своих знакомых…

    —  У тебя есть знакомые в охранных структурах? — удивился Карданов.

    Маша уклончиво пожала плечами.

    —  У меня есть подруги, у них мужья, приятели, друзья мужей…

    —  Ну, через такую длинную цепочку устроиться трудно. Тем более на приличную зарплату.

    Макс замолчал, медленно потягивая терпкую рубиновую жидкость.

    —  Впрочем, у меня появилась одна мысль… — неожиданно оживился он. — Как тебе нравится сумма в миллион долларов?

    Девушка улыбнулась.

    —  А ты знаешь, где его взять?

    —  Представь себе.

    —  И где же?

    —  В чемодане. Очень прочном металлическом чемодане.

    —  А где же этот чудный чемодан?

    —  Пока не знаю, — честно сказал Макс. — Но попробую поискать.

    Маша звонко рассмеялась. У нее были ровные, жемчужного оттенка зубы.

    —  Кладоискательство — удел мальчишек. Почему ты так на меня смотришь?

    —  Я хочу тебя.

    —  Прямо сейчас? — Она засмеялась еще звонче.

    —  Да.

    —  Принято. Тогда допиваем кофе и уходим из этой забегаловки.

    —  А, по‑моему, тут вполне прилично. И ужин на двоих с вином стоит немногим больше, чем стакан апельсинового сока в «Аркадии».

    —  Не будь занудой…

    Макс остановил частника на потрепанных «Жигулях», они сели на заднее сиденье, он сразу же притянул Машу к себе, и она охотно подалась навстречу. Губы девушки пахли не помадой, а вином и жареной колбасой, но Макса это не оттолкнуло. Они целовались, как убежавшие в пустой класс школьники на выпускном вечере: страстно, исступленно и самозабвенно. Только опыта у них было побольше…

    Мимо проносились освещенные прожекторами рекламные плакаты, ярко подсвеченные изнутри витрины, то обгоняя, то отставая, двигались рядом другие машины. Тонированные стекла роскошных иномарок скрывали, что происходит за ними, в некоторых имеются и перегородки, отделяющие от шофера, — там, в кондиционированном комфорте, на мягких широких диванах можно вообще заниматься чем угодно… Но и здесь — в убоговатом прокуренном салоне за прозрачными стеклами, прямо за спиной водителя Макс и Маша делали все, что хотели.

    Повозившись в складках одежды, рука Макса проникла Маше под юбку, скользнула по обтянутым скользким нейлоном бедрам и уперлась в теплый и уютный тупичок… Бедра сами собой раздвинулись, и он взял в ладонь небольшую упругую выпуклость, погладил, стараясь нащупать место, где она раздваивается. Маша напряглась, ее упругий язык глубоко проник в рот Макса и задергался из стороны в сторону. Макс возбудился до предела, резко просунул руку вверх, по животу, оттянул резинку колготок, трусиков и вернулся туда же, где уже был, только теперь пальцы ощущали не прохладную гладкость лайкры, а горячую влажную мохнатость женского естества.

    Маша застонала, словно в бреду, тонкие пальцы расстегнули «молнию» на брюках, через секунду упругий язык принялся ласкать самую чувствительную часть его тела.

    В салоне было темно, но возня и звуки будоражили и тревожили водителя: если мужик плюет на окружающих и делает, что хочет, значит, он из новых хозяев жизни, утверждающих свои самочинно присвоенные права с помощью кулака, ножа или пистолета. Поэтому шофер весь закаменел и отчаянно гнал по покрытой снегом дороге. Маша, очевидно, забыла про него, либо считала, что все внешние проблемы — не ее забота, во всяком случае, вела себя так, будто они находились наедине, и упоенно предавалась столь неожиданно начатому делу. Ее настроение передалось Максу, он абстрагировался от неподходящей обстановки, от напряженной спины постороннего человека перед собой, от густого запаха дешевых чужих сигарет и расслабленно поплыл по волнам наслаждения. Ему настолько удалось абстрагироваться от реальности, что он почувствовал возможность настоящего завершения любовной игры. По настойчивости Машиных действий он понимал, что это не прелюдия: именно такого завершения она и ждет.

    Но до естественного окончания феллацио дело не дошло: машина резко затормозила. Они стояли у Машиного дома, но подъехать к подъезду не получалось: прямо на дороге шла ожесточенная драка. Невысокий плотный «качок» отбивался от троих нападавших, пропуская удар за ударом, охая и матерясь, но умудряясь как‑то удерживаться на своих коротких, широко растопыренных ногах. Чуть в стороне стоял на коленях и раскачивался пьяный с окровавленным лицом и стоящими дыбом волосами.

    —  Гля, что творится! — с удовлетворением сказал водитель. — Это «новые русские». Пусть все друг друга перебьют!

    Макс поспешно застегнулся и протянул ему полтинник. Благодаря Маше за несколько дней он уже узнал все таксы и расценки.

    —  Давай обойдем вдоль дома, — сказал Карданов. — Не бойся, им не до нас.

    Но он ошибся. Один из нападавших, в длиннополом кожаном пальто, обернувшись, выкрикнул какое‑то слово. Остальные тут же оставили свою жертву и развернулись.

    Смысл слова дошел с опозданием, и в сознании тут же включилась красная лампочка тревоги. «Объект!» Обычные любители уличных драк такой терминологией не пользуются.

    Лампочка вспыхивала с определенной периодичностью, звуки стали глухими и вязкими, время растянулось. Словно он отрабатывает задание на виртуальном тренажере в особом учебном центре КГБ СССР и Спец из другой реальности кричит ему: то ли подсказывает, то ли ругает, но прислушиваться и разбирать нет времени…

    —  В подъезд. — Он толкнул Машу в открытую дверь. — Поднимись на этаж и жди. Если полезут следом — звони в двери, кричи, зови на помощь.

    Сам двинулся навстречу сходящейся с разных сторон троице.

    —  Ну, что надо? — хищно оскалился Макс, и для случайных дебоширов этого должно было хватить. Но эти были не случайными.

    Они быстро и несуетливо рассредоточились вокруг него треугольником. Никому не нужный теперь «качок» ковылял, держась за причинное место, к своему поверженному товарищу.

    —  Мы за тобой, — сказал мужчина в кожаном пальто.

    Судя по голосу, он был чем‑то здорово раздосадован. — Есть предложение прокатиться в одно место.

    —  Куда? Кто вы такие? Кто вас прислал?

    Один из тройки уже успел зайти ему за спину и застыл там в нескольких шагах.

    —  Все узнаешь. — Длиннополый сплюнул. — Садись в машину.

    Второй приближался мягким шагом, постепенно разворачивая корпус в боковую стойку.

    —  Жить надоело? — страшным голосом спросил Макс.

    Он шагнул в сторону, чувствуя, как человек сзади повторяет его движения. Тот, конечно, не подозревал, что Макс чувствует спиной. И поплатился за свою недальновидность.

    Резко согнувшись, он выбросил ногу назад. Удар получился далеким от классического, поскольку мешала одежда, — но ботинок Макса увесисто врезался в живот стоявшего сзади. Он почувствовал, как вздрогнул и «развалился» пресс под ударом, раздался хриплый вздох. Шаг в сторону, разворот. Макс увидел загнутую крючком фигуру и мучительно раскрытый рот. Не прекращая движения, он резанул локтем в висок, и Вьюн рухнул на утоптанный снег.

    Теперь перед ним маячило другое лицо, вытянутое, с узкой переносицей. Где‑то сбоку перемещался длиннополый, отвлекая на себя внимание. Макс пригнул голову и, проведя обманный финт ногой, чтобы вывести противника из равновесия, ударил в подбородок. Лицо успело метнуться в сторону, удар не получился. В ту же секунду что‑то твердое и тяжелое врезалось под правую лопатку. Крутнувшись на месте, Макс развернулся и, едва не упав, отскочил в сторону. Каждый вздох теперь отдавался резкой болью. Кулак длиннополого пересекали отблескивающие шипы стального кастета.

    —  Ах ты сука! — хрипло выдохнул Макс. Он сделал вид, что отпрыгивает еще, но на самом деле притормозил, и метнувшийся следом Крепыш напоролся на сокрушительный тычок в подбородок, от которого мгновенно потерял сознание.

    Макс развернулся. Длиннополый субъект стоял перед ним, чуть пригнувшись и выставив вперед невооруженную руку. Он действовал вполне грамотно и, несомненно, знал о пользе «подручных предметов». Силы у Карданова иссякали.

    —  Дергай отсюда, завалю! — как можно грознее сказал он. Это тоже была одна из хитростей Спеца: угроза — оружие бессилия. Если ты действительно можешь разделаться с врагом, надо это и делать, а не грозить впустую.

    Но случилось чудо, и уловка подействовала. Длиннополый вдруг выпрямился, хмуро пожевал губами, спрятал в карман руку с кастетом и, развернувшись, быстро направился к джипу, не обращая внимания на обездвиженных напарников.

    Чьи‑то пальцы вцепились сзади в рукав пальто. Макс резко обернулся и успел сдержать руку. Это была Маша.

    —  Никто не открывает, никто! Я и стучала, и звонила, и кричала… Скорей, пойдем домой!

    —  Сейчас, сейчас…

    Макс прислонился к стене. У него дрожали ноги, дрожало все тело, ломило спину. «Как бы не треснуло ребро», — подумал он.

    Его недавние противники постепенно пришли в себя и, поддерживая друг друга, направились к джипу. Неловко погрузились вовнутрь, хлопнули дверцы, ровно заурчал мотор. Автомобиль развернулся и двинулся между домами. Навстречу проехала раскрашенная «Волга» муниципальной милиции, остановилась рядом с Максом и Машей. В приоткрытое окно выглянул молоденький лейтенант.

    —  Здесь, что ли, драка была?

    —  Была, — кивнул Макс. — Они только что уехали на джипе. Вы с ними разъехались.

    —  А‑а, вон оно что… — Лейтенант на секунду замялся. — Вы их знаете?

    —  Нет.

    —  А номер машины запомнили?

    —  Чего его запоминать! — раздраженно сказал Макс. — Догоните и увидите. У них еще след не простыл!

    —  Догоните… Не все так просто. А если стрелять начнут?

    Аргумент был убойным. Слов у Макса не оказалось, и он только развел руками. Лейтенант приободрился.

    —  Значит, претензий к ним у вас нет?

    —  У меня вообще нет ни к кому претензий. Хотя оснований для претензий больше чем достаточно…

    Не прощаясь, он повернулся и, подхватив Машу под руку, пошел домой.

    Вместо секса пришлось заняться лечением. Макс лежал на животе, а Маша осторожно ощупала ушибленное место и пришла к выводу, что ребро не сломано.

    —  Сейчас поставим холод, потом я нанесу йодную сетку…

    —  А пиявок ставить не будешь? — пошутил Макс, не подозревая, что давешние пиявки спасли ему жизнь.

    —  Что‑то у нас каждый день одно и то же, — сказала Маша. — Сначала драка, потом лечение… Но дерешься ты здорово!

    —  Если так пойдет и дальше, я быстро восстановлю форму.

    —  И найдешь миллион долларов?

    —  О! Дай‑ка мне телефон.

    Слегка приподнявшись на локтях, Макс набрал номер. Трубку сняли почти сразу.

    —  Веретнев слушает.

    —  Алексей Иванович, это я.

    —  На ловца и зверь бежит, — довольно хмыкнул Слон. — Что‑то ты пропал! Давай ко мне, дело есть.

    Макс вздохнул. Боль уменьшилась, но окончательно не прошла.

    —  Не могу. Меня подбили какие‑то гады, лежу с компрессом. Но у меня тоже есть дело. Может, подкатите ко мне?

    —  Хорошо. — Веретнев не стал спорить. — Говори адрес.

    —  Ленинский проспект, 154, квартира 58, шестой подъезд.

    —  Ладно, через полчаса жди.

    Маша, загадочно улыбаясь, подошла к кровати. Она переоделась в домашний халатик и успела снять дымчатые колготки. Голые ноги откровенно белели.

    —  С этим Алексеем Ивановичем ты и будешь искать клад? Очень хорошо. А пока давай я тебя помассирую.

    Она села верхом ему на спину и принялась разминать плечи. Макс ощутил горячую влажную промежность на своей пояснице и понял, что девушка сняла и трусики.

    —  Это вместо йодной сетки? Действительно нетрадиционно…

    —  Ты не против? — с придыханием поинтересовалась Маша и, не дожидаясь ответа, принялась скользить нижней частью тела вдоль позвоночника: вверх — вниз, опять вверх и снова вниз. Ее бедра двигались с гораздо большей энергией, чем пальцы, разминающие напряженные плечи. Это не оставляло сомнений в том, какой массаж является основным, а какой сопутствующим.

    Макс расслабился, каменное тело постепенно размягчалось. Врезавшиеся в память фигуры, взявшие его в кольцо возле самого дома, утратили четкость очертаний и таяли, превращаясь в туман.

    —  Где у тебя болит? — прерывающимся голосом спросила Маша. — Здесь? Или здесь?

    —  Чуть выше… И правее… — Голос у него тоже изменился.

    Горячая плоть переместилась в нужном направлении. Еще недавно здесь лежал лед. То ли из‑за контраста температур, то ли по другим причинам, но ушиб перестал болеть: появилось ощущение, что вагинальный жар проникает сквозь мышечный пласт и разглаживает поврежденные ткани. Взад‑вперед, взад‑вперед… Ритмичные движения распахнутой, оставляющей на коже скользкую смазку промежности затронули в подсознании какие‑то смутные воспоминания.

    —  Здесь? Да? Здесь? — шептала Маша, убыстряя движения, ее ногти хищно впились в плечи Макса. Он попробовал пошевелить спиной в ответ, но ничего не вышло, пришлось лежать неподвижно. Однако Маша справилась и сама: не прошло и минуты, как, тонко вскрикнув, она сжала бедрами его бока и упала лицом вперед, словно подстреленная всадница на гриву своего коня. Бурное дыхание щекотало Карданову затылок, шелковистые волосы опутали его лицо. Он знал, что очень быстро всадница оживет и поведет его ко второму акту. А потом к третьему и последующим. Маша была легковозбудима, изобретательна и ненасытна. Так и произошло.

    —  Теперь давай ты…

    Она скатилась со спины Макса и раскинулась рядом. Он повернулся и обнял гибкое тело.

    —  Почему ты не сняла халат?.. И лифчик?!

    —  Так интереснее… Хочешь, сам сними… От резкого движения он застонал.

    —  Боюсь, я еще не пришел в форму…

    —  Тогда шестьдесят девять… Лежи спокойно…

    Маша резко развернулась, и голова Макса оказалась под полами халата, словно в детстве, во время игры в шалаш, когда таинственные сумерки создавали иллюзию полной отъединенности от всего окружающего мира. Но сейчас ему нужен был свет, и он резко откинул легкую ткань. Прямо перед ним, совсем рядом с лицом белели округлые ягодицы, гладкие бедра и выбритые, напряженно раскрывшиеся складки кожи с вытарчивающей между ними розовой плотью. «Как омар в «Аркадии», — мелькнула дурацкая мысль. Складки надвинулись — то ли подчиняясь непроизвольному движению его рук, то ли угадав желание, то ли просто следуя детально отработанной программе, и он, подавшись навстречу, вцепился губами в нежную скользкую бахрому.

    Маша застонала и вновь принялась скользить взад‑вперед, проезжаясь распластанным нутром от лба до подбородка, смазка покрыла лицо, белые гладкие бедра плотно зажали его голову, а смутные воспоминания приняли наконец четкую форму. Только в них ноги были черными и мускулистыми, слизь имела острый чужеродный запах, и плоть была раскаленной, соленой и совершенно чужеродной…

    Борсхана. Телохранительница диктатора‑людоеда Мулай Джубы. Она фактически изнасиловала его таким образом на глазах своего хозяина и многочисленной дворцовой челяди.

    Может быть, боль в спине, а может, некстати всплывшее воспоминание резко охладило его любовный пыл и практически свело его к нулю. Между тем Маша лихорадочно пыталась справиться с «молнией» на его брюках. Макс стоял на грани позорного фиаско, но девушка вновь издала вопль удовлетворения, а минутой позже в дверь позвонили.

    —  Кто это? — встрепенулась Маша, вскакивая и оправляя халат. — А, твой кладоискатель… Совсем не вовремя!

    Макс с трудом поднялся, провел ладонью по липкому лицу и поковылял в ванную.

    —  Открой ему дверь, только спроси — кто? А я пока умоюсь…

    Когда он вышел, Веретнев сбрасывал с крутых плеч респектабельное длинное пальто, а Маша, приветливо улыбаясь, говорила обычные благоглупости первых минут знакомства. По ее лицу невозможно было догадаться, чем она занималась несколько минут назад.

    —  Здорово, Максик! — Слон протянул Карданову тяжелую ладонь. Уголки не привыкших улыбаться губ чуть загнулись вверх. Хорошо знающий Веретнева человек мог определить, что он очень рад встрече.


    * * *


    Глава 5

    СПОСОБНОСТЬ УБИВАТЬ

    Изрядно подержанный «Опель‑Фронтера» притормозил на тихой улочке Теплого Стана, где еще не успели подключить фонари и установить троллейбусные растяжки. Ринат Шалибов сидел впереди, рядом с Крепышом. Он был мрачен как туча

    —  Надо порядочную тачку покупать, тогда бы ничего не было! А так за лохов приняли…

    —  А бабки откуда? — огрызнулся Крепыш. — Ничего, мы ему хорошо вкатили! Будет знать — где лохи, а где нет.

    —  Идиот! — рассвирепел Ринат. — Мы что, за этим ездили? «Объект» почему не взяли? Силенок не хватило?

    —  А чего? — буркнул с заднего сиденья Вьюн. — Крепыш в стойку встал, придурок, я думал, гасить сейчас пойдет, а он встал и стоит, как статуя…

    —  Сам ты придурок! — взорвался Крепыш. — Если бы ты «отключку» не потерял, мы бы его в два счета сделали!..

    —  Заткнитесь оба, — прервал спор Ринат. — Тихо.

    Он уже набирал номер Атаманова, испытывая чувства человека, который провалился в выгребную яму, с трудом выбрался и теперь должен показаться на глаза веселящейся за столом компании. Больше всего Ринату хотелось сейчас вернуться на Ленинский с обрезом «ремингтона» 12‑го калибра и несколькими снопами картечи развалить этого долбаного Карданова на куски.

    Когда оставалось набрать последнюю цифру, Ринат нажал клавишу сброса. Ночные доклады о неудачах не способствуют продвижению по службе. Да и здоровью тоже.

    Он быстро набрал другой номер.

    —  Татарин? Возьми несколько ребят и подъезжай ко мне. Записывай адрес…


    * * *

    Обычная блочная пятиэтажка, обычный загаженный подъезд, обычная облупившаяся дверь со следами многочисленных перестановок замка. За дверью надрывно звенел звонок. Он не умолкал уже минут пять, потому что Клевец не отнимал короткого толстого пальца с коротко обрезанным ногтем от раздолбанной кнопки.

    —  Может, нет никого? — угрюмо поинтересовался Фокин. Ему не нравилось прочесывать уголовное дно Москвы, не нравилось таскаться из притона в притон, не нравилась обстановка убогости, серости и нищеты, лежащая на квартирах, мебели и озлобленных — пьяных, обкуренных или обколотых людишках, населяющих этот специфический мир.

    Занимаясь крупными государственными и экономическими преступлениями, он никогда не имел дела со столь низкопробным человеческим материалом, зато Клевец чувствовал себя как рыба в воде.

    —  Сейчас посмотрим, — негромко процедил он и, отступив на шаг, резко ударил огромным ботинком в район замка. Хрустнула древесно‑волокнистая макуха, и дверь распахнулась.

    —  Не двигаться! — зарычал Клевец, врываясь внутрь. Фокин рванулся следом. Обязанности они распределили еще в начале рейда: контрразведчик проверял кухню и службы, чтобы не оставлять никого за спиной.

    В обшарпанном темном туалете было пусто, в захламленной ванной — тоже. На кухне у плиты стоял довольно крепкий парень в одних трусах, он бессмысленно пялился на ворвавшегося майора совершенно пустыми глазами, продолжая помешивать в закопченной миске густое коричневое варево. На свою беду, мешал он ножом.

    Бац! Напружиненная ладонь Фокина обрушилась на лицо парня, сметя того под подоконник, миска перевернулась, варево вылилось на огонь, зашипело, по кухне пополз черный удушливый дым. Ногой отбросив нож под плиту, Фокин выключил газ, поднял незадачливого кулинара на ноги и потащил в комнату. Тот не сопротивлялся. Похоже, он вообще не понимал, что происходит: его сознание витало в приятном и замечательном мире далеко‑далеко от жалкого притона.

    Всю обстановку квартиры составляли явно притащенный со свалки огромный шкаф с оторванной дверцей, продавленный замусоленный диван и садовая скамейка. На диване, подобрав к подбородку колени и обхватив их руками, сидела совершенно голая девчонка лет пятнадцати. Она тревожно посмотрела на вошедших, принюхалась.

    —  Что, ханка сгорела? Ты что, Корма? Совсем сгорела, вся?!

    Ступни у нее были расставлены, и стоящий напротив Клевец в упор рассматривал открывающуюся картину.

    —  Где Татарин, я спрашиваю? — судя по тону, он задавал вопрос уже не первый раз. Но девчонка явно его не слышала. Она не замечала нескромного взгляда опера, ей было вообще плевать на ворвавшихся в дом незнакомцев. Ее беспокоило совсем другое.

    —  Неужели ты все спалил, паскуда?!

    Дверца шкафа приоткрылась, в щель просунулась голая рука с пистолетом, наставленным в спину Клевцу. На фоне предельной обыденности бытия это было неожиданно и нереально, как в фильме ужасов, где наибольший эффект достигается как раз контрастом привычного и чрезвычайного. Опер не замечал опасности, а руки у Фокина были заняты: правой он, как клещами, сжимал шею Кормы, а левой держал его за предплечье.

    Рука с пистолетом вытягивалась все дальше, заметно дрожа, как будто от усилия указательного пальца. Резко изогнув корпус, Фокин, словно метатель молота, изо всех сил швырнул Корму вперед. Беспорядочно размахивая руками, тот пролетел через комнату и с оглушительным треском врезался в дверцу шкафа, вбивая ее на место. Раздался вопль, пистолет упал на пол. Клевец резко обернулся.

    Через секунду в углу, скособочившись, подпирал одной рукой стену голый субъект неопределенного возраста. Вторая рука плетью повисла вдоль костлявого туловища. Клевец стоял рядом, рассматривая пистолет.

    —  Оружием стал баловаться, Татарин? — полюбопытствовал он. — И зачем он тебе?

    —  Это газовый, — вяло шевеля языком, ответил субъект. Он явно находился в прострации. Корма с видом лунатика медленно поднялся на ноги, неуверенно ощупывая голову.

    —  А что, у тебя на газовый лицензия есть? — продолжал интересоваться майор, вынимая магазин. И присвистнул: — А патроны‑то боевые… И ствол расточен! Пристрелить меня мог, гад!

    —  Ты чо, начальник! — встрепенулся Татарин. — И да‑а‑же не думал!

    Девчонка вскочила и попыталась наброситься на Корму.

    —  Ты что обещал, скотина?! За что я тогда вам давала?! Счас вломлю ментам со всеми потрохами! — Глохни…

    На лице Кормы появилось осмысленное выражение, которое тут же трансформировалось в недовольную гримасу. Возвращение в мир реальности оказалось малоприятным.

    —  Так что влетел ты, Татарин! — гнул свою линию Клевец. — Оружие, наркотики, малолетка… А где ты был четырнадцатого вечером?

    —  Это когда? — настороженно дернулся тот. И тут же расслабился. — Я только вчера из больницы вышел… В инфекции лежал, с дизентерией… Проверяйте, пожалуйста! А пушка не моя, и сколько этой биксе лет я не знаю… И вообще, чего вы ко мне привязались? Чего я такого вам сделал?

    —  Да ничего, — примирительно сказал Клевец. — Спутали тебя с одним… Кто тут еще есть под твоей кликухой?

    —  Да много… Семка Татарин… И одноглазого Мишку иногда так кличут… Вафлер тоже себя Татарином зовет. Что я, за всех ответчик?

    —  Не боись, — успокоил Клевец, отстегивая с пояса портативную рацию. — Каждый баран висит за свою ногу! Ты только за себя ответишь… Сейчас пройдем на кухню, я с тобой профилактику проведу. Чтобы знал, как в людей целиться…

    Через полчаса приехали опер и участковый из местного отделения. Сдав им задержанных, Фокин и Клевец вышли на улицу.

    —  У тебя хорошая реакция, спасибо, — поблагодарил Клевец. — Вполне мог поймать пулю в спину ни за что ни про что…

    —  Что‑то мы по самому дну шарим, — сказал Фокин, глубоко вдыхая чистый морозный воздух. — Аж черпак цепляется…

    —  Обычное дело. Раньше говорили: бедные — это клиенты уголовного розыска, а богатые — клиенты ОБХСС… Клевец что‑то вспомнил и засмеялся.

    —  Был и другой вариант: теми, кто доволен жизнью, занимается ОБХСС, а теми, кто недоволен, — КГБ…

    —  Ни ОБХСС, ни КГБ уже нет, — недовольно отозвался Фокин. — А мы все шарим по дну. Тот Татарин — вряд ли опустившийся наркоман.

    —  Не скажи, всяко бывает. Наркошу за небольшие деньги на любое дело нанять можно. Часто так и делают. А что по дну скребем… С ними проще. Есть у меня несколько фигурантов с такой кличкой, но они из крутых. Иномарки, оружие на законном основании, ксивы всякие: то помощник депутата, то советник префекта, то консультант правительства… Попробуй к ним подступись! Тут уже без санкции дверь ногой не выбьешь: кодла всегда вокруг, охрана, адвокаты… Да и двери бронированные. Не так, что ли?

    Фокин промолчал. Клевец прав на все сто процентов. И милиция, и контрразведка, и прокуратура воюют с преступностью бедняков. Если личное состояние человека превышает годовой бюджет целого ведомства, то оно не в состоянии с ним справиться. И отыгрывается на мелочевке.

    —  По десять квартир у гадов, дома, дачи, дети в Америке учатся… — завелся майор. — А я с семьей в малосемейке всю жизнь, десять лет стою на очереди! Дочка школу заканчивает, а куда я ее устрою? Любой институт или официально платный, либо надо взятки давать! А где брать? У этой нищеты?

    —  Сколько тебе лет? — спросил Фокин.

    —  Тридцать восемь. Два ордена, куча медалей. В звании перехаживаю уже третий год, на должность не ставят… Ладно, хер с ним…

    —  Что будет с этими? С Кормой, Татарином, девчонкой? — спросил Фокин, чтобы сменить тему.

    —  С девчонкой ничего. Может, оттрахает кто‑то из сержантов, и все, — невозмутимо пояснил опер. — А с теми двумя — как решат. Одного пустят свидетелем, второго «паровозом» — года четыре он схлопочет. За наркоту и оружие. За то, что целился, он уже получил… А что?

    —  Ничего.

    Но Клевец распознал брезгливые нотки в голосе.

    —  Хочешь сказать, что бандюков с автоматами отпускаем, а наркошу за переделанный газовик раскручиваем по полной программе? Так оно и есть.

    Он тяжело вздохнул.

    —  И вы шелупень всякую караете, а на больших боссов только зубы точите. Хотя раньше могли любого за жопу взять. Время другое. Не так, что ли?

    —  Так, — кивнул Фокин. — Но долго оно продолжаться не может, это время. Рано или поздно оно закончится. Только в отношении тех мразей, которые Наташку…

    Он скрипнул зубами.

    —  Их и это блядское время не спасет! Я дотянусь до них, кем бы они ни были! Поможешь мне в этом — спасибо.

    —  Помогу. Я же сказал — помогу! Мы сейчас не как законники говорим, а как люди. А справедливость у людей всегда должна быть. И неважно — по закону или вопреки ему!

    В груди Фокина ворохнулось теплое чувство. Сдержав улыбку, он протянул руку. Клевец подал свою. Два огромных, не привыкших к сантиментам мужика задержали рукопожатие.

    —  Хочешь, проскочим в пару баров, где эти крутые говнюки собираются? — спросил Клевец. — Хватит, действительно, по дну скрести.

    —  Не могу, — с сожалением ответил Фокин. — Мне надо на утро задержание готовить. Серьезное задержание.

    —  Неужели шпиона? — съязвил Клевец.

    —  Самого настоящего, — совершенно серьезно сказал контрразведчик.

    Вернувшись к себе, Фокин просмотрел собранные материалы. Никаких данных на Карданова, Остапенко или Иванова получить не удалось. Эти люди не рождались, не прописывались, не получали паспорта и водительские удостоверения, не становились на учет в военкомате, не платили налоги, не лечились в поликлиниках, не страховали имущество, не клали деньги в сбербанки и не получали кредиты… Официально они не существовали.

    Зато телефон, по которому звонил многоликий невидимка, оказался вполне реальным. Как и его владелица.

    Смулева Мария Евгеньевна, двадцать девять лет, бывшая стюардесса, не замужем, не судима, на оперативных учетах не состоит. До недавнего времени имела постоянного любовника, сейчас живет одна. Несколько дней назад у нее объявился мужчина с приметами Карданова. И сразу обстановка вокруг нее стала напряженной: две драки во дворе одна за другой, визит неизвестного, личность которого еще устанавливается, какие‑то криминальные типы, наблюдающие за домом…

    Фокин связался с дежурным.

    —  Утром мне нужна группа экстренного реагирования. В шесть ноль‑ноль жду командира на инструктаж.


    * * *

    Маша отправилась спать, Макс и Веретнев устроились на кухне. Макс, кособочась, достал из бара бутылку «Джека Колсона», проковылял к холодильнику за льдом.

    —  В спину? — спросил опытный Слон. — Палкой?

    —  Кастетом. Трое. По повадкам — профессионалы. Макс разлил виски по стаканам, набросал побольше льда.

    —  Говнюки они, а не профессионалы, — презрительно скривился Веретнев. — Втроем на одного, а дела своего не сделали.

    —  Тоже верно…

    Карданов побалтывал стакан. Ему нравился перестук ледяных кубиков, которые медленно таяли, охлаждая и разбавляя желтую сорокаградусную жидкость, отчего более отчетливо проявлялся вкус распаренного ячменного зерна. Он сделал пробный маленький глоток. Вкус ячменя проявился еще недостаточно.

    —  Говнюки, — повторил Веретнев и, не вдаваясь в тонкости дегустации, отхлебнул половину своей порции. — Так кто это был? Чего хотели?

    Макс подумал, пожал плечами.

    —  Люди из прошлого. Я никого из них не знаю. А хотели отвезти меня куда‑то.

    —  Это связано со взрывом? Карданов снова пожал плечами.

    —  Может, месть? Автобус взлетел на воздух из‑за моего чемодана.

    —  Вряд ли… Если месть — зачем куда‑то везти? Всадили бы пулю — и все. Кстати, а что должно было быть в этом чертовом чемодане?

    —  Деньги. Много денег.

    Веретнев допил свое виски.

    —  А оказалась бомба… Как там моя тачка? Он встал, подошел к окну, прислонился лицом к стеклу, отгородившись ладонями от света.

    —  Какой‑то тип гуляет с собакой уже почти час. На таком морозе. Странно.

    Алексей Иванович вернулся на место, покрутил пустой стакан с обтаявшими льдинками. Макс хотел долить, но Слон закрыл стакан ладонью.

    —  Водка есть? Обычная русская водка?

    Макс достал из холодильника початую бутылку кристалловской «Столичной», нашарил кусочек копченой колбасы, порезал хлеб. Водка требовала закуски, соленых помидоров, тостов, звона стаканов и откровенности. Того, чего не требуют ни виски, ни джин, ни коньяк.

    Веретнев налил полстакана, выпил, крякнул, занюхал хлебом и зажевал колбасой.

    —  Ну вот, совсем другое дело, — удовлетворенно подвел итог он. И неожиданно спросил: — А где тот чемодан, который с деньгами? И почему их два одинаковых с такой разной начинкой?

    Макс пожал плечами в третий раз.

    —  Я же работал в особой экспедиции ЦК КПСС, спецкурьером — возил охрененные деньги нашим зарубежным друзьям. Последний полет пришелся на августовский путч девяносто первого. Я, как всегда, получил чемоданчик, сел в самолет, а его вернули…

    —  Выходит, ты вез не деньги, а бомбу?

    —  Выходит, так…

    —  А кто тебе передавал чемодан в тот раз?

    —  Всегда передавал Евсеев — ответработник ЦК. Он руководил экспедицией…

    —  И в тот раз все было как всегда?

    —  Пожалуй. Хотя… Приходил какой‑то эксперт из разведки, расспрашивал о дворце борсханского диктатора: размеры комнаты приемов, материал стен, расположение мебели, ну и так далее… Суки! Они рассчитывали убрать Мулая за счет моей шкуры!

    —  Жертва пешки — дело обычное. — Глаза Веретнева сузились.

    Он задумчиво глянул на Макса, покатал пустой стакан.

    Помолчал.

    —  Тут и думать нечего, — сказал он наконец. — Настоящий чемодан у этого сукиного сына. У Евсеева. Сколько там должно быть валюты?

    —  Под миллион баксов, может, и больше.

    —  Нормально! — Веретнев даже присвистнул. Наступило молчание. Макс прихлебывал виски, Слон пил водку. Разнородные напитки, несопоставимые традиции… Они не чокались и не говорили тостов. Веретнев вновь выглянул в окно.

    —  Этот, с собакой, еще гуляет… Ну ладно, дело его. Заодно мою машину постерегут… А ты что сегодня делал?

    —  Искал работу. Хотел наняться в службу охраны. Но нигде не берут.

    —  Кстати, о работе. — Веретнев потер виски. — Я‑то за этим и приехал. Тобой интересуются наши. Центр. Похоже, собираются вернуть на службу.

    —  С чего это вдруг? — удивился Макс.

    —  Не знаю. Днем ко мне заехал лейтенант от Яскевича — он курирует Западную Европу. Спрашивал, где тебя найти. Я сказал, что жду звонка. Они наверняка сели на линию и теперь знают адрес.

    —  Что ж… Предложат — посмотрим. В начале третьего ночи за окном послышался приближающийся шум двигателей. Макс погасил большой свет и включил галогенный светильник, установленный низко над столом. Из кухонного окна ничего увидеть не удалось. Макс прошел в комнату, окна которой выходили на другую сторону. Обошел кровать с тихо посапывающей Машей. Терпко пахло ее духами. Он подошел к окну. Почти неразличимые в темноте, два джипа с выключенными фарами стояли у въезда во двор — на полированной поверхности машин отражался свет одинокого фонаря, — затем отползли за трансформаторную будку. Двигатели смолкли. — Ну что там? — спросил Веретнев, когда Макс вернулся.

    —  Похоже, это мои знакомые. В усиленном составе.

    —  Вряд ли они сунутся в квартиру, — сказал Слон и полез в задний карман. — Подождем утра, там видно будет. Но на всякий случай…

    На белую скатерть лег миниатюрный «фроммер‑бэби».

    —  Твоя ручка при тебе?

    Макс покачал головой.

    —  Куракин забрал перед самым взрывом. А теперь где она…

    Слон удивленно покрутил головой.

    —  Утратил секретное оружие? Она же небось дорогая…

    —  Как ракета «Томагавк». Экспериментальные технологии, материалы следующего века. Их сделали всего несколько штук. Встроенный механизм самоуничтожения — микромина с радиовзрывателем… Получал каждый раз под расписку…

    —  Раньше загремел бы под трибунал, без вопросов.

    —  Точно, — согласился Макс и зевнул.


    * * *

    Порог бедности начинается в сотне метров от Казанского вокзала, у бесплатной «Гороховской кормилки». Мощная бетонная буква П («порог», значит, или «п…дец всему», как считают некоторые) — это арка, ведущая во дворик, где каждое утро в десять часов по московскому времени собираются отрыгнутые столицей человеческие особи. Их здесь не меньше трех десятков, как правило, пожилых, с испитыми лицами, обвисающими книзу складками, с искривленными ногами, резкими, простуженными голосами. Это бомжи.

    Нищета только издали кажется чем‑то однородным и равномерным. Стоит пройти под этой аркой и оказаться во дворике «Кормилки», как убеждаешься, что и среди бомжей имеется своя «элита» и «номенклатура». Кормятся здесь в основном обладатели бесплатных талонов Красного Креста. Где такие талоны выдаются и за какие заслуги, для многих остается загадкой. «Талонщики» кучкуются поближе к дверям, у них свой крут интересов, свои разговоры, свой взгляд на окружающую действительность. Те, кто талонов не имеет, стоят в сторонке, ждут, когда отобедают первые, чтобы потом ловить не зевать свой бесплатный шанс. Все, что осталось в котлах и противнях после «талонщиков», выдается желающим в порядке живой очереди. Человек на десять‑пятнадцать обычно хватает.

    Бомж Зимуха всегда стоял в живой очереди, талоны он видел только издали, и это было закономерно, поскольку Зимухе никогда в жизни не везло. Вот и сегодня, когда от окошка раздаточной его отделяли как минимум четыре обтертых спины, послышался характерный металлический звук — это черпак скреб по дну котла. Тут же раздался голос: «Суп закончился». Через две спины закончилась гречневая каша. Когда Зимуха подошел к окошку, широкомордый мужик в замызганном белом переднике отвернулся от него и крикнул куда‑то в темные недра кухни:

    —  Ли‑из! Хлеб еще остался?

    —  А где ж!.. — прилетело из темноты.

    —  Хлеба тоже нет. На сегодня все, — проворчал мужик и захлопнул окошко.

    Очередь сдержанно заматюкалась, заныла и стала расползаться. Зимуха был разочарован. Вчера утром он слопал два надкусанных маковых рулета, которые подобрал в вокзальном буфете, и с тех пор не ел ничего. Ночь, проведенная на общем балконе недостроенного дома, не прибавила ему сил — часов до трех Зимуха прислушивался к гудению и мучительным всхлипам в своем желудке, а под утро ударил сильный мороз и ни о каком сне уже не могло быть и речи.

    Зимуха вышел во дворик и постоял, соображая, куда ему направиться.

    —  Зим, пошли на свалку шабашить, — ткнул его в плечо Мотя, которому в это утро тоже ничего не обломилось. — Вечером там, говорят, четыре «МАЗа» разгрузили. А?..

    Нет, на свалку Зимуха не пойдет. Там, конечно, много всякой полезной ерунды типа смесителей или унитазных поплавков, которые можно загнать дедам, торгующим мелочевкой на «блошином» рынке. Но на тех же свалках чуть не ежедневно случаются стычки, начинающиеся с обычного спора: «Я первый нашел!» — «Нет, я!» — и заканчивающиеся массовыми побоищами и даже поножовщиной. Зимуха не любил всего этого. Наверное, он считал себя еще недостаточно опустившимся.

    Он вышел из дворика и, запахнув изодранную болоньевую куртку, которая в далеких шестидесятых была последним писком моды, а теперь почти сгнила и потемнела, пошел по направлению к вокзалу. Зимуха загадал, что если через сто шагов не придумает ничего путного, то отправится на товарную и будет разгружать мешки с мукой или грузить доски — что дадут. Работа тяжелая, но другой возможности срубить рублей пятнадцать‑двадцать без воровства и поножовщины нет.

    Зимуха шел и считал и насчитал, кажется, девяносто семь или девяносто восемь, когда вдруг услышал над ухом:

    —  Глухой, что ли?..

    Он остановился и поднял голову. У крыльца продуктового магазина стоял невысокий молодой человек в черной куртке. Он смотрел на Зимуху, и лицо у него было по‑крестьянски серьезное, сосредоточенное, а в руках он держал пакет, с которым, видно, только что вышел из магазина.

    —  Что застыл? — сказал он. — Иди сюда, говорю. Не бойся.

    —  Ты меня? — уточнил на всякий случай Зимуха, ткнув себя пальцем в грудь.

    Парень тихо ругнулся в сторону, что было справедливо расценено Зимухой как положительный ответ. Он подошел ближе.

    —  Заработать хочешь? — спросил парень. Зимуха слегка насторожился, промычал:

    —  Ну‑у, это… А что?

    —  Что‑что. Деньги, конечно. Поможешь дело одно провернуть. Это на полчаса, не больше. Цементу надо набрать на стройке…

    По Казанскому давно ходили легенды о банде некоего Паши, которая занималась отловом бомжей с последующей их переработкой в донорские почки, селезенки и другие полезные органы. Говорили, что после того, как французские медики где‑то там у себя сумели пришить одному типу донорскую руку, теперь в ход идут даже конечности, ничего не пропадает. Все это брехня, конечно, Зимуха понимал. Тем не менее смертность среди бомжей была высокая, и не только из‑за болезней, холодов или каких‑то «внутренних» разборок. Он сам видел Шилу и Бабкина, раздавленных дрезиной на запасных путях. Свои это сделать не могли; но ведь кто‑то сделал? И сделал скорее всего просто так, со злости или из любопытства.

    Но этот парень не был похож на какого‑нибудь изверга или маньяка. Точно. Зимуха присмотрелся к нему и понял: обычный парень. Серьезный такой. И дело у него серьезное: цемент надо набрать. Ремонт, наверное, дома затеял, плитку кладет, чтобы красиво было. Бомжей иногда просят умыкнуть что‑то со стройки, цивильным самим лезть туда влом, да и грязно. Клыш на прошлой неделе за ворох каких‑то реек полсотни рублей получил, это уже настоящий бизнес.

    —  Ладно, — сказал Зимуха. — Хорошо. Сколько положишь?

    —  Сколько положу, все твои будут, — сказал парень. — Идем.

    Они прошли два квартала, потом еще два, причем Зимуха успел разглядеть у него в пакете примерно треть батона вареной колбасы, и половинку ржаного хлеба с треснувшей корочкой, и банку с консервированной капустой, и… точно, это была бутылка, ноль‑семь, зелено‑белая этикетка с темным золотом. «Московская». Зимухин желудок под курткой издал протяжный вопль — парень услышал, наверное, покосился на Зимуху.

    —  Жрать хочешь, что ли? — спросил. Зимуха не стал мяться и сказал прямо:

    —  Ага.

    Они подошли к переулку, заставленному кривыми строительными заборами с козырьками и табличками «Реставрацию проводит СУ такое‑то», в дальнем конце которого еле‑еле проглядывал стеклянный краешек универмага «Московский».

    —  Здесь, — сказал парень, легко отодвигая одну штакетину. Видно было, он не первый раз сюда ходит. — Полезай.

    Зимуха первый пролез в щель, парень последовал за ним. Здесь стоят дома старого московского предместья, неведомо кем и когда выстроенные; реставрационные работы велись не первый год, но как‑то не слишком бойко, а после Нового года строители сложили свои пожитки, погрузили бытовки на тягачи и вообще отсюда смылись. Здание, у которого оказались Зимуха со своим провожатым, было обскоблено до кирпичей и дранки, вместо крыши вверху торчали крест‑накрест потемневшие от снега доски, внизу валялись кучи строительного мусора. А в глубине, за обломками лестничных маршей, высился похожий на ракету цементный бункер.

    —  Видишь? — спросил парень.

    —  Вижу, — сказал Зимуха. — Но оттуда, наверное, весь цемент вывезли.

    —  Не боись. На нашу долю тоже осталось кое‑чего… — Парень оглянулся на дом. — Водку пьешь? Колбасу ешь? Зимуха от неожиданности отвесил мокрую нижнюю губу.

    —  Ну это… Конечно.

    —  Молоток, — похвалил его парень. — Как зовут?

    —  Зимуха.

    —  А что, человеческого имени у тебя нет?

    —  Есть, почему же… — Зимухе стало вдруг стыдно. — Георгием меня зовут. Жора то есть.

    —  Другое дело. А меня зовут Василий. То есть Вася. Руки ему, правда, Вася не подал. В одной он держал пакет, а другую прятал в кармане куртки.

    —  Холодно, — сказал он, поежившись. — Пошли, Жора, примем по сто пятьдесят сначала. И пожрешь… Чтобы ветром не унесло.

    Это была в высшей степени здравая мысль. Они вошли внутрь дома, здесь были только мусор и голые перегородки да в одной из комнат по углам насыпаны невысокие холмики из засохшего раствора, притоптанные сверху, там остались ровные следы от лески и вмятины от пальцев. Зимуха вдруг вспомнил, как это называется у строителей: «маяки».

    Вася остановился в одной из угловых комнат, здесь лежали крашеные полусгнившие доски. Он достал из пакета газету, расстелил ее на досках, поставил банку с салатом, разложил колбасу и хлеб. Потом появилась бутылка. «Московская», сорок «оборотов», языкастые орлиные головы на акцизной марке грозно таращатся в стороны. Настоящей водки Зимуха не пробовал очень давно, полгода, а может, и год. Если человеческое милосердие иногда снисходит до того, чтобы накормить бомжа свежей горячей едой, то предложить тому же бомжу качественной водки оно не считает нужным. Пили на Казанском чаще всего самопальную брагу (варенье крали на дачах или в городских подвалах), иногда желтоватый технический спирт, от которого во рту начиналась судорога, и через это дело многие поумирали.

    Пока Зимуха смотрел и радовался, Вася успел нарезать колбасу и хлеб и теперь ковырял снизу перочинным ножиком крышку банки с салатом.

    —  Погоди, — сказал Зимуха. — Это надо не так. Он взял у Васи банку, установил ее хорошенько на доску и, выбрав нужную точку на крышке, надавил сверху своим острым локтем. Здесь нужна только ювелирная точность, никакой силы. Крышка бесшумно вогнулась, края ее сорвались с банки и задрались вверх.

    —  Молоток, — похвалил снова Вася.

    Он уже держал в руке распечатанную бутылку «Московской». Заводчики налили от души, под самое горлышко, на поверхности плавали два крошечных пузырька, слитые воедино, как орлы на акцизной марке.

    —  Значит, Жора, за знакомство, — сказал Вася. Он сделал длинный глоток, на горле запрыгал кадык, жидкость закипела в бутылке.

    Потом бутылка перешла к Зимухе, Зимуха тоже отпил, у водки был вкус сырого зерна и жаркого сухого огня, у него даже дух захватило, как это все‑таки здорово — настоящая водка. Он поставил бутылку на доску, натолкал в рот хлеба, колбасы и салата, вспомнил широкомордого работника «Гороховской кормилки» и еще хлеба сверху натолкал.

    А тут Вася ткнул его в бок, показывает открытую пачку «Явы»:

    —  Будешь?

    Почти полная пачка, и фильтры на концах белоснежные, а не коричневые и не черные, как у окурков, которые Зимуха обычно подбирает на тротуаре.

    Счастье, оно ведь такое маленькое бывает, скукоженное, и все равно — счастье. Наверное, это и был звездный час Зимухи, самый счастливый момент его бродяжьей жизни. В желудке водка, во рту хлеб‑салат‑колбаса еле помещаются, а перед ним стоит еще водка, и еще колбаса, а когда он прожует, то достанет сигарету из пачки, и там почти незаметно будет, что что‑то убыло.

    —  Спасибо, — сказал Зимуха, глуповато улыбаясь. Он вдохнул полной грудью дым, а потом выдохнул. Перед глазами все поплыло, стало тепло и приятно. Он готов был расцеловать этого парня с угрюмым, по‑крестьянски серьезным лицом.

    Вася кивнул, глядя в окно, — не за что, мол.

    —  А цемент, наверное, для ремонта? — с несмелой развязностью спросил Зимуха. — Плитка там, стяжка, да? Вася взял бутылку, сунул ему в руки.

    —  Пей и жри, не болтай.

    —  А ты?

    —  Я потом.

    Добрая душа! Зимуха не заставил себя уговаривать. Второй глоток, потом третий. В голове покатились, зазвенели колесики. Обожженный язык настойчиво требовал общения.

    —  А я ведь тоже когда‑то работал на стройке. Вон ту самую громадину, универсам этот… «Московский», — Зимуха проглотил, почти не жуя, огромный кусок колбасы. — Это мы строили. Финский кафель в подсобках… Через мои руки его столько квадратных километров прошло… Белый, как Снегурочка. Этот кафель днем с огнем тогда было… По четвертному за ящик, эх!.. Как я загудел тогда, ё‑о‑о… А? Что?

    Под нос Зимухе ткнулось прозрачное горлышко — пей! Вася смотрел исподлобья, над бровями изогнулись морщинки. Сам не пьет, брезгует, наверное, после бомжа‑то… Но хоть не говорит ничего, не обижает. Воспитанный. Зимуха глубоко запрокинул в себя бутылку, чувствуя, как теплым винтом стекает по пищеводу зелено‑белая «Москов‑ская».

    —  Нет, Ва‑ась… ты неправильно на все это смотришь, честно. Ты хороший чело… век. Не хмурься так, Вась. Я ведь универсам этот… «Московский», да? Я его строил! Хочешь, я тебе тоже плит… ку эту выложу на кухне от и до? До потолка! И в ванной, и в туалете, везде?.. А? Вась. У меня ведь руки… — Зимуха с преувеличенной осторожностью, тщательно целясь, поставил бутылку на доску, поднял грязные ладони с растопыренными пальцами, громко икнул. — Золотые! У меня четвертый раз… ряд, Вас‑сь!

    —  Молоток, — сказал Вася довольно хмуро.

    —  Я такое могу!.. Хочешь плит… ку? — пьяно вопрошал Зимуха. — До потолка!

    Вася молчал. Конечно, хочет. Кто ж в наше время не хочет плитку?

    —  Правильный ты человек, Вась. Серь… езный. Ты хочешь, чтоб… красиво. У тебя лицо такое хмурое. Не хмурь… ся, пожалста. Ты все правильно делаешь. У тебя курт… ка. Эти… джинсы, да? Квартира. Девуш… ка, да? Все серьезно. Все красиво…

    Зимуха вдруг понял, что сейчас заплачет, нет, он уже плачет, сидя жопой на грязном земляном полу, поджав ноги. Он смотрит и видит себя как бы со стороны, как в кино: жалкий придурок, отброс, развалина. Почему он раньше себя не видел? Вот рядом стоит Вася, Василий, хороший правильный человек, как все нормальные люди, он тоже смотрит на него, на Зимуху, внимательно так. Хмурится. Видно, тоже думает, какой Зимуха отброс.

    —  Но я ведь не всег… да такой был. Вась. Я еще могу… Как ты. У меня ведь тоже… Девушка. То есть… Жена. В Сызрани жена. — Зимуха потянулся за бутылкой, неловко оп‑рокинулся на спину. Медленно встал, посмотрел кругом, вспомнил, почему он здесь оказался. Бутылка, ага. Зимуха схватил бутылку за горлышко, отпил.

    —  Так, наверное, жена твоя в Сызрани дает кому попало

    —  долетел до него Васин голос. Вася уже не хмурился, даже улыбался немного, у него мелкие зубы, чуть черненные по краям никотином. — Она там трахается, а ты здесь бомжуешь, дурак.

    Зимуха повесил губы, ответил тихо:

    —  Не.

    Улыбка стала еще шире.

    —  Точно тебе говорю.

    —  Не… правда. — Зимуха помотал головой, качнулся на нетвердых ногах. — Ты ее не знаешь… Она такая… — Он попытался представить свою жену, которая в далекой Сызрани, запах домашней готовки, обои в синий колокольчик, воскресную уборку. А водка почему‑то показалась Зимухе невкусной и гадкой. — Она совсем другая, Вась… Совсем.

    И ты знаешь что?..

    Зимуха поставил бутылку на место. Он вдруг все понял.

    Понял, как надо жить дальше и что делать. До него дошло.

    Прямо просветление какое‑то.

    —  Все будет по‑другому, Вась! — Зимуха принялся загибать пальцы. — Я принесу це… мент. Раз. Я положу плитку. Д… ва. День и ночь буду работать… пока все не сделаю. Ровно, шов в шов, и мелом затру сверху. Ты мне деньги… заплатишь, Вась, да?

    Он с робкой надеждой посмотрел Васе в рот. Мелкие черненые зубы обнажились в два длинных ряда. Вася широко доброжелательно скалился.

    —  Пять тыщ, — сказал он.

    —  Пять тыщ! Ты правильный че… ловек! — обрадовался Зимуха. — И ты знаешь что? Я куплю курт… ку. Три. Ботинки. Четыре. Билет в Сыз… рань. Пять! Я ведь этот… универмаг. «Московский»! Да, это… я! Сам! У меня ведь четвертый раз… ряд! Я что хочешь положить могу! А в Сыз… рани… Там работы немерено! Жена, скажу, прости! Будем жить дальше. Добра… наживать… Пятьсот рублей? А, Вась!..

    —  Ладно, ладно, — посмеивался Вася. — Вот за это и выпей. Давай, до дна.

    Он протягивал Зимухе бутылку, там еще на два добрых глотка, рука у Васи была в перчатке, он замерз, что ли? Ясное дело, не пьет, потому и замерз. Зимуха начал отнекиваться, одному, мол, впадлу, зачем? Но глаза Васины сузились, на лбу снова собрались морщинки, лицо стало злым.

    —  Пей, Жора, — процедил он сквозь зубы, и Зимуха опечалился: вот, человека обидел, не надо было отказываться.

    Он взял бутылку и стал пить. Последняя, думал Зимуха, ввинчивая в желудок обжигающую отраву, вот ей‑богу последняя. Все. Хва… тит. Цемент, плитка, жена, Сызрань… Дом. Жизнь, значит…

    Вася в это время достал из кармана куртки какую‑то ручку из темного дерева, покрутил в руках и протянул ему, будто хотел подарить, чтобы он мог написать жене письмо о своих жизненных планах. Последние капли падали Зимухе на язык, нутро бутылки отзывалось тонким стеклянным эхом.

    И вдруг горло обожгла резкая боль, словно он проглотил кусок стекла. Зимуха с искаженным лицом оторвал бутылку от губ, она упала и покатилась. Судорога скрутила шею, опустилась ниже, прошла до самых пяток, выжимая из тела жизнь, как воду из мокрого белья.

    —  Ах‑хрррр… — прохрипел Зимуха, оборачиваясь корпусом к Васе и одновременно оседая на земляной пол. Он только сейчас заметил, что глаза у Васи тоже мелкие, с червоточинкой. Очень внимательные.

    Ноги подогнулись, и Зимуха упал, опрокинув доску с остатками угощения. Вася сделал шаг в сторону, чтобы тот его случайно не задел во время агонии. Затем присел на корточки, уперев руки в колени. Он жадно наблюдал.

    Кожа на Зимухином лбу чуть дернулась. Зрачки беспорядочно забегали, улетели под лоб и остановились там.

    —  Сызрань тебе… — пробормотал Вася. — Вот и приехал…

    Зимуха был мертв. Стрелка вошла под подбородок и уперлась, видимо, в кость, снаружи осталась небольшая ее часть, около сантиметра. Казалось, она сделана из льда — только самый кончик был темного металлического цвета, как слегка прикаленная игла. Ни капли крови.

    Савик не удержался, тронул пальцами темный кончик, тут же отдернул руку. Стрелка утрачивала твердость, превращалась во что‑то мылкое и скользкое на ощупь. Мерзость…

    Савик достал платок, тщательно вытер пальцы. Потом, не вставая с корточек, достал сигареты и закурил. Он сдувал дым в сторону, внимательно смотрел и ждал, что будет дальше. Со стрелкой ничего не происходило, она как торчала, так и продолжала торчать. Но Зимуха лежал мертвее мертвого, в овальном окошке на золотом ободке ручки появилась цифра 6, и мир вокруг Савика переворачивался с ног на голову. Или, точнее, — становился перед ним на четыре точки.

    Ручка работает. А Савик может ею пользоваться. Он только что убил человека, а теперь сидит и курит. Руки не дрожат, температура не подскочила. Он — может.

    Стрелка постепенно таяла, как сосулька, торчащий наружу конец отломился и упал, скатившись в ложбинку под Зимухиным кадыком. Савик наклонился над трупом, от которого исходил тяжелый запах немытого тела. Он боялся что‑то пропустить.

    Остаток стрелки превратился в беловатую пену, но и она тут же испарилась. И прокол почти не заметен. Маленькая розовая точка на коже. Нет, даже не точка… Она побледнела и пропала на глазах. Вообще ничего!

    С сигареты на шею трупа вдруг упал столбик пепла, рассыпался. Савик поспешно сдул его в сторону.

    Все… Ни пепла, ни стрелки, ни раны. Вот это фокус! Но главный фокус состоит в том, что, если даже придирчивая медицинская комиссия начнет исследовать тело бомжа, она ничего не найдет! Савик был в этом уверен на сто процентов. Потому что хитрая ручка предназначена не для бомжей, которые на хер никому не нужны, и не для ларечников, которые тоже никакой ценности не представляют, а для очень влиятельных и могущественных людей, чья внезапная смерть становится новостью номер один на всех телевизионных каналах. И тот, кто показывает эти фокусы, должен наверняка знать, что их секрет так и останется нераскрытым!

    Савик встал, осмотрелся. Подошел к окну, выглянул. Никого. Где‑то далеко пропел электрическим голосом троллейбус. Савик надел перчатки, поднял бутылку и разбил ее о стену. Колбаса, хлеб… Это не улики, к тому же бродячие собаки наверняка все это слопают. Может, и до Зимухи доберутся. Да, не суждено этому бомжу начать жизнь заново, вернувшись в свою Сызрань. Зато он, Савик… У него впереди новая жизнь. Это точно. Пора испытаний прошла.

    Савик вышел из дома, пролез через дыру в заборе, вышел на улицу и не спеша побрел к станции метро той же дорогой, которой он вел Зимуху на заклание. Он смотрел по сторонам, и все казалось ему другим, чем час назад. Все изменилось. Все здесь стало его. Или скоро станет.


    * * *

    У Вьюна во рту звонко щелкала одубевшая за ночь жевательная резинка.

    —  Хватит чавкать, — бросил ему Ринат. — Закрой пасть. Вьюн выплюнул жвачку в окно, широко, по‑собачьи, зевнул. Крепыш спал, положив голову на рулевое колесо и повернув к Ринату поглупевшее лицо со сложенными «восьмеркой» губами. Двадцать минут назад, когда свет набрал достаточную силу, они покинули насиженную позицию за трансформаторной будкой и заехали в соседний двор, откуда просматривается шестой подъезд. Татарин, Биток и Лях уже находились там, внутри, рассредоточившись между этажами. Второй джип с Белым за рулем стоял в противоположном конце дома, у первого подъезда.

    Ринат открыл дверцу, набрал в руку снег и сунул Крепышу за шиворот. Вьюн сонно загыгыкал на заднем сиденье. Крепыш резко дернулся, выматерился и вытаращил на Рината дикие осоловевшие глаза.

    —  А‑а?!. Чего?!

    —  Хватит спать, — сказал Ринат. — А то опять обосретесь.

    Он достал телефонную трубку и ткнул мокрым от снега пальцем в клавишу памяти.

    —  Татарин?

    —  Чего? — раздалось из трубки. — Ты, Ринат? Слышь, да? Чего?

    —  Не уснул?

    —  Хрен тут уснешь, ага. Народ начал ходить, косятся. Я вроде в щитке ковыряюсь, ребята ходят вверх‑вниз. Стремно, слышь, да?

    —  Выход на крышу проверили?

    —  Ага. Порядок, слышь, да?

    На этот раз Ринат придумал нестандартную схему: ребята выведут «объект» через крышу и спустят прямо к джипу в первый подъезд. Даже если им придется пошуметь, все внимание будет сосредоточено на другом конце дома.

    —  Смотри не ошибись… Затем Ринат позвонил Белому.

    —  Але, Белый. Не спи, замерзнешь.

    —  Все нормально, — буркнул тот в ответ. Ринат видел, как из пятого подъезда выполз рыжий, затеявший вчерашнюю драку. Лицо у него было опухшее, с просинью, чуб безжизненно повис. Рыжий долго возился с ключом, отпирая дверцу своего «Рэйндж‑Ровера». Мрачно оглядывался по сторонам.

    —  Вот сука, — хрипло процедил Крепыш. — Всю малину обосрал. Из‑за него целую ночь здесь торчим… Убил бы гада!

    Вскоре машина завелась, окутавшись легким облачком выхлопных газов, и укатила прочь. Под скатами вкусно похрустывал утренний лед.

    —  А на хрен вообще… — подал было голос Вьюн, собираясь, видимо, выразить свое отношение ко всему происходящему, но Ринат вдруг выпрямился на сиденье и бросил, как выстрелил:

    —  Тихо!

    Из‑за дома резво выкатил на подъездную дорогу светло‑голубой, довольно обшарпанный «рафик». Стекла были забраны горизонтальными перекладинами, издали напоминающими жалюзи, внутри ничего не разглядеть — зато сбоку от водителя окно было чистым и прозрачным. Водитель был одет в куртку с камуфляжной окраской.

    Микроавтобус притормозил у шестого подъезда, задние дверцы резко распахнулись, и оттуда, как парашютисты из транспортного «Ана», посыпались одинаковые фигуры в грязно‑белых комбинезонах «Снег», в черных масках и с короткими автоматами наперевес. Они хорошо знали, что надо делать: без крика, шума и суеты первая пятерка вбежала в подъезд, «рафик» неторопливо покатил дальше, Ринат протер глаза: не привиделось ли с недосыпу?

    —  Гля, это чего? — неуверенно пробормотал Крепыш.

    Очевидно, он тоже не был уверен, что все увиденное происходит в действительности.

    Ринат схватил мобильник, воткнул палец в клавишу. Руки дрожали, пальцы оставляли на трубке влажные отпечатки.

    —  Татарин, тревога, менты…

    Закончить фразу он не успел. Дверца распахнулась, приклад автомата въехал ему под ребра, враз сбив дыхание и отбив охоту сопротивляться. Жесткая рука вцепилась в ворот пальто и одним рывком вырвала бригадира из машины, как редиску из сырой земли. Многоэтажный дом накренился, перевернулся, покрытый льдом асфальт вздыбился и со всего маху ударил Рината, так что екнули внутренности и помутилось в голове. Тяжелый башмак придавил шею, жесткий срез стального ствола больно уперся в затылок.

    —  Вы что, волки позор… — Истерический крик Вьюна оборвался на полуслове, и он тоже тяжело впечатался в землю. Рядом бездыханно скорчился Крепыш, а у первого подъезда столь же сноровисто распластали на льду Белого. Каждый получил «расслабляющий» удар, башмак на шею и ствол в затылок.

    Всего за две минуты с самой боевой бригадой «Консорциума» было покончено. Из подъезда вывели Татарина, Битка и Ляха. У всех были в кровь разбиты физиономии.

    —  Этих троих к нам! — скомандовал здоровенный мужик в расстегнутой, несмотря на мороз, куртке.

    Спецназовцы не церемонясь затолкали их в «рафик».

    Шофер бросил на снег окурок и сплюнул. Микроавтобус неторопливо пополз к выезду со двора. — А этих в отделение!

    Рината с его командой и Белым погрузили в невесть откуда взявшийся милицейский «уазик».

    —  Не бойсь, пацаны, — проскрипел Ринат. — Ничего они нам не сделают. Через три часа отпустят!

    Двор опустел. Фокин подозвал стоящих в стороне Сомова и Гарянина.

    —  Пойдем, сделаем свою работу.


    * * *

    На завтрак Маша приготовила омлет. У Макса не было аппетита, да и вообще он не любил яиц. Зато Веретнев с аппетитом умял две порции. Когда пили кофе, раздался длинный звонок в прихожей. Макс поднялся.

    —  Сидите, я открою.

    Веретнев поднялся, сунул руку в карман. Звонок не умолкал. Подойдя к двери, Макс громко спросил:

    —  Кто там?

    Звонок захлебнулся и смолк.

    —  Открывайте! Федеральная служба безопасности, — донесся снаружи жесткий голос.

    —  А документы есть? — Веретнев оттеснил Макса в сторону и припал к глазку. — В открытом виде!

    Потом он открыл дверь. На площадке стоял кто‑то высокий и огромный, словно вставший на задние лапы медведь. В вытянутой руке он держал раскрытое удостоверение.

    —  Можете спрятать документ, товарищ Фокин, — спокойно сказал Слон. — Я подполковник госбезопасности Веретнев. Заходите.

    Фокин вошел, за ним еще двое. В прихожей сразу стало тесно.

    —  Кто Карданов? — спросил майор, безошибочно устремив взгляд на Макса.

    —  Я, — подтвердил тот.

    —  Вам придется проехать с нами.

    —  Вы не поняли, майор, — раздраженно сказал Слон. — Я подполковник ГБ, вот мои документы…

    Слон достал пенсионное удостоверение, но Фокин не обратил на него никакого внимания.

    —  Вы тоже проедете с нами, — как о деле решенном, сказал майор. — Официально вас сюда никто не посылал, поэтому придется объяснить, как вы здесь оказались. А главное — с какой целью.

    Веретнев приуныл. Все правильно: он здесь находится не как представитель могущественного ведомства, а как частное лицо. Крепко пьющий пенсионер с незарегистрированным пистолетом в кармане. Проблем не оберешься…

    И у Карданова испортилось настроение. За ним тоже не стояло никакой могущественной силы. И защититься от обвинения в терроризме будет не так‑то просто…

    В это время в дверь позвонили.

    —  Черт! Я же сказал — никого не пускать! Досадливо морщась, Фокин щелкнул замком. На пороге, отстранив спецназовца, стоял аккуратный молодой человек с пронзительными синими глазами.

    —  Служба внешней разведки, — негромко представился он и поднес удостоверение к лицу великана.

    —  Вы майор Фокин?

    —  Ну и что? — не слишком доброжелательно отозвался тот.

    —  На два слова. — Молодой человек сделал выразительный жест, и они прошли на кухню.

    Сомов и Гарянин переглянулись. Необычайно высокая насыщенность этой квартиры представителями спецслужб показывала, что скорей всего придется уходить ни с чем. Так и получилось.

    Молодой человек что‑то долго втолковывал Фокину, тот лишь отрицательно качал головой и твердил про свое начальство. Тогда разведчик позвонил куда‑то по мобильному телефону, а через несколько минут на поясе у Фокина затиликала рация.

    —  Я понял, товарищ генерал, — мрачно сказал он. — Да. Есть.

    И направился к выходу.

    —  Извините, коллеги, ошибка вышла, — буркнул он. И не удержался, чтобы не съязвить: — Думал, вы чужие шпионы, а вы, оказывается, наши…

    Сомов и Гарянин нейтрально улыбнулись и вслед за шефом вышли из квартиры.

    В половине десятого Фокин вернулся в управление и сразу прошел к Ершинскому. Тот был явно не в духе.

    —  Посмотрите, что получается, Сергей Юрьевич, — монотонно произнес шеф. Монотонность была явным признаком сдерживаемого раздражения.

    —  Вы докладываете, что вышли на след шпиона и террориста, готовите операцию по его задержанию. Я, в свою очередь, докладываю руководству. А оказывается, что вы мешаете работать нашей разведке! Как после этого мы с вами выглядим? Далеко не лучшим образом, майор, далеко не лучшим!

    Ершинский сделал паузу, многозначительно поднял палец кверху.

    —  Там мне уже намекнули: мол, не получится ли так и с «Консорциумом»? Не выльются ли ожидаемые разоблачения крупных экономических преступлений в причинение крупных экономических убытков государству?

    Фокин сжал челюсти. Когда надо что‑то доказать, то каждое лыко идет в строку…

    —  А кого вы доставили в наш изолятор? — не дождавшись ответа, продолжил начальник. — Кто эти трое? И за что они задержаны?

    —  Теперь уже ни за что, — мрачно сказал майор. — Они шли в связке с «брюнетом», а теперь могут представлять интерес только для разведчиков… Ершинский поморщился.

    —  Тогда быстро разберитесь с ними! Или выгони, или передай в милицию! Ясно?

    —  Ясно. — Фокин вздохнул. — Разрешите идти? Вернувшись в свой кабинет, майор вызвал Сомова.

    —  Какой компромат собран на задержанных?

    Следователь пожал плечами.

    —  При них пистолеты. Но с разрешениями: у всех есть лицензии частных охранников.

    —  Все равно вне службы они не имеют права носить оружие! — раздраженно сказал Фокин. — Подготовьте информацию в ГУВД — пусть проверят их контору! Из какой они фирмы?

    —  Служба безопасности «Консорциума»…

    Фокина будто током ударило, но вида он не показал.

    —  Что еще на них есть?

    —  Два баллончика с горчичным газом. У нас он не разрешен, но к уголовной ответственности за это не привлечешь…

    —  Еще?

    Сомов задумался.

    —  Больше ничего не раскопали. Все трое наглые, дерзкие… Уверены, что скоро их выпустят. Особенно старший блатует, Татарин…

    —  Кто?! — На этот раз майор не сумел сохранить невозмутимость.

    —  Татарин, — с легким недоумением повторил следователь. — Это кличка такая… А фамилия Татаринцев. Николай…

    Майор встал.

    —  Пойду погляжу на этого Татарина, — сказал он и полез зачем‑то в сейф.

    —  Мне с вами? — спросил Сомов.

    —  Не надо…

    Отправив своего подчиненного, Фокин позвонил Чуйкову и позвал его с собой. Это было не по правилам: Чуйков работал в другом отделе и никакого отношения к задержанным иметь не мог. Зато Фокин полностью ему доверял.

    Они спустились в глубокий подвал, где находились камеры предварительного задержания, прошли в комнату для допросов. Обстановка здесь была спартанской, чтобы не сказать больше: бетонные пол, стены, потолок, прикрученные к полу стол, стул и две табуретки, голая лампочка и включающийся одновременно с ней вентилятор. Немолодой прапорщик привел Татарина — типичного бандита из «новой волны»: молодой, смуглый, с большим носом, спортивные штаны, кожаная куртка, короткая стрижка, развязные, уверенные манеры. Он как хозяин вошел в комнату для допросов, без приглашения сел на табурет, закинул ногу на ногу.

    —  Ну чо, начальник, второй час сидим, слышь, да? Долго еще мурыжить будете? Мы тут не позавтракавши, ага…

    Фокин так долго ждал этой встречи, что даже не поверил. Он боялся, что не сможет узнать гада, но оказалось, что узнал сразу. Нет, не по лицу, носатому, как у землеройки, и не по быстрым нахальным глазам.

    Гада выдал голос!..

    Знакомые дебильные обороты, употребляемые для связки слова‑паразиты: «чо?», «слышь, да», «ага». Эта манера говорить врезалась в память майора на всю жизнь!

    —  Так когда отпустят, слышь, да? За нами‑то ничего нет, ага…

    Горло перехватил спазм, так что ничего сказать Фокин не мог. Он шагнул вперед и резко взмахнул раскрытой ладонью. Раздался звук, напоминающий удар по мячу на волейбольной площадке. Татарина смело с табурета и отбросило в бетонный угол. Там он и остался лежать без движения, как сломанная кукла.

    —  Ты что, Сергей?!

    У Чуйкова отвисла челюсть.

    —  Это он… Наташку, — с трудом выдавил Фокин. Сиплый голос его был страшен.

    В бетонной комнате наступила жуткая тишина. Каждому стало ясно, что официальный писаный закон здесь действовать перестал, в силу вступил закон мести и справедливости. И каждый знал, чем грозит закончиться такое развитие событий.

    —  Иди, побеседуй с теми двумя, — по‑прежнему сипло сказал Фокин. — Здесь тебя не было, ты ничего не видел и не знаешь…

    —  Аккуратно… Смотри не переборщи, — тихо ответил Чуйков и вышел.

    Татарин пришел в себя, с трудом сел, но его качало из стороны в сторону, и он оперся спиной на шершавый бетон. Смуглое лицо стало белым, как творог.

    —  Волгоградский проспект помнишь? — с трудом выговорил Фокин. — Женщину в бойлерной помнишь?

    Он медленно надвигался на сидящего враскорячку бандита, и тот пытался вжаться в стену, размазаться по ней.

    —  Или думал, я твой поганый голос не узнаю, тварь?! Татарин издал короткий нечленораздельный звук. Оправдываться не имело смысла. Здесь не суд, здесь нет презумпции невиновности, нет ловкого адвоката, здесь не помогут деньги и угрозы. Есть только прошлое, есть спрос за него и есть ответ, который предстоит держать без всяких ухищрений. Все в точности, как на бандитских разборках, которые братва боится куда больше, чем суда.

    Огромная лапа вздыбившегося медведя сгребла ворот кожаной куртки, легко взметнула безвольное тело вверх и швырнула о стену, словно куль тряпья. Гулко екнув внутренностями, Татарин на миг распластался на вертикальной поверхности и медленно сполз на пол. Фокин схватил его за волосы и сильно встряхнул. Послышался скрипящий звук, будто разорвали крепко застроченный шов. Возможно, это лопнула куртка, а может, отрывалась от черепа кожа.

    —  Это была моя жена, понял, паскуда?!

    Татарин судорожно разинул рот, жадно хватая воздух, словно в нервном припадке. Ноги, судорожно подергиваясь, скребли по полу.

    —  Я ни при чем! Я ее пальцем не тронул! Я в машине сидел! И позвонил потом… Все!

    Фокин сжал челюсти, затем поднес к носу бандита огромный кулак. На среднем пальце блестел массивный золотой перстень.

    —  Кто «при чем»? Кто трогал? Кто послал? Вопросы звучали тихо, но страшно. И гипнотизирующий взгляд прищуренных глаз был страшен. Зубы Татарина выбили короткую дробь.

    —  Там были Юрка Маз, ага… И еще один. Лобан, они из группы Директора, что держит Юго‑Запад… Ну и они, это, в бойлерной, значит… Но это им не приказывали…

    —  А что приказывали?

    —  Ну чо… Зашугать… По башке дать, по хребту… И все — слышь, да?

    «По башке, по хребту…» — обыденно употребленные обороты по отношению к Наташе и тому, что с ней сделали, пережгли невидимый канат, сдерживающий руку майора. Раз! Открытая ладонь хлопнула Татарина по уху. В голове у того будто взорвалась граната, на миг он и оглох и ослеп. Потом в одном ухе слух восстановился.

    —  Сейчас я тебе хребет перебью, — донеслось откуда‑то издалека. — Кто вас послал?

    —  Это… Это…

    Татарин беспрерывно сглатывал слюну, словно собирался вырвать.

    —  Это нам не докладывают…

    Новой оплеухи не последовало, очевидно, ему поверили.

    —  Где их искать? Маза, Лобана?

    —  Маз в «Миранде» ошивается. А Лобан не знаю… Но там тоже бывает…

    Майор отошел в сторону. Татарин с облегчением перевел дух.

    —  Ладно, — подвел итог Фокин. — Раз ты сам там не был и все честно рассказал, я тебя, пожалуй, отпущу…

    Бандит с трудом поднялся на ноги, доковылял до табуретки, с облегчением облокотился на стол. Он постепенно приходил в себя и лихорадочно думал — какую подлянку готовит ему проклятый верзила.

    —  Только как ты сам считаешь, — продолжил майор почти дружелюбным тоном, — в морду ты все‑таки заслужил? По совести?

    —  А чо… — Татарин неуверенно взглянул в маленькие глазки майора. На понт берет или как? Если только в морду… Первый раз, что ли…

    —  Ну, в морду, ну… — помялся он. — По совести… Да.

    —  Заслужил, — подтвердил Фокин и без замаха ударил кулаком в челюсть. Перстень хищно впился в кожу. У майора появилось чувство, что он нажал спуск своего «макара».

    Ненавистная харя с бессмысленно вытаращенными глазами отъехала назад, исказилась гримасой боли, побелела, а затем мгновенно налилась красным ссадина под нижней губой.

    —  Все, все, — залопотал Татарин, закрываясь рукой. Но Фокин больше не собирался его бить. Открыв дверь, он вышел в плохо освещенный коридор. Чуйков стоял у соседнего кабинета.

    —  Те двое ничего про Волгоградку не знают, — сообщил он. — Можно еще остальных потрясти, которые в милиции…

    —  Давай съездим, — согласился майор.

    Но в отделении милиции они уже никого из задержанных не застали. Широкое мясистое лицо начальника выглядело растерянным.

    —  С полчаса, как отпустили, — пояснил он. — Нам тут телефоны пообрывали… И из мэрии, и из префектуры, и прокурор… Конкретных претензий к ним нет — никого не убили, не ограбили, не искалечили. Какие основания задерживать?

    Начальник озабоченно потер ладонью потный загривок.

    —  А раз нет оснований — надо выпускать! Мы и выпустили.

    Милиционер криво улыбнулся.

    —  Закон есть закон!

    —  Это точно, — кивнул Фокин и переглянулся с Чуйковым.

    —  И мы своих тоже выпустим.

    Как и предсказывал Ринат Шалибов, все задержанные в тот же день оказались на свободе. Но на третьи сутки Татарин умер прямо в ресторане, за богато накрытым столом. «Инсульт», — определили врачи.


    * * *


    Часть вторая

    В ШТАТЕ ВНЕШНЕЙ РАЗВЕДКИ

    Глава 1

    ЗАДАНИЕ «СЛЕПОМУ» АГЕНТУ

    —  А вот и Максим Витальевич. — Генерал Золотарев шевельнулся в своем «президентском» кресле, напоминающем обитый свиной кожей трон средневекового вождя. — Проходите.

    Вошедший прикрыл за собой дверь. Иван Федорович привычным взглядом окинул подтянутую, собранную фигуру, уверенные движения (кабинеты высокого начальства, видно, неспроста оборудованы двойными дверями, в которых легко запутаться человеку непривычному) и лицо так называемого «закрытого типа» с правильными чертами и чуть тяжеловатым подбородком.

    —  Здравствуйте. — Карданов дипломатично остановился на середине комнаты, не желая провоцировать Золотарева на рукопожатие.

    Справа от генерала, в длинном ряду выстроившихся вдоль стены стульев, сидел в несколько напряженной и угловатой позе невысокий человек лет сорока. На нем был хороший итальянский костюм.

    —  Это Станислав Владимирович Яскевич, руководитель Западно‑Европейского сектора, — кивнул в его сторону Золотарев. — Он тоже хочет побеседовать с вами, если вы не против. Присаживайтесь, Максим Витальевич. Чашку кофе?

    Не дожидаясь ответа, генерал щелкнул тумблером селекторной связи.

    —  Ирочка, три черного, покрепче. — Он поднял глаза на Карданова. Тот, успев поздороваться за руку с Яскевичем, присел на один из стульев у противоположной стены.

    —  Ну что, Станислав Владимирович, тогда перейдем к делу?

    Яскевич, который даже не подозревал, что здесь требуется какое‑то его разрешение, прокашлялся и тихо произнес:

    —  Да, конечно.

    Со стороны все это выглядело респектабельно и даже несколько буднично: рабочее утро в одном из кабинетов бывшего Первого Главка, а ныне Службы внешней разведки, начальник и его команда, отлаженный механизм общения. На самом деле здесь только что была одержана еще одна моральная победа державного типа мышления над кислым интеллигентским чистоплюйством. Ведь генерал‑майор, начальник управления, не должен заниматься поисками и подбором сотрудников — это работа Яскевича, ему за это деньги платят.

    Генерал подвинул к себе папку, где сквозь цветной пластик просвечивали буквы «Карданов М.В.», положил на нее свою ухоженную ладонь.

    —  Я внимательно изучил ваше личное дело, Макс Витальевич, — веско произнес он. — Вы грамотный специалист, имеете высший уровень подготовки, ваша работа в секторе Евсеева оценивалась положительно. Да и крепкие семейные традиции, полагаю, дело не последнее… Ведь так?

    С семейными традициями он явно переборщил. Макс увидел своих родителей только на единственной фотокарточке. И никаких воспоминаний о детстве у него не сохранилось. Но рассказывать об этом не имело смысла, и Макс согласно кивнул.

    —  Так.

    —  Отлично! — Золотарев потер руки и вынул из папки листок компьютерной распечатки. — Сегодняшнее психологическое тестирование и проверку на полиграфе вы про\шли успешно. А потому…

    Генерал доверительно наклонился вперед.

    —  Как вы смотрите на то, чтобы вернуться в разведку?

    —  Я не против, — сказал Макс. Он еще не отошел от ночных и утренних событий. Неожиданный поворот колеса Фортуны резко менял его жизнь. Если бы не эти люди, сейчас бы его допрашивали в камере на Лубянке.

    —  Вот и хорошо. Есть мнение определить вас в Западно‑Европейский сектор. Направление — Великобритания. Английский, надеюсь, еще не позабыли?

    —  Just a little, — улыбнулся Макс.

    Лицо генерала на какое‑то мгновение напряженно застыло. Сам Иван Федорович иностранными языками не владел.

    —  Максим Витальевич говорит, что чуть‑чуть подзабыл, — тут же перевел Яскевич.

    —  Не напрягайтесь, я все прекрасно понимаю, — слегка свысока пророкотал Золотарев, но тут же исправил впечатление доброжелательной улыбкой.

    В дверь постучали. Вошла секретарша с подносом, аккуратно переставляя по ковровому покрытию свои длинные точеные ноги. Золотарев умолк. Вот, кстати, еще одно очко в его пользу. У предшественника секретарша была настоящая грымза, страхолюдина, по слухам, она работала еще в НКВД. То ли дело Ирочка! Золотарев с удовлетворением скользнул взглядом по ее ладной фигурке, согнувшейся над столом, чтобы подать чашки. Знак качества, международный класс. И умница, каких мало. «Скажи мне, кто твоя секретарша, и я скажу, кто ты». Вот так‑то…

    —  Кофе вкусный. Спасибо, Ирина Викторовна, — сказал Золотарев, пригубив свою чашку.

    Ира обернулась у дверей, улыбнулась и исчезла, еле заметно качнув бедрами. Что означал этот жест, знали только она и генерал‑майор Золотарев.

    Генерал, не торопясь, допил кофе, достал красно‑белую коробку «Мальборо».

    —  Угощайтесь, Максим Витальевич.

    —  Нет, спасибо, — покачал головой Макс. — Не курю

    —  Это хорошо. — Золотарев прикурил от настольной зажигалки, выдохнул дым через угол рта, приосанился.

    —  Я ведь не зря упомянул вначале о крепких семейных традициях. — Он смотрел на Карданова из‑за кудрявого табачного тумана. — Почему, например, всегда существовали и существуют профессиональные семейные кланы? Потому что в любой профессии есть особая основа жизни, своеобразная, так сказать, питательная среда… Есть нечто такое, что передается с кровью, с набором хромосом. Этому не выучишься в школе или где‑то еще. Среди этого на‑до родиться и жить. Верно?

    Яскевич кивнул с самым серьезным видом, хотя в душе посмеивался над неуклюжей попыткой своего начальника произнести нечто философское.

    —  Да, конечно, — сказал Макс. Он еще не понимал, куда клонит Золотарев.

    —  Я много слышал о ваших родителях, Максим Витальевич, — продолжал с пафосом генерал. — Всегда преклонялся перед их мужеством и твердой волей. Я знаю, какой тяжелый выбор им пришлось делать тогда, в семьдесят первом. Тридцать лет тюрьмы… Это, конечно, испытание… Которое они выдержали с честью.

    В последнем Золотарев вовсе не был уверен, скорее даже наоборот. На этой неделе аналитический отдел повторно просчитал модель последствий перевербовки Томпсонов и выявил, что провал агентов Касьяна и Тихона в Осло в 1973 году мог быть одним из признаков ведения Томпсонами двойной игры. Мог быть. А мог и не быть. Существуют случайности, не исключены разные утечки, словом, вариантов много. И тем не менее…

    —  И вам тоже было нелегко, Максим Витальевич. Я понимаю. Вы, возможно, даже не помните их лиц, вам было всего пять лет, когда это произошло, верно?..

    —  Конечно, — кивнул Макс.

    —  Вырасти без родителей — это серьезное испытание. Трагедия. Накладывается отпечаток на всю жизнь. Ведь так? Глаза генерала внимательно наблюдали за собеседником из‑за дымовой завесы.

    Макс снова кивнул.

    Золотарев сочувственно покачал головой. И вдруг его лицо озарилось радостью, как будто только что в голову шла интересная мысль.

    —  А хотите съездить в Лондон? — В Лондон? — Максу показалось, что он ослышался. — Конечно. Вы росли и воспитывались без родителей, не видели их столько лет. Разведка в какой‑то мере ответственна за это. Съездите, навестите отца с матерью, поддержите их!

    Макс встал, сам не зная зачем. Он пробормотал:

    —  Конечно, я… Но…

    Неожиданное предложение насторожило Макса. Он прекрасно знал, что даже в Службе разведки загранкомандировки — удел немногих счастливчиков. Лишь малая часть сотрудников сидит в зарубежных резидентурах или время от времени совершает инспекционные выезды, а остальные только мечтают о такой возможности. Ждут ее годами, заваливают начальство рапортами… А Макс только‑только здесь появился и сразу… Память о родителях? Но сентиментальность и альтруизм не свойственны ни одному государственному институту, тем более разведке.

    —  Садитесь, Максим Витальевич. Значит, решили. Генерал явно остался доволен произведенным эффектом

    —  Вы бывали прежде в Лондоне?

    —  Да.

    В восемьдесят девятом он отвез для Компартии Англии триста тысяч фунтов стерлингов.

    —  Это была очень краткая поездка. Час сорок минут в городе, дорога из аэропорта и обратно — вот и все.

    —  Величественная столица, — мечтательно произнес генерал. — Респектабельность, вековые традиции… И совершенно другим, деловым тоном добавил:

    —  Поедете под своей настоящей фамилией, паспорт вам выпишут сегодня же.

    —  А… А какая моя настоящая фамилия? — Макс тоже не был сентиментальным и давно вышел из мальчишеского возраста, но сейчас у него перехватило дыхание, как в детдоме, когда появлялась возможность заглянуть в свое прошлое.

    —  Настоящая для них, для англичан. Вы родились на территории Великобритании и являетесь подданным Ее Величества королевы. Ваша фамилия Томпсон, именно на нее оформлена совершенно подлинная метрика.

    Золотарев усмехнулся циничной усмешкой профессионала.

    —  Если внедрять вас туда на нелегалку — лучшего документа не придумаешь. По всем их законам — вы английский гражданин!

    —  Понятно… — разочарованно протянул Карданов. Генерал не обратил внимания на его тон и продолжил беседу, которая незаметно перешла в инструктаж.

    —  Связь будете поддерживать с нашим резидентом, он второй секретарь посольства, телефоны вам дадут. Анатолий Сергеевич Замойский, оперативный псевдоним — Худой. Кстати, фото родителей у вас остались?

    —  Снимок на фоне Виндзорского дворца. Весна шестьдесят девятого…

    —  Очень хорошо. Это придаст легенде достоверности.

    Яскевич закусил губу.

    Макс дернулся.

    —  Легенде? Значит, свидание с родителями легенда? Впрочем, я так и думал! Но каково тогда основное задание?

    Теперь и начальник управления понял, что допустил непростительную ошибку. Несколько секунд он помолчал, затем одобрительно хмыкнул.

    —  Вы хороший оперативник! — Золотарев улыбнулся. — Но в данном случае легенда и основное задание совпадают. Генерал вздохнул и согнал с лица улыбку.

    —  Вы слышали про тактику «смещенного времени»?

    —  Нет, — ответил Макс.

    —  В средние века один восточный шах разоблачил государственный заговор. Виновным отрубили головы, но для спокойствия деспота надо выкорчевать все корни измены. Зачинщиком был главный визирь, он один знал, куда ведут ниточки предательства, но о его силе и мужестве ходили легенды — даже под пытками он не выдал бы сотоварищей. И тогда шах придумал изощренную хитрость…

    Яскевич отвернулся. Когда‑то давно он сам рассказал эту легенду будущему шефу.

    —  …Визиря поместили в темницу, его окно выходило во двор, где играла маленькая девочка — дочка начальника тюрьмы. Быстро побежало время: день сменялся ночью, ночь — днем. Год проходил за годом. Старели и умирали тюремщики, девочка выросла и вышла замуж, теперь во дворе играли уже ее дети. Однажды в государстве объявили траур: скончался сам шах. Как всегда при смене власти, назревали большие перемены, одряхлевший начальник тюрьмы объявил визирю, что его скоро помилуют, и как бы невзначай поинтересовался: «А что, действительно тридцать лет назад ты сумел организовать такой большой заговор?» И узник рассказал всю правду. Но тут на пороге темницы возник живехонький и даже не постаревший шах: в действительности прошло не тридцать лет, а всего шесть месяцев — бег времени достигался искусством гримеров, уловками наружной стражи и снотворным, добавляемым в пищу визирю. И грянула расправа: с заговорщиков заживо спускали кожу, их детей и жен продавали в рабство, имущество забирали в ханскую казну. А успокоившегося было визиря посадили на кол прямо перед дворцом!

    Генерал замолчал. Внимательно слушавший Макс молчал тоже.

    —  Но ведь сейчас действительно прошло двадцать восемь лет! — наконец сказал он.

    —  Вот именно! — подхватил Золотарев. — Почти тридцать лет прожито за решеткой, все осталось в прошлом, да и есть ли это прошлое, и помнит ли там хоть кто‑нибудь про героических советских разведчиков? Сейчас у них особое состояние, сильнейший психологический кризис, самое время подкатиться к ним с вербовочным предложением. Наверняка англичане так и собираются сделать. А ваш визит перепутает им все карты! Вы — сын, родной человек, который приободрит, придаст сил и поможет продержаться еще немного!

    «Значит, дело в этом, — подумал Макс. — Ни альтруизма, ни сантиментов. Голый прагматизм и холодный расчет». Теперь все стало на свои места.

    —  Вы удовлетворены ответом? — спросил генерал.

    —  Вполне, — ответил Макс.

    Яскевич поднялся, нервным движением одернув свой стильный пиджак. Макс тоже встал. Через широкую столешницу навстречу ему протянулась жилистая генеральская рука. Макс пожал ее; ладонь была сухой и твердой, как вобла.


    * * *

    Веретнев был в одних трусах. Впустив Макса и прикрыв за ним дверь, он коротко бросил:

    —  Не раздевайся. Здесь у меня срач, глядеть тошно… И вообще…

    Он многозначительно обвел пальцем обшарпанные стены, намекая на возможные микрофоны. Макс знал, сколько стоит стационарное прослушивание, и сильно сомневался, что Алексей Иванович может оправдать такие затраты. Но возражать не стал. Подобной манией страдают профессионалы всех спецслужб мира.

    —  Лучше прокатимся куда‑нибудь. Я сейчас. Слон исчез в спальне. Из кухни тянуло пригоревшим салом и густым табачным перегаром. Через минуту Алексей Иванович появился в брюках и пуловере, сунул ноги в ботинки, на ходу вытянул из шкафа видавшую виды куртку и шарф, нахлобучил на голову вытертую кроличью шапку.

    —  Пошли…

    От недавней респектабельности Веретнева ничего не осталось, он оставлял ее дома вместе с длинным темным пальто. На улицу вышел обычный расейский работяга‑пенсионер, еле‑еле тянущийся на выработанную долголетним трудом пенсию.

    В отличие от своего владельца «БМВ» пятой модели выглядел вполне прилично. Это была единственная ценность отставного разведчика. Когда он отпирал дверцу, прохожие смотрели с нескрываемым подозрением: слишком явно вещь и хозяин не подходили друг другу.

    Они поехали в сторону Кольцевой и вскоре оказались на узкой бугристой дорожке, петлявшей между частными гаражами и автомастерскими. Дорожка обрывалась у редкого загаженного лесочка, по левую сторону валялись разбитые кузова легковушек.

    —  Здесь тоже срач, — сказал Веретнев, выбираясь из машины. — Везде срач, куда ни кинь. Но зато здесь некому подслушивать. Пошли, Макс, во‑он до той елочки… С Яскевичем виделся? Чего они от тебя хотят?

    Макс в нескольких словах рассказал. Веретнев слушал рассеянно, в конце кивнул:

    —  Вот и хорошо… Работу нашел, опять мир посмотришь… Только у меня наш разговор из головы не идет. Про чемоданчик с миллионом баксов.

    Карданов махнул рукой.

    —  Где его искать, тот чемоданчик… Лучи заходящего солнца давали заметное тепло. В леске пела какая‑то птичка. Чувствовалось дыхание весны.

    —  Я уже все продумал, — напористо произнес Слон. — Искать надо Евсеева. А на него выходить через наших ребят из бывшей «девятки».
    «Девятка» — сленговое название Девятого управления КГБ СССР, занимавшегося охраной партийных и советских руководителей высшего ранга
    «Прикрепленный» — личный телохранитель (проф. сленг)
    Большие начальники сами по себе к жизни не приспособлены, им обязательно «прикрепленные» нужны. И если он с большими деньгами убежал, то обязательно своего «прикрепленного» прихватил!

    Теперь рассеянно слушал Макс. Его сейчас больше заботила предстоящая поездка и встреча с родителями.

    —  Это не факт, — без особой заинтересованности процедил Карданов. — Голое предположение. Кстати, мне сегодня Золотарев назвал мое настоящее имя. Знаешь какое? Томпсон!

    —  Меньше слушай Золотарева, я его знаю как облупленного! — отмахнулся Слон. — А насчет голого предположения — ты зря!

    Алексей Иванович подошел вплотную и взял Макса под руку.

    —  Я тут повстречался с нашими ребятами, попил водки… У пенсионеров языки, известное дело, поразвязанней. Там слово, здесь… Знаешь ведь, как собирается информация…

    —  Шпионская информация, — пошутил Макс, но Слон шутки не принял.

    —  Ты это брось! Я никогда шпионом не был… Потому что шпион одно, а разведчик — совсем другое!

    —  Ладно, ладно, — примирительно сказал Карданов. — И что дальше?

    —  Вчера к корешу одному зашел, к Женьке Варенцову, он со мной в отделе работал. Посидели за бутылкой, поболтали, вспомнили, как раньше жили, поговорили, кто как сейчас устроился… Женька летом во Франции был с новой женой, поехали в Монако, там море, пирсы, яхты, чистота, щелкает он свою красавицу во всех ракурсах, видит — мужик со спортивной сумкой по сходням поднимается. Морда сытая, загорелая, но — совковая, родная, да еще знакомая!

    Слон многозначительно поднял палец.

    —  Кудлов из Девятого управления, мать его так!.. Эй, кричит, Кудлов! Не узнаешь, что ли?.. А тот морду — клином, отвернулся, поднялся на яхту, зашел в каюту, и все. Через полчаса яхта отчалила. Вот она, я незаметно спер фотку…

    Откуда‑то из‑за пазухи Слон достал лаковый цветной прямоугольник, протянул Максу. Тот всмотрелся.

    —  Красивая…

    —  А я о чем!

    —  Но она моложе его лет на двадцать? Веретнев запнулся.

    —  Кто?

    —  Ну, эта его новая жена.

    —  Да при чем здесь жена! На яхту, на яхту смотри! Действительно, кроме молодой женщины в открытом сарафане, на заднем плане снимка присутствовала роскошная белая яхта среднего класса. Море на снимке казалось не лазурным, а скорее золотистым от косых лучей утреннего солнца, отраженных в спокойной воде. Яхта отходила от причала, оставляя за кормой смятую вспененную дорожку. Вверху на мачте развевался французский триколор. На корме отчетливо выделялись крупные литые буквы: «ALEXANDRA». Под названием яхты стояло еще какое‑то слово или цифры — гораздо мельче, не разобрать. — А при чем тут Евсеев? — спросил Макс. — Да при том. — Алексей Иванович понизил голос. — Кудлов и Злотин как раз и были «прикрепленными» Евсеева! И если кто‑то из этой парочки сейчас в яхтах там раскатывается, то и босс ихний где‑то неподалеку!

    —  Вот так, да? — В голосе Карданова появилась заинтересованность. — А что там мелко написано? Веретнев хмыкнул.

    —  Не читается, я пробовал. Ни в лупу, ни с помощью сканера. При самом большом увеличении это просто пять чертиков или пять каких‑то пятен — не более того.

    Макс вернул ему фото. По краю поля стрелой пронесся облезлый мартовский заяц.

    —  Миллион баксов, Макс, — сказал Веретнев.

    —  Около миллиона, Алексей Иванович, — поправил Макс. — И, судя хотя бы по этой яхте, часть денег уже вложена.

    —  Сколько такая посудина будет стоить? — хрипло спросил подполковник.

    —  Не знаю. Тысяч двести, наверное. Предположим, столько же во Франции стоит приличный дом в пригороде Плюс обстановка, машина. И ведь прошло столько лет А налоги там одни из самых высоких в Европе.

    Веретнев достал из кармана куртки плоскую металлическую фляжку, открыл и уже сложил было губы трубочкой, собираясь отхлебнуть, — вдруг вспомнил про гостеприимство и протянул фляжку Максу.

    —  Что там? — поинтересовался тот.

    —  Виски, конечно. Не буду же я водку в кармане таскать, — с оттенком обиды отозвался Слон, будто это не он имел обыкновение глушить водку стаканами.

    Карданов отхлебнул, подержал ароматную, приятно обжигающую небо жидкость во рту, в несколько крохотных глотков проглотил.

    —  Так что решаем, Макс? — спросил отставной разведчик. — Хрен с ним, с Евсеевым… с чемоданом?.. А?.. Хотя я знал людей, которые не боялись оторвать жопу от стула и за тысячу долларов.

    Макс посмотрел на него.

    —  Вы же уже начали делать дело. Продолжайте. Я вернусь — подключусь. Деньги деньгами, но эта сука пыталась меня убить. Бессовестно и совершенно хладнокровно

    —  Вот это разговор! — оживился Слон и, припав к фляжке, сделал несколько больших глотков, потом аккуратно завинтил крышку.

    —  Вдвоем это обстряпать сложно. Давай Спеца возьмем.

    —  Давайте, — не раздумывая, согласился Макс. С поля потянул холодный ветер окраины. Они вернулись в машину, подполковник включил зажигание, нажал кнопку магнитолы. Из эфира прилетел дребезжащий звук оркестра

    —  По‑моему, это французская музыка, — сказал Веретнев, выжимая газ. — Значит, будет у нас удача.

    —  Посмотрим, — ответил Макс.


    * * *

    Еще до случая с Борей Яхимом дискобар «Миранда» пользовался дурной репутацией. Вполне заслуженной, надо сказать. Примерно каждый третий молодой человек или девушка, открывающие двери этого заведения, становятся клиентами вертлявых парней, торгующих «колесами», «чеками» или «марочками» — ноксероном, героином, кокаином, бумажными полосками с тонким слоем ЛСД, которые быстро растворяются под языком. Все дилеры в «Миранде» работают на Директора, это его точка, постороннему сбытчику вход сюда заказан. Жгут, например, тянет свою копейку в «Ромашке», но там помещение практически без вентиляции, теснота и клиентов меньше, да и сами жгутовские предпочитают отдыхать в «Миранде».

    Девяносто девять процентов всей публики — это, конечно, молодняк от шестнадцати до двадцати пяти: пестрые штаны кислотных оттенков, черные «тунгуски» с надписями и портретами знаменитых дегенератов, цветные татуировки, серьги в ушах, ноздрях и пупках. Молодежь танцует, знакомится друг с другом, жрет нар коту или попивает коктейли в баре.

    Один‑единственный процент, а может, даже какая‑то десятая доля процента приходится на солидных мужчин от сорока до пятидесяти, прикинутых обычно в демократическую джинсу или обычный темный костюм с засунутым в карман галстуком и расстегнутой сорочкой. Они стоят скромно где‑нибудь в сторонке или сидят за стойкой со стаканом джин‑тоника в руке — дилеры обходят их за версту — и поглядывают на девчонок, танцующих в зале. Это небедные люди, у них есть жены, любовницы и возможность вызывать дорогих проституток. Но им хочется свеженького, нестандартного. Чтобы пахло молодым девичьим потом, чтобы без игры и с наивом, чтобы белье сорок четвертого размера. Как тридцать лет назад, короче.

    Многие девчонки сидят на «винте», а «винт» усиливает сексуальное влечение, под ним вытворяются такие чудеса, которые никогда не придут в трезвую голову. Их называют «обезьянами». Состоятельные мужики заруливают сюда специально, чтобы снять «обезьяну». Поэтому их называют «охотниками на обезьян».

    «Обезьянам» смерть как хочется порцию кайфа, но нет денег. В «Миранде» таких навалом, они приходят сюда, как на водопой, хотя источник давно иссяк. Их легко вычислить по голодным глазам — за двадцать долларов они готовы практически на все.

    «Охотники» внимательно присматриваются к «обезьянам», выбирают по росту, фигуре, длине ног или объему груди, кому что нравится, — затем вступают в переговоры. Если «обезьяне» исполнилось восемнадцать, если там действительно голодная тундра в глазах и пропади‑оно‑все‑пропадом, то спустя несколько минут девушка, как правило, уже мчится в иномарке «охотника» куда‑то в туманную даль, где ждет квартира, коньячок, конфеты, и таблетки, и «марочка», и порошок, и все, что хочешь. Только двигайся, не ленись, работай. Насилия здесь не бывает, все по обоюдному согласию. Среди «охотников» в «Миранде» ни разу не попадались маньяки, что, впрочем, можно отнести лишь на счет какого‑то непонятного везения.

    Но после того вечера, когда внезапно помер Боря Яхим, в «Миранде» появился один дядечка с тугой красной рожей; его с первого же вечера так и прозвали — Помидор Ничем особым он поначалу не выделялся: сидел тихо в уголке, без шофера и телохранителя, потягивал пиво и посматривал на девчонок — обычный «охотник», как и десятки других. В конце концов, Помидор снял некую Светку Сафронову, девятнадцатилетнюю крашеную блондинку, которая вторые сутки маялась без первитина и не имела никаких перспектив на его получение в ближайшем будущем, поскольку со старым дружком она разругалась вдребезги, а обзавестись новым еще не успела.

    Помидор подозвал к себе кого‑то из завсегдатаев, сунул ему в руку десятку и попросил передать во‑о‑он той светловолосой особе в синем комбинезончике, что ее ждут на выходе. Юноша глумливо ухмыльнулся, но исполнил все в точности. «Светка, тебя папик хочет» — и через пять минут Светка Сафронова мчалась в стареньком «Ситроене» в сторону центра, а Помидор рулил, и мурлыкал под нос, и косился на нее влажным глазом.

    Потом была квартира в панельной девятиэтажке, и коньяк, и первитин, и кровать‑полуторка. На следующий вечер Помидор снова появился в «Миранде» и снова укатил со Светкой, потом она несколько раз приезжала сама на его квартиру Она стала регулярно отовариваться у дилеров на дискотеке, а спустя примерно неделю Директору донесли, что под него копается большая гнилая яма.

    —  Светка проболталась, что этот Помидор выспрашивал у нее про наркоту, — сказал Юра Маз. — Откуда товар, кто на сбыте, кому идет отстежка. И какой примерно оборот — тоже выспрашивал.

    Директор, с которым они сидели в это время в шашлычной, перестал жевать и изменился в лице.

    —  Ну? — произнес он. — И что?

    —  Она как раз под «винтом» была. — Маз посмотрел в сторону. — Назвала Кольку‑«марочника».. У него еще двое ребят на подхвате. Про тебя Светка не знает.

    —  Когда они говорили? — Вчера вечером. — Колька и остальные в курсе? — Да. Светка сама ему сказала, как опомнилась. Он ей по роже надавал и смотался от греха. И ребят забрал… Директор быстро, без аппетита доел свой шашлык, встал и оделся. Они с Мазом вышли на улицу.

    —  Как думаешь, кто под нас копает? — спросил Директор. Маз подумал, что шеф знает это лучше его, но демонстративно наморщил лоб.

    —  Может, Жгут? Директор молчал.

    —  А может, менты?

    —  Ладно, — сказал наконец шеф. — Сегодня объявляется «нерабочий» день. Никто из наших в «Миранде» не появляется, товар — перепрятать. Эту суку крашеную и этого тихаря — в землю!

    —  А если он мент? Да нас тут напалмом всех выжгут! У Юры Маза были все основания возражать, потому что самая трудная и ответственная работа обычно делалась его руками, он здесь и за «костоправа», и за «хирурга», и за кого угодно. Никому другому Директор так не доверял, как Мазу.

    —  Или если за ним Жгут стоит? Тогда война начнется…

    —  А что делать? — оскалился Директор. — Светка с ним трахалась, наркоту из рук ела — он, считай, всей пятерней ее держит! Светка, дура, пока что не просекла, вот и все! Если Помидор мент, то у него уже и на видак все отснято. и на магнитофон записано, осталось только вызвать понятых, достать у нее из кармана ширево, а потом прийти в «Миранду» и устроить маски‑шоу! Тогда не только она — и Колька, и другие расколются!

    Маз пожал плечами.

    —  Нет, ну представь: что мы можем сделать с Помидором? — сказал он. — Башку прострелить из‑за угла? И из окна сбросить? Я, например, не мочило, я не специалист. Сделать‑то можно, дурное дело нехитрое, но если за Помидором серьезные люди стоят — им нас вычислить, как два пальца обоссать!

    Директор понимал. И произойти все это может гораздо быстрее, да и последствия будут гораздо хуже, чем при живом‑здоровом Помидоре.

    —  Надо хорошего спеца найти, — произнес он задумчиво. — Только эти не подпишутся. Скажут: ваша проблема — вы и решайте!

    Под «этими» подразумевались боссы Директора. Маз их не знал — не его уровень. Но на своем уровне он ориентировался хорошо.

    —  Можно Савика попробовать.

    —  Какого еще в задницу Савика? — нахмурился Директор.

    —  Это мелкое чмо, даньщик. Который Глеба в киоске замочил. А потом жгутовского парня… Помнишь, базар был? А с виду все чисто — сердечный приступ. Даже дело не открывали.

    —  Да, верно. — Директор что‑то лихорадочно соображал.

    —  А как он это делает?

    Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

    —  Я не знаю, — произнес наконец Маз. — Но если Помидор залезет на молодую девку и у него откажет мотор — в это все поверят.

    Снова воцарилось молчание.

    Директор достал из кармана мобильник и сунул Мазу.

    —  Вызванивай свое чмо, поговорим!

    —  Сколько мне заплатят? — первым делом поинтересовался Савик.

    Он стоял перед ними маленький, метр семьдесят, во вьетнамской курточке, где из швов выглядывал серый пух. И рожа у Савика была неинтересная, валенок валенком, лоб низкий, в морщинках, синий прыщ на подбородке. Тихий мелкий снег падал на его вязаную шапочку и лежал там, словно перхоть, досадуя, наверное, что столько народу в Москве — а вот приземлиться довелось на такую малозначительную личность.

    —  Ты сначала работу предъяви, — сказал Директор. — Я тебя первый раз вижу, и рожа твоя мне, честно говоря, Не нравится.

    —  Да ладно тебе, — поежился рядом Маз. — А что? Пусть покажет, что умеет, тогда и о деньгах поговорим.

    Савик смотрел на них исподлобья, его маленькое сморщенное от летящего снега лицо ничего не выражало.

    —  Хорошо. А чем я работать буду? — спросил он спокойно. — Пальцем?

    —  А чем ты Глеба завалил? — так же спокойно спросил Маз.

    —  Неважно. Мне нужна пушка.

    Директор резко выдохнул: чмо — оно и есть чмо. Хоть объясняй, хоть нет.

    —  Я тебе еще раз говорю, дурья твоя голова, — втолковывал Маз. — Нужно, чтобы все случилось в точности как с Глебом. Понимаешь? Или как с Яхимом. Я ведь не знаю, как ты их валил, вдруг ты каратист какой‑то? Но на хер тогда каратисту пушка? Если ты с пушкой на него пойдешь, там мозги по стенам будут, там вообще…

    —  Это уже мои проблемы, — упрямо гнул свое Савик. — В точности, не в точности… Он кончится от острого сердечного приступа. А пушка мне все равно нужна. — Савик помолчал и добавил: — Если вы хоть немного рубите в этом.

    Директор посмотрел на него зверем.

    —  Ты кто такой? — прошипел он. — Крутой киллер, да? Киношек насмотрелся? Ты — говно! Запомни это. Го‑вно!

    Савик втянул голову в плечи, молча повернулся и пошел в сторону своего дома.

    —  Подожди! — крикнул ему Маз. — Эй! Невысокий человечек будто и не слышал.

    —  Савик! Иди сюда, говорят! Хватит целку корчить, ты!..

    Савик остановился, подумал и, развернувшись кругом, побрел обратно.

    И вот Савик опять стоит перед ними, морда валенком, прыщ на подбородке.

    —  Пушку я сам найду, какую надо, — сказал он. — Мне нужны деньги. Семьсот долларов. После исполнения еще две тысячи. Я работаю чисто. Если будут претензии, можете меня самого в расход пустить.

    Маз посмотрел на Директора.

    «Миранда» приносит восемь‑десять тысяч ежемесячной прибыли. Две семьсот — не такая уж высокая плата за то, чтобы эта корова продолжала доиться и дальше. Профессионал затребовал бы раза в три больше.

    —  Хорошо, — сказал Директор. — Семь сотен ты получишь сегодня. Когда возьмешься за работу? — Сначала скажите: кто этот человек, — сказал Савик. — И я должен увидеть место.

    —  Их двое. Светка Сафронова и Помидор, ее новый хахаль, — сказал Маз. — Светку знаешь?

    —  Да.

    —  Помидор возит ее к себе, на Комсомольский проспект. Обычно Светка каждый вечер у него. Можно договориться, чтобы дверь она оставила незапертой.

    —  И Светку тоже? — спросил Савик.

    —  Свидетели нам не нужны, — сказал Директор. — Да и тебе тоже. Короче. Когда будет работа?

    Савик смотрел прямо перед собой, он видел пестрый мохеровый шарф Директора и треугольник голой кожи между шарфом и небритым подбородком. Директор выше его на целую голову, Директор шире его в плечах, у него есть синий «Пассат», в котором он катает красивых хохочущих баб с волосами до самой жопы, Директор имеет власть над людьми — вот помешал ему какой‑то Помидор, И он этого Помидора, конечно, уберет, он так привык.

    Но зато с высоты своих метр семьдесят Савику отлично виден треугольный участок голой шеи над шарфом. Очень уязвимое место. И если не поднимать глаз и вот так смотреть, будто разговариваешь не с Директором, а с его шеей, то вполне можно говорить на равных. Как минимум.

    —  Когда нужно? — спросил Савик.

    —  Сегодня, — мрачно буркнул Директор. Савик достал руки из карманов и переступил с ноги на ногу.

    —  Завтра вечером, — сказал он твердо. — Но если Светку придется валить, вы мне заплатите еще тысячу.

    —  Договорились, — кивнул Директор.

    А когда Савик ушел, сказал Мазу:

    —  После дела сделай его. Тут особых способностей не понадобится. И специалистом большим быть не надо. Так?

    —  Так, — довольно кисло ответил Маз.

    Утром Савик завтракать дома не стал. Он поехал на Тверскую площадь, где поменял на рубли четыреста долларов из семисот. В первом же магазине купил себе дорогие зимние ботинки и теплую кожаную куртку. В кабинке он долго молча разглядывал себя в зеркало, хмурил и без того неприветливую физиономию. Потом купил меховую кепку с коротким козырьком. В ней лицо его приобрело значительность и подобающую случаю мрачность.

    Потом Савик зашел в модное кафе «Семь пятниц» и позавтракал там. Он заказал цыпленка в винном соусе, спагетти и два бокала «Холстена». Вполне нормально для начинающего киллера. Зал оказался почти пустым, лишь у окна были заняты несколько столиков, за одним из них беседовали две молодые женщины, похожие на породистых, ухоженных домашних кошек.

    Нельзя сказать, что Савику в кафе очень нравилось. Красиво, все такое — это да. Но здесь, конечно, не станешь облизывать жирные пальцы, как дома, и рыгнуть за столом тоже как‑то неудобно. Однако Савик решил, что надо привыкать к этой жизни и к этой обстановке. С сегодняшнего дня — да.

    Потом принесли заказ, и Савик, глотая кусок за куском горячее цыплячье мясо, стал думать об этих женщинах за столиком у окна, представлять себе, какие они в постели, что им нравится и что им не нравится, и какие мужики их трахают, и какие подарки они им дарят, и все такое. Потом Савик стал думать о том, как будет убивать Светку Сафронову, и ему не понравилась мысль, что придется тратить на нее лишнюю стрелку. К тому же странно будет выглядеть, когда два трупа лежат на кровати и у обоих схватило сердце.

    Савик решил, что придумает что‑нибудь. И тут же стал прикидывать, что станет делать вечером, когда работа будет выполнена и в кармане у него окажутся три тысячи «зеленых».

    В половине двенадцатого он встретился с Мазом. Маз покосился на его куртку и ботинки, спросил:

    —  Пушку взял?

    —  Да, — соврал Савик.

    Больше они к этой теме не возвращались. У Маза была машина, и они тут же смотались на Комсомольский. Савик издалека глянул на дом, в подъезд подниматься не стал.

    —  Нужно, чтобы кто‑то забрал меня потом, — сказал он. — Во дворы заезжать не надо, машину поставите… Ну хотя бы напротив вон того магазина. Кто будет за рулем?

    —  Могу я, — сказал Маз, катая во рту «Честерфилд». Савик кивнул. Как будто бригадир был у него на подхвате уже не первый раз.

    —  Светку придется отвезти в другое место, — сказал он.

    —  Зачем? — раздраженно спросил Маз. Этот чмошник начинал ему надоедать.

    —  Затем, что сердечный приступ — не сифилис: при траханье не передается.

    Маз посоображал, в конце концов до него дошло.

    —  Отвезем, раз так…

    —  И еще… Мне нужно четыре дозы «винта».

    —  Ширяться стал, что ли? — удивился Маз.

    —  Неважно. Для дела так надо. Захвати вечером.

    —  Ну… Ладно.

    Видно было, что Маз здорово нервничает, кадык на его шее то и дело прыгал вверх‑вниз, и Мазу, конечно, до смерти хотелось бы знать, каким образом Савик отправляет людей на тот свет, как это у него гладко и красиво все выходит, — но он не спрашивал, не решался. Савика все это даже немного позабавило. Каких‑то две недели назад Маз смотрел на него примерно так же, как сам Савик смотрел на ларечников Нинку или Глеба, — как на распоследнюю перхоть. А теперь все изменилось, теперь Маз мнется и нервничает, Маз боится его — вон они, дрыжики на его голой шее, дрыжики страха и уважения… А Савик спокоен. Ну, Или — почти спокоен.

    Мобильником он пока не обзавелся, пришлось идти домой и там дожидаться звонка. По дороге Савик о чем‑то вспомнил и завернул в гастроном. Здесь он купил маленькую плоскую бутылку «Смирновки», чтобы было удобно носить в кармане. На выходе из магазина к нему подошел сосед с первого этажа — Хвост. Он был еще ниже Савика, хотя и широк в плечах.

    —  Привет… Выпьем?

    Круглая голова, круглый, с глубокой седловиной нос, круглые пустые глаза с рыжими ресницами, стертые черты лица, неряшливая щетина. Пальто как с помойки. Перхоть. Когда‑то отсидел два года, но авторитета не приобрел. Пару раз Хвост сопровождал его к ларькам и наблюдал процесс сбора дани, потом толокся у входа в «Миранду», пока Савик общался с Мазом. И сделал свои выводы: Савик для него был крутым мафиози.

    —  Не могу, занят, — небрежно ответил Савик и двинулся дальше, но Хвост не отставал.

    —  Ты, смотрю, прикинулся во все новое… Небось дела клево идут?

    —  Нормально.

    —  Слышь, Савик, возьми меня к себе, — неожиданно попросил Хвост.

    —  Куда тебя взять? — не понял тот.

    —  К себе в бригаду. Что скажешь — то и сделаю. И глухо, как в танке!

    Савик остановился. В рисковой работе нужны свои люди, чтобы можно было на них опереться. Одному серьезного дела не потянуть. И на Маза расчета нет — тот привык смотреть на него сверху вниз.

    —  А что ты можешь?

    —  Да все, что надо! — Хвост выпятил грудь. — Замки открывать, шмотки паленые прятать, волыны… На разборки могу ездить, махаться. Надо будет — на мокруху пойду!

    —  На мокруху, — презрительно протянул Савик. — А в штаны не наложишь? Ты за что сидел‑то?

    —  За хулиганку. Но серьезную — молотком одному по тыкве заехал. Так что не сомневайся!

    Савик задумался.

    —  А кореша у тебя есть? Ну, которым работа нужна?

    —  Конечно! — обрадовался Хвост. — Губа и Лепеха. Во пацаны!

    —  Ладно. Ты будешь у них звеньевым. Тачка есть?

    —  Угоним — делов‑то…

    —  Только помни — ты за все отвечаешь, — негромко сказал Савик, пристально заглядывая Хвосту в глаза. Так раньше говорил и смотрел на него Маз. — Если что, и спрос с тебя.

    —  Сукой буду! — ногтем большого пальца Хвост поддел передний зуб.

    —  Что скажу, то делать! Скажу — валить, значит, валить, без вопросов! А то сами в землю ляжете, и ты первый!

    Хвост кивнул. Лицо его выражало беззаветную веру и преданность. Савик почувствовал, что тот действительно считает его шефом и готов выполнять любые команды. И если приказать, то без раздумий даст молотком по голове хоть Мазу, хоть самому Директору. Потому что те для него никто.

    Савик вынул из кармана двести рублей.

    —  Выкупайся, побрейся, в парикмахерскую сходи. Пальто свое выкинь, вот здесь нормальная одежда. — Он протянул пакет со своей старой курткой и шапкой. — И купи три ножа. С толстыми ручками и зубчиками на лезвии. Знаешь?

    —  Знаю, — Хвост азартно кивнул. Он преобразился на глазах — откуда‑то появилась уверенность и целеустремленность, даже росту прибавилось.

    —  С шести часов ждите меня в машине. И скажи этим своим — Губе и второму, как там его… Чтобы выглядели как люди!

    Хвост почтительно проводил его до подъезда. Когда мать увидела Савика в новых шмотках, глаза у нее сделались, как пятирублевые монеты.

    —  Откуда это у тебя? Где деньги взял?!

    —  Заработал, — с достоинством сказал Савик. — Ты что Ж, дура, думаешь, я и зарабатывать не могу?

    До самого вечера в доме никто не разговаривал, кроме телевизора. Савик прыгал с канала на канал. Основной темой на каждом были кредиты для страны: дадут — не дадут. Из долгих мудрствований комментаторов, политиков финансистов Савик понял только одно: дадут бабки — все будет зашибись, не дадут — кранты, страна полетит в тартарары. Как именно это коснется лично его, было непонятно, но все равно он испытывал смутную тревогу.

    В семь тридцать позвонил Маз: Светка только что уехала с Помидором, надо торопиться. Савик проверил ручку. Бутылка «Смирновки» уже лежала во внутреннем кармане.

    Савик пожил, Савик знает…

    Маз подъехал на «девяносто девятой» цвета мокрого асфальта. Медленно падал мокрый пушистый снег. Рядом с подъездом стоял заснеженный синий «Москвич» с запорошенными стеклами. Когда Савик вышел, включились «дворники» и поползло вниз правое стекло. В проеме появилась напряженная физиономия Хвоста: он ждал приказа и давал понять, что выполнит любой.

    Савик глубоко вдохнул свежий воздух и расстегнул кнопку под горлом — зима утрачивала морозность. Неспешно сел в «девяносто девятую» рядом с бригадиром, поздоровался, как равный с равным. Машина быстро набрала скорость.

    —  Она оставит дверь открытой, — сообщил Маз. — Кажется, баба что‑то подозревает…

    —  Ничего, разберемся, — ответил Савик.

    —  А это… Больно?

    —  Не знаю, не пробовал…

    Савик усмехнулся, не скрывая превосходства, и это переполнило чашу терпения бригадира.

    —  Ты особо не залупайся, — с угрозой процедил он. — Если ты такой лихой, почему тебя раньше никто не знал?

    Но у бывшего шофера налоговой инспекции уже был готов ответ на этот вопрос.

    —  Если бы про меня все знали, я бы уже давно в земле лежал… — веско сказал он. И доверительно добавил: — Однажды непонятка с заказчиками вышла, а они люди серьезные, вот и пришлось тихо жить, как мышка. Сейчас время пришло — можно из норки и высунуться…

    Маз почти верил ему. Тон, манера держаться, абсолютное спокойствие — все было предельно достоверным. Однажды ему пришлось вывозить на дело киллера‑профессионала, и тот вел себя очень похоже.

    —  А куда же делись те «серьезные люди»? — все‑таки уточнил он, напряженно всматриваясь в зеркало заднего вида.

    —  Взлетели на воздух, — обыденно сказал Савик. — Кажется, за нами «хвост»…

    —  Это мое прикрытие, — небрежно сказал Савик. — Страховка.

    Маз ничего не ответил, но Савик почувствовал, что тот утратил значительную часть своей обычной уверенности.

    Светка выполнила инструкции: входная дверь была незаперта. Савик проскользнул внутрь, скорее почувствовав, чем услышав недовольное трение дверных петель. Из спальни или откуда‑то еще доносилась непонятная — если не знать, что происходит, — возня. И утробные звуки: ох‑ох‑ох!

    Справа от двери стояли высоченные Светкины сапоги со сложенными домиком голенищами. Рядом, под трюмо, небрежно валялись довольно грязные мужские ботинки — наверное, Помидоровы.

    Савик осторожно заглянул на кухню, потом в гостиную, открыл ванную, туалет и кладовку. Он хотел убедиться, что здесь никого больше нет, что никто не выскочит в самый неподходящий момент и не даст ему молотком по башке. Потом он приготовил ручку к действию и пошел в спальню. Светка с Помидором были там. Они трахались на полу, Светки под задницей лежала огромная подушка, ее тонкие ноги летали над Помидором, сгибаясь и разгибаясь, скрещиваясь на его шее. Помидор дергался перед Светкой взад‑вперед на корточках, спина у него была волосатая и красная, словно обваренная Светка почти сразу заметила Савика, он видел, какие у нее сделались глаза и лицо, ноги перестали летать и обвисли на плечах у Помидора, ее дурацкое «ох‑ох‑ох» сразу прекратилось.

    Помидор, наверное, тоже что‑то заметил. Савик видел, как медленно, постепенно поворачивается его голова: вот шею перерезали морщины, появилась сначала левая щека, обозначилась линия рта, потом вынырнул крупный пористый нос, и удивленные глаза с красными прожилками снизу верх уставились на Савика.

    —  Ё… твою мать! — взревел Помидор, все еще не выпуская из рук Светкину задницу. — А ты кто…

    Савик уже стоял рядом и указывал ручкой на Помидора, словно учитель биологии объяснял школьникам: «Вот так, дети, происходит процесс размножения у человека..»

    —  …тако…

    Савик прижал рычажок. Ш‑ш‑ш… Стрелка попала Помидору прямо в лицо, в набрякший под глазом кожаный мешок. Она нырнула туда целиком, даже кончика не осталось. Помидор вздрогнул всем телом и проглотил окончание фразы.

    Светка сдавленно вскрикнула: пальцы Помидора судорожно, добела впились в ее ягодицы, словно пытаясь удержаться за жизнь.

    Его качнуло назад. Что‑то быстро выскользнуло из Светкиного междуножья, темное и сморщенное. Помидор запрокинул голову и с грохотом повалился на спину.

    Савик присел рядом на корточки, угрюмо заглянул в лицо: красная кожа начинала бледнеть. Светка вскочила, сдернула джинсы со стула и, подпрыгивая на одной ноге, пыталась попасть второй ногой в штанину. Трусы и колготки единым комком свалились на пол, и, похоже, она про них забыла.

    —  Что, так прямо и побежишь? — бросил через плечо Савик. — Ни здрасте, ни до свидания? Ни спасибо?

    Она молча продолжала прыгать по полу без всякого видимого толку, у нее все тряслось: губы, щеки, грудь, волосы. Савик и не думал раньше, что Светка Сафонова, эта обезьяна первитиновая, без одежды может оказаться такой классной! Упругие груди, тонкая талия, развитые бедра, и ноги в самом деле начинались едва не от плеч, видно, когда еще была пай‑девочкой, занималась художественной гимнастикой или чем‑то в этом роде.

    —  Сядь, — сказал ей Савик.

    Светка перестала прыгать и покорно села. Она избегала смотреть на него, глаза ныряли из стороны в сторону. Зубы выбивали мелкую дробь.

    —  Маз обещал, что меня никто не тронет, — кое‑как проговорила она.

    —  А кому ты нужна? — сказал Савик. Он вытянул бутылку «Смирновки» и протянул ей. — Выпей и успокойся.

    Светка взяла бутылку, отпила. Поперхнулась. Водка потекла по подбородку.

    —  Пей еще.

    Она не посмела спорить, сделала несколько глотков. Савик видел, как стекают капли по ее тонкой шее. Он думал о том, что никто на свете не знает, сколько осталось жить этой несчастной. Ни она сама, ни Маз, ни Директор, ни Президент. Никто, кроме него. Савик пожил, Савик знает.

    —  Ну вот, а теперь спокойно одевайся. — Он взял из Светкиных рук бутылку и завинтил пробку. — Без суеты. Раз‑два…

    Она немного успокоилась. Подобрала колготки и трусы, без малейшего смущения оделась. Савик возбужденно наблюдал за ней. Потом осмотрел комнату, чтобы не осталось ничего лишнего.

    —  Поедем развлечемся, — предложил он. — У меня «винт» есть

    —  Поедем, — кивнула она. — Можно ко мне, мать сегодня в ночной.

    Они спустились вниз, к машинам. Синий «Москвич» почти подпирал «девяносто девятую» в задний бампер.

    —  Ну что? — спросил Маз, косясь на Светку. Ему было явно не по себе. То ли из‑за того, что только что сделал Савик, то ли из‑за того, что ему еще предстоит сделать, то ли из‑за синего «Москвича», а скорее — от всего вместе.

    —  Нормально, — сказал Савик. — Теперь Светика отвезем — и порядок.

    Девушка жила на Таганке. Машина остановилась у подъезда старого трехэтажного, с арочными окнами, дома. Светку здорово развезло, она сидела сзади, уткнувшись головой в спинку сиденья.

    —  А куда это мы… а? — пробормотала она, когда Савик потащил ее из машины.

    —  Домой, — сказал Савик. — Да стой же ты, держись на ногах!

    Он обнял ее за талию и повел в подъезд. Светка беспомощно повисла у него на плече.

    Двухкомнатная квартира была изрядно запущена, на широком диване валялся фланелевый полосатый халат и куча нестираного белья. Савик запер дверь, зашторил окна, осмотрел комнаты.

    —  Раздевайся, — сказал он Светке. Сам прошел в давно требующий ремонта туалет, помочился, потом зашел в ванную, открыл воду. Развернул четыре упаковки белого порошка, ссыпал все в одну. Такой передозировки не вынесет даже лошадь. Не торопясь вымыл руки и вернулся в комнату.

    Светка медленно, злыми рывками стягивала с себя одежду, словно полусонный ребенок. Потом она обняла себя за голые плечи, сказала:

    —  Холодно.

    И пошла к дивану. Савик видел пять неостывших красных полос на ее ягодицах.

    —  На, выпей еще…

    Он поднес к бледному лицу плоскую бутылочку с водкой.

    —  Не хочу, — ответила девушка, но сделала несколько глотков.

    Лицо сразу запунцовело, в глазах появились слезы.

    —  Ты убил его? — спросила она осипшим голосом.

    —  Да, — сказал Савик. — Но тебя я не убью. Если будешь вести себя хорошо. Иди сюда.

    Он целовал ее мягкий рот, мял напрягшийся теплый зад и мысок над лобковой костью, твердые соски задевали за жесткую ткань его куртки, ей это нравилось, видно, разбавленные водкой остатки первитина снова начали помешивать мозги в ее черепной коробке.

    —  Ты говорил, у тебя «винт» есть, — хрипло произнесла она.

    —  Потом. Сначала давай так…

    «Вот она живая, — думал Савик, чувствуя, как колотится под рукой Светкино сердце и бьется пульс в паховой артерии, — а через несколько секунд умрет, и никто об этом не знает. Только я. Один». Эта мысль здорово возбуждала, пожалуй, больше, чем предстоящий секс. Савик взял Светку за волосы, откинул назад ее голову и опрокинул на диван. Навалился сверху. Она привычно приняла его и, как заведенная, сразу же стала охать, так же, как недавно с Помидором: ох‑ох‑ох!

    Кукла. Заводная кукла. Сейчас он только выключит ее. Все равно завод рано или поздно кончится…

    Через несколько минут Савик встал, заправился.

    —  Теперь давай с «винтом», — сказала Светка. Язык у нее слегка заплетался. — С «винтом» интересней…

    Вскочив, она привычно достала откуда‑то упаковку со шприцем, блюдечко, растворитель, жгут.

    —  Иди подмойся, — приказал Савик. — Я пока все приготовлю.

    Когда Светка вернулась, шприц был уже наполнен.

    —  Оденься. Белье, колготки, платье. Я хочу сам тебя раздеть. Медленно. Музыка есть?

    —  Нет. Придется без музыки.

    Светка оделась, и тогда он разрешил ей уколоться. Когда поршень втолкнул содержимое прозрачного цилиндра в вену, девушка блаженно улыбнулась и расслабленно опустилась на диван. Но улыбка тут же сменилась гримасой, которая до неузнаваемости исказила симпатичное личико.

    —  Помоги, мне пло…

    Неестественно выгнувшись, девушка упала на раздолбанные пружины. Тело конвульсивно дергалось, руками она вцепилась в шею, под подбородком. Пальцы на ногах мелко задрожали, словно она потягивалась после сладкого сна. Светка захрипела, на губах выступила пена. Все! Савик осмотрелся. Картина совершенно естественная: наркоманка пришла домой, укололась, ошиблась с дозой. Сама виновата. Сунул бутылку с остатками водки в карман. Когда он выходил из квартиры, пружинный матрас все еще раскачивался под мертвым телом. — Ну что? — снова спросил Маз. — Порядок, — ответил Савик. — Где деньги? — Деньги? — Бригадир замялся. — Деньги завтра.

    Савик посмотрел ему в глаза давящим взглядом. Когда‑то Маз так смотрел на него самого. Но теперь все изменилось. Только что Савик хладнокровно убил двух человек. И синий «Москвич» подпирал сзади машину бригадира.

    —  Значит, ты не собирался со мной рассчитываться? Хотел пришить после «дела» — и концы в воду?

    —  Что ты! С чего ты взял? — Маз явно был напуган, и Савику это понравилось.

    —  Хочешь водки? — Из внутреннего кармана Савик достал плоскую бутылку, взболтал содержимое. — Тут еще грамм сто пятьдесят. Светка не допила.

    —  Нет! — Лицо Маза скривилось от отвращения. — Нет, я не хочу!

    —  Напрасно. — Савик с охоткой приложился к горлышку. Ему показалось, что он снова целует округлившиеся Светкины губы. Только сейчас они были холодными и твердыми.

    Допив обжигающую жидкость, он утерся ладонью.

    —  Ладно, до завтра можно и подождать. Хотя все это похоже на подлянку, но валить друзей без проверки я не люблю. Может, ты и правда забыл деньги… Ну а если закрысятил — закон один. И ты его знаешь.

    Савик сделал движение, будто протянул руку для прощального рукопожатия. Маз в ответ выставил свою, но Савик вставил ему в ладонь пустую бутылку и вышел. Из «Москвича» суетливо выскочил какой‑то человек и уступил Савику место впереди. Маз тронулся с места, но напряжение отпустило его только тогда, когда синий «Москвич» свернул налево.

    Проехав несколько кварталов, Маз притормозил, достал сотовый телефон и набрал номер Директора.

    —  Все в порядке, — доложил он. — Помидор и баба уехали.

    —  А чего у тебя голос такой? — спросил шеф. — Ты своего чмошника с ними отправил?

    —  Он сам меня чуть не отправил. — Маз смотрел на свои пальцы. Они заметно дрожали.

    —  Он действительно профессионал и нам не по зубам. Приехал со своим прикрытием и был очень недоволен, что нет денег. Завтра придется отдать!

    Директор помолчал. Он знал, что Маз не склонен зря впадать в панику.

    —  Ладно, утром поговорим. А пока выпей и расслабься.

    —  Хорошо, — ответил бригадир. — Я еду домой.


    * * *

    От квартиры Маза до института им. Склифосовского каких‑то сорок минут езды. В то время когда Маз закончил разговор с Директором, майор Фокин выходил из ворот института.

    В ушах у него все еще продолжали звучать Наташкины крики: «Я хочу уехать, ты слышишь? Это все из‑за тебя, из‑за твоей идиотской работы!.. Они убьют меня, а ты дальше будешь работать!.. Работать! Словно ничего не произошло! Как ни в чем не бывало!..»

    Фокин первый раз слышал, чтобы она так кричала. Это была настоящая истерика. И врачи говорят, что у нее серьезный нервный срыв. Психотравма. Побои уже зажили, а душа не г. И неизвестно — заживет ли вообще. Уж больно тонкая материя — душа…

    Он достал сигарету и хотел сунуть ее в рот, но обнаружил, что там уже торчит «бондина». Выплюнул ее, вторую сигарету швырнул следом в сугроб. Остановился, десять раз вдохнул и десять раз выдохнул… Не помогло. В груди жгло — прямо посередине, словно там, внутри, тлела непогашенная сигарета.

    Он не курил неделю. С того дня, как ударил Татарина. Самое смешное — с его согласия. По справедливости. Но Татарин не знал, что впившийся ему в морду перстень не простой и что он окочурится через три дня. Иначе, наверное, не посчитал бы такой расчет справедливым. У них другая справедливость, своя… Сегодня задержали, завтра выпустили. Гуляй и делай что хочешь — грабь, убивай, насилуй женщин…

    Дело по «Консорциуму» буксует и, судя по всему, находится при последнем издыхании. Он сделал все, что необходимо, — доказательства собраны. Остается принять решение. Это значит — взять на себя ответственность и произвести аресты, обыски, изъятие имущества. Назвать уважаемых людей преступниками и предать их суду. Но сейчас такое не в моде. Сколько громких дел расследуется годами — пока пройдет острота момента и все забудется, а потом тихонько испускает дух… Сколько? Да практически все! Ибо итог любого расследования — это судебный приговор. Ну‑ка, давайте вспомним: сколько приговоров вынесено по «громким делам» за последние годы? Ноль! Ни од‑но‑го! Работа, нервы, деньги — все псу под хвост… А зачем тогда работать? Зарплата со всеми надбавками и накрутками — две тысячи полновесных российских рублей, сейчас это меньше ста долларов…

    Фокин попал в Москву, можно сказать, случайно. В восемьдесят девятом году столичные чекисты выявили настоящего американского шпиона, ему дали кличку Горилла — здоровенный лоб, борец, боксер, каратист и все такое. Это все, понятно, роли не играет — группа захвата заломает кого угодно. Но брать его надо было после закладки контейнера и до появления разведчика из посольства, разрыв во времени составлял три‑пять минут, место людное, центр города, любой шум, драка, возня — исключены… Как быть?

    Кто‑то из начальства вспомнил поговорку: «Против лома нет приема… Окромя другого лома!» Во всей системе КГБ объявили поиск здоровяка, который сможет засунуть Гориллу в карман. Фокин оказался самым подходящим, его и привлекли к задержанию. Операция прошла без сучка без задоринки: Фокин подошел сзади, схватил Гориллу одной рукой за шиворот, второй за брюки в промежности и, как котенка, забросил в подъезд, где поджидала опергруппа. Шпион и пикнуть не успел, никто из прохожих головы не повернул, а через пять минут взяли с поличным и посольского разведчика.

    Довольное начальство объявило будущему майору благодарность и перевело служить в столицу — по тем временам это считалось большой удачей.

    Может, черт с ним… Закурить? Будь что будет. Семь бед — один ответ! Нет, потом. Вначале надо встретиться с Мазом. После откровений Татарина найти его приятеля трудностей не составило. Оказалось, что «Маз» — не кличка, а фамилия, причем довольно редкая в Москве. Узнать его адрес, телефон и номер машины, имея доступ к любому серверу городских служб, — дело одной минуты. Не женат, живет один. Вполне положительный человек, достойный член общества — ни судимостей, ни какого‑либо компромата. Правда, не работает и на что безбедно существует — непонятно, но это раньше преследовали тунеядцев, а в обществе победившей демократии задавать подобные вопросы считается неприличным.

    Фокин немного «подработал» Маза: посмотрел на него издали, изучил привычки, пару раз «довел» до самого подъезда. Поэтому сейчас уверенно подошел к нужному дому, осмотрелся. В квартире на третьем этаже горел свет.

    Машина стояла на обычном месте, снег на капоте таял, значит, объект недавно приехал. Во дворе никого не было. За наклонным лобовым стеклом ритмично мигала лампочка сигнализации. Фокин подошел, несколько раз навалился всем весом на багажник.

    —  Ия‑ия‑ия! — взвыла сирена. Он быстро заскочил в подъезд и спрятался за шахтой лифта. Машинально сунул в рот сигарету, но зажигать не стал.

    —  Ия‑ия‑ия, — приглушенно доносилось со двора.

    На третьем этаже хлопнула дверь, по лестнице затарахтели шаги. Прыгая через несколько ступеней, Маз слетел вниз, злобно бурча, пролетел мимо и, сильно ударив дверью, выскочил на улицу.

    Сирена смолкла. Негромко матерясь, Маз возвращался домой. Фокин вышагнул ему навстречу. Тот остановился и тут же сунул руку под распахнутую куртку. Достойный член общества носил при себе оружие. Но сейчас оно ему не понадобилось. Тяжелая ладонь рассекла воздух и обрушилась на мощную шею бригадира. Тихо хрустнули шейные позвонки, и бездыханное тело отлетело в угол. По неестественному наклону головы было видно, что он мертв.

    Фокин вышел на улицу. Здесь ничего не изменилось. Во дворе было так же пустынно, так же ритмично мигала сигнальная лампочка в машине Маза. Он быстро пошел прочь. Сигарету он потерял. На ходу вставил в рот другую, включил зажигалку.

    Фокин знал, каким приятным будет вкус табака после долгого воздержания. Он услышал, как зашептала, сгорая, тонкая бумага на самом кончике.

    …Нет.

    Черт побери.

    Он вытолкнул изо рта фильтр и ругнулся.

    Надо еще потерпеть. Остается третий. Вот тогда…


    * * *


    Глава 2

    РОДИТЕЛЕЙ НЕ ЗАБУДЕШЬ

    Ровно в шесть утра Макс был в Шереметьеве. После оцепеневшей, досматривающей последние сны Москвы он вдруг попал в другой часовой пояс: в аэропорту все двигалось, кипело, нервничало, шуршало одеждой и громыхало чемоданными колесиками. На табло светились три прибывающих рейса и четыре убывающих. Два из них — на Лондон.

    Прекрасно. И что теперь? В те доисторические времена, когда Макс работал в экспедиции, еще за сутки до вылета он знал номер своего рейса, тип самолета, место и даже фамилии соседей, с которыми ему предстоит коротать время в полете. Сейчас же Макс не знал ничего. У него не было даже билета. Он приехал в шесть и должен ждать связника. Причем, как его найти, ему не сказали. Неужели объявят по трансляции: «Господин Карданов, просьба подойти к справочному бюро, вас ожидают».

    —  Макс Витальевич?

    Он повернул голову и увидел перед собой симпатичную молодую пару: темноглазая девушка в дубленой шубке и плечистый шатен в куртке «найк».

    —  Да, — ответил Макс.

    —  Меня зовут Лена, — серьезно представилась девушка. — Это Вадим. Станислав Владимирович поручил нам посадить вас на ближайший лондонский рейс.

    Макс прикинул: сколько же им лет? Двадцать — двадцать пять, не больше. Новое поколение разведчиков. В следующий раз, наверное, подкатит подросток на роликах.

    —  Хорошо, — сказал он. — Что я должен делать? Парень показал мизинцем на огороженную хромированными перилами галерею на втором этаже.

    —  Там буфет, ждите нас за столиком, мы скоро подойдем. Поднявшись в буфет, Макс отстоял пять минут в очереди за чашкой «экспрессо»; свободного столика там, конечно, не оказалось — пришлось пить, прислонившись к перилам. Макс прихлебывал горячий, хотя и не очень крепкий кофе, смотрел на засиженное голубями табло (шесть лет назад этих серых потеков еще не было) и невольно чувствовал себя ветераном, наблюдающим упадок Системы.

    —  Регистрация на ваш рейс начнется через десять минут, — раздался сзади знакомый голос.

    Вадим появился неожиданно, будто вырос прямо из мозаичного пола — или Макс не заметил его на лестнице, или он вынырнул из какого‑то служебного хода.

    —  Держите. — Молодой человек протянул ему конверт. — Здесь паспорт, билеты туда и обратно, командировочные в валюте и подлинная метрика.

    Последние слова он произнес в два раза тише предыдущих.

    —  Телефоны Анатолия Сергеевича у вас имеются…

    —  Кого?

    —  Товарища Замойского. Худого. — Вадим снова понизил голос.

    Макс усмехнулся. Действительно.

    —  Имеются.

    —  Попрошу сдать ваш паспорт.

    Макс снова усмехнулся и полез в карман.

    —  Он тоже не настоящий.

    —  Тише, пожалуйста!

    Вадим поморщился и огляделся по сторонам.

    —  Мы стажируемся, и крайне нежелательно потерять баллы…

    —  Ладно, не буду, — устыдился Макс. — А где Лена?

    —  Занимается оргвопросами, — отрывисто произнес Вадим. — Пограничники, таможня… Нигде не должно быть сбоев.

    Он ловко принял документ и быстро спрятал его в куртку.

    —  Перекусить не желаете? Пойдемте, еще есть время… И, не дожидаясь ответа, пошел вперед, сверкая потертыми на ягодицах джинсами. Макс повесил дорожную сумку на плечо и двинулся следом. Он привык к титановому кейсу и другим проводам — строгим и очень официальным. Сейчас создавалось впечатление, что ему предстоит провозить контрабанду.

    Просторная застекленная ниша с надписью на двери «Бистро», людей внутри почти нет. Когда Макс зашел, Вадим уже сидел за дальним столиком.

    —  Признаться, я думал, все будет гораздо проще, — сказал Макс, присаживаясь рядом. — Без суеты.

    —  А проще и не бывает, — пробормотал Вадим, глядя куда‑то в сторону. — Кстати, вот и Лена.

    Темноглазая Лена вошла в бистро, на ходу расстегивая шубку.

    —  «Коридор» открыт, — сказала она Максу, присаживаясь за столик. И спросила у Вадима: — Ты заказал мне завтрак?

    Тот кивнул.

    —  Всем как обычно.

    Официантка принесла три свиные отбивные с жареной картошкой, зеленый горошек, сизые маринованные маслины и томатный сок.

    У Макса аппетита не было, он заглянул в конверт. Переложил в бумажник несколько купюр разного достоинства, опустил во внутренний карман билет в глянцевой обложке, раскрыл паспорт. Гражданин России Макс Томпсон. Звучит, прямо скажем, странновато. А вот метрика… Голубоватая бумага, водяные знаки, подписи, официальная печать. Карданов‑Томпсон тяжело вздохнул.

    —  Что‑нибудь не так? — спросила Лена и улыбнулась. Вокруг губ у нее осталась полоска томатного сока.

    —  Все так, — улыбнулся в ответ Макс и показал рукой: — Вытрите здесь.

    Лена вытерла и неожиданно подмигнула. Она была достаточно красива, с хорошей фигурой. К тому же у молодых людей был отменный аппетит, крепкие белые зубы, превосходные физические данные: под обтягивающими штроксами Лены угадываются железные мышцы… Плюс коммуникабельность, располагающие к себе лица, будто виденные уже в каком‑то из американских сериалов. Да, новая смена, следующее поколение, подрастающие волчата новой эпохи. Легко представить, как эта молодая пара занимается любовью среди тренажеров и шведских стенок, так же молча, сосредоточенно и слаженно вколачивая тела друг в друга.

    Макс подождал, когда они закончат завтракать, выпил свой сок и встал. Лена и Вадим тоже поднялись и быстрым шагом направились к двери.

    —  Вам туда, — выйдя на галерею, Лена изящным пальчиком обозначила направление. — Шестой выход. Половина самолета — иностранцы. Ваших знакомых среди них нет. В соседнем кресле — коммерсант с Кипра, 42 года, ничего особенного. Счастливо!

    Больше ни слова не говоря, молодые люди направились к лестнице в дальнем конце галереи. Макс проводил взглядом две пары быстро удаляющихся тренированных ягодиц.

    Макс быстро прошел таможенный досмотр, получил печать в паспорт и перешагнул белую линию, условно отделяющую Россию от всего остального мира. И таможенник и пограничник были с ним крайне предупредительны и подчеркнуто любезны.

    Через полчаса он уже сидел на борту «Боинга», рядом с коричнево‑золотистым, как копченая скумбрия, киприотом — не международным гангстером, не шпионом и не наркоторговцем, а следовательно, по меркам разведки, человеком, ничего особенного собой не представляющим.

    За иллюминатором чинно проплыл топливный тягач. Потом где‑то далеко‑далеко засвистели двигатели, постепенно набирая обороты. Красивая стюардесса со значком авиакомпании на высокой груди произнесла традиционную предполетную речь и исчезла. Огромный «Боинг» встряхнулся, разбежался и взмыл ввысь, заснеженный подмосковный лес провалился вниз. Потом пространство за толстым стеклом помутнело, забелилось туманом облаков.

    Над ухом что‑то спросили по‑английски.

    Макс оторвал голову от иллюминатора. Стюардесса — стройная мулатка с ослепительной улыбкой — катила по проходу тележку с напитками.

    —  Please.

    Макс попросил себе двойную порцию «Белой лошади» и побольше льда. Киприот взял мартини.

    На экране монитора сменялись цифры: высота, скорость, полетное время. Потом появилась карта с маршрутом полета: крохотный самолетик медленно полз по красной линии со стрелкой на конце. Скоро должен был начаться какой‑нибудь фильм.

    Макс прикрыл глаза, поболтал широкий стакан, вслушиваясь в скорее угадываемое, чем пробивающееся сквозь гул турбин позвякивание льда, отхлебнул чуть‑чуть. Двойное виски — это сорок граммов, один хороший глоток по российским меркам. Но Макс был уже не в России.

    «Я опять в деле, — подумал он. — Только что из этого выйдет…»

    Макс достал фотографию. Мужчина и женщина с мальчиком лет четырех‑пяти на фоне Виндзорского дворца. Женщина небольшого роста и довольно хрупкая, в белом платье с синим бантом, белой шляпке и босоножках на танкетке, она улыбается, закрываясь левой рукой от бьющего в глаза солнца, а правой держит ладошку мальчика в матросском костюмчике, который смотрит в объектив не по‑детски серьезно и печально. За другую ладошку держится худощавый мужчина со спортивной фигурой, в легких светлых брюках, рубашке апаш и теннисных туфлях. Он тоже широко и счастливо улыбается.

    Покажи снимок соседу‑киприоту, или стюардессе‑мулатке, или ее напарнице с высокой грудью — покажи любому человеку, и тот скажет, что это любящая семья, у которой впереди долгая счастливая жизнь… Может, так и вышло бы в другом пространственном измерении или при ином стечении обстоятельств. Если бы взмахнуть волшебной палочкой… Но у него нет волшебной палочки и все остается так, как есть: на фото — его семья. Советские шпионы Томпсоны и их сын, не знающий своего настоящего имени. И впереди у них нет ничего хорошего. И вообще ничего нет. Тупик.

    Макс спрятал фотографию. Он чувствовал себя старше своих тридцати трех. Даже не старше, а — дряхлее, что ли. Ранний подъем и предполетные хлопоты утомили его, а сорок граммов виски навеяли дремоту. Перед тем как уснуть, он видел перед глазами жующих Лену и Вадима, их крепкие молодые зубы и сильные челюсти… Они, наверное, были классе в пятом‑шестом, когда Макс начал выполнять специальные задания.

    Сейчас ему предстояло очередное. Встреча с собственными родителями.

    «Узнаю ли я их?» — подумал он, засыпая.

    В Хитроу у него никаких осложнений не возникло. Пограничник никак не среагировал на английскую фамилию российского гражданина.

    —  Цель вашего визита? — доброжелательно поинтересовался крепкий парень с открытым лицом.

    —  Встреча с родственниками.

    Пожалуй, впервые, пересекая чужую границу, он говорил чистую правду.

    Последний раз он был здесь лет десять назад. Погода, настроение, небо — все выветрилось из памяти. Помнилось другое: Брайтли‑стрит, восемнадцать, Арчибальд Кертис. Триста тысяч фунтов стерлингов. Неизвестно, дошли ли они до коммунистов Великобритании и поддержали ли английский пролетариат в нелегкой борьбе с капиталистическими акулами, или мистер Кертис просто купил себе новый особняк, яхту, а может, открыл личный счет в банке… Его это не касалось — главное, передача прошла четко и без осложнений. Пять минут. И он поехал обратно. Кертис нервничал и не предложил даже стаканчик английского чая.

    Макс вышел к стоянке такси. Сыро, мокро и голо, никакого намека на снег. Не очень старательно проверившись, он не установил наблюдения. Да и то: для англичан он интереса не представляет, а резидентуре тоже нет резона брать его «под колпак».

    Он прошел вдоль ряда машин, прислушиваясь к звукам рока и джаза, рвущимся из магнитол, пока наконец не услышал шепелявый голос Северина Краевского в сопровождении «Червоных гитар». Водитель был поляк, можно голову давать на отсечение.

    —  Мне нужно попасть в Уормвуд‑Скрабз, — по‑английски сказал Макс, наклонившись к окошку.

    Красномордый детина за рулем усмехнулся и пыхнул трубкой‑носогрейкой.

    —  Вам это обойдется в тридцать фунтов, сэр. Хотя есть хренова уйма способов попасть туда бесплатно. Вы сами не с Белостока случайно?

    —  Нет, я из Москвы.

    —  Значит, бывшие братья. Меня зовут Бронек, из Лодзи. Но дешевле не могу: бизнес есть бизнес.

    По дороге Бронек рассказал, что по крайней мере два его приятеля‑поляка побывали в Уормвуд‑Скрабз и вышли оттуда если не поправившимися, то, по крайней мере, не сильно похудевшими. По сравнению с тюрьмой «Корча» под Бела‑Подляской это — рай.

    —  А у вас там кто: друг, брат? Если не будет валять дурака, он может даже закончить университетский курс и сдать экзамен на магистра. А за что сидит? Кража? Изнасилование? Или русский рэкет?

    —  У меня там деловая встреча, — сказал Макс, и Бронек замолчал.

    Тюрьма особо строгого режима выглядела вполне цивильно, как музейный замок, — ни вышек, ни колючей проволоки, ни грубо сваренных железных загородок… Высокая и толстая стена, за ней массивное здание из красного кирпича. Похоже на мрачноватую гостиницу. Небольшие окошки обведены по периметру белой краской, даже решеток нет!

    «Наверное бронированные стекла», — подумал Макс.

    И служащий в серой суконной форме сидел за перегородкой из пуленепробиваемого стекла. Он деловито обслуживал посетителей и профессионально улыбался, но вдруг перестал улыбаться и застыл на месте. Застыл его рот, который минуту назад, округлившись, повторил: «Заключенные мистер и миссис Томпсон… Родители посетителя Томпсона, из Москвы…» Застыли быстрые глаза, пальцы, ловко перебиравшие клавиши компьютера, голова застыла, спина.

    Еще бы! Знаменитые шпионы всегда отрицали какую‑либо связь с Россией!

    Через мгновение оцепенение прошло.

    —  Простите, мистер Томпсон, вы приходитесь им родственником по нисходящей линии? — переспросил служащий, приходя в себя.

    —  Я их сын, — ответил Макс. По английским законам родственники по нисходящей, равно как и по восходящей линии имели беспрепятственное право свиданий с заключенными. Отказать в этом было нельзя ни под каким предлогом.

    —  Все понятно. Одно небольшое уточнение… Серый клерк куда‑то отлучился, затем снова возник на прежнем месте, пальцы забегали по клавиатуре. Создавалось впечатление, что он хочет получить от своего «Эппл‑Макинтоша» ответ, который тот никак не может дать. Макс почувствовал, что его начинает бить нервная дрожь. Наконец усилия служащего увенчались успехом — он что‑то выудил из компьютерной памяти, лицо его осветилось ровным голубоватым светом — не то от дисплея, не то от внутреннего удовлетворения.

    —  Завтра в это же время, сэр, — с явным облегчением произнес он. — Приходите завтра, и все будет в порядке.

    —  Почему завтра? А сейчас что‑то не в порядке? Служащий промокнул лоб платком и размазал по зубам искусственную улыбку.

    —  Просто в блоке «С» сегодня дезинфекция, сэр. Извините.

    —  Но…

    —  Я вас слушаю, леди, — служащий уже обращался к женщине в свитере до колен, которая стояла следующей.

    Недоумевая, Макс отошел в сторону. Только что на его глазах два человека получили разрешение на свидание, ни про какую дезинфекцию речи не было. Может, их родственники содержатся не в блоке «С»? Или тюремщики просто выигрывают время? Но для чего? Предупредить МИ‑5? Скорей всего… А завтра скажут, что свидание не состоится, или накачают родителей наркотиками, или придумают какую‑нибудь другую гадость… Ладно, увидим!

    Неподалеку от тюрьмы он нашел недорогую однозвездочную гостиницу и снял одноместный номер. У портье купил карточку для таксофона, из уличного автомата сделал звонок. Потом на такси отправился отыскивать нужный адрес.

    Плотные транспортные потоки, левостороннее движение, огромные двухэтажные автобусы, нависающие то с одной, то с другой стороны, словно айсберги, грозящие раздавить утлую желтую скорлупку… Макс отвык от всего этого и чувствовал себя здесь чужаком: ни соседей, ни друзей, ни знакомых, ни одного человека, который обрадуется встрече… Разве что заехать к мистеру Арчибальду Кертису и спросить, помогли ли триста тысяч фунтов британскому коммунистическому движению? Но он тоже вряд ли обрадуется посланцу из прошлого…

    Вдруг в голову пришла мысль, заставившая Макса устыдиться: ведь в этом городе находятся его родители, самые близкие и родные люди! Почему же он не ощущает этого? Из подсознания выполз болезненный червячок: кто он и зачем приехал в Лондон? Сын, страдающий без родителей и желающий скрасить последние годы их заточения? Или…

    Однозначного ответа не было. Жизнь не признает застывших форм и постоянно нарушает их. Те люди, которых он видел на фотографии, — хрупкая женщина в белом платье, мужчина в рубашке апаш и маленький мальчик в матросском костюмчике — они просто‑напросто не существуют. Счастливая семья Томпсонов исчезла много лет назад. Есть некая пожилая чета, мистер и миссис Томпсоны, с целым набором неведомых Максу наклонностей и привычек. Они двадцать восемь лет просидели в тюрьме, это не могло не сказаться на мировоззрении, характерах, психике, наконец… За столько времени они забыли и про Россию, и про него, забыли и русский язык, а если нет — наверняка говорят с акцентом. «Мой малшык»… Время, когда Макс нуждался в их поддержке, давно прошло. И они вряд ли нуждаются в нем…

    Да и он уже не аккуратный, тщательно причесанный мальчик. Он взрослый мужчина, и ему приходилось не только любить, но и убивать. Он разведчик и прибыл сюда не по своей воле, а по заданию Центра и на казенные деньги. Старики, которые давным‑давно стелили ему на ночь постель и поили малиновым чаем во время простуды, сейчас вряд ли узнают собственного сына. Между ними не осталось никаких родственных связей, никаких человеческих чувств.

    Это все было правильно и совершенно логично. Но почему его охватило такое волнение в приемной тюрьмы?

    Макс вышел из такси в самом начале Эбби‑роуд и без труда нашел кафе «Бинго‑Бонго». Там он сел за столик и заказал себе ростбиф с кровью. Почти сразу к нему подсел очень толстый человек с тремя подбородками и свернутой «Дейли мейл» под мышкой.

    —  Ну что? — произнес он с типичным лондонским выговором.

    —  Завтра в то же время. Сослались на дезинфекцию. Человек кивнул.

    —  Хорошо.

    Английской резидентуре удалось добыть списки медицинского обследования заключенных Уормвуд‑Скрабз за восемьдесят восьмой год. И реестр снабжения их одеждой в девяносто третьем. И ведомости на выдачу рождественских подарков в девяносто шестом.

    Так сообщалось в донесениях Центру: «удалось добыть». На самом деле бумаги элементарно собрали на свалке, хотя для этого вначале потребовалось узнать — куда именно вывозят мусор из особорежимной тюрьмы. Впрочем, технология тут не имела значения. А вот то, что во всех трех списках отсутствовали фамилии Томпсонов — значение имело.

    —  Пива? — предложил толстяк.

    На столе появились два огромных бокала темного портера с плотной густой пеной. Макс отхлебнул — во рту разлился аромат спелой ржи.

    —  Ваше здоровье.

    Человек с тремя подбородками одним махом осушил бокал, поднялся и вышел.

    Официант принес заказ, и Макс неторопливо принялся за свой ростбиф, с удовольствием запивая сочное непрожаренное мясо ароматным пивом.

    Макс вернулся в гостиницу около восьми часов. В коридоре он встретил ту самую женщину в свитере до колен, которая стояла с ним в окошечко за разрешением на свидание. Женщина отпирала номер напротив и приветливо улыбнулась Максу.

    —  Я слышала, вам не повезло, какая‑то дурацкая дезинфекция, — сказала она. — А моего жениха отпустили на два дня. Сейчас он придет с друзьями, мы хотим немного повеселиться. Присоединяйтесь! Правда, мы будем рады!

    —  Спасибо, — ответил Макс. — Я переволновался, очень устал, и у меня жутко разболелась голова. Сейчас я выпью снотворное и лягу спать

    Запершись в номере, он стал думать — чем вызвано такое радушие. Англичане очень сдержанны и неохотно идут на контакт. И у них не принято приглашать вот так, запросто, незнакомых людей. Правда, это специфический социальный слой… Как ведут себя родственники и друзья английских преступников, Макс не знал.

    Вскоре за дверью послышались громкие голоса, музыка, пение. Шумная компания веселилась допоздна.

    К двум часам ночи все напились вдрызг. Макс несколько раз просыпался, когда они футболили ногами дверь номера, называя его то Биллом, то Рэндалом, то Сьюзи. Так он восполнил пробел в своих знаниях — английский криминал ведет себя почти так же, как русский. Хотя, может, все это было хитроумной комбинацией МИ‑5.

    Наутро Макс пораньше ушел из гостиницы, чтобы не встретить кого‑нибудь из теплой компании. До девяти часов он гулял, потом съел омлет и овсянку с кофе в небольшом, очень чистеньком кафе, пролистал газеты‑ Поглазел, как работают реставраторы в обшитой лесами старой методистской церквушке.

    Внезапно в голову пришла понравившаяся мысль, и он заглянул в посудный магазин, бакалейную лавку, небольшой универмаг… Здесь, в ювелирном отделе, он нашел то, что искал: карманные фляжки разного качества и размеров. Серебряные стоили от ста двадцати фунтов и были ему не по карману, поэтому пришлось довольствоваться изящно выгнутой стальной фляжкой, обтянутой коричневой кожей и с навинчивающейся крышкой‑стаканчиком. Примерно такой, как у Веретнева, только красивей. В ближайшем баре он попросил налить в нее «Джонни Уокера», поместилось двести пятьдесят граммов, еще пятьдесят он выпил одним глотком прямо из мерного стаканчика, расплатился и вышел на улицу, оставив хозяина в полнейшем недоумении.

    В назначенное время Макс с букетом бархатистых темно‑вишневых роз был в приемной тюрьмы.

    Вчерашний служащий встретил его, как хорошего знакомого, извинился за доставленное беспокойство и без особого формализма выписал пропуск. Подлинной метрики не понадобилось, хватило и российского паспорта. Это свидетельствовало о том, что никто не собирается чинить ему препятствий.

    —  Пожалуйста, сэр, — клерк в сером протянул ему пропуск. — Вы можете пройти в комнату для кратких свидании. По коридору налево Мистера Томаса Томпсона приведут через несколько минут.

    Максу показалось, что в глазах клерка пляшет неказенный интерес. Еще бы! К непризнавшимся русским шпионам прибыл сын с российским паспортом! На судебном процессе двадцать восемь лет назад этот факт мог стать решающей уликой. Сейчас он не имел никакого практического значения.

    У низкой дубовой двери рослый охранник отобрал пропуск, с удивлением осмотрел букет и внимательно рассмотрел каждую розу в отдельности, а самого Макса обследовал портативным металлоискателем.

    —  Что у вас здесь, сэр? — Вытянутая рамка остановилась на уровне нагрудного кармана. Макс вынул фляжку, хотел отвернуть колпачок.

    —  Виски. Наверное, это запрещено? Охранник пожал плечами.

    —  Мы не можем запретить вам пить виски, сэр. Проходите, пожалуйста.

    В большой комнате Макс оказался один. Она была перегорожена от пола до потолка толстым синеватым стеклом. По обе стороны прозрачной преграды стояли столы и стулья, на столах лежала допотопного вида черные телефонные трубки. Ярко светили бестеневые ртутные лампы. Окон не было, толстые стены глушили все звуки, стояла абсолютная тишина.

    Макс сел за стол ближе к середине комнаты и стал ждать. В противоположной стене имелась одна дверь, именно оттуда должен был появиться отец. Больше неоткуда. Сердце лихорадочно колотилось, по спине поползла капелька пота. И ладони вспотели, по детдомовской привычке Макс вытер их о брюки.

    Дверь открылась, вошел какой‑то человек, Макс подумал, что это сопровождающий отца охранник, но почему‑то не в униформе, а в свободного покроя штанах, джинсовой рубахе и легких туфлях. Следом должен был появиться старый, раздавленный двадцативосьмилетним заточением узник, но дверь закрылась.

    Вошедший был довольно высок, подтянут, с гибкой спортивной фигурой. Худощавое, с резкими чертами лицо, высокий, с залысинами лоб, волевой подбородок… Человек почему‑то остановился у самой двери как вкопанный, Макс обратил внимание на неестественность позы и определил, что незнакомец пребывает в крайнем напряжении…

    Ожидающий взгляд Макса и ищущий взгляд вошедшего скрестились. Как загипнотизированный, Макс медленно поднялся со стула, распрямляясь во весь рост. Взгляд незнакомца обжигал, в нем были боль и страх, недоверие и настороженность, надежда и узнавание… Макс вдруг понял, что никакой это не незнакомец и не охранник, а человек с фотографии — его отец! Он не сильно и изменился: немного поседел, поубавилось волос, выпуклый лоб избороздили морщины, но общий облик не изменился, Макс помнил его именно таким, когда тот играл в теннис, гулял с ним вдоль реки, спасал в момент ареста… В сознании словно молния блеснула: вдруг Макс осознал, что подсознательно сличает отца не со статичным снимком, а с реальным живым человеком, который бегал с ракеткой по теннисному корту, водил его за руку по набережной Темзы, прятал, накрывая одеялом, за задним сиденьем потрепанного серого «Остина»… Он вспомнил детство!

    Очевидно, сильнейший раздражитель прорвал блокаду сознания, и детский подуровень всплыл из черного мрака, занимая место в памяти Макса Карданова.

    —  Папа! Папа! — кричал маленький мальчик в неприметной одежде, который только что пробежал разделившую их навсегда проклятую сводчатую арку проходного двора. — Почему ты не побежал со мной? Там же был дядя Леша, он бы увез нас вместе! И маму бы забрал тоже! Дядя Леша сильный, он нас любит!

    Крик не проникал через бронированное стекло, и подбежавший с той стороны человек тоже беззвучно раскрывал рот и отчаянно жестикулировал, подсказывая, что надо делать. Надо было взять тяжелую эбонитовую трубку. И Макс сделал это. Уже не пятилетний мальчик, нырнувший в сводчатую арку, а вынырнувший из нее двадцать восемь лет спустя серьезный мужчина. Только почему‑то все лицо у него было залито слезами. Отец, который бросился тогда назад в отчаянной попытке задержать погоню хоть на минуту, тоже прижал холодный эбонит к уху. Но ничего не говорил. Глаза его влажно блестели, предательски подрагивали губы. Сделав заметное усилие над собой, он сжал их в твердую складку.

    —  Я только сейчас вспомнил все, — сказал Макс. — Последние часы, до мельчайших подробностей… Как ты мне предложил эту игру, как плакала мама, как я выскочил из машины и бежал со всех ног… Помнишь эту арку? Ты сказал: «Она узкая, машина не пройдет, а ты маленький, ты пробежишь…» Помнишь? Я думал, все дело в том, чтобы пробежать сквозь нее на другую улицу, но не мог понять: почему ты не побежал вместе со мной?

    Он говорил горячечно и быстро, словно в бреду.

    —  Я не хотел убегать один, я хотел остаться с тобой, но боялся тебя огорчить и сделал все, что ты мне велел… Я поверил тебе и надеялся, что мы скоро встретимся, ну вот и дождался… За это время мне дважды стирали память… Про детство, сказали, я никогда не вспомню… А вот увидел тебя — и вспомнил…

    Он почувствовал, что трубка мешает чему‑то, и обнаружил, что пьет виски прямо из горлышка, не ощущая ни вкуса, ни крепости. Только страшное напряжение в груди постепенно ослабевало. Приступ горячки прошел, он взял себя в руки и вытер платком мокрое лицо.

    —  Я думал, мы выпьем вместе, — как бы оправдываясь, сказал Макс. — Не знал, что тут будет перегородка… И цветы купил, как дурак…

    —  А я думал…

    Человек из прошлого сгреб ладонью лицо, смял, стирая проявления ненужных эмоций.

    —  …Я думал, что это провокация, только не знал — чья. Ведь прошло столько лет… Как ты попал сюда?

    Макс жадно рассматривал отца, который вовсе не напоминал несчастного старика‑арестанта. Моложавый мужчина, на вид не больше пятидесяти, гладкая кожа, крепкая шея, округлые плечи, ясные, очень внимательные глаза, из которых исчезли недоверие и настороженность… Даже загар на лице! В голове крутились слова таксиста Бронека:

    «…в Уормвуде он если и не поправился, то, во всяком случае, не сильно похудел…»

    —  Алексей Иванович… Он рассказал все и фотографию дал… А где ты загорел?

    —  Какую фотографию? Где мы втроем у дворца? Помню, — отец кивнул. — А загорел… Тут это просто. Солярий, кварц, сауна, бассейн, тренажерный зал. Можно гулять во дворе… Библиотека, свежие газеты каждое утро…

    —  А где мама?

    —  Здесь же, в другом блоке. Мы можем встречаться хоть каждый день. Ее донимает давление, сейчас она в лазарете.

    Врачи не разрешили свидания: нервные нагрузки ей ни к чему.

    Судя по спокойствию отца, речь шла об обыденных болячках, не вызывающих особого беспокойства. Макс поверил, что с матерью все в порядке. Может быть, потому, что в детских воспоминаниях она занимала немного места.

    —  Чем ты занимаешься? — спросил отец. Он уже взял себя в руки и казался совершенно спокойным. — Они обещали позаботиться о тебе…

    Макс кивнул.

    —  Так и было. Хороший детский дом, образование, практичная специальность. Я — радиоэлектронщик, сейчас работаю в компьютерной фирме.

    —  Сколько ты зарабатываешь?

    К такому вопросу Макс был не готов и брякнул наобум:

    —  Пять тысяч в месяц.

    —  «Пять тысяч» — чего? — переспросил отец.

    —  Рублей, конечно, — усмехнулся Макс. — Не долларов же!

    —  Ничего не понимаю! Это огромная сумма, столько стоил автомобиль! И при чем здесь доллары? Раньше за них сажали в тюрьму!

    —  Раньше! Сейчас все по‑другому. Другие цены, другие деньги, другие законы… Другая жизнь! Не узнаешь.

    —  Скоро увидим. Через год и девять месяцев. Отец задумался, что‑то прикидывая.

    —  А может, еще раньше. Где ты живешь?

    —  Там же, где жили вы…

    —  Вот как? — Лицо отца напряглось. — Это же служебная квартира?

    —  Уже нет. Они хорошо относились ко мне. И решали все мои проблемы.

    —  У нас тоже будут проблемы, — озабоченно сказал отец. — Очень много проблем. Надеюсь, к ним тоже отнесутся с пониманием…

    Он тряхнул головой и сменил тему.

    —  У тебя хорошее произношение. Часто выезжаешь? Только тут Макс осознал, что они говорят по‑английски.

    —  Спецшкола, международные контакты, постоянная языковая практика. Может, перейдем на русский? Отец покачал головой.

    —  Я его почти забыл. Да и лучше, чтобы язык был понятен персоналу.

    —  Хорошо, — согласился Макс. — Знаешь, я боялся этой встречи. Боялся увидеть чужого незнакомого человека. А увидел своего отца. Может, поужинаем вместе? Ведь вас отпускают ненадолго?

    Отец едва заметно улыбнулся.

    —  Да. Но на шпионов и других государственных преступников это не распространяется.

    —  Жаль. Но я рад, что ты прекрасно выглядишь. Мне кажется, от тебя пахнет дорогим одеколоном. Или морским ветром…

    —  Это ассоциативное восприятие. Через телефон запах не передается, через стекло не проходит. Но одеколон у меня действительно неплохой.

    —  А мама не постарела?

    —  О, мама! — отец подкатил глаза. — Она в великолепной форме. У нее просто вторая молодость.

    Максу показалось, что в последних словах прозвучал сарказм.

    За стеклом появился охранник.

    —  Пора заканчивать, — сказал отец. Лицо его как‑то сразу потухло.

    —  Ты ни разу не назвал меня по имени… Как меня зовут? По‑настоящему? — неожиданно для себя спросил Макс. — Ведь я не Максим на самом деле, и никакой не Карданов… Кто я?

    Отец напряг желваки, подумал.

    —  Сейчас не время и не место говорить об этом. Извини. До свидания. Я надеюсь, что оно не за горами. Ведь так говорят в России?

    Том Томпсон улыбнулся, встал и, не оборачиваясь, направился к выходу. Охранник пропустил его, вышел следом и закрыл дверь.

    Макс посидел, сделал несколько глотков из фляжки, покрутил неуместные здесь цветы. Только что он встретился с профессионалом, разведчиком высочайшего класса, нелегалом Птицей. У таких людей есть десятки тайников в душе, куда они привыкли складывать самые сокровенные чувства. Но это была встреча с отцом, и тот не пользовался тайниками. По крайней мере, Макс был в этом убежден.

    Он отхлебнул виски в последний раз, спрятал фляжку в карман и вышел. Сейчас ему хотелось только одного: добраться до гостиницы и повалиться спать. Бархатистые темно‑вишневые розы остались лежать на столе комнаты для свиданий.

    —  Ну что? — спросил его следующим утром в «Бинго‑Бонго» обладатель трех подбородков, неторопливо разворачивая газету. Он выглядел усталым и невыспавшимся. Наверное, вредно пить столько пива.

    —  Я видел его, — сообщил Макс. — Мы узнали друг друга. Он хорошо выглядит, настроение бодрое…

    —  А мать?

    —  Приболела. Давление. Врачи не разрешили свидания.

    —  Это плохо. Как ваши впечатления? Нервозность, наигрыш, фальшь? — осведомился толстяк, не отрываясь взглядом от портрета Джона Мейджора на газетной полосе.

    —  Исключено, — уверенно сказал Макс. — Он был абсолютно искренен. С ними все чисто.

    —  Это хорошо, — сказал обладатель трех подбородков и почесал один из них. Он не разделял уверенности Макса.

    Потому что наблюдение, установленное резидентурой, показало: за два часа до свидания Карданова с отцом в ворота Уормвуд‑Скрабз въехал «Ситроен‑ХТ» с затемненными стеклами. Он не принадлежал сотрудникам и не входил в число обслуживающего и служебного транспорта. Да если бы и входил, то все равно должен был остаться на внешней стоянке. Внутрь заезжают только фургоны для перевозки заключенных.

    —  Какие у них планы?

    —  Собираются возвращаться в Москву. Беспокоятся, станут ли решать их проблемы — с жильем и всем остальным.

    Три подбородка задвигались, пропуская внутрь картофельный салат.

    —  Конечно, все будет решено!

    Спустя четыре часа, когда Карданов уже спал в гостинице, «Ситроен» покинул пределы тюрьмы, проехал пять миль в южном направлении и въехал на территорию военно‑воздушной базы. Полосатый шлагбаум «отрубил хвост», однако сотрудники продолжили наблюдение и зафиксировали через тридцать минут взлет небольшого вертолета, который совершил кратковременную посадку в аэропорту Хитроу, после чего вернулся обратно на базу.

    —  Значит, все чисто и никаких подозрений? — задумчиво переспросил Худой.

    —  Никаких, — подтвердил Макс.

    —  Отлично, так и доложим.

    Специалист из технической разведки посольства вошел в компьютерную сеть аэропорта и провел выборку пассажиров, прибывших сегодня в Лондон утром и отбывших сегодня же в районе 17 часов. Таких оказалось всего два: некто Ф. Руффиц прибыл в шесть тридцать из Лейпцига и в Лейпциг же улетел вечерним рейсом и Р. Пиркс, прилетевший в 7.55 из Ниццы и севший на обратный самолет в 18.40.

    Вариант «Ф. Руффиц» был отметен уже через несколько минут, когда уточняющий запрос на главный компьютер показал, что это женщина — Фанни Руффиц, гражданка Германии, 1970 года рождения. Предварительная проработка варианта «Р. Пиркс» дала положительные результаты: Рональд Пиркс, год рождения — 1938‑й, подданный Великобритании, проживает постоянно в Ницце.

    Но именно в Ницце и встретил Артур человека, которого он принял за Томпсона! Информация начинала подтверждаться, петля затягивалась: французская резидентура поручила задание провести опознание Пиркса. Теперь это дело дней.

    Толстяк доел свой салат, вздохнул, цыкнул сквозь зубы.

    —  По бокальчику?

    Кельнер поставил на стол четыре бокала темного.

    От пива Макс решительно отказался: он еще не отошел после вчерашнего виски. Но Худого это не смутило — он спокойно выцедил бокалы в одиночку, один за другим.

    Из аэропорта Макс позвонил Маше.

    —  Ты уже возвращаешься? — обрадовалась она. — Во сколько прилетаешь? Отлично! Я буду на работе, а вечером созвонимся. Я уже соскучилась!

    В самолете он сразу же заснул и проспал весь полет: сказывалось нервное напряжение последних дней. Проснувшись, почувствовал себя бодрым и отдохнувшим, отхлебнул виски из фляжки и принялся смотреть в иллюминатор, будто надеясь с двенадцати тысяч метров увидеть Москву.


    * * *

    На Кутузовском ждала неудача. Алексей Иванович наведывался туда трижды, причем последний раз пришел в семь утра, когда даже самые занятые люди, если только они не работают в литейке, должны еще сидеть дома. Но он напрасно стоял, согнувшись над ящиком домофона, и прислушивался к его гробовому молчанию. Квартира Евсеева была необитаема. Веретнев набрал номер соседней квартиры, и спустя минуту заспанный женский голос ответил ему: «Кто?.. Инна Андреевна? Не знаю, давно ее не видела. Скорей всего в Жуковке, на даче…»

    Веретнев терпеть не мог Рублевское шоссе с его свирепыми гаишниками из спецбатальона, подчиняющегося отнюдь не милицейскому начальству, трехметровыми заборами, оснащенными камерами наружного наблюдения, и бешено проносящимися лимузинами с мигалками и особыми номерами, от которых, словно брызги, разлетаются к обочинам машины рядовых граждан. Раньше тут носились черные правительственные кортежи, и с ними все было понятно: кто, почему, по какому праву. И можно было быть уверенным, что тебя не собьют для забавы да не выстрелят из окна ни с того ни с сего. Теперь такой уверенности нет.

    Держась в правом ряду на разрешенных обычным смертным пятидесяти км в час, Веретнев добрался до КПП и предъявил удостоверение подполковника ФСБ, которое при выходе на пенсию объявил утерянным, из‑за чего его послужной список завершился выговором за небрежное отношение к сохранности документов.

    В этом заповеднике даже такие «ксивы» не являлись козырными тузами, и охранник не торопился его пропускать: долго звонил на дачу, заглядывал в какой‑то журнал, морщил лоб.

    —  Хозяйка у себя, но не берет трубку. Наверное, в саду ковыряется… Не знаю. Положено согласия спросить…

    Но жена бывшего ответственного работника ЦК КПСС уже не входила в козырную колоду, и, в конце концов, отставной подполковник был пропущен на территорию поселка.

    На фоне многоэтажных кирпичных домов за кирпичными же заборами дача Евсеева — двухэтажная деревянная вилла в норвежском стиле — выглядела лишь следом былого великолепия. Углы потемнели от влаги, черепица на крыше растрескалась и приобрела печальный темно‑зеленый оттенок упадка. Невысокий дощатый забор, оставшийся еще от тех времен, когда товарищам по партии считалось зазорным скрывать что‑то друг от друга, покосился и разъехался.

    Веретнев сильно толкнул ветхую калитку, она туго провернулась на проржавевших петлях. Он протиснулся внутрь и из номенклатурного дачного хозяйства Управления делами Президента страны попал на убогие «шесть соток» среднестатистического российского дачника.

    Под окнами кособочилась жалкая, кое‑как слепленная тепличка, участок был захламлен битыми железобетонными плитами, ржавыми трубами и проволокой, в домике обслуги не осталось ни одного целого стекла. Правда, вокруг этого островка убожества расстилался роскошный нетронутый участок размером почти с гектар. Снег почти весь сошел, лишь кое‑где белели ноздреватые холмики, высокие мачтовые сосны подпирали низкое небо, пронзительно пели синички.

    Из‑за дома вышла полная женщина в ватнике, наброшенном на спортивный костюм, и резиновых сапогах.

    —  Вам кого?

    Инне Андреевне было пятьдесят два года, она тоже, как и этот дом, имела когда‑то великолепный фасад, который сейчас стал рыхл и жалок.

    —  Вы по объявлению? — переспросила она. — Только имейте в виду: мне нужны рекомендации. Я не стану продавать дачу первому встречному!

    Уверенный голос и надменный тон явно остались от прежней жизни и резко контрастировали с ее сегодняшним обликом.

    —  Я ничего не покупаю, — сказал Веретнев и достал удостоверение. — Мы когда‑то работали с Леонидом Васильевичем…

    Он видел, как тревожно блеснули глаза Евсеевой и маленький рот, затерявшийся где‑то между глубокими носогубными складками, задрожал. Но удостоверение она изучила внимательно, после чего кивнула и заметно успокоилась. Всю жизнь она с доверием относилась к таким документам, а об ослаблении контроля за кадрами и неумеренном развитии полиграфической техники ей ничего не было известно.

    —  Разве вы работали в международном секторе? В голосе все же прозвучало сомнение. Видно, на взгляд номенклатурной жены, Веретнев не производил впечатления человека из аппарата ЦК, пусть даже «бывшего».

    —  Нет, — ответил он. — Леонид Васильевич курировал нашу группу в КГБ.

    —  Тогда вы должны знать Анатолия, он был у нас «прикрепленным».

    —  Конечно. Кудлов.

    Он попал в точку. В начинающих выцветать глазах растворились последние остатки настороженности.

    —  Я провел за границей много лет, — счел нужным объяснить Веретнев. — Приехал, пытаюсь отыскать знакомых. Кругом новые люди, много молодых, те, кто постарше, теперь никому не нужны. А Леонид Васильевич всегда мне помогал.

    Он снова попал в точку. Женщина тяжело вздохнула.

    —  Да, теперь мы не нужны. Никто не помогает, не заботится. Машину отобрали, продукты не привозят… Мне уже два раза предлагали переехать на другую дачу. К простым… Мне — жене заведующего сектором!

    Она долго жаловалась на неустроенность, несправедливость жизни и неблагодарность окружающих людей, но затрагивать тему, интересующую Веретнева, явно не собиралась.

    —  Я думал, он поможет мне и в этот раз, — почтительно вставил подполковник.

    Номенклатурная жена снова насторожилась.

    —  Разве за границей вы ничего не слышали про мужа? В посольствах мгновенно становятся известны все новости… Веретнев вздохнул.

    —  Дело в том, что я восемь лет сидел в борсханской тюрьме. Увы, там нет никаких новостей.

    —  Какой ужас! — Инна Андреевна всплеснула руками. — Раньше такого не допускали: обязательно освобождали или меняли на кого‑то…

    Подполковник скорбно кивнул.

    —  А Леонид Васильевич вам уже не сможет помочь, — продолжала Инна Андреевна. — Он погиб.

    —  Как? Когда? — вполне натурально изумился Слон.

    —  В девяносто первом, двадцатого августа, когда вся эта каша заварилась… Когда все разрушилось!

    —  Ай‑яй‑яй… Неужели он покончил с собой? Инна Андреевна всхлипнула.

    —  Наверное, так бы и случилось, он бы не смог жить без партии… Но вышло по‑другому. Анатолий позвонил в начале сентября и сказал, что…

    Щеки женщины заколыхались, голос прервался.

    —  …Что Леня разбился. На самолете. Спецрейс в Осло, где‑то над морем…

    Подполковник покачал головой.

    —  А Кудлов уцелел?

    —  В тот раз он не сопровождал Леню. И больше никогда не звонил. Раньше с днем рождения всегда поздравлял, дарил цветы, а теперь…

    —  Примите мои самые искренние соболезнования, — Веретнев поклонился. — Леонид Васильевич был замечательным человеком. Я всегда буду его помнить… Желаю вам счастья.

    Он направился обратно к калитке, но на полпути остановился, будто вспомнив о чем‑то, обернулся. Женщина стояла на крыльце, отряхивая веником грязные резиновые сапоги.

    —  А где похоронен Леонид Васильевич? — спросил подполковник. — Я хочу отнести ему цветы…

    Она медленно распрямила спину, посмотрела на него с мрачным недоумением.

    —  Вы думаете, кто‑то искал его? Поднимал из моря, хоронил? Никому ничего не надо… Он так и лежит в море, а мне даже пенсию за него не платят!

    На обратном пути Веретнев заехал к Спецу. Дверь долго никто не открывал, но Слон хорошо знал привычки приятеля и нажимал кнопку звонка до тех пор, пока не щелкнул замок.

    —  Что за манера?! — взбешенно рявкнул отставной майор. Он был возбужден, всклокочен и тяжело дышал, волосы слиплись от пота, на коже вокруг безумных глаз — красный овальный след от маски.

    —  Тебе трудно позвонить? Сколько раз просил! Ты вырываешь меня из одной жизни в другую, это очень вредно! Сбиваются биоритмы и вообще… Я иногда не могу понять, где я: в реальности или «там»…

    —  Что даст звонок? Все равно тебе выныривать обратно, — оправдываясь, сказал Веретнев. Он определил, что пульс у товарища молотит под сто двадцать.

    —  Ничего подобного: у меня новая программа и звонок приходит «туда». Я могу быть в Амстердаме, в Гвинее, где угодно — звонит сотовый телефон, я разговариваю и спокойно возвращаюсь… Без напряга и ломки!

    —  Ну извини! А где ты сегодня был? Володя потер лицо, растирая след от маски.

    —  В Борсхане, в восемьдесят третьем.

    —  Опять?!

    —  Да. Но там действительно ничего нельзя было сделать! Ничего! Даже если бы я запрыгнул в окно, даже если бы сразу начал стрелять, все равно не успевал. Все равно!

    —  Ну сколько можно? — увещевающе произнес Веретнев. — Об этом уже сто раз говорено, да ты и сам сто раз проверял! Твоей вины нет! Что может командир группы? Он же не Господь Бог! Значит, им так на роду написано…

    —  Ладно! Я пойду умоюсь…

    Спец всегда уходил от подобных разговоров.

    Алексей Иванович прошел в комнату. Она напоминала какой‑то тренажерный зал: посередине, в высокой сварной раме, висели на пружинных растяжках широкий прочный пояс, кольца для рук и для ног, обычная маска для подводного плавания, только вместо стекла — рылообразная панель с радиотехническими разъемами, от которых шли толстые и тонкие шнуры к стоящему на маленьком столике у окна мощному компьютеру. Он создавал смоделированную Спецом виртуальную реальность, в которую тот погружался каждый день, чтобы в конкретных боевых ситуациях попытаться исправить старые ошибки или не совершить новые, решить непосильную разведзадачу или исполнить особо сложный теракт, — в общем, сделать то, что ему приходилось делать всю жизнь и чему он много лет учил других.

    Веретнев как‑то наблюдал, как это выглядит со стороны. Его друг, распластавшийся в подвесной сбруе с маской на лице, напоминал подводного пловца в схватке с акулой: дергались руки и ноги, судорожно изгибалось туловище, из‑под резины доносилось сдавленное рычание… Зрелище было малоприятным, и Алексей Иванович не хотел бы увидеть его еще раз.

    В комнату вошел Спец — с мокрыми волосами и заметно успокоившийся. Очередная порция нервозности и возбужденности была смыта холодной водой и ушла в канализацию, догонять предыдущие. Правда, напряжение сердца и изношенность нервов не смоешь, рано или поздно он не вернется из «того» мира — так и останется висеть на своем тренажере… Но убеждать его бесполезно. Особенно в лобовую.

    —  Тебе не надоело? Сходил бы погулял, пива выпил. Со мной походил, вместе Евсеева искать веселее…

    Спец отмахнулся. Он дал согласие участвовать в предстоящей акции, но особого значения ей не придавал.

    —  Если достану деньги, сделаю скафандр, — сказал он. — С маской толку мало: только зрительный ряд, ни запахов, ни ощущений…

    —  Кстати, о деньгах, — сказал Слон. — Жена нашего друга утверждает, что он погиб во время авиакатастрофы, двадцатого августа 1991 года. Где‑то над морем, по пути в Осло. Это можно проверить?

    —  Конечно, — кивнул Спец, усаживаясь за компьютер. — В Сети есть сайт международного Авиакомитета, там собраны все катастрофы. Или почти все. Если это не планер, конечно, и не дельтаплан… В Осло, говоришь, летел? — На экране перед ним уже мелькали цветные диалоговые «окна», какие‑то картинки. — Значит, Балтийское море… Сейчас глянем.

    Веретнев пошел на кухню, залез в холодильник. В дверце на полочке стояла бутылка «Столичной». Последние три дня приходилось много ездить, подполковник почти забыл вкус водки. И сейчас ему пришлось довольствоваться куском хлеба с маслом и кофе.

    Дожевывая бутерброд, он вернулся в комнату.

    —  Ничего нет, — без особых эмоций сообщил Спец. — Двадцатого августа 1991 года был очень благополучный день: всего одно летное происшествие, без жертв. Аэропорт города Феникс, штат Аризона — у транспортника при посадке не выпустилось шасси, сел он только с третьего захода.

    —  Может, еще где‑то поискать? — сказал Веретнев. — Если это был спецрейс, то о нем знали немногие…

    —  Ты английский еще не забыл? Вот, смотри. — Спец открыл «окошко» с текстом. — Здесь зарегистрированы все мало‑мальски значимые происшествия на натовской авиабазе в Мальмё с середины шестидесятых годов. Информация куда более секретная, чем перелет через Балтику какого‑то Евсеева… К тому же — диспетчеры. Он же не на стратегическом бомбардировщике летел, в стратосфере, без «коридоров»… Пилот обязательно связывался с диспетчерами в той же Москве, а потом в Таллине и в Стокгольме.

    —  Значит, не было никакой катастрофы, — сказал Веретнев.

    —  И рейса такого тоже скорее всего не было, — согласился Спец. — Это обычная легенда. Но раз ее озвучил Кудлов, значит точно — он вместе с шефом.

    —  Конечно, — кивнул Веретнев. Его версия оправдывалась, но удовлетворения это не приносило.

    —  Вот тебе и Леонид Васильевич… Подсунул Максу бомбу, украл партийные деньги, сбежал к капиталистам, раскатывает на яхте… Кто мог ожидать такого от ответственного партийного работника? А жену бросил на произвол судьбы — как хочешь, так и выкручивайся.

    Он почесал затылок.

    —  Хотя если есть дача в Жуковке и квартира на Кутузовском, то голодная смерть ей не грозит, выкрутится…

    Вечером Веретнев, приняв сто пятьдесят «для души», сидел дома и смотрел новости.

    —  Вопрос о выделении России кредитов будет решаться с учетом экспертизы, которую должен провести крупнейший международный специалист по экономическим проблемам Джонсон, — бодро вещал обозреватель. — По предварительным оценкам осведомленных источников, эксперт не считает предоставление займа оправданным…

    Контраст между оптимистичным тоном журналиста и смыслом произносимых им фраз задел подполковника за живое.

    —  Чему ж ты радуешься, чучело? Что ты знаешь? Какие у тебя «осведомленные источники»? Высасываете все из пальца и пугаете народ!

    Прозвонил телефон.

    —  Здорово, Женя, — удивленно отозвался Веретнев. — Какую фотографию? Да нет, не брал… На фиг она мне нужна?

    —  Эх, елки, куда ж я ее засунул… — расстроился невидимый собеседник. — Тут ко мне человек заходил, тоже из бывших наших, про Кудлова расспрашивал. Я хотел фотку эту показать, он обрадовался, даже приплатить за нее обещал. А как раз ее‑то и нет! Придется рыться теперь в негативах, их там у меня пленок сто…

    —  Погоди, — Веретнев направил на телевизор пульт ДУ и отключил громкость. — А зачем ему Кудлов‑то понадобился?

    —  Не знаю, — ответили на том конце провода. — Ищет его вроде кто‑то.

    Слон нахмурился — сообщение ему не понравилось.


    * * *

    Витя Мячин с детства хотел стать директором. Неважно чего. Притягательным было само это слово — синоним достатка и благополучия. Его отец был директором райпищеторга, и в доме постоянно бывали другие директора: баз, магазинов, ресторанов. Все — веселые мужики, которые ездили на машинах, делали маленькому Витьку шикарные подарки и могли разрешить любую проблему. Маленький Мячин окончил престижную языковую спецшколу, ухитрившись так и не выучить ни английского, ни французского, благополучно избежал службы в армии и поступил в торговый институт… Но на границе девяностых начались глобальные перемены, отец как‑то незаметно утратил свои возможности, а потом и вообще оказался на пенсии, последнее, что он успел сделать для сына, — передал ему «Миранду» и «Попугай».

    Молодой Мячин использовал их совсем не так, как предполагал пахан: бизнес стал совсем другим, на три четверти криминализированным, и он очень хорошо освоился в новых реалиях. И стал Директором.

    Если определять иерархическое положение Директора в системе координат, которыми пользуется Управление по борьбе с организованной преступностью, то он являлся руководителем одной из восьми группировок, входящих в преступное сообщество Юго‑Запада столицы. В переводе на язык официальной табели о рангах его должность соответствовала начальнику какой‑нибудь муниципальной службы: санэпидстанции, коммунхоза, отделения милиции и тому подобным, хотя интересы и компетенция Директора были универсальнее, а возможности — гораздо шире, чем у соответствующих должностных лиц, потому что не ограничивались рамками закона.

    Зато и жизнь у него более нервная и рисковая, чем у государственных служащих, потому что увольнения и переводы в этой среде осуществлялись, как правило, с помощью огнестрельного оружия и взрывных устройств. Надо постоянно быть начеку и внимательно следить за обстановкой, чтобы своевременно обнаружить признаки опасности и успеть принять встречные меры.

    Поэтому неожиданный визит Жгута очень насторожил Мячина.

    —  Что за дела, братан? Сначала один мой парень ни с того ни с сего у тебя умер, теперь второй мой человек у тебя пропал…

    Штаб‑квартира Директора располагалась в «Попугае» — здесь меньше народа и потише. Просторный кабинет отделан по современным стандартам, к нему примыкает комната отдыха с ванной и туалетом, есть запасной выход в боковой переулок. Основной вход через приемную с секретарем и охранниками, охранников двое, сейчас там переминаются с ноги на ногу и двое «быков» Жгута.

    —  Пойми меня правильно, я пришел не предъяву делать, просто надо во всем разобраться…

    Жгут развалился в кресле, вытянул длинные ноги в дорогих ботинках на рифленой подошве, пальто он снимать не стал, но расстегнул. А вот его сопровождающие — Директор видел это на мониторе — не садились и не расстегивали длинных широких пальто, что было верным признаком: под одеждой скрываются автоматы. Просто так автоматы с собой не таскают, их берут, когда есть угроза нападения или когда надо напасть самим…

    —  Давай разберемся, братан…

    Директор доброжелательно улыбнулся. Они со Жгутом были похожи, так как соответствовали определенному стандарту: то ли коммерсантов, похожих на бандитов, то ли бандитов, маскирующихся под коммерсантов. Оба высокие, крепкие, с длинными мощными шеями, на которых висели цепи с крестами запредельного веса, стриженые виски и затылки, но густые ежики над лбами. Похожими были холодные взгляды, жесты, перстни на пальцах, слова и манера их произносить.

    —  …У нас был случай — умер пацан от передозировки. Это всегда неприятно — лишние проблемы с ментами, да и людей отпугивает… Но что поделать7 Мне жаль, что это твой пацан. Но какие ко мне претензии? Если есть что сказать — говори!

    —  Ладно, это дело давнее, — Жгут махнул ладонью, как будто подводя черту под эпизодом. — Но вчера в «Миранде» Красный Шарик снял девчонку, уехал с ней и пропал! Как это объяснить? Сначала один, потом второй..

    Директор сразу все понял. Помидор работал не на ментов, а на Жгута. Значит, Жгут целится на его точку и на его территорию. Пропажа Помидора его встревожила. Потому что если люди Директора вывезли его в лесок и хорошенько расспросили, а тот все рассказал, то Жгута должны сразу завалить. Однозначно, без «стрелок» и разборок. Потому он и заявился с утра, потому и напряжены в приемной автоматчики…

    —  Братан, я не знаю никакого Шарика. В «Миранде» каждый день бывает сто пятьдесят человек, многие снимают девчонок, уезжают с ними. Что из этого? И с чего ты решил, что он пропал? Это было вчера — может, он еще спит у нее дома! А может, поехал в баню с похмелья! А может, махнул с ней на Кипр! Почему ты поднял тревогу с самого утра?

    Жгут понял, что допустил промах. И понял, что опасная информация из Помидора не вышла.

    —  Какая тревога, братан! Просто он должен был одно дело сделать — и не явился! Поручи своим узнать — мужик уже в летах, морда красная, мы его потому Красным Шариком зовем. А если запил, загулял — я его штрафану!

    —  Конечно, проверим, братан, какие разговоры, — заверил Директор.

    Жгут встал, они крепко пожали друг другу руки. Хозяин проводил гостя до двери, заметил, как при виде шефа расслабились «быки», улыбнулся на прощание. Но когда дверь закрылась, улыбка сменилась гримасой озабоченности. Жгута надо было убирать, и чем скорее, тем лучше! Иначе он нанесет удар первым…

    Директор набрал телефон Маза, но тот не отвечал. Странно, он ведь не отпрашивался на утро… Загудел селектор.

    —  К вам Савелий, — доложила секретарша.

    —  Какой еще Савелий? — Он глянул на монитор. В приемной стоял низкорослый чмошник, рядом с ним три явных уголовника‑отморозка. Директор вспомнил вечерний звонок Маза, и у него захолодело под ложечкой.

    —  Пусть заходит, — нехотя сказал он. И поспешно добавил: — Один, остальных не пускать!

    Савик зашел в кабинет, осмотрелся, наступать на ковер не решился и неуверенно обошел по краю, но то, что он сказал, шло вразрез с показной смиренностью.

    —  Маз не отдал мне три тысячи за работу. Я пришел за деньгами!

    Приход к Директору без вызова, да еще через голову Маза, сам по себе был вопиющей наглостью. А бесцеремонное требование денег вообще не укладывалось ни в какие рамки. Этак завтра этот плюгавый отберет у него машину, бабу или квартиру!

    Директор пришел в ярость. Первая мысль была: поставить его раком под ствол, вызвать ребят и без пересадки отправить всех четверых в могильную губернию. Но холодок под ложечкой не проходил: Маз не склонен зря паниковать, а вчера он был заметно напуган… Если этот коротышка действительно профессионал, с ним придется повозиться, да и от его дружков — зоновских отморозков можно ждать чего угодно: начнут мочить из трех стволов или закидают гранатами… Да и с учетом Жгута, все это ох как не вовремя! Нет, напролом идти нельзя, надо действовать хитростью…

    —  Если тебе Маз должен, чего ты ко мне пришел? — строго спросил Директор. — С Мазом и разговаривай! В конце концов, Маз нашел этого чмошника, пусть он его и кончает! Хотя сейчас Маз должен заниматься Жгутом… Черт!

    —  Заказ вы вдвоем делали…

    Телефонный звонок прервал начатую Савиком фразу.

    —  Шеф, Маза пришили! — Голос Лобана чуть не разорвал директорскую барабанную перепонку. — Вчера вечером, у его дома! Алле! Алле!

    —  Да слышу я! — глухо сказал Директор, глядя на стоящего перед ним маленького человека. Руку тот держал в кармане.

    —  Не ножом, не пулей — похоже, просто шею сломали! Это какая же сука?

    —  Давай в контору! — приказал Директор и, положив трубку, внимательно посмотрел в глаза Савика. Тот, в свою очередь, рассматривал директорскую шею, и взгляд его пах смертью. Он знал наверняка: одно движение пальца — и могущественного главаря преступной организации не станет. Это знание передалось Директору. Охранники в приемной и бойцы всех подчиненных бригад в данный момент не могли его защитить. Все зависело от этого низкорослого засранца.

    Директор встал, подошел к сейфу, молча отсчитал три тысячи. Он был прагматиком и хорошо умел учитывать реальности жизни. Все ликвидации организовывал Маз, теперь его нет. Если мстить за него, то только ослабишь группировку и окажешься один на один со Жгутом. Что ж, ничего не поделаешь, надо приспосабливаться к новым условиям…

    Он передал деньги Савику.

    —  В расчете?

    Тот пересчитал купюры, сунул в карман.

    —  Порядок.

    —  Есть еще дело, — сказал Директор. — Один человек, но у него постоянная охрана.

    —  Сколько? — спросил Савик, внимательно рассматривая обстановку кабинета.

    —  Два человека. Иногда три.

    —  Сколько платите?

    —  А сколько ты хочешь?

    —  Десять.

    Директор сделал вид, что задумался, потом кивнул. Дешевле никто за такое дело не возьмется.

    —  Половину вперед.

    Директор кивнул еще раз.

    Выйдя в приемную, Савик опять осмотрелся. Ему нравилось здесь все: солидное помещение, дорогая мебель, красивая секретарша, здоровенные шкафы‑охранники, атмосфера солидности и благосостояния.

    Хвост, Губа и Лепеха вскочили и вслед за Савиком вышли на улицу. Здесь он показал им солидную пачку долларов.

    —  Ништяк! — восхитился Хвост. Губа и Лепеха восхищенно закивали своими бошками. Босяки никогда не видели столько денег. И отобраны они не у какого‑то лоха, а у крутого бандита с собственным офисом, телохранителями и красивой бабой в предбаннике…

    —  Для начала получите по две сотни на нос, — сказал Савик и царственным жестом выдал каждому его долю.

    —  Надо купить стволы и машину…

    —  Слышь, Савик, у меня есть обрез. — Губа похлопал себя по животу.

    —  Не Савик, а Савелий, — резко поправил тот. — Обрез нам не годится. Автоматы нужны и шпалеры…

    —  Я поговорю с ребятами, — вызвался Хвост. — Там есть кое‑что…

    —  Хорошо, — Савик кивнул. — А вы гоните в Южный порт и возьмите тачку. Не новую, но и не убитую. Ясно?

    Он собрался уходить, но Хвост догнал и придержал за рукав.

    —  Слышь, Савелий, можно я тоже не Хвостом буду, а… Ястребом?

    —  Можно, — разрешил Савелий.

    —  И потом — нам еще люди нужны? Есть хорошие ребята, сидят без работы…

    —  Давай, присмотрись к ним. Под твою ответственность, Ястреб!

    На следующий день Жгут был убит в собственном подъезде. Двух охранников расстреляли из пистолетов, а самого Жгута искололи ножом, который бросили рядом с трупом. Обычный кухонный нож с зубчиками на лезвии — такие продаются в любом магазине. Сорок ранений. Директор высказал мнение, что это дело рук наркоманов. Поверили в это или нет — неизвестно, но других мнений никто не высказал. А жгутовская группировка полностью перешла под контроль Директора.


    * * *


    Глава 3

    ВОЗВРАЩЕНИЕ «СЛЕПОГО» АГЕНТА

    В Шереметьеве Карданова никто не встречал. Серый день, обычная толчея, багажные тележки, чемоданы… Запах весны с трудом пробивался сквозь запахи авиационного керосина, бензиновые выхлопы автомобилей и дизельный чад автобусов.

    —  Вас подвезти? — Макса догнал мужчина с портфелем в руке. — Жена не прилетела, все равно одному в город ехать. Хоть на бензин заработать полтинничек…

    Мужчина приветливо улыбался. Очки в тонкой металлической оправе придавали ничем не примечательному лицу оттенок интеллигентности. Из‑под расстегнутого пальто виднелся строгий костюм с галстуком. Недорогая одежда наглядно демонстрировала средний уровень достатка. Желание подработать попутным извозом подтверждало первое впечатление.

    Макс изначально был запрограммирован на уклонение от инициативных контактов. В курсе оперативной психологии этому посвящены первые занятия. И потом, анализируя, почему он нарушил программу, Макс пришел к выводу, что немаловажную роль в этом сыграли детали: очки, портфель и галстук. Конечно, в совокупности с другими обстоятельствами: мужчина резко отличался от хмурых небритых драйверов, нахально зазывающих клиентов, он шел со стороны зала прилета, и мотивировка его обращения была понятна: если выбирать из толпы, то Макс по своему облику подходил ему больше всех. Старомодный портфель и официального вида галстук придавали ему респектабельность и внушали доверие. Очки создавали иллюзию безобидности и миролюбия.

    Если бы Макс выполнял задание, он все равно отклонил бы предложение. Но командировка была окончена, он прибыл в свою страну, ничего ценного или секретного при себе не имел и мог позволить небольшое нарушение обязательных правил.

    —  Спасибо, — сказал он и пошел за новым знакомым. На стоянке между машинами побирались цыганки с детьми, оборванный пацаненок жадно пил фанту из банки, желтые капли стекали по грязному подбородку.

    —  Как погода в Лондоне? — поинтересовался очкарик, отпирая дверцу подержанной «Мазды». И, не дожидаясь ответа, пожаловался:

    —  Жена задержалась еще на два дня, говорит — дела…

    Очевидно, он собирался завязать разговор, но Макс ограничился прохладным кивком. Вопрос ему чем‑то не понравился. Не стал он и садиться рядом с водителем — отпер заднюю дверь и опустился на заднее сиденье, откуда гораздо удобнее контролировать обстановку.

    Машина вырулила со стоянки, и тут Макс понял, что ему не понравилось в вопросе: таможенный досмотр одновременно проходили пассажиры с трех рейсов — из Лондона, Тель‑Авива и Дюссельдорфа. И выходили они, естественно, вперемешку. Значит, либо на Максе должно быть написано, с какого он рейса, либо очкарик точно знал, кто он такой и откуда летит…

    «Бам!» — в голове прозвучал удар маленького медного гонга, который в Особом учебном центре КГБ СССР давал сигнал на прохождение полосы опасностей.

    Макс распахнул пальто, быстро расстегнул пряжку ремня и осторожно потащил его из брюк.

    —  Смотрите, у ребят машина сломалась… Поможем?

    Впереди, у обочины, стоял черный японский джип с поднятым капотом. Три молодчика специфической внешности толклись рядом и вместо того, чтобы звонить по мобильникам, просительно размахивали руками. При виде столь неестественной сцены водители только сильнее нажимали педаль газа. И лишь отзывчивый очкарик стал притормаживать.

    Раз! Ремень перехлестнул горло водителя. Макс умело натянул концы — мягкая кожа хищно впилась в шею, ощутимо перекрывая кислород.

    —  Прямо! Не останавливаться! Скорость!

    «Мазда», как пришпоренная, рванулась вперед. Совсем близко промелькнули перекошенные злобой физиономии.

    Одна показалась Карданову знакомой.

    —  Быстрей! Со своими дружками встретишься позже… Водитель лишь захрипел в ответ. Макс чуть ослабил петлю.

    —  Я… только… помочь… хотел… — с трудом проталкивая слова сквозь слипшуюся гортань, прохрипел тот.

    —  А про то, что я прилетел из Лондона, ты просто догадался? Давай жми!

    Не выпуская из рук ремня, Карданов оглянулся. Парни захлопнули капот и сноровисто грузились в джип. Не прошло и минуты, как они ринулись в погоню.

    —  Имей в виду, если они нас догонят, я сразу сверну тебе шею!

    Водитель серьезно отнесся к предупреждению и вдавил в пол педаль акселератора. Деревья вдоль обочины слились в сплошную серую, состоящую из небрежных мазков стену. Свистящими снарядами проносились мимо встречные машины.

    Скоростные характеристики «Мазды» на шоссе превосходят аналогичные возможности вездехода. Расстояние до преследователей постепенно увеличивалось. Преимуществом Макса являлось и то, что он хорошо знал местность. Они мчались в сторону Шереметьева‑1, по обе стороны дороги тянулись длиннющие серые заборы каких‑то складов и неоконченных строек, иногда индустриальный пейзаж сменялся участками чахлого леса. То и дело от шоссе отходили узкие самодельные дорожки, ведущие к каким‑то воротам, свалкам то ли строительного мусора, то ли стройматериалов, а то и просто непонятно куда.

    Когда дорога сделала поворот и они скрылись из поля зрения преследователей, Карданов приказал свернуть на один из таких съездов. Сбавив скорость, «Мазда» запрыгала по неплотно подогнанным бетонным плитам и вкатилась на огороженный участок с большим котлованом посередине и стоящим рядом экскаватором. Справа, у ворот, были грудой навалены восьмиметровые сваи.

    —  Заезжай туда! — скомандовал Макс, и машина спряталась за импровизированным укрытием.

    —  Выключай мотор! Давай мне ключ! — продолжал командовать Карданов, и сидящий за рулем человек послушно повиновался.

    —  Молодец. — Макс снял с шеи водителя ремень, и тот, нервно кряхтя, принялся двумя руками растирать широкий красный рубец.

    —  Выходи, — скомандовал Карданов и сам вылез из машины.

    Он решил «выпотрошить»
    «Выпотрошить» — эффективно допросить с получением стопроцентно правдивой информации (проф. сленг)
    мужика и, забрав «Мазду», оставить его здесь. Хотя обстановка для «потрошения» была неподходящей и специальных средств для этого не было, очкарик не производил впечатления крепкого орешка. Пособники и наводчики обычно оказываются гораздо слабее организаторов и исполнителей и сдают их с потрохами… Но Макс ошибся, причем дважды — и в мыслях, и в действиях.

    Только на мгновение он обернулся, чтобы проверить, не подкрадывается ли сзади джип с преследователями, но за это мгновение обстановка резко изменилась, причем не в его пользу.

    —  Не дергайся! — раздался за спиной властный голос. Чтобы говорить таким голосом, надо иметь очень веские доводы. Макс медленно повернулся.

    Теперь водитель не выглядел безобидным клерком. Может, потому, что был без очков и без портфеля, а может, оттого, что держал в руке пистолет, нацеленный Максу прямо в сердце.

    «Вальтер», — машинально отметил Карданов и немного удивился: сейчас ими уже почти не пользуются. Но больше удивляло другое: «подсадная утка» оказалась способной к самостоятельным боевым действиям. Такое случается исключительно редко.

    Маслина — пуля (уголовный жаргон)

    —  Поедешь, куда я тебе скажу, иначе сожрешь маслину, — прежним властным тоном сказал бывший очкарик. И, доставая левой рукой мобильный телефон, пробурчал вполголоса:

    —  Это тебе не с тремя дураками махаться…

    Когда он скосил глаза на клавиатуру трубки, Макс прыгнул. С места, как распрямленная пружина или анаконда, убивающая головой лошадь. Время растянулось, происходящее замедлилось, звук ушел на второй план, как будто кто‑то включил в видюшнике кнопку покадрового воспроизведения. Все решали секунды, реакция и везение.

    Пистолет дернулся, выплюнул короткий язычок рыжего пламени и сизую струйку дыма. Сильно ударило по сердцу, в груди булькнуло, брызнула наружу теплая жидкость… Быстро надвинулось чужое, с жестким прищуром лицо… Торопясь, пока вся кровь не выплеснулась на землю и не ушли силы, Макс захватил подмышкой руку с оружием и одновременно впечатал лоб в переносицу, на которой еще краснела полоска от очков.

    Оба упали, противник ударился головой о борт машины, Карданов подхватил запястьем локоть вооруженной руки и откинулся назад, раздался отвратительный хруст… Он отбросил в сторону выпавший пистолет и приготовился потерять сознание, но вопреки всем законам физиологии силы не покидали его… Да и вообще то, что он сделал, вряд ли может сделать человек с простреленным сердцем!

    Происходящее вернулось в режим нормального просмотра. Макс сидел в мокрой и холодной грязи, и эти ощущения беспокоили его больше, чем ноющая боль в области сердца и вытекающая оттуда теплая жидкость, которая — совершенно очевидно — не могла быть кровью. Инстинктивно он сунул руку за пазуху, но тут же ощутил запах виски и понял все еще до того, как нащупал фляжку.

    Болели ушибленные ребра, в штанах было сыро и зябко, яйца превратились в ледышки, но зато не надо было умирать и радость возвращения к жизни перевешивала все другие ощущения. Заткнув пальцем ровную овальную дырочку, Макс принялся большими глотками пить прямо из горлышка.

    Он хотел подарить фляжку Веретневу, но, видно, не судьба. Зато судьба — остаться в живых. Почему пуля не прошла насквозь? Стенки по полмиллиметра — не защита от выстрела в упор! И тем не менее, факт налицо…

    Макс встал и осмотрелся. Неизвестный лежал без сознания, правая рука неестественно вывернута. В карманах, кроме бумажника с деньгами, ничего не было. Он поднял пистолет, вынул магазин — там оставалось пять патронов. Теперь следовало принять решение.

    Если следовать урокам майора Савченко по прозвищу Спец, то надо сунуть «вальтер» в карман, сбросить мужика в котлован, потом надеть его пальто и очки, выехать на дорогу и дать себя найти парням, которые сейчас ищут ускользнувшую жертву. Подпустить их совсем близко, перестрелять в упор, одного за другим, выбросить оружие и ехать домой. Только так и никак иначе!

    Но выполнять наставления Спеца активно не хотелось. Макс прислушался к своим ощущениям и последовал им: забросил пистолет в котлован, сел за руль «Мазды» и поехал к Маше. Не доезжая несколько кварталов до нужного адреса, он бросил машину и, забрав сумку, пошел пешком.


    * * *

    — Что с тобой? — ужаснулась Маша, открыв дверь. Она была в легкой облегающей маечке с короткими рукавами, домашних застиранных джинсах и босая. Сквозь тонкую ткань отчетливо проглядывали крупные соски. Пахло жареными цыплятами, тихо лилась музыка из черных квадратных колонок. На вешалке висела новая дубленка превосходной выделки.

    —  Аварийная посадка, — хрипло сказал Макс. — Не вышло шасси, самолет сел на брюхо, и мы эвакуировались по надувным трапам…

    —  Бедненький! — стараясь не прижиматься к грязной одежде, Маша вытянутыми губами клюнула его в щеку. — Быстро в ванну!

    Макс потрогал дубленку. Зима закончилась, весна на носу…

    —  Откуда это?

    —  Купила, — небрежно ответила девушка.

    —  Очень дорогая вещь… Она засмеялась.

    —  Разве я этого не стою? Давай быстрее, а то ты похож на бродягу! И запах! Ты выпил?

    —  Пришлось.

    Прямо у двери Макс разделся, кучей свалил перепачканную одежду на пол и голым пошел в ванную. Он долго сидел в горячей воде, медленно приходя в себя. Взбудораженный стрессом и расторможенный алкоголем мозг подводил итог сегодняшним событиям.

    Последняя сказанная владельцем «Мазды» фраза выдавала, что за двумя нападениями стоят одни и те же заказчики. Да и рожа «быка» из японского джипа знакома — как бы не с ним дрался у Машиного дома… Его не хотели убить, иначе можно просто выстрелить или всадить шило в сердце. Значит, это не месть за Куракина. Но тогда что? Оба раза хотели похитить, отвезти куда‑то… Зачем? И откуда узнали, что он прилетает из Лондона именно этим рейсом? Про Лондон вообще, кроме сотрудников Службы да Веретнева, никто не знал…

    Так ни до чего и не додумавшись, Макс вылез из ванны, тщательно растерся и, накинув халат, прошел на кухню. На большой сковородке аппетитно шкворчал расплющенный наполненным чайником золотисто‑коричневый цыпленок. На столе стояла наполовину выпитая бутылка «Хеннеси».

    —  Богато живешь! — заметил Макс, наполняя хрустальные рюмки.

    —  Елена вчера забегала, посидели немного, — вновь небрежно пояснила Маша, как будто небрежность позволяет придать будничную обыденность и шикарной обновке, и дорогому коньяку.

    —  За встречу! — Макс поднял свою рюмку. Мелодично звякнул хрусталь.

    Макс руками разорвал цыпленка и жадно вгрызся в сочное мясо. Откуда Маша взяла деньги на дубленку и откуда у безработной Ленки появился «Хеннеси», который она тут же занесла не очень близкой подруге, так и осталось загадкой. Хотя вопросы заданы и ответы вроде получены. Но от подобных ответов он испытывал только сильное раздражение.

    Маша не ела, лишь «для компании» мусолила прожаренное крылышко.

    —  Расскажи, как ты слетал. Как новая работа? По легенде Макс устроился в охранную фирму «Континент», обеспечивающую безопасность международных перевозок.

    —  Все нормально. Здесь получил пакет, там отдал, подождал день — получил другой и вернулся. Почти как раньше.

    —  А ты мне ничего не привез? — Маша умилительно надула губки. В прежние времена он обязательно возвращался из‑за границы с подарками.

    Макс налил еще, без тоста проглотил огненную жидкость, впитавшую аромат двухсотлетних дубов и сладость сахаристой мякоти пропитанного солнцем отборного винограда.

    —  К сожалению, на этот раз нет. Но скоро я разбогатею… Если Маша и была разочарована, то виду не подала.

    —  Кстати, вчера звонил твой кладоискатель — Алексей Иванович. Такой учтивый, церемонный… Девушка улыбнулась.

    —  Забавный старик… Где ты его подобрал?

    Макса неприятно царапнуло по сердцу.

    С понятием «старик» связывается согбенная спина, слюнявый подбородок, маразматические глаза, дрожащие конечности… А Алексей Иванович здоровый мужик, сильный и крепкий, как этот коньяк. И по твердости духа — скала… И он спас его… Хотя откуда ей все это знать?

    —  Почему «старик»? Почему «подобрал»? Это… это хороший знакомый моих родителей.

    —  Да? Ну извини. Просто мне показалось, что он не очень молод. Когда затеваешь серьезное дело, лучше иметь более энергичного напарника… Иначе вся работа ляжет на тебя.

    Раздражение усилилось. Макс не терпел, когда кто‑то брался рассуждать о вещах, о которых не имел ни малейшего представления.

    —  Во‑первых, Алексею Ивановичу энергии не занимать, — недовольно буркнул он. — А во‑вторых, он привлек к делу еще одного человека, который даст мне сто очков вперед!

    Очевидно, Маша почувствовала его настроение и беспечно улыбнулась.

    —  Ой, чего это я лезу в мужские дела? Если ты сыт, пойдем — сделаешь мне массаж. А то и я быстро стану старушкой!

    Макс понял, что с первым блюдом покончено и следует переходить ко второму.

    В спальне Маша сунула ему в руку эротический гель, быстро разделась и ничком упала на кровать. Макс растер в ладонях мягкую бесцветную колбаску, сел у нее в ногах, взял в руки легкую розовую ступню и стал массировать, разминая сантиметр за сантиметром. Тонкие кости. Мягкая кожа. Щиколотки почти детские — можно без труда обхватить двумя пальцами. Гель пахнет чем‑то терпким, горьковатым, африканским. После ступней — икры. Здесь женские ноги уже перестают быть просто элементом опорно‑двигательного аппарата. Здесь начинается красота, вдохновение скульптора или поэта, желание, вожделение…

    «Змейка, спиралька, рубчик». Это то немногое, что Макс успел запомнить из курса восстановительного массажа, который вел сухой, как дощечка, кореец Боря в Особом учебном центре. Пальцы скользкой змейкой взбирались вверх по бедру, от беззащитной изнанки колена с просвечивающимися жилками — вдоль по ложбинке — до большой ягодичной мышцы. У Маши она не очень большая — два округлых упругих полушария, симметрично разделенных ровной складкой… Здесь нельзя торопиться, широкие плавные движения от центра к периферии открывают бледно‑розовую ось симметрии с твердым коричневым кружочком в центре, запечатлеть которую не хватило искусства ни одному ваятелю…

    Потом спиралью вниз, с обязательным заходом на внутреннюю часть бедра, где лежит горячая тень внутреннего женского жара, где эстетические чувства отступают на второй план, а на первый выдвигаются самые что ни на есть естественные, биологические, животные желания, где начисто забываются заповеди эмоционального, как дощечка, корейца Бори: «Тело перед тобой — только инструмент…» Еще выше…

    Маша что‑то простонала.

    —  Что? — выдохнул Макс.

    —  Приятно… Такое блаженство…

    И снова вниз, постепенно, до розовых пяток, до кончиков пальцев, поджимающихся от щекотки, каждому пальчику — отдельное внимание, не менее десяти плавных движений. Маша заерзала, хнычет, бормочет что‑то, тискает подушку. Аромат геля смешался с запахом ее разгоряченной кожи, сквозь возбуждающий запаховый коктейль отчетливо пробивались биоволны первобытного призыва самки к самцу.

    Но Макс сдерживался, потому что ожидание близости не менее приятно, чем сама близость. Просто не все умеют наслаждаться ожиданием…

    Снова вверх — ребрами двух ладоней, короткими энергичными «рубчиками». Раз, два, три, четыре, пять. Икры, бедра, ягодицы. Мышцы под смугловатой кожей ходят волнами, на короткий миг зажигаются и гаснут светлые поперечные полоски. Дурманящий терпкий аромат кружит голову и убыстряет ток крови.

    —  Хватит… Теперь погладь, — сдавленным голосом просит Маша. — Сильно.

    Она дрожит, зажмурив глаза и закусив угол подушки, длинное тело в свете ночника отливает светло‑коричневым блеском, линия позвоночника медленно прогибается посередине, когда пальцы Макса достигают «полюса тепла» (этому кореец Боря их не учил), тело приподнимается ему навстречу. Максу трудно сдерживаться, его тоже колотит мелкая дрожь, и дыхание — как на ринге перед третьим раундом.

    —  Терпи, терпи, — хрипло говорит он, начиная большими пальцами длинную осевую линию — из теплого влажного нутра между ритмично сжимающимися бедрами, вверх, вдоль спины и до самого верхнего позвонка, спрятанного в затылочной ложбинке. Макс раздвинул густые темно‑каштановые волосы и поцеловал Машу в затылок.

    —  По правилам, надо размассировать позвоночник, — шепнул он в маленькое ушко.

    —  Позвоночник… потом…

    —  Ну, раз так…

    Он пропустил руки у нее под мышками и, перекрестив их, взял в ладони маленькие затвердевшие груди. Тут же почувствовал, как разошлись под ним в стороны скользкие от геля бедра и ягодицы резко двинулись ему навстречу. Мгновение — и он был внутри, во влажном будоражащем жаре, который невозможно переносить неподвижно, который требует ритмичных движений, сначала нежных и аккуратных, а потом резких, сильных и безжалостных, как штыковые удары. Маша широко открыла глаза и тут же плотно сомкнула веки, закусила губу, обнажая мелкие белые зубки. Нижняя часть ее тела ожила, задергалась, подаваясь навстречу Максу, а голова крутилась, будто в поисках более удобного положения, вминаясь в подушку то одной, то другой щекой.

    Макс, не переставая двигаться, целовал ее в шею, за ушами, в уголки губ. Они были похожи на двух больших рыб, бьющихся на широком, покрытом синим бельем берегу. Маша достала из‑под себя его руку, урча и постанывая взяла губами большой палец, прикусила, потом всосала в себя, облизала язычком и деловито заработала головой вверх‑вниз, вверх‑вниз! Как будто это был не палец, а совсем другая часть тела…

    Это до предела возбудило Макса, он удвоил усилия и тугими толчками низвергся в томительный влажный жар, ожидающий и настоятельно требующий именно такой жертвы. Маша ощутила эти мокрые толчки, физиологический разговор двух тел шел между ними напрямую, минуя мозг, сознание и речевой аппарат — основной биологический инстинкт делал ненужными мысли, слова и прочие атрибуты цивилизованности… Машины стоны становились все громче и перешли в крики, всхлипы и, наконец, пронзительный животный вой. Тело девушки прогнулось в пояснице, заколотилось как в лихорадке, выгнулось, переломилось пополам и обессиленно упало на кровать.

    —  Ринат! О Ринат! — вырвалось из закушенного рта. Карданова будто окатили холодной водой. Точнее, холодными помоями.

    —  Что?!

    Тяжелая ладонь хлестко обрушилась на влажный от пота, погруженный в подушку красивый женский профиль, живописно переплетенный растрепавшимися волосами. Раз, второй, третий!

    —  Меня зовут Макс! Макс! Помни, с кем трахаешься, сука!


    * * *

    О ЧП по дороге из аэропорта он доложил Яскевичу, но тот лишь пожал плечами.

    —  У нас никто не знал, когда вы прилетаете, даже мы с генералом. Это случайность. Чистая уголовщина. Сейчас столько бандитов развелось…

    —  Я могу получить оружие для самообороны? Подполковник замялся.

    —  Зачем оно вам? Мы же не армия, не милиция… И, понизив голос, перешел на доверительный тон:

    —  Подстрелишь кого‑нибудь — неприятностей не оберешься! Или потеряешь… Без него спокойней!

    В приемной пришлось долго ждать, пока Золотарев освободится. Но когда они зашли в кабинет, тот вышел из‑за стола и радостно пожал Карданову руку.

    —  С возвращением, Максим Витальевич. Как съездил?

    —  Спасибо, нормально… Свидание дали без проблем, правда, видел только отца, мать приболела… Ну а он не сломлен и настроен держаться до конца. Потом собирается домой. Как я понял, никаких вербовочных подходов англичане не делали…

    Двухстраничный отчет о поездке лежал на столе генерала, но тот предпочитал личные впечатления. И стычки с бандитами его, конечно, не интересовали.

    —  А что с мамой? Что‑то серьезное? — На лице Золотарева отобразились искреннее участие и забота. Для человека, две трети жизни отдавшего разведке, это было не такое уж сложное физиогномическое упражнение: вертикальная складка у переносицы, чуть присобранные вперед губы, тревожный взгляд, направленный точно в зрачки собеседника.

    —  Нет, — сказал Макс. — Давление подскочило… А отец бодрый, загорелый, похож на чемпиона по теннису. Куда до него московским пенсионерам!

    Неожиданно вспомнились вчерашние слова Маши об Алексее Ивановиче.

    —  Кстати, он выглядит намного моложе Веретнева, хотя они одногодки…

    —  Выходит, не тюрьма, а санаторий? — Золотарев весело взглянул на Яскевича. — Я всегда говорю: главное материальное преимущество российских разведчиков перед западными заключается в том, что в случае неудачи нам приходится сидеть в их тюрьмах, а им — в наших…

    Тот кисло улыбнулся, но Макс не поддержал шутку.

    —  Это внешнее впечатление. Попробуй посиди двадцать восемь лет… Просто отец железный человек! И вообще… Они с матерью герои. Разве они не заслужили наград? Отец беспокоится: помогут ли с жильем, а по‑моему, им и ордена положены!

    —  Конечно, — кивнул Золотарев. — Мы проработаем этот вопрос. Займитесь, Станислав Владимирович. Может быть, есть смысл уже сейчас подготовить наградные листы.

    Яскевич без энтузиазма кивнул. Лицо его оставалось кислым.

    Шифрограмма из Франции пришла сегодня утром. Рональд Пиркс проживает в Ницце с 1972 года, тогда же купил ресторан «Барракуда», который является резидентурой американской разведки. Вчера Рональд Пиркс опознан как Томас Томпсон с вероятностью сто процентов.

    Непосредственно отвечал за Томпсонов начальник сектора, и хотя никакой вины Яскевича во всем этом не было, а в 1972 году он еще учился в пятом классе, по всем правилам бюрократических игр ему светил строгий выговор или даже неполное служебное соответствие.

    —  Вы блестяще выполнили задание, Максим Витальевич, — широко улыбнулся генерал. — Думаю, что в ближайшее время вам будет предложено еще одно, не менее важное и перспективное. А пока напишите очень подробный отчет о поездке. Можете быть свободны.

    Самым осведомленным в этом кабинете был сам Золотарев, ибо он один знал о предстоящей операции «Доверие». Предел компетентности Яскевича ограничивался предательством Птиц. Карданов, кроме того, что он навестил отца в английской тюрьме, вообще ни о чем не подозревал. Если прибегать к профессиональной терминологии, его использовали вслепую.

    Макс встал. Десять лет назад он ответил бы не раздумывая, как учили: «Служу Советскому Союзу!» А что сейчас принято говорить? «Служу Российской Федерации»? Или — «Рад стараться»? «Всегда готов»? «Оправдаю доверие»?

    Он не знал, что отвечать, и потому вышел молча.


    * * *

    Апрель на Лазурном берегу — переходный месяц. Лыжный сезон в Альпах уже заканчивается, но купальный на побережье еще не начался. Мало туристов, свободны кафе и рестораны, пустуют гостиницы. Мертвый сезон.

    В Ницце уже пригревало солнышко, термометры показывали плюс пятнадцать, девушки сняли шубки и прогуливались по Променад дез Англе в легких курточках, коротких юбках и туфлях на шпильках. Проносящиеся мимо лихие мотоциклисты кричали им подходящие случаю банальности.

    Из ресторана отеля «Негреску» была хорошо видна лазурная гладь бухты Ангелов, набережная, пальмы, девушки и мотоциклисты — верные приметы наступившей весны. Но двое мужчин за столиком у окна не обращали на них никакого внимания.

    —  Почему вас это так обеспокоило, Рон? Ведь мы ожидали показа и были уверены, что он все равно когда‑то произойдет! И от пластической операции отказались именно поэтому!

    Оптовый торговец рыбой Ричард Уоллес, он же — региональный представитель Центрального разведывательного управления США на юге Франции, с аппетитом уплетал густой луковый суп. Ему было пятьдесят девять лет, выглядел он немного старше, может быть, из‑за грузной фигуры и оплывшего книзу лица, а может, из‑за скорбного выражения много повидавших глаз, которым часто доводилось наблюдать за далеко не самыми приятными сторонами жизни.

    —  Другое дело — почему именно сейчас? Он на миг прервал свое занятие и поверх наполненной ложки посмотрел на собеседника.

    —  Что послужило поводом к столь позднему показу? Ведь что‑то обязательно произошло!

    Владелец ресторанчика «Барракуда» Рональд Пиркс — резидент ЦРУ в Ницце — пожал плечами. Перед ним на тарелке стыло каре ягненка, но он лишь бокал за бокалом пил красное «Шатонеф‑дю‑Пап» и не притрагивался к еде.

    —  Я не обеспокоен. Это называется совсем по‑другому… Я потрясен встречей с сыном…

    Зал ресторана был почти пуст. Очень тихо играла музыка, гармонично дополняя белоснежные накрахмаленные скатерти, серебряные приборы, тонкий фарфор посуды, а главное — виртуозное мастерство местных поваров. Официанты внимательно наблюдали за обедающими, незаметно подливали вино, бесшумно меняли пепельницы. Они считали Пиркса англичанином и не видели ничего странного в том, что он встретился с соотечественником и обсуждает с ним какие‑то проблемы.

    —  Извините, Рон, но вы никогда не производили впечатления сентиментального человека. Кстати, вы убеждены, что это был действительно ваш сын? — небрежно спросил американец.

    —  Конечно! Никаких сомнений! Он тоже был потрясен до глубины души… Я видел его глаза… Это не сыграешь!

    —  Сыграть можно все, Рон, — печально вздохнул Уоллес. — И сыновнюю любовь, и супружескую страсть, и девичью невинность… Все зависит от поставленных целей, материальных затрат и подбора исполнителей. Ну и от режиссуры, конечно. Так что вас заботит?

    Пиркс допил очередной бокал вина и отрезал наконец кусочек нежнейшего, пахнущего дубовыми углями и провансальскими травами мяса. Но до рта так и не донес.

    —  Предательство, Дик, вот что меня заботит. Не то большое предательство — в конце концов, у нас просто не было разумного выбора… Предательство маленького человечка… Ведь он нуждался в нас куда больше, чем огромная и могучая родина, которая прекрасно обошлась без двух своих граждан! Если бы он остался с нами, его ждала совершенно другая жизнь. Да и с Лиз, возможно, все было бы по‑другому…

    —  Послушай, Рон, но ты же сам отвез мальчика связнику из посольства, причем прямо у нас под носом, — мягко возразил Уоллес. Они работали вместе уже много лет и почти подружились, в особо откровенные минуты американец по праву старшего переходил на «ты». Это подчеркивало доверительность общения.

    —  Да, я это сделал. Но тогда мы собирались всю жизнь просидеть в тюрьме. А потом… Мы изменили жизнь себе, но забыли о ребенке. Он рос в детском доме, над ним ставили эксперименты, стирали память…

    —  Вы чувствуете вину, Рон? Комплекс вины и без того мучил вас все эти годы… Но разве вы могли что‑нибудь для него сделать?

    —  Не знаю. Наверное, мог. Если бы захотел. Но я просто не думал об этом… А теперь думаю! Потому что вина перед абстрактной родиной ощущается куда менее болезненно, чем перед собственным сыном. Напоследок он спросил у меня свое настоящее имя… Он даже не знает своего имени! Вот что меня мучит, Дик. Я не знаю, как искупить эту свою вину…

    Уоллес отодвинул тарелку и промокнул губы салфеткой. Официант немедленно забрал прибор и почтительно осведомился:

    —  Голуби готовы, месье, прожарка средняя. Можно подавать?

    Американец кивнул. И, дождавшись, пока официант отойдет, продолжил беседу:

    —  Сентиментальность вредит нашей работе, Рон. Поэтому я попытаюсь вас от нее излечить.

    —  Вот как? — Пиркс саркастически усмехнулся. Но Уоллес не обратил на это внимания.

    —  В Лондоне ваш сын встречался с русским резидентом. Сотрудники резидентуры следили за вашей машиной с момента выезда из тюрьмы… Не исключено, что они уже знают, где вас искать.

    Усмешка сошла с лица Пиркса.

    —  Так что сын попросту исполнял задание родины — так, кажется, у вас говорится? И если ваши бывшие начальники решат ликвидировать предателя, то… Не исключаю, что именно ему и поручат эту акцию. Так он сможет смыть позор родительской измены и доказать свою лояльность властям…

    —  Не может быть, — сказал побледневший Пиркс и осекся. Столь детские заявления недопустимы для профессионала. Уж он‑то хорошо знал, что в этом мире может быть решительно все.

    Принесли жареных голубей, и Уоллес с прежним аппетитом принялся за еду. Излеченный от сентиментальности Пиркс тоже взялся за свое блюдо. И тут же подумал, что это ошибка — ни француз, ни англичанин не станут есть вконец остывшего барашка. Это типично русская манера. Уоллес придает большое значение деталям и сейчас наверняка сделает замечание за демаскирующий жест. И действительно, американец поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Но сказал не то, чего ожидал Пиркс.

    —  И все же — почему именно сейчас? — задумчиво спросил он.


    * * *

    В разведке ничего не делается случайно. Проверять Птиц, провалившихся двадцать восемь лет назад, никто бы не стал, если бы давние события не были напрямую связаны с сегодняшним днем. С операцией «Доверие» — обеспечением возможностями внешней разведки получения Россией кредита от Международного валютного фонда.

    —  Таким образом, факт перехода Томпсонов на сторону главного противника можно считать стопроцентно установленным, — сидя на краешке «гостевого» кресла, докладывал генерал Золотарев.

    Новый директор Службы внешней разведки, в отличие от своего предшественника, был не политиком, а разведчиком, поэтому его фамилию не знали журналисты, его фото не публиковалось в газетах, он никогда не давал интервью. Недавно ему присвоили звание генерал‑полковника, но восторженные сообщения об этом так и не попали в прессу. Он откинулся в высоком вертящемся кресле и внимательно слушал, не перебивая и не задавая вопросов. Кроме Поликарпова и начальника Управления «С», в просторном кабинете никого не было, что подчеркивало исключительную конфиденциальность обсуждаемого вопроса.

    —  И анализ поведения Бена после провала Птиц показал, что он тоже стал работать под контролем американцев. Как это все сказалось на его молодом секретаре, сказать трудно, но с большой долей вероятности можно предположить, что он разделял симпатии и антипатии своего патрона, — продолжал Золотарев.

    Он был совершенно спокоен, потому что не нес ответственности за события начала семидесятых. Более того, он‑то и вытащил их из глубин времени, очистил от маскировочной паутины легендированной лжи и умелых имитаций и преподносит своему руководству в истинном виде.

    —  Какие отношения были у Бена с Линсеем? — спросил наконец директор.

    Он не выглядел на свои пятьдесят два года — скорей всего потому, что не разъелся и не обрюзг, как другие генералы, особенно многозвездные. Те становятся жертвами специфического образа жизни: в эпоху, когда карьера определяется не личными качествами, а полезными связями, досуг обладателям лампасов приходится проводить в «тусовке» себе подобных, где интересы сводятся не к обсуждению книг, кинофильмов или проблем зарождения цивилизации, а к жратве и пьянке. Не будешь пить и жрать — карьере конец, будешь — разжиреешь и обрюзгнешь. Обычно выбирают второй путь, даже если здоровье подталкивает к первому: гипотетическая возможность смерти пугает меньше, чем реальная отставка.

    Поликарпов в баньки и на охоты не ездил, к тому же практически не пил, но он был опытным разведчиком, хорошим психологом и прекрасным аналитиком, именно он в свое время добыл чертежи космического челнока «Шаттл» и имел три боевых ордена за работу «в поле». Поэтому его нестандартный предшественник — политик и интеллектуал — поставил его во главе Службы. И не ошибся: ни один жирный генерал не придумал бы операцию «Доверие».

    —  Он заменил молодому человеку отца, — ответил Золотарев.

    Сам он, хотя и был сторонником здорового образа жизни, «поддерживал отношения» с нужными людьми, а потому, несмотря на утренние пробежки, в поясном ремне пришлось пробить уже вторую дырку. Поликарпову он немного завидовал, причем не столько фигуре, сколько умственным способностям. Ведь его недавнее торжество над Яскевичем было достигнуто благодаря этому худощавому аскету: именно он раскопал цепочку «Птицы — Бен — Линсей», он нашел и личное дело Карданова. Благодаря ему Золотарев единственный раз в жизни ощутил радость интеллектуального превосходства.

    —  Лорд Колдуэлл дал Линсею образование, ввел в высшее общество и оказывал протекцию вплоть до своей кончины.

    —  А что насчет этого… — Поликарпов постукал полусогнутыми пальцами — большим и указательным. Золотарев покачал головой.

    —  Сведения об их интимной связи подтверждения не нашли. Есть лишь сообщение Томпсона, да и то не в категорической форме: так, предположения, подозрения… Во всяком случае, прямыми доказательствами мы не располагаем. Хотя, с другой стороны, степень вероятности велика: эта английская система закрытых мужских школ делает гомосексуализм достаточно распространенным, отношение к нему довольно терпимое… Вполне допустимый спутник патронажа…

    —  Справка психологической характеристики объекта готова?

    —  Да. Характер ровный, спокойный. Замкнут, круг общения ограничен. Расширять его не любит. Выраженных интересов и пристрастий не отмечено. Не женат. Элементы сентиментальности. Любит собак. Живет уединенно в загородном доме, пятнадцать километров от Лондона. В последнее время усилил охрану усадьбы. Год назад лечился от невроза. По праздникам навещает мать в Ноттингеме. Раз в год посещает могилу отца. Три‑четыре раза — могилу лорда Колдуэлла.

    В прозрачных глазах руководителя СВР мелькнуло удовлетворение. Операция «Доверие» строилась на психологии. Комплексы, чувство признательности, сентиментальность — это как раз то, что нужно. Но выражение лица начальника Управления «С» вызывало сомнение в том, что он способен разбираться в тончайших движениях души.

    —  Как вы считаете возможным использовать эти качества объекта для нейтрализации возможного влияния американцев? И, главное, для решения нужным образом интересующей нас проблемы?

    —  Ну… Гм…

    Золотарев ненавидел такие минуты и тех, кто заставлял его почувствовать свою интеллектуальную неполноценность. К счастью, это происходило нечасто: обычно уровень поставленных задач оказывался вполне доступным. Потому что те, кто их ставил, также не отличались особой высоколобостью.

    —  Путем направления к нему Карданова и проведения вербовочной беседы…

    Поликарпов поморщился.

    —  Вот так в лоб? Тогда можно послать кого угодно. Только английский джентльмен в подобной ситуации поступит однозначно — вызовет полицию!

    Начальник Управления «С» вспотел. Ошибиться было нельзя — слишком высоки ставки. Потому что объектом операции «Доверие» являлся Линсей Джонсон — ведущий экономический эксперт МВФ, от которого зависело, получит ли Россия крайне необходимые ей кредиты.

    —  Разрешите подумать, товарищ генерал‑полковник?

    —  Думайте, — еще раз поморщился директор. Он не любил солдафонства.

    —  А мне пришлите подполковника Яскевича.

    —  Есть! — сказал Золотарев и встал. Он чувствовал себя так, будто только что получил звонкую оплеуху.


    * * *

    — Странно, — задумчиво сказал Алексей Иванович, вертя пустую фляжку с овальным отверстием под содранным лоскутом кожи. — Почему же она не прошла насквозь?

    Они сидели в комнате у Макса, за столом в тарелках краснели обглоданные кости грилевой курицы, на донышке бутылки еще оставалось около ста граммов водки.

    —  Ну‑ка дай! — протянул руку Спец и внимательно осмотрел пробоину. Потом встряхнул фляжку, услышав звук болтающегося внутри предмета, усмехнулся, отвинтил крышку и вытряхнул на ладонь небольшую никелево блестящую пулю с косыми черными вмятинами от нарезов.

    —  Фляжка была полной, — не то спросил, не то сообщил Спец.

    Макс кивнул.

    —  А выстрел глухой, с огнем и дымом. Макс кивнул еще раз.

    —  Откуда вы знаете?

    Спец улыбнулся еще шире. Ему было приятно это удивление. В конце концов, он был учителем, а Макс учеником.

    —  Замкнутое пространство, заполненное жидкостью, — это готовый гидравлический пулеулавливатель. Но очень тонкий, нормальный выстрел не выдержит. Тебе повезло: старый патрон, может быть, еще военных лет, у него уже не та энергия… «ПСМ», «ПМ» отправили бы тебя на тот свет. Не говоря про «ТТ», «парабеллум» или современные модели… А тут удачно сошлось — фляжка и древний «вальтерок»… Судьба!

    Он перестал улыбаться.

    —  Только зря ты их всех не перемочил! Тогда бы отстали — или навсегда, или на долгое время. Смотря чего хотят…

    —  Хотят они узнать, где чемоданчик с деньгами, — сказал Веретнев.

    Спец вопросительно поднял бровь.

    —  Кто‑то ищет Евсеева, — пояснил бывший разведчик. — Идет по пятам, в спину дышит. Уже, наверное, получил фотографию яхты. Как думаешь, Макс?

    —  Похоже…

    —  Зря не перемочил, — повторил Спец. — Ну да можно проехаться по больницам, найти этого хмыря со сломанной рукой да расспросить…

    Веретнев успокаивающе похлопал его по плечу.

    —  Остынь. За тобой уже нет штурмовой роты. А у этих ребят и головорезы и «стволы»… Надо не счеты сводить, а дело делать. Я свой план вам сказал… Давайте решать.

    —  План‑то хороший, но… Деньги, документы прикрытия, оружие… Где все это взять?

    Макс задумчиво побарабанил пальцами по столу.

    —  Черт его знает! — Савченко развел руками. — У меня и нашего загранпаспорта никогда не было!

    —  А как же… — начал было Слон, но усмехнулся и замолчал.

    —  Да вот так! Отсюда спецрейс, а там мы документы не предъявляли… Там совсем другое требовалось…

    —  Хорошо бы пивка, — сказал Веретнев, с сожалением рассматривая почти пустую бутылку.

    —  Сейчас чай заварю. — Макс встал и прошел на кухню. — А водку я не буду, можете допивать.

    —  Я тоже не буду, — присоединился к нему Савченко. Алексей Иванович оживился.

    —  Ну, тогда…

    Остатки сорокаградусной жидкости перелились в стакан, а оттуда без задержки — в желудок Веретнева.

    —  Теперь другое дело, — довольно сказал он. — Вроде и немного добавил, но зато норма выбрана и душа спокойна… А фляжку можно аккуратно запаять, кожицу на место приклеить, ничего и видно не будет. Зато какой счастливый талисман. И удобно, опять же…

    —  Эй, Максик, ты что, поругался с Машей? — крикнул Слон в сторону кухни. И поскольку ответа не последовало, пояснил Спецу:

    —  То у нее жил, теперь съехал. Я ей позвонил — трубку бросила…

    —  Оно тебе надо, чужое горе? — поморщился Савченко. — Лучше думай, что делать!

    —  В шестьдесят восьмом я закладывал тайник в Рексемском лесу, в Уэльсе, — прежним обыденным тоном продолжил Алексей Иванович. — Три пистолета с глушителями — «люгер» и два больших «вальтера». Подозреваю, что для боевиков
    ИРА — Ирландская республиканская армия
    ИРА, — мы в то время их очень поддерживали… Да и связник был из ихних. Перетрусился тогда, чуть не поседел: если бы провалился, и иммунитет бы не помог — от пули‑то нет иммунитета! А за поддержку террористов вполне могли пристрелить на месте…

    Веретнев тяжело вздохнул и замолчал.

    —  И что? — не выдержал Спец. Макс тоже заинтересованно выглядывал из кухни.

    —  Заложил нормально, а сигнал о закладке никто не снял. И второй раз, и третий… Доложил в Центр — в ответ молчание, никаких дополнительных указаний. Ну, мне‑то что: баба с воза — кобыле легче… Потом прочел в газетах: связнику моему вкатили пожизненное.

    —  Значит, тайник так и лежит? — напрямую спросил неприученный к дипломатии Спец.

    —  Скорей всего да. Если его никто случайно не обнаружил…

    —  А найти сможешь? Веретнев почесал в затылке.

    —  Тридцать лет прошло… Хотя все накрепко в память врезалось. Попробовать можно…

    —  А насчет денег и документов у меня есть идея, — сказал Макс. — Попробуем проехаться за казенный счет…


    * * *


    Глава 4

    ЛИЧНЫЙ СЛЕДОВАТЕЛЬ ПРЕЗИДЕНТА

    Может, так совпало, что это оперативное совещание Ершинский собрал в тот же день, когда Фокин доложил ему материалы основных находящихся в производстве дел. Взрыв на Ломоносовском — подозреваемых нет, ведется оперативная работа по установлению виновных. «Консорциум» — имеется лицо, подлежащее привлечению к уголовной ответственности: начальник Службы безопасности Илья Атаманов. Необходимо производство обысков, задержание подозреваемого, интенсивная следственно‑оперативная работа с ним, что позволяет доказать незаконную продажу за рубеж стратегических технологий и массовую скупку важнейших народно‑хозяйственных объектов Российской Федерации. На что он и испрашивает санкции у своего непосредственного начальника. Дело было утром, Ершинский тяжело глянул на него и ничего не ответил, а после обеда собрал личный состав следственного комитета.

    Обычно генерал сидел в президиуме, его окружали заместители, сюда же приглашались и начальники трех основных отделов. Но сегодня начальники отделов сидели в зале вперемежку со следователями и прикомандированными оперативниками.

    Открыл совещание сам Ершинский: сделал беглый обзор дел, которые и так были всем хорошо известны, поставил очередные задачи, подчеркнул напряженность внешней и внутренней обстановки, требующей особой бдительности, взвешенности принимаемых решений и политической дальновидности. У Фокина зашевелились нехорошие предчувствия, а когда слово взял первый зам начальника СК полковник Поварев, он понял, что сейчас они оправдаются.

    Потому что Поварев выполнял за Ершинского всю грязную работу, причем не по необходимости, а с удовольствием.

    —  Товарищи офицеры, — торжественно начал полковник. Его красное мясистое лицо всегда выражало смесь недовольства и отвращения, будто кто‑то сунул под картофелеобразный пористый нос кусочек дерьма. Но сейчас вид у него был удовлетворенный, из чего следовало, что много дерьма будет вылито на кого‑то из присутствующих.

    —  Быстрое и качественное расследование уголовных дел, возбужденных по фактам особо опасных, привлекающих всеобщее внимание преступлений, является основной служебной задачей следственного аппарата…

    В зале откровенно скучали. Сам Поварев не расследовал ни одного уголовного дела, он работал в идеологическом управлении, а после его расформирования переведен в следственный комитет. Но навыки выявления и разоблачения инакомыслящих сами по себе атрофироваться не могли.

    —  …вместо этого майор Фокин предпринял попытку задержания человека, не имеющего никакого отношения к этому взрыву, мало того — нашего коллегу, сотрудника внешней разведки!

    Десять минут краснолицый полковник обличал Фокина за неумение оценивать доказательства, находить контакт со свидетелями, организовывать работу подчиненных. Потом незаметно перешел к главному.

    —  Это не отдельный просчет товарища Фокина. Расследуя дело о продаже Ирану стратегических технологий, он забыл про принцип всесторонности и сконцентрировался на одном объекте — концерне «Консорциум», в котором тоже работает немало наших бывших коллег… Если он и дальше пойдет по этому неверному пути, то стране может быть причинен колоссальный экономический и даже политический ущерб…

    Фокин встал.

    —  Разве вы читали дело, товарищ полковник? С ним я знакомил только начальника комитета. Или вам просто нужен повод против меня?

    Но борца с диссидентами сбить с мысли было не так‑то просто.

    —  Сядьте, товарищ Фокин, вам слово не предоставляли! Надо соблюдать субординацию! Вам грех жаловаться на необъективное отношение: комитет выделил вам квартиру! Причем двухкомнатную на семью из двух человек! В то время как многие товарищи еще стоят в длинной очереди и не имеют своего угла!

    —  Это точно! — поддержал Поварева второй зам — подполковник Коршунов.

    —  Работа майора Фокина всегда оценивалась по заслугам, так что ему не к лицу рядиться в тогу обиженного. Надо прислушиваться к критике и делать из нее выводы. А поза правдоискателя препятствует нормальной повседневной работе.

    Потом выступили еще несколько заранее подготовленных ораторов: начальник отдела по расследованию дел о преступлениях иностранцев Брюханов, два следователя из его отдела и один оперативник. Они прямо не критиковали Фокина, но призывали повысить качество расследования и покончить с псевдопринципиальностью и ложно понимаемыми ценностями.

    Завершил совещание Ершинский, который выразил надежду, что майор Фокин сделает выводы из товарищеской критики.

    Когда Фокин выходил из зала, он чувствовал себя так, будто его облили помоями.


    * * *

    Лобан и Догоняйло сидели в «Попугае» до самого упора. Уже выпито несчетное число порций «Оранжевого пера» — коктейля из водки с фантой, съедено несколько килограммов толстенных фирменных отбивных, затеяны и победно завершены три драки… Друзья по очереди сводили в мужской туалет и отминетили в кабинке Верку‑Щеку, получили долг с неудачно зарулившего в бар Рыжего, договорились назавтра отмазать от кавказцев за пятьдесят процентов солидного Торгаша. Отдых перемежался с делами, дела — с отдыхом. Словом, вечер шел хорошо. Но настроение у Лобана было скверным.

    —  Слышь, Сашок, неспроста Татарин с Мазом копыта отбросили! Зуб даю — неспроста! Из‑за той бабы на Волгоградке все это…

    Лобан попытался допить очередной коктейль, но в него уже не лезло. Он не понимал, что именно не лезет — то ли водка, то ли фанта.

    —  Ты ж сказал — хорошая баба! — Приятель перекосил рот и выпятил нижнюю губу, что означало крайнюю степень удивления.

    —  Нет уж! Знал бы, чем кончится, — никогда бы на нее не полез… Да и вообще не подписался бы на это дело!

    Лобан стукнул высоким стаканом об стол, часть оранжевой жидкости выплеснулась наружу, залив грязный пластик с кучками сигаретного пепла.

    —  Чего ты дурью маешься? — Догоняйло еще сильней перекосил рот. — При чем одно к другому?

    —  Да притом! Нас трое было: мы с Мазом внизу, да Татарин на улице стоял! А теперь Маз и Татарин в земле, и какой‑то лось заходил пару раз в «Миранду», меня спрашивал. Чую, скоро и мне пиздец!

    Лобан вытер ладонью мокрое лицо. Впрочем, ладонь тоже была мокрой и пахла чем‑то гадким. Наверное, оттого, что он не удержался и залез Верке в трусы.

    —  Чо ты гонишь? — удивился Догоняйло. — У Татарина в мозгу что‑то лопнуло, а Маз три штуки закрысятил, за это его Савелий и пришил! Слышь, а он крутой, Савелий… Ему человека завалить ничего не стоит! И бригаду себе подобрал — дай боже… Конченые отморозки, голодные, злые… Если он прикажет, любого на куски порежут! Его, по‑моему, сам Директор побаивается!

    —  Чую я, Сашок, чую! Нутро подсказывает — за ту бабу! — Лобан тер ладонь о стол и нюхал, снова тер и опять нюхал.

    —  Совсем у тебя крыша едет! — махнул рукой Догоняйло. — Чего дальше‑то делать будем?

    Когда бармен Миша в четырнадцатый раз неизменно вежливым и ровным голосом напомнил им, что уже начало первого ночи, что заведение закрывается и в зале давно уже никого не осталось, Лобан вскинул голову и вонзил в него бешеный взгляд.

    —  Ты, гов‑в‑вно, хочешь, я тебя счас зарежу?! Миша остолбенел, лицо его стало мертвенно‑белым.

    —  Ладно, ладно, не волнуйся, — Догоняйло обнял дружка за плечи. — Все равно делать тут больше нечего… Пойдем погуляем!

    Бармен незаметно испарился, гнев Лобана угас, он тяжело поднялся со стула. Обнявшись, кенты направились к выходу. Протаранив какой‑то непонятный стол и непонятную бабу со шваброй, они громыхнули стеклянной дверью. Вывалились на улицу. Зашибись. Догоняйло тут же развернулся лицом к заведению и расстегнул брюки, чтобы отлить на дверь.

    Но Лобан не дал. Потому что «Попугай» был его любимым баром, и не было в мире места лучше и роднее, точно так же, как и не было песни лучше и роднее этой… как ее…

    —  Потому что нельзя‑ааа! — взвыл Лобан дурным голосом. — Потому что… Нельзяаа!! Потому что нельзяаа…

    Он сделал паузу, чтобы прикурить.

    Когда сигарета, воткнутая не тем концом, наконец зажглась, Догоняйло вступил вместе с ним:

    —  …Быть каар‑рррасивой такооой!!!

    Они шли и распевали в две глотки, качаясь из стороны в сторону. Пугнули тетку с сумками, торчавшую на остановке. Остановили влюбленную парочку у магазина. Пока Догоняйло катал ногами парня, Лобан припер девушку к стенке и сделал ей интеллигентное предложение. Наверное, предложение не прошло, потому что он помнил, как бил ее по щекам, как она вырвалась и бросилась бежать, а он свистел и улюлюкал вслед.

    Потом они с Догоняйло снова шли по улице, вперед и выше, все вперед и выше. Они были гордые, смелые и сильные. Потому что улица принадлежала им, и город принадлежал им, и страна тоже принадлежала им. Они были хозяевами своей страны. И хозяевами жизни.

    —  Там лох какой‑то сзади тащится, — сказал Догоняйло. — Один. Давай его сделаем? Лобан согласно кивнул головой:

    —  Давай. Пусть знает, сука, где ходить.

    Они синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов, красиво развернулись, как в кино, и пошли навстречу неизвестному лоху. Лобан сперва засомневался, поскольку лох оказался громадным мужиком, не вызывающим желания затевать с ним драку.

    Но Догоняйло уже выдвинулся вперед, надевая на руку тяжелый шипастый кастет, и Лобан, следуя приемам нехитрой тактики уличных драк, стал обходить мужика справа.

    Тот остановился. Внимательно посмотрел на друзей.

    —  Здорово, ребята, — сказал он низким глуховатым голосом.

    —  Здорова моя корова, — остроумно ответил Догоняйло, подступая вплотную.

    Лобан аж зашелся от смеха, аж за живот схватился. Но смотрел внимательно: Догоняйло мастерски работал кастетом. Раз! — и тыква потекла или совсем лопнула… А глупый мужик стоял себе, как баран, явно не понимая, что его ждет.

    —  Кто из вас Лобанов? — спокойно спросил он. До Лобана не успел дойти смысл фразы. Он увидел, как Догоняйло и этот мужик одновременно дернулись, и в следующее мгновение раздался отчетливый тошнотворный хруст. Но хрустел почему‑то не череп, а — рука. Рука Догоняйло. Мужик держал ее за предплечье, аккуратно сворачивая кисть, в то время как сам Догоняйло корчился где‑то внизу, захлебываясь в утробном вое.

    —  Ты — Лобан? — Мужик встряхнул неестественно вывернутую руку.

    —  Нееееее… — провыл Догоняйло.

    Мужик отпустил кисть и взмахнул ногой, будто пенальти пробил. Бесформенная фигура отлетела к мусорным бакам и распласталась на мокрой мостовой.

    —  Здорово, Лобан! Я тебя давно ищу…

    Мужик медленно надвигался, буравя его маленькими медвежьими глазами. Всем своим обликом он напоминал разъяренного, поднятого из берлоги медведя.

    Лобан сунул руку в карман. Стволов они с собой не брали: зачем стволы на отдыхе? А вот перо он всегда таскал, на всякий случай.

    Раздался щелчок, выкинулось из потного кулака мутное лезвие, но уверенности не прибавило: все равно что с обрезом одностволки против танка…

    —  Брось! — приказал мужик страшным голосом. И Лобан бросил свою последнюю надежду.

    —  А ты не такой дурак, как кажешься, — похвалил мужик, и у Лобана появилась надежда, что все обойдется. — Пойдем, поговорим по душам…

    Железная рука вцепилась в подмышку, вздернула слегка и, как крюком подъемного крана, потащила на огороженный квадрат стройки. Лобан скосил глаза вверх. Огромный мужик разглядывал его с отстраненной брезгливостью, как филин прижатую когтистой лапой крысу.

    —  Слышь, возьми бабки. — Пошарив за отворотом куртки, Лобан вытащил несколько смятых стодолларовых купюр. — Если мало, я еще принесу…

    Рука с деньгами судорожно шарила по кожаному боку мужика. Но тот предложением не заинтересовался.

    Братва знает, что признаваться нельзя никогда и ни в чем. Но сейчас Лобан нарушил это непреложное правило.

    Да. Да. Он все вспомнил. Да. И как рвал ей волосы, когда вместе с Мазом тащил в бойлерную. Да. Белый полушубок. Она не успела закричать. Да. Били по спине, груди, животу, он сам и бил. Нет, он не помнил, сколько раз. В почки. Да. В солнечное сплетение. Да, это он говорил ей: «На мужниных кишках висеть будешь». Да. Да. Он снял колготки, трусы, сапоги… Да. Он первым, потом Маз… Да…

    Да. Лобан многое вспомнил. Каждое «да» сопровождалось тяжелым, как молот, ударом. В темноте пустыря лицо мужика казалось ужасающей маской смерти. Да. Да. Да. Лобан каждый раз падал в грязь, и каждый раз он его поднимал и снова спрашивал: «А помнишь?..» Да! Да!.. Лобан давно распростился с собственными яйцами и почками, свободно болтались перебитые ребра, от дикой боли он несколько раз обоссал штаны и чуть не перекусил надвое язык. Да!! Да!!

    Но он хотел жить. Без языка, без почек, без яиц. Только жить. Он умолял.

    А мужик казался таким же спокойным, как и вначале, он не орал и не дышал в лицо. Он размеренно выколачивал из Лобана жизнь, как пыль из ковра. Сам Лобан делал это много раз, но тогда он отнимал жизнь у других, а рядом одобрительно гудели дружки. Теперь жизнь по каплям забирали у него. Рядом никого не было, братва осталась далеко, Догоняйло отдает концы под мусорными баками, здесь только пустырь, луна и забитые сваи… И свежий чистый воздух, которым не надышишься…

    —  Не убивай… не надо, пожалуйста… — прохрипел Лобан, чувствуя, что еще удар, и — все, конец, кранты. — Я больше никогда не буду. Я лучше отсижу сколько надо… Только оставь…

    Мужик полез в карман. Лобан сжался. Но тот достал картонную пачку, извлек сигарету, бросил в рот, поднес зажигалку… Но не прикурил. Бросил короткий взгляд на бесформенное тело, пожевал сигарету.

    —  Ну и как? Тебе понравилось трахать мою жену? Что молчишь? Отвечай! Отвечай, а то хуже будет! И правду!

    Каждому ясно, что правильного ответа тут не дашь. Да страшного мужика и не интересовал правильный ответ — его устраивал любой. И Лобан был не в том состоянии, чтобы выбирать, какое слово лучше.

    —  Да…

    —  Громче! Понравилось?!

    —  Да. Понравилось.

    Мужик вздохнул, наклонился, одной рукой взялся за окровавленный подбородок, второй за затылок.

    —  Не надо! Не на…

    Резкий рывок, хруст шейных позвонков, и Дмитрий Лобанов перестал существовать на этом свете. Он лежал на животе, но лицо смотрело вверх, прямо на желтую луну.

    Фокин вытер испачканную руку о куртку убитого, выпрямился, щелкнул зажигалкой. Но поднести огонек к сигарете не мог: сильно дрожали руки.

    —  Ладно, потерплю еще, — тихо сказал он и выплюнул изжеванную сигарету на изуродованный труп. — Осталось достать заказчика…


    * * *

    Фокин был возбужден и испытывал острый голод. Домой идти не хотелось. Он вспомнил, что «Козерог» работает до трех часов, и, остановив такси, отправился туда.

    В небольшом помещении никого не было, пахло сигаретами и перестоявшей пищей. Блондинка Лиза собирала со столиков зеленые скатерти, аккуратно встряхивала и складывала пополам. Увидев Фокина, она удивленно улыбнулась.

    —  О‑о‑о, как вы сегодня поздно… Наверное, со службы?

    —  Да, — кивнул тот. — Покормишь?

    Улыбка изменилась — стала приветливой и доброжелательной. Так улыбаются своим. И действительно: раньше она только догадывалась, что он из Конторы, а сейчас спросила и получила ответ. Обстановка расположенности и доверительности возникла сама собой.

    —  Чанахи, жульен, салаты не советую — уже перекисли с утра… А вот свежих эскалопов могу поджарить. Есть зеленый горошек, маринованные грибочки…

    —  Давай, — еще раз кивнул Фокин. — Мяса побольше. И водки грамм триста. Прямо сейчас…

    Пока Лиза стряпала и накрывала на стол, Фокин вдруг вспомнил, что после Татарина он тоже остро испытал голод, и после Маза разыгрался зверский аппетит…

    Потом он жадно ел мясо, пил водку, ложкой отправлял в рот сладковатый горошек и скользкие острые грибы и снова ел мясо…

    Через некоторое время к нему подсела Лиза, она причесалась, обновила полустертый карандашный контур вокруг глаз, освежила помаду на тонких губах.

    —  Выпьешь? — Не дожидаясь ответа, Фокин плеснул водки во вторую рюмку.

    Лиза, не жеманясь, выпила.

    —  Можно? — И тоже, не дожидаясь ответа, закусила горошком из его ложки, посмотрела внимательно. Глаза у нее были прозрачными и откровенными.

    —  У тебя что‑то не в порядке?

    —  С чего ты взяла?

    Пряный аромат ее духов с трудом пробивался сквозь запахи кухни и застоявшийся табачный дух. Она пожала плечами.

    —  Чувствую. От тебя веет напряжением. И злостью.

    —  Да нет, все нормально…

    Он машинально поискал сигареты и с недоумением вытащил из кармана смятый ворох стодолларовых бумажек. Брезгливо отбросил, комок перелетел через стол и упал Лизе на колени.

    —  Что это?

    —  Это тебе.

    —  Мне? — удивилась барменша и привычно пересчитала купюры, складывая их портретом в одну сторону.

    —  Ого! Восемьсот баксов! За что?

    —  Просто так, — буркнул Фокин. — Дай еще водки.

    —  Сейчас, — сказала Лиза и встала. — Только дверь закрою…

    Фокин проводил ее взглядом, осмотрел обтянутые короткой юбкой бедра, чуть кривоватые ноги в черных колготках и открытых домашних шлепанцах и понял, что аппетит у него проснулся не только на еду.

    В половине третьего ночи он с набитым свининой, грибами и зеленым горошком желудком прямо на полу остервенело таранил теплую, будто наскоро подогретую Лизину промежность, словно задался целью прикончить податливую смазливую блондинку, которая лежала под ним, подогнув к подбородку беззащитные колени и вытаращив очумелые глаза. Она разделась до пояса снизу, и сейчас голые ноги резко контрастировали со строгой белой блузкой, «черной бабочкой» и официальной именной табличкой, наполовину прижатой мягким, с синими прожилками бедром.

    Фокин старался не думать о Наташе. Но если стараешься о чем‑то не думать, это никогда не получится. Он почти воочию видел ее: подавленную транквилизаторами, апатичную, с потухшим взглядом. Странное дело: чем дальше он мстит за ее боль и унижение, тем больше отдаляется от нее. С каждым трупом. С каждым погружением в чужую плоть. Вдруг он поймал себя на мысли, что после происшедшего и Наташкина плоть стала чужой.

    Ему больше не хотелось ложиться с ней в постель, снимать белье, гладить тело, лаская самые потаенные закоулки… Потому что там побывали грязные и мерзкие твари, оставившие свою слюну, сперму, микрочастицы кожи и волосы на территории, где мог оставлять все это только он сам. Осквернение святыни! Эта мысль доминирует, она превратилась в идефикс, недаром след от скотча вокруг губ воспринимался им как засос от поцелуев этих скотов… Эффект отчуждения — вот как это называется. Избавиться от него очень не просто, даже с помощью психиатров. Те говорят, что надо уничтожить причину — ту закорючечку в мозгу, которая все это и вызывает. Но забраться в мозг невозможно, и он уничтожает первопричину — выкорчевывает из реального мира виновников происшедшего зла. Это куда более радикально, но и это не приносит результатов, во всяком случае, пока. А может, и не принесет вовсе!

    Лиза начала смеяться — вначале тихо, потом все громче и заливистей. Руками она упиралась ему в грудь, нащупав растопыренными ладошками твердый прямоугольник удостоверения в кармане и ремни пистолетной сбруи. Вначале он подумал, что она смеется над ним, над его полной рас конспирацией, и испытал сильнейшее раздражение.

    —  Ты что? Ну? Что смешного?!

    —  Мне… хорошо… — выдохнула она.

    Фокин уже рассмотрел искаженное оргазмом лицо и понял, что ошибся, но раздражение нейтрализовало возбуждение, он почувствовал запах ее ног, и пыл его безвозвратно пропал. Лиза добросовестно пыталась поправить дело: раскидывалась на столе в позе, подходящей для гинекологического осмотра, тут же соскакивала и опускалась на колени, умело работая то рукой, то языком, когда ее усилия давали некоторый результат, разворачивалась и перегибалась через стойку, растягиваясь в полушпагате, становилась на четвереньки на пол…

    —  Ну что? Как ты хочешь? Так? Или так? — с придыханием повторяла она.

    Лиза старательно предлагала имеющийся товар. Фокин ошалел от калейдоскопа распахнутой красно‑шерстяной промежности, приглашающе распущенных ягодиц, белых, слегка волосатых ног с бледными пятками, жадных чувственных губ… Но почему‑то все это утратило для него сексуальный смысл и напоминало то ли медицинское освидетельствование, то ли анатомический театр. Бессмысленная и бесплодная возня продолжалась до утра и закончилась ничем.

    В шесть часов, усталый, невыспавшийся и злой, Фокин подходил к Большому дому. Темно, улицы пусты, лишь фонари отражаются в мелких весенних лужах. Слипались глаза, болела голова, на щеках чернела и отвратительно скрипела под пальцами щетина, во рту — будто кошки нагадили, влажно и липко в трусах, ныли яйца, как после школьной вечеринки с поцелуями и обжиманиями. Бр‑р‑р… Он был противен сам себе! Больше всего хотелось добраться до кабинета, побриться, почистить зубы, сменить белье на чистое из «тревожного чемоданчика», выпить кофе с таблеткой американского аспирина, посидеть с закрытыми глазами, а может, и вздремнуть до начала работы…

    —  Сергей Юрьевич! Можно вас на минутку? — раздался сбоку незнакомый голос.

    Фокин настороженно повернулся. Под ярким фонарем у блестящего лаком черного «Мерседеса» с проблесковыми маячками и правительственным номером стоял молодой человек в строгом прямом пальто и без головного убора. В вырез пальто проглядывала белая сорочка с серым галстуком. Волосы зачесаны на аккуратный пробор и слегка блестят — то ли от воды, то ли от укладочного лака. Майор увидел себя глазами этого франта и почувствовал себя бомжем.

    Молодой человек медленно приблизился, как будто боялся спугнуть помятого небритого детину с красными глазами.

    —  Я помощник Павла Андреевича Арцыбашова, — представился он и протянул солидное удостоверение в натуральной бордовой коже. — Меня зовут Валентин Егорович Шаторин.

    В удостоверении имелась цветная фотография молодого человека, исполненные типографским шрифтом фамилия, имя, отчество, указана должность: «помощник главы администрации Президента Российской Федерации», заверяли эти сведения личная подпись Президента и его же гербовая печать.

    —  Павел Андреевич хотел бы с вами встретиться, если вы, конечно, располагаете временем. Он ждет вас прямо сейчас.

    —  В шесть утра? — переспросил ошарашенный Фокин.

    —  Павел Андреевич ждет вас со вчерашнего вечера, — мягко пояснил Шаторин. — К сожалению, мы не смогли вас найти…

    —  Мне надо побриться. И вообще — привести себя в порядок…

    —  К сожалению, на это нет времени. Речь идет о деле государственной важности, которое не терпит отлагательства. Поэтому ваш внешний вид не имеет никакого значения.

    Салон «Мерседеса» был обит белой кожей, пахло освежителем воздуха и дорогим одеколоном. Затемненные стекла не позволяли всматриваться в ночь, казалось — машина летит в пустоте. Фокин развалился сзади на широком, мягко пружинящем сиденье и старался не дышать, хотя и понимал, что все равно испортит благородную запаховую гамму. Водитель и молодой человек сидели вытянув спины, смотрели прямо перед собой и не разговаривали.

    Вскоре машина остановилась у обычного жилого дома — двенадцатиэтажной «свечки» из желтоватого кирпича.

    —  Прошу! — Шаторин широким жестом показал на освещенный подъезд.

    —  Это не похоже на Кремль! — настороженно пробурчал Фокин. Появилась глупая мысль, что его заманивают в ловушку.

    —  Совершенно верно, — без улыбки подтвердил помощник. — Это не Кремль. Прошу!

    Вестибюль охранялся, но их пропустили без всяких вопросов. Просторный зазеркаленный лифт остановился на пятом этаже. Молодой человек позвонил в одну из двух расположенных на площадке квартир. Дверь сразу открылась.

    Шаторин остался в прихожей, а его двойник, только с сухими волосами, провел Фокина через широкий коридор и просторный холл в комнату без окон: мягкий свет из‑под подвесного потолка, встроенные шкафы по периметру, небольшой диванчик, два кресла, журнальный столик, справа — чуть приоткрытая дверь в отделанную розовой плиткой ванную, слева еще одна, такая же, и прямо — по обе стороны диванчика — две широкие двустворчатые двери.

    Фокин несколько лет стоял в квартирной очереди и знал цену квадратным метрам — он понял, что эта хитроумно устроенная комната по ордеру не входит в жилую площадь, так же, как прихожая, холл, коридор, ванные комнаты и кухня — добрых пятьдесят «квадратов» — больше, чем общая площадь их с Наташкой двухкомнатки в Кузьминках. Той самой двухкомнатки, которой его попрекают до сих пор… Он осмотрелся: узорный паркет, неизвестного образца обои, мебель хотя и дорогая, но явно купленная за казенный счет… Жилым духом здесь не пахло: никаких вещей, ни забытой чашки, ни пепельницы с окурком — ничего.

    —  Прошу! — с той же интонацией произнес сопровождающий и открыл правую дверь. Фокин вошел.

    Навстречу ему, отбросив клетчатый плед, поднялся с незастеленного велюрового дивана заспанный всклокоченный человек в спортивном костюме. Рано погрузневшая фигура, простоватое курносое лицо с отпечатавшимся рубцом от подушки, неряшливая светлая щетина — в таком виде могущественного Павла Арцыбашова не показывали по телевизору и не печатали в газетах. Но Фокин его сразу узнал.

    —  Приношу извинения за внешний вид. — Павел Андреевич пригладил волосы и сграбастал лицо в ладонь, разглаживая складки и морщины.

    —  Впрочем, у вас вид не лучше… Это что, кровь? Фокин проследил по направлению его пальца и увидел бурые потеки на правом рукаве куртки.

    —  Наверное, — как можно спокойней сказал он. — Был в морге, на вскрытии, видно, эксперт зацепил перчаткой…

    —  Ну ладно. — Арцыбашов прошел к стоящему у окна столу, сел в вертящееся кресло, жестом пригласил присесть и гостя. Полированная столешница была пуста, только солидная кожаная папка лежала слева, у самого подоконника. За окном начинался рассвет.

    —  Нам известно, что вы раскрыли ряд финансовых махинаций «Консорциума», — без предисловий начал хозяин. — Но вам не дают развернуться и фактически принуждают спустить дело на тормозах. Это так?

    —  Так, — кивнул обалдевший Фокин. — Но откуда вы…

    —  Не задавайте детских вопросов. — Помятый и беспомощный со сна человек закаменел лицом, на глазах превращаясь в могущественного чиновника — важную фигуру государственного аппарата. Такие не спят на незастеленных диванах, не мнут лицо на жестких подушках нежилых квартир. Они все про всех знают и могут в один миг восстановить справедливость.

    —  Коротко доложите суть выявленных злоупотреблений, — пошарив в ящике стола, приказал Арцыбашов. У Фокина появилась уверенность, что он включил магнитофон.

    —  Они скупают активы страны. Цель — сосредоточить в своих руках всю экономику государства. Монопольное владение основной собственностью сделает их фактическими хозяевами России. Политическое оформление всего этого — вопрос техники…

    Первый чиновник государства озабоченно нахмурился.

    —  Есть конкретные доказанные факты?

    —  Полностью доказан только один. Незаконный экспорт стратегических технологий, скупка на вырученные от сделки деньги объектов добывающей промышленности: крупного угольного разреза и двух золотодобывающих шахт. Фигурант — некто Атаманов, недавно он вошел в совет директоров «Консорциума». Он намертво привязан документами к этой истории. Но настало время «острых» действий: задержания, обыски, аресты имущества и счетов… Только так можно раскрутить весь клубок!

    —  Тут вам и связывают руки? Фокин вздохнул.

    —  Есть уровни компетенции. На своем я сделал все, что требуется. Санкции на все остальное дает вышестоящее руководство, прокурор…

    —  Мне все ясно, — деловито кивнул Арцыбашов. — А есть ли у вас какие‑либо данные о том, что «Консорциум» препятствует получению Россией кредитов от МВФ?

    —  Нет. — Даже в усталом отупении Фокин удивился. — И трудно представить, что такое может быть. Какой им смысл?

    —  А такой! — Глава администрации ударил кулаком по столу. — Они разворовали все предыдущие транши! А теперь мы взяли под контроль будущие поступления, и они поняли, что больше не смогут греть руки на бедах народа! И эти негодяи, эти мерзавцы, эти гаденыши делают все, чтобы сорвать кредит! Предатели! Вы получите необходимые документы и должны отдать изменников под суд! Это будет показательный процесс, он отобьет охоту у многих!

    Крик гулко отдавался в утренней тиши просторной квартиры. Фокин вздохнул еще раз и потер глаза. Спать ему расхотелось, но под веки будто набился песок.

    —  Это уже не в моей компетенции… — повторил он.

    —  Будет в вашей! — злорадно сказал Арцыбашов. — Главный вопрос: есть ли у вас желание и воля разворошить змеиное гнездо и выжечь его каленым железом? И не боитесь ли вы это сделать?

    —  Желание есть, воля есть, разворошить не боюсь, — последовательно ответил Фокин.

    —  Тогда…

    Арцыбашов встал, придвинул кожаную папку, открыл ее и извлек лист плотной глянцевой бумаги с типографским текстом. Молча направился к двери, молча вышел. Прошла минута, вторая, третья…

    «Может, все же ловушка? — подумал Фокин. — Подстроили, чтобы выудить, что я знаю… Сейчас зайдут вдвоем‑втроем, прыснут «отключкой», придушат и закопают без следа…»

    Он прижал левый локоть к телу, ощутив успокаивающую тяжесть оружия. Хрен вам! Надо было отбирать при входе. А теперь поздно! Не возьмете!

    Арцыбашов вернулся, чуть помахивая листом.

    —  Читайте! — он протянул бумагу Фокину.

    Это был Указ Президента. Дата, номер. Подполковник Фокин Сергей Юрьевич уполномачивается на проведение расследования о злоупотреблениях в «Консорциуме». Наделен необходимым объемом полномочий и не может быть никем освобожден от занимаемой должности или отстранен от расследования. Сегодняшнее число, хотя рабочий день в начавшихся сутках еще не начинался. Свежая подпись. Фокин мог поклясться, что еще несколько минут назад ее здесь не было. Он поднял глаза.

    Арцыбашов свысока смотрел на него и улыбался, довольный произведенным эффектом. Очевидно, он ждал каких‑то слов…

    Фокин сглотнул.

    —  А что… Это… — Он кивнул на стенку, отделяющую от соседней комнаты. — Президент здесь, что ли?

    Улыбка исчезла. Теперь Павел Андреевич смотрел на него как на идиота.

    —  Президента здесь нет и быть не может, — холодно сказал он. Но потом смягчил тон. Есть просто идиоты, а есть полезные идиоты. Фокин, очевидно, относился ко второй категории.

    —  Вы заметили, что повышены в звании?

    —  Да… — растерянно пробормотал Фокин и вновь заглянул в Указ. — Я думал — опечатка…

    —  В таких документах опечаток не бывает. — Теперь на полезного идиота смотрели с сочувствием. — Если вы справитесь с поставленной задачей, то вас ждет генеральская должность. И за большой звездой дело не станет! А теперь идите, приведите себя в порядок и приступайте к работе. Мой помощник будет интересоваться ходом расследования.

    —  Есть, — бодро сказал свежеиспеченный подполковник и направился к двери.


    * * *

    Обыск на даче у Атаманова производила бригада из четырех человек, и все равно он продолжался не меньше шести часов. В мангале обнаружили большое количество пепла от сожженных бумаг, а в кабинете — несколько пакетов с документами. Сам хозяин переходил от одного следователя к другому и с легкой улыбкой обращался к понятым:

    —  Смотрите повнимательней, а то подбросят наркотики или оружие…

    По пятам за ним ходил Гарянин, в задачу которого входил контроль за задержанным. Участок по периметру был оцеплен взводом спецназа. Предосторожность оказалась нелишней: уже через час после начала обыска к даче стали съезжаться джипы с крутыми парнями и лимузины с солидными господами, но цепочка молчаливых спецназовцев в масках и камуфляже, а особенно автоматы, откровенно направленные на посторонних, заставляли и тех и других держаться на расстоянии.

    Постепенно лимузины разъехались, зато прибыли несколько известных в Москве адвокатов, которые потребовали пропустить их на участок. Бойцы их не пропустили, но вызвали Фокина, который предложил им приехать в следственный комитет, где Атаманову будет предъявлено постановление о задержании с последующим допросом.

    Перевозили задержанного тоже с повышенными предосторожностями: Фокин приковал его наручниками к себе и Гарянину, все втроем уселись на заднее сиденье «Волги», рядом с водителем посадили автоматчика. Машины со спецназовцами шли впереди и сзади, когда какой‑то джип попытался вклиниться в колонну, из «Волги» раздалась короткая очередь, вздыбившая фонтанчики грязи под колесами нарушителя, и он поспешно ретировался.

    В управлении Фокин предъявил Атаманову протокол задержания, пригласил седовласого Пивника — самого модного и дорогого адвоката столицы — и попытался допросить задержанного. Но тот отвечать на вопросы отказался.

    —  Сейчас я пойду домой, а вы завтра вылетите с работы! — раздраженно сказал он. — Надо соображать — с кем можно шутить, а с кем нет!

    Но домой он не пошел, а отправился в камеру, чем был очень обескуражен. Да и Пивник только развел руками:

    —  Как вы могли это сделать? Вся Москва на ушах стоит! Таких арестов еще не было!

    —  Все по закону! — с явным удовлетворением сказал Фокин.

    Позже, когда он сортировал изъятые документы, в кабинет зашел Ершинский. Обычно он не задерживался до позднего вечера и уж точно не ходил по кабинетам, предпочитая вызывать подчиненных к себе.

    —  Как дела, Сергей Юрьевич? — доброжелательно спросил он и принужденно улыбнулся. — Тут у меня уже телефон расплавился — кто только не звонил! Но я всем отвечаю: дело у следователя, а он действует в соответствии с законом…

    Фокин представил, как реагируют высокопоставленные ходатаи на такое разъяснение, и тоже улыбнулся. В этой ситуации никто ничего не может сделать. Потому что надавить на личного следователя Президента нельзя. Правда, его можно убить…


    * * *


    Глава 5

    ОПЕРАЦИЯ «ДОВЕРИЕ»

    —  В жизни бывает так, что решение очень важного вопроса зависит от одного‑единственного человека. — Яскевич сделал неопределенный жест.

    —  Для нас это в известной степени непривычно, потому что роль отдельной личности традиционно принижалась и приносилась в жертву значимости коллектива. «Общественное выше личного!» — помните? Хотя и у нас были случаи, когда бессонница одного заставляла бодрствовать по ночам всю страну…

    Макс вежливо улыбнулся.

    —  Но это скорей исключение, которое подтверждает правило. Любое ответственное решение традиционно принималось коллективно либо после бесконечных согласований и утверждений.

    Максу хотелось зевнуть, он стиснул зубы и с трудом удержался. Неужели ради этой лекции его выдернули из дома в восемь утра? Вряд ли!

    —  В странах западной демократии отношение к личности другое, — невозмутимо продолжал Яскевич. — Там с малых лет поощряется индивидуальность и каждому внушается мысль о самостоятельности и самодостаточности. Потому рядовой полицейский считает возможным оштрафовать принцессу за превышение скорости! Кстати, ей это не помогло…

    Он сделал паузу, и Макс был вынужден кивнуть, давая понять, что понимает, о чем идет речь.

    —  И человек, назначенный на должность, позволяющую принимать решения, принимает их сам, исходя из собственных представлений о справедливости, добре и зле, похвальном и постыдном. Сейчас столь важный вопрос, как получение Россией кредитов, уперся в эксперта МВФ Линсея Джонсона.

    Макс не удержался и зевнул. Чтобы сгладить впечатление, он тут же сказал:

    —  Про Джонсона с утра до вечера твердят по радио и телевизору, о нем пишут все газеты. Такое впечатление, что он Господь Бог и от него зависит: жить нам или погибнуть! Хотя все знают, что кредиты исчезают неизвестно куда и до простых граждан не доходит ни цента!

    Яскевич пожал плечами.

    —  Есть бюджет отдельной семьи, а есть макроэкономика. Понятно, что кредиты не предназначены для поддержки конкретной семьи. Кстати, сейчас и перед ФСБ, и перед МВД поставлена задача предотвратить расхищение поступающих траншей. Но дело не в этом, Максим Витальевич, мы отклонились от темы…

    Начальник Западно‑Европейского сектора встал, обошел стол и сел в кресло рядом с Максом. Столь нехитрый прием позволял перейти с уровня служебных взаимоотношений на дружеское общение и тем самым создать атмосферу доверительности. Эту же цель преследовало обращение по имени‑отчеству и использование объединяющего местоимения «мы».

    —  Это по моей вине, Станислав Владимирович! — «покаялся» Макс, который тоже изучал оперативную психологию.

    —  Так вот, перед нами поставлена задача… — Яскевич многозначительно поднял палец к потолку, хотя над его кабинетом находился Африканский сектор, этажом выше — подразделение радиоперехвата, еще выше — небо с Господом Богом, и никто из этих вышерасположенных субъектов никаких задач Западно‑Европейскому сектору, естественно, не ставил. — …поставлена задача по обеспечению положительного решения Линсеем Джонсоном столь важного для нашей страны вопроса. При этом оказать влияние на него может только один человек.

    —  Интересно, кто же и каким образом?

    —  Вы, — спокойно сказал Яскевич.

    —  Я?!! — Макс подскочил в кресле.

    —  Да, вы, — невозмутимо повторил Станислав Владимирович.

    —  Сын супругов Томпсонов, кураторов покойного лорда Колдуэлла — агента советской разведки, оперативный псевдоним «Бен». И одновременно опекуна и наставника Линсея Джонсона, которому Джонсон обязан всем в жизни и на могилу которого он ходит чаще, чем на могилу собственного отца.

    Яскевич наклонился к Максу, приблизившись почти вплотную, и говорил медленно и размеренно, пристально глядя ему в глаза, чтобы каждая фраза, каждое слово впечатывались в мозг. Это уже была не просто беседа, а инструктаж на предстоящее задание. Хотя суть его все еще была Максу непонятна.

    —  К людям, севшим на тридцать лет в тюрьму, но не выдавшим Колдуэлла, Джонсон должен испытывать самые теплые чувства. Ибо стоило разоблачить лорда Колдуэлла как советского шпиона, карьера Линсея лопнула бы, словно мыльный пузырь. И сейчас он служил бы рядовым клерком в какой‑нибудь захудалой конторе. Это в самом лучшем случае.

    Начальник сектора замолчал, по‑прежнему глядя Максу в глаза. Он знал, что сейчас последуют вопросы, и был готов ответить на каждый.

    —  Благодарность не входит в число непреложных добродетелей, — пробормотал Макс. — Может, ему плевать на каких‑то Томпсонов…

    —  Нет. — Яскевич уверенно покачал головой. — Наши психологи составили подробную модель личности Джонсона. Его реакции просчитывались. Ситуация многократно моделировалась на компьютере, по всем правилам теории игр. Он джентльмен по натуре. Для него значимы добрые поступки. К тому же у него было тяжелое детство. Страдания мальчика, потерявшего родителей по вине его патрона, — фактор, позволяющий прогнозировать очень высокий процент вероятности нужного нам решения. Примерно девяносто четыре процента. С половиной.

    —  Значит, пять с половиной процентов — возможность неудачи? Отказ, обращение в полицию, самоубийство?

    —  Вы хороший аналитик! — Яскевич пожевал губы. — Именно эти варианты. И именно в этой последовательности. Соответственно — два с половиной процента, два и один процент.

    Макс усмехнулся.

    —  Значит, у меня есть двухпроцентная возможность присоединиться к родителям? Мне она не кажется очень маленькой. К тому же я всегда вытаскиваю из колоды самую худшую карту…

    —  Возможность провала есть всегда. — Взгляд Яскевича был открытым и честным. — Но вряд ли английский суд признает преступлением вашу просьбу помочь своей стране.

    —  Может быть, Джонсон и так решит вопрос положительно…

    —  Может быть, — кивнул Яскевич. — Но дело нельзя пускать на самотек.

    Хотя взгляд у него оставался открытым и честным, в душе поднялась муть из обрывков совести. Если Птицы сдали Колдуэлла ЦРУ, то вполне возможно, что Джонсон находится на связи у американцев. А те противники кредитования России. И их методы могут отличаться от гуманных принципов британского правосудия. Но «слепому» агенту всего этого знать не следовало.

    —  Мне нужно будет прикрытие. Причем из людей, которым я доверяю.

    —  Есть конкретные кандидатуры? — Яскевич перевел дух. Он не был до конца уверен, что Макс согласится.

    —  Да, есть. Подполковник госбезопасности Веретнев и майор Савченко, — сказал Макс. — Обоих я хорошо знаю, оба опытные специалисты, владеют английским.

    —  Веретнев, Савченко… Погодите. — Яскевич наморщил высокий лоб. — Но ведь оба они, если не ошибаюсь, — отставники?

    —  Ну и что? В форме им там не ходить, удостоверений не предъявлять.

    —  Действительно… Ну что ж, давайте оформлять командировки…


    * * *

    Вечером неожиданно позвонила Маша.

    —  Ты не собираешься возвращаться? — убитым тоном произнесла она. — Что за глупости, Макс! Нельзя же ревновать к прошлому… И цепляться за слова, которые вырвались в такой момент! Хотя я и понимаю, как тебе это было обидно. Ну извини меня, извини!

    Голос девушки дрожал, а при последних словах она разрыдалась.

    Макс молчал. Вспышка ярости прошла почти сразу, но пережитая обида оставила в душе маленькую саднящую ранку. И все же…

    Все же Маша была единственным близким ему человеком. И он не ожидал, что она позвонит. Уж больно самолюбива и обидчива, а после того, как он банально набил ей морду…

    —  Ты меня слышишь, Максик? — прорывался сквозь слезы родной грудной голос. — Мне так одиноко… И страшно… Приезжай ко мне, ну пожалуйста…

    —  Хорошо, приеду. Не плачь. Все забыто. Сердечности в голосе не было. Маша заплакала еще сильнее. Макс оттаял, и ранка в душе перестала саднить. Он хотел сказать что‑то теплое и хорошее, чтобы успокоить девушку, но вдруг услышал из прихожей подозрительный звук. Как будто кто‑то вставил ключ в замочную скважину.

    —  Не плачь, — отстраненно повторил он и положил трубку.

    Снаружи действительно пытались открыть дверь, хорошо, что он поставил замок на предохранитель… Макс метнулся в кухню, схватил нож с острым концом, крадучись вернулся в прихожую. Оказалось, что выработанные в свое время рефлексы никуда не исчезли: ладонь привычно подбросила оружие, определяя центр тяжести, и развернула острием к локтю — для удара с замаха. Нож действительно был легковат для серьезной работы.

    Макс бесшумно встал за стену рядом с дверным проемом, согнул руку, торец пластиковой рукоятки уперся в плечо. Когда дверь раскроется, она прикроет его на миг — этого вполне хватит. Но дверь не раскрывалась. Вместо этого резко задребезжал висящий над ней звонок. Он вздрогнул, но тут же понял, что тайный враг вряд ли станет звонить. Может, вернулся кто‑то из бывших хозяев квартиры?

    На цыпочках отошел, выдержал паузу, тяжело ступая, вернулся за простенок — на случай, если начнут палить сквозь дверь, сонным голосом спросил:

    —  Кто здесь?

    —  Фокин из ФСБ! — ответил уверенный низкий баритон.

    —  И что дальше?

    —  Открывайте, Максим Витальевич, разговор есть.

    —  Мы же уже разговаривали…

    —  Теперь про другое поговорим. Про Евсеева… Вот тебе раз! Как же он разнюхал?

    —  Вы один?

    —  Один.

    Макс перехватил нож острием вперед — для удара снизу. Отщелкнул предохранитель, оттянул круглый пупырышек. Раздался щелчок, и дверь открылась.

    —  Без резких движений! — строго предупредил Макс.

    —  Могу даже руки поднять. — Огромная фигура с вытянутыми вперед руками перешагнула через порог. — Дальше что?

    Макс закрыл дверь, щелкнул выключателем.

    —  Проходите в комнату, майор. Руки можете опустить.

    —  Уже подполковник, — пробурчал гигант. Нож он будто не заметил. Привычно расстегнув изрядно потасканную куртку, он шагнул к столу и сел в то кресло, в котором уже сидел во время негласного обыска.

    —  Быстро! — удивился Макс. — Поздравляю!

    —  Какое отношение ты имеешь к Евсееву и его бриллиантам? — без предисловий начал гигант, доставая из внутреннего кармана куртки сложенные в несколько раз листки.

    —  К каким бриллиантам? — искренне удивился Макс.

    —  К вот этим! — Фокин развернул бумаги. Ксерокопии расписки Евсеева и кардановской фотографии.

    —  Два миллиона девятьсот тысяч… — начал читать Макс, недоуменно запнулся, наморщил лоб, всматриваясь, пошевелил губами… — Два миллиарда девятьсот миллионов двести сорок тысяч долларов! Ничего себе!

    —  А вот твоя фотка! — Подполковник подсунул ему второй лист. — Все это я изъял вчера на обыске у Атаманова.

    —  Кто такой Атаманов? — искренне удивился Макс.

    —  Начальник службы безопасности «Консорциума», — терпеливо разъяснил Фокин. — Он сменил Куракина. И буднично добавил:

    —  После того, как ты его взорвал.

    На этом спокойствие подполковника закончилось.

    —  Не валяй дурака, — рявкнул он, поднося к лицу Макса еще одну ксерокопию — Указа Президента России. — Я располагаю чрезвычайными полномочиями и могу вмиг свернуть тебе шею! Спецсплав чемодана, спецвзрывчатка — все сходится на тебе! И Куракин искал тебя, а нашел бомбу в твоем чемодане! Я могу прямо сейчас засадить тебя за решетку, прокурор без звука даст санкцию, даже без этого документа! Но я не хочу этого делать… Гигант осекся.

    —  Чего ты улыбаешься? Что смешного?

    —  Да то… Я тоже выполняю специальное задание. Хотя такой бумажки у меня нет, я все равно тебе не по зубам — это раз! А два…

    Фокин выставил перед собой огромную ладонь.

    —  Постой, постой… Я не хочу тебе ничего плохого. Я хочу одного — разгромить «Консорциум», выжечь это змеиное гнездо! У меня к ним личные счеты, и у тебя тоже… Так помоги мне!

    Гигант говорил искренне, даже суровые черты лица разгладились и глаза утратили жесткий прищур. Сейчас перед Максом сидел не громила, не фээсбэшник, не следователь с чрезвычайными полномочиями, а обычный мужик, сильно битый жизнью.

    Карданов задумался. Сентиментальность не является достоинством разведчика, да и любого человека, делающего серьезную работу. Если оценивать с профессиональных позиций, то гость проявил слабость и вовсе не заслуживал ответной откровенности. Но все эти позиции рассчитаны не на живых людей, а на бесчувственных роботов с нервами из проволоки, сердцем из железа и мозгами из электронных схем. Но в груди Макса билось обычное, живое сердце.

    —  Этот чемоданчик я не смог доставить по назначению в девяносто первом году. Что внутри, я не знал. А Куракин думал, что там вот эти бриллианты. Потому он стал искать меня повсюду, нашел, отобрал чемодан и открыл его в микроавтобусе. А там оказалась бомба…

    Фокин помолчал, переваривая услышанное.

    —  А где бриллианты? Почему они искали не Евсеева, а тебя? И откуда взялась бомба? Макс пожал плечами.

    —  Не знаю. После того как Куракин со своей сворой взлетел на воздух, на меня еще дважды нападали, пытались увезти куда‑то… Очевидно, думают, что камешки у меня или я знаю, где они. Раз эти документы нашли у Атаманова, значит, он и подсылал ко мне боевиков.

    —  Отлично! — Внезапно пришедшая мысль озарила мстительной радостью лицо гиганта. — Поедем, я проведу вам очную ставку с этим гадом! От нападений он не отвертится: тут и документы, и свидетели, и потерпевший — это не какая‑то политико‑экономическая абстракция, а чистая уголовщина! Я его задержал на трое суток, сутки прошли, через сорок восемь часов надо или идти к прокурору за санкцией на арест, или освобождать… Тут очень пригодится уголовная статья!

    Карданов заколебался. Его ждет Маша, и встреча после размолвки обещала быть слаще обычной… Но с другой стороны… Раз есть возможность разделаться с организатором всех покушений, надо использовать ее до конца.

    —  Хорошо, — наконец сказал Макс и прошел в спальню. — Через несколько дней я еду в командировку, надо закончить до отъезда.

    —  Далеко?

    —  В Англию.

    —  Везет же людям!

    Пока он одевался, Фокин возбужденно расхаживал по тесным для него комнаткам.

    —  Они считают, что могут делать все, что угодно, — говорил он то ли Карданову, то ли самому себе. — Что суды и тюрьмы не для них. И у них есть основания так считать. Но пример этой мрази заставит их призадуматься! Очень крепко призадуматься!

    Макс выглянул на мгновение. Фокин был обращен к нему спиной и не нуждался в собеседнике: он убеждал сам себя.

    Перед выходом Карданов позвонил Маше.

    —  Возникло одно дело, я задержусь, — прижимая трубку плечом, сказал он, одновременно засовывая в полиэтиленовый кулек пустые бутылки из‑под водки.

    —  Хорошо, милый, — сказала она как ни в чем не бывало. — Я буду жарить отбивные. Жду.

    Голос у девушки был совершенно нормальный, будто это не она безутешно рыдала час назад.

    —  Сдавать будешь? — Фокин кивнул на кулек и подмигнул. У него явно улучшилось настроение. Макс тоже улыбнулся.

    —  Нет, на этот раз брошу в мусоропровод. Ты же заплатишь мне за содействие?

    —  Аж два раза!

    Фокин вышел первым, Карданов захлопнул дверь и двинулся следом. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как из ниши мусоропровода бесшумно выдвинулась темная фигура, наводя двумя руками пистолет в спину гиганта.

    —  Ложись! — отчаянно заорал Макс и, метнув кулек с бутылками в голову неизвестного, бросился к нему. Крик гулко отдался в пустом подъезде, задребезжало, разбиваясь, стекло, дважды лязгнул затвор, отвратительно взвизгнули рикошеты.

    Фокин успел присесть, и стрелявший опускал к нему удлиненный глушителем ствол, когда Макс всем телом ударил его в спину, сбивая на холодный каменный пол. Лицо неизвестного напоролось на ощетинившееся осколками донышко, брызнула кровь, раздался тонкий заячий крик. Не отвлекаясь, Карданов вырвал из ослабевшей руки пистолет, отбросил назад, а руку с силой подтянул к затылку — еще чуть‑чуть, и сустав с хрустом выскочит из плеча…

    Фокин, выдернув пистолет, взбежал на пролет выше, никого там не обнаружил и кинулся вниз.

    —  Сколько вас? — Макс за волосы приподнял голову убийцы. Донышко бутылки вцепилось тому в скулу, все лицо заливала липкая темная жидкость.

    —  Я один… Один… Помогите…

    Громко топая, взбежал на площадку Фокин.

    —  Никого нет, — сказал он и, отстегнув от пояса рацию, соединился с Клевцом. Макс пошел за бинтами и ватой.

    Через десять минут приехала первая патрульная машина, через полчаса — опергруппа МУРа. Убийцу с забинтованной головой увели в машину, Клевец осторожно, платком, поднял его пистолет.

    —  Трогали пушку? — мрачно поинтересовался он. Максу показалось, что майор не в настроении.

    —  Я трогал…

    —  А я нет, — сказал Фокин. Он тоже был не в настроении, но причины этого были, по крайней мере, понятны.

    —  Все равно придется откатать пальчики. — Клевец сделал знак эксперту. — Потом допросы, как положено…

    —  Это надолго, — сказал Макс. — Давай очную ставку сделаем завтра.

    Фокин молча кивнул.

    —  На утро не планируйте, — глядя в сторону, проговорил Клевец. — В девять часов Сергею Юрьевичу надо будет зайти ко мне. К этому времени все должно проясниться.

    Что именно должно проясниться, майор не сказал.


    * * *

    Фокин давно не был в МУРе. Если раньше милицейские помещения не шли ни в какое сравнение с комитетскими, то сейчас положение изменилось. Теперь и там и здесь шикарно отремонтированными и хорошо обставленными были кабинеты начальства, а исполнители ютились в обшарпанных убогих комнатенках. Клевец делил кабинет с напарником, но в данный момент второй стол пустовал.

    —  Личность установить не удалось, — сказал майор, синхронно с началом разговора закуривая сигарету. — Предположительно, это киллер‑профессионал из Новокузнецка и «хвост» за ним очень длинный. Но молчит. Сейчас он на больничке, переведут на общий — мы с ним поработаем. Но эти ребята обычно рот не открывают.

    Фокин хмыкнул.

    —  Чего ж ты не спрашиваешь, кого я подозреваю? Оперативник выпустил густое облако дыма.

    —  И ты и я это хорошо знаем. Сейчас речь не об этом, — отрывисто произнес он.

    —  О чем же тогда? Ты как‑то недружелюбно настроен. Даже куревом не угостил.

    —  Ты же привык к своим.

    —  В общем, да. — Фокин достал пачку «Бонда», бросил сигарету в рот, не закуривая, привычно зажал зубами, перекатил из угла в угол. — Все привыкли к своим, но угощают.

    —  Нашел Татарина? — неожиданно спросил Клевец.

    —  Что? А‑а‑а… — Подполковник явно не знал, что сказать.

    —  А Маза с Лобаном?

    Лицо Фокина окаменело. Про них он Клевцу не говорил.

    —  Кто такие?

    Клевец быстро перегнулся через стол и, выхватив сигарету у него изо рта, поднес к глазам, изучая прикус на фильтре. Жесткие волосы небрежно рассыпались по лбу.

    —  Ты что…

    Мышцы Фокина сделались вялыми и дряблыми. Поведение сыщика перечеркивало их дружбу, перечеркивало подполковничье звание и высокий социальный статус в правоохранительной системе, перечеркивало даже специальные президентские полномочия. По одну сторону стола сидел «важняк» уголовного розыска, по другую — разоблаченный преступник.

    —  Точно такие, как на трупах Маза с Лобаном, можно даже экспертам не носить, — без удовлетворения констатировал Клевец. — Ну и слюна будет одинаковая…

    Фокин подавленно молчал.

    —  На машине Маза отпечатки твоих ладоней, — продолжал опер. Когда выкладываешь такие козыри, надо в упор смотреть на подозреваемого, но он почему‑то по‑прежнему рассматривал сигарету.

    —  Есть и живой свидетель — гражданин Догоняйло, которому ты сломал руку.

    Клевец работал без куража, в его голосе не было напора, который придает любому оперу радость от раскрытия преступления. Фокин начал кое‑что понимать.

    —  Рука — бог с ней, и то, что ты отбуцкал Татаринцева до полусмерти, к оторвавшемуся тромбу не привяжешь… А вот два убийства — тут никуда не денешься! Я даже удивляюсь, как опытный следователь мог наделать столько ошибок?

    —  Потому что у следователя и убийцы разные навыки. Так же, как у опера и шантажиста, — глухо произнес Фокин. — А теперь давай главное, ради чего ты мне все это рассказал.

    —  Что «главное»?

    —  Да то! Если бы уголовный розыск вышел на меня официально, то дело сразу же отдали бы в нашу службу собственной безопасности, а оттуда — в военную прокуратуру. Это их подследственность. Так?

    Майор по‑прежнему разглядывал сигарету.

    —  Если бы ты получил эту информацию лично, то сообщил бы ее в другой форме и в другом месте. Ведь ты знал, чего я хочу от этих подонков! И помогал мне, не читая идиотских нотаций. Так?

    Ответа не последовало.

    —  А раз ты заманил меня сюда и показываешь, что мне можно вменить, то, значит, действуешь не по своей воле. Тебе поручили обработать меня. Именно тебе, потому что тот, кто поручал, знал о наших дружеских отношениях! Так?

    Клевец молчал.

    —  Выпустить этого мудака Атаманова и не трогать «Консорциум». Таковы условия? Майор кивнул.

    —  Это запасной вариант. Вчера какой‑то хер попытался меня убить. Не вышло. Тогда они выпустили тебя. Чем тебя прикупили? Новой должностью? Второй звездочкой? Квартирой? Институтом для дочери? А как же с человечностью? И справедливостью?

    —  Хватит! — вскинулся Клевец и с размаху саданул кулаком по столу, так что скрипнула и прогнулась крышка. — Хватит из себя целку строить! Я знаю, о чем ты думаешь, — что спас мне жизнь! Так нет! Он бы никогда не выстрелил, не тот человек. Кишка у него тонка, даже когда под наркотой! Ты меня понял? Мы квиты! Каждый баран висит за свою ногу! Меня подвесили, а я стал подвешивать тебя! Когда ты валил их одного за другим да следы оставлял, о чем ты думал? Ты сам дал им карты в руки! А теперь хочешь все свалить на меня!

    —  Постой, постой… — задумчиво перебил его Фокин. — Кто связал эти трупы со мной? В Москве каждый день находят десятки жмуриков, там и сигареты, и бутылки, и отпечатки… Кто догадался «примерять» меня? Ведь не ты же?

    —  Нет! — твердо сказал Клевец и качнул головой.

    —  А кто?

    —  Не знаю.

    Твердости в голосе поубавилось.

    Фокин встал, сбросил куртку, снял и повесил на спинку стула пиджак.

    —  Мы с тобой не целки, это верно, и друг перед другом выкобениваться нечего… И дружбе конец, это тоже ясно. Но надо быть мужиками! Давай попробуем, у кого рука сильнее. Кто выиграет — задает один вопрос. А проигравший отвечает.

    После едва заметной заминки Клевец тоже встал, переложил на соседний стол календарь и бумаги, снял и повесил на ручку сейфа пиджак. Какое‑то мгновение они стояли друг против друга. Одинаковые фигуры, схожее выражение лиц, одинаковые подмышечные кобуры, из которых торчат рукоятки одинаковых пистолетов.

    Потом поосновательней установили стулья, сели, поставили локти на стол, намертво сцепили кисти.

    —  Раз, два, пошли! — скомандовал Фокин.

    Огромные тела напряглись, но действие равнялось противодействию, и дрожащие от натуги ладони ни на миллиметр не сдвигались с начального рубежа. Два глыбообразных человека замерли в чудовищном напряжении. Два упрямых мозга посылали сигналы, заставляющие сокращаться пучки мышц, в тканях стремительно накапливалась молочная кислота, съедающая кислород, все быстрее сокращались сердечные желудочки, убыстряя ток крови, все сильнее стучало в висках, и все тяжелее становилось дыхание, грубые лица покраснели, покрылись потом, побагровели… Физических сил уже почти не было, противоборство продолжали две воли, два сознания, два самолюбия…

    Наконец сцепленные ладони отклонились от оси симметрии. Вначале на миллиметр, потом на два, на три… Предвкушение победы придало Фокину сил, включились скрытые резервы организма, и его рука прижала кисть Клевца к полированной поверхности. Все!

    Некоторое время они сидели не шевелясь, потом с трудом расцепили побелевшие ладони, размассировали сплющенные пальцы, отдышались, вытерли мокрые лица. Фокин встал, надел пиджак, куртку.

    —  Ну?

    —  Твой… шеф… догадался, — прерывисто выдохнул Клевец.

    Фээсбэшник, не прощаясь, вышел. Через несколько минут майор пришел в себя и набрал четырехзначный номер внутренней связи.

    —  Разговор закончен, — стараясь сохранять ровный тон, сказал он. — Да, он все понял. Да.

    Клевец брезгливо опустил трубку. Он был противен сам себе.


    * * *

    — Держи это… И это… — Маша сосредоточенно передавала ему пакеты, и Макс устраивал их в решетчатую тележку. Она уже была заполнена доверху: свежайшая телячья вырезка, розоватые на просвет яйца, аппетитные ломтики нарезки — семга, копченая форель, армянская бастурма, плоские кольца суджука, сухая, покрытая белесым налетом палка салями, рулет из индейки, шампиньоны, золотистые, плотные, одна в одну луковицы…

    —  Теперь выпивку. — Маша придирчиво повела наманикюренным пальчиком вдоль ряда бутылок, выбрала матовый колокол «Абсолюта» и квадратный штоф «Куантро».

    —  Пива хочешь?

    —  Не очень, — как можно безразличней сказал Макс. — Да уже и ставить некуда…

    На самом деле он хотел сэкономить. Машин размах в тратах явно не соответствовал его возможностям. Денег оставалось совсем немного. О том, что будет, когда деньги закончатся, он старался не думать. Разве что удастся разыскать «клад», который оказался гораздо богаче, чем он предполагал…

    Расплатившись, Макс хотел бросить чек в стоящую у кассы картонную коробку, но Маша перехватила его руку.

    —  Не надо! Я их собираю.

    —  Зачем? — удивился Макс. — Все бросают сюда, смотри: полная коробка!

    —  Все пусть бросают. А я веду учет своих расходов. Макс пожал плечами. Маша скрупулезно спрятала чеки за хлеб и за молоко, если бы таксист выдал чек, она охотно приобщила бы к остальным и его.

    Когда нагруженный кульками Макс выходил из машины, Маша рассмеялась.

    —  Со стороны мы выглядим как идеальная семейная пара!

    —  Вон те тетки у подъезда, похоже, так не думают, — пробурчал Макс.

    Действительно, две пролетарского вида соседки смотрели на них хмуро и неодобрительно. Карданов подумал, что они сравнивают его с предыдущими мужчинами из «идеальной семейной пары». Похоже, Маша определила ход его мыслей.

    —  Не обращай внимания, они просто завидуют! Вечером подъехали Веретнев и Савченко. Как всегда, мужчины обосновались на кухне. Маша держалась очень приветливо, щедро выставила деликатесы, не пожалела и «Абсолют».

    —  Хорошая баба, — сказал Алексей Иванович, когда она вышла. Он усиленно налегал на рулет из индейки.

    —  И чего ты с ней ссорился?

    —  К делу! — Макс пропустил вопрос мимо ушей. — Наш друг, оказывается, украл не миллион долларов…

    —  Так я и знал! — разочарованно присвистнул Веретнев, отодвигая тарелку.

    —  А три миллиарда…

    —  Сколько, сколько?!

    —  Бриллианты. Почти на три миллиарда долларов.

    —  Вот это да! — Слон положил себе еще кусочек рулета и налил водки. — Говорят, «Абсолют» подделывают. По‑моему, врут. Чистейший розлив… Неужели три миллиарда? Да… Даже страшновато… Давайте за успех нашего безнадежного дела!

    —  И куда их девать? — спросил Спец, когда они выпили. — Крейсер купить? Или самолет? А на хрена?

    —  Давай вначале до них доберемся! — азартно сказал Веретнев. Он тоже не знал, куда можно потратить такие деньги, но вида не подавал.

    —  Вы готовы? — Макс обвел компаньонов взглядом.

    —  Конечно! — кивнул Слон и снова налил.

    —  Ничего мы не готовы! — Савченко отставил рюмку. — Нужно снаряжение, оружие, инструменты, транспорт, прикрытие! Сразу же потребуется компьютер! А что у нас есть, кроме болтовни?

    Веретнев с загадочным видом полез во внутренний карман пиджака.

    —  Вот! — Он достал алюминиевый цилиндрик из‑под валидола, отвинтил крышку и торжественно извлек ампулу с маслянистой желтоватой жидкостью.

    —  Знаете, что это? И сам же ответил:

    —  Это пентотал натрия, «сыворотка правды». При внутривенном введении полностью подавляет волю и позволяет получать правдивые ответы.

    Спец презрительно скривился.

    —  Случалось, что и не позволяла. Наши методы быстрого потрошения куда эффективней!

    —  Откуда она у вас? — поинтересовался Макс.

    —  В шестьдесят восьмом готовилась одна операция, потом все сорвалось. Одну ампулу я разбил, а списал обе. Оставил на всякий случай…

    —  Джеймс Бонд! — усмехнулся Спец. — Кому ты будешь колоть эту дрянь? Евсееву? Да тебя к нему на пушечный выстрел не подпустят! С голой жопой до больших денег не дотянешься…

    —  Почему? — Веретнев спрятал ампулу.

    —  Да потому! Оборванцы не в состоянии проглотить такой куш — подавятся и загнутся! Чтобы взять три миллиарда, надо затратить хотя бы сто тысяч! Наблюдатели, ударный отряд, группа прикрытия! Автоматы, бронежилеты, фонари, рации! Сменные машины, арендованный вертолет или быстроходный катер! Комплекты документов, явки, «окна» на границе!

    —  Тише, тише! — поднял руку Макс, опасливо оглядываясь на дверь. — Мы же не в Африке будем работать! В Европе войсковые операции не годятся.

    —  Конечно! — Алексей Иванович с удовольствием выпил и с аппетитом закусил. — Ты настроен на диверсии, схватки, бои… А тут требуется оперативная работа, точный расчет и решительность! Хороший разведчик может заменить не только диверсионную группу, но и целую армию!

    —  Когда дело не идет о трех миллиардах долларов!

    —  Тише! — снова сказал Макс. — Но я согласен с Владимиром Петровичем — деньги нам понадобятся…

    —  Большие деньги! — уточнил Спец. — Не те жалкие крохи, которые нам выдадут на командировочные и оперативные расходы.

    —  Будем думать… — мрачно произнес Карданов. Проводив компаньонов, он вернулся в комнату. Забравшись с ногами на тахту, Маша увлеченно раскладывала пасьянс из товарных чеков: группировала их, черкала тонким золотым карандашиком в пухлом блокноте, отработанные серые прямоугольники откладывала в сторону, к полиэтиленовому пакету, наполненному такими же грубыми серыми бумажками.

    Усмехнувшись, Макс подошел к ней, провел рукой по спине. Под гладким тонким шелком отчетливо ощущалось упругое девичье тело.

    —  Ты уже сняла лифчик?

    —  …Сто пять — гель для душа, три раза по сорок — зубная паста, шестьсот двадцать один рэ… Косметическое молочко. Так… Тысяча восемьсот сорок четыре рубля. Комплект французского белья — тысяча триста… Подожди, Макс, я досчитаю…

    —  Пошли лучше выпьем по рюмочке, а? — Он наклонился, приподнял густые блестящие волосы и лизнул белую шею. Терпкий аромат духов кружил ему голову. Маша всегда придавала очень большое значение запахам…

    —  Ты же хотела «Куантро»…

    Он лизнул чуть горьковатую кожу еще раз, распахнул полы халата, но увидел не то, что ожидал: гладкие белые ноги заканчивались голубыми трусиками. Правда, совсем узкими…

    —  Подожди, у меня накопилось уже за месяц… Макса окатила душная волна раздражения.

    —  Ну и зачем, скажи, зачем ты таскаешь домой всякую дрянь?! — рявкнул он. — Кому нужна эта макулатура?!

    Он взмахнул рукой, пакет футбольным мячом взлетел к потолку, из него, словно снег, вылетели и закружились белые, серые и розовые клочки.

    —  Зачем они тебе?! Ты что, отчитываешься перед кем‑то? Или это вечернее чтение — вместо книг и газет?

    —  Почему ты на меня кричишь?!

    Маша вскинула голову, щеки покраснели, в один миг она вдруг неузнаваемо изменилась. Огнем полыхнули глаза, набрякли веки, губы растянулись в тонкую неприязненную ниточку… Макс всегда помнил ее лицо — нежное, с правильными чертами, когда он возвращался после долгой отлучки, он знал, что увидит, когда откроется дверь… Эта нежность черт и благородство линий сохранялись и тогда, когда Маша хмурилась, плакала, смеялась, когда билась в оргазме, когда болтала по телефону, спала или красилась перед зеркалом…

    Но сейчас лицо у нее стало совсем другим, не Машиным, будто девушку подменили! Натянутая кожа на скулах, каменные веки, глаза‑точки, лягушачьи губы… Максу вдруг показалось — еще мгновение, и она превратится… Он не знал в кого. Или во что… Но раздражение мгновенно улетучилось.

    —  Извини, — сказал Макс.

    Она подобрала ноги к груди, уткнулась лицом в колени.

    —  У каждого есть свои привычки, кому‑то они могут казаться странными, — обиженно произнесла она. — Разве это повод для ссоры?

    —  Я не хотел…

    Пристыженный Макс стал собирать рассыпанные по полу чеки. Каждый был надорван снизу, словно ему приделали ножки. Сто пятьдесят, шестьсот пятьдесят, тысяча восемьсот сорок. Спасибо за покупку. Спасибо. Спасибо… На обороте одной из бумажек Макс увидел написанное от руки: «Ринат». И семь цифр сверху. Номер телефона. В скобках помечено: «нов.». Макс сел на пол. Прочел еще раз. «Ринат. 961‑57‑45». Почерк Маши. Ну точно… Ее рука. Тот самый чек на тысячу триста — за французское белье.

    Макс сунул чек в карман, собрал оставшиеся бумажки, скомкал, натолкал в пакет.

    —  Все в порядке! — Он погладил Машу по голове. Она вздохнула.

    —  Ну что с тобой делать… Почему ты такой злой?

    —  Я не злой. Просто… Просто я тебя ревную… Девушка улыбнулась. Теперь это была прежняя Маша.

    —  Дурачок. Ты все еще помнишь обиду? Но разве можно ревновать к прошлому? К случайно выскочившему имени? К памяти тела?

    Она обхватила тонкими руками шею Макса, притянула к себе, подставила губы.

    —  Это правда — прошлое? Когда ты общалась с ним последний раз?

    —  Давно, — прошептала она, закрывая глаза. — Еще до твоего возвращения…

    —  Ну если так, то я спокоен, — тоже прошептал Макс и, опрокинув девушку на спину, одним движением стряхнул с узкого гибкого тела халат, стащил и отбросил в сторону трусики…

    —  Давай шестьдесят шесть! Я сверху…

    Маша вывернулась из‑под Макса, привычно развернулась, подставляя к лицу распахнутую промежность. Макс замешкался, но она не обратила на это внимания, добросовестно выполняя свою часть работы.

    Захватив ртом чувствительную плоть, Маша исступленно двигалась, беспощадно мяла ее, навинчивалась скользким упругим языком, добираясь до какой‑то скрытой прежде пронзительной сути…

    —  Ну что же ты? Что же ты? Давай… — оторвавшись на миг, выдохнула она, и снова жадные губы впились в тело Макса с той же целеустремленностью и силой, с какой задыхающийся аквалангист впивается в кислородный загубник. Но Макс не отвечал взаимностью, и Маша, словно гимнастка на бревне, развернулась и приняла позу наездницы, безошибочно попав на то, на что хотела попасть. Началась безумная горячая скачка, Маша была редкой мастерицей, и владевшая Максом горечь постепенно растворилась в ней без следа.

    —  Ты сильный, ты большой, ты больше их всех! — горячечно шептала девушка, и полуприкрытые глаза влажно и откровенно блестели. — Ты самый лучший мужчина! Самый! Скажи — тебе хорошо со мной? Скажи… Скажи!

    —  Хорошо, — с трудом вымолвил Макс. — Очень хорошо!

    —  Говори еще! Говори! Я люблю откровенный секс! Меня возбуждают смелые мужчины! Которые рискуют, которые связаны с опасностью…

    В бешеной скачке она раскачивалась все быстрее и быстрее.

    —  У тебя… опасная работа, скажи? Ты выполняешь какие‑то… опасные поручения, да? Ну говори, говори же!.. Я хочу… почувствовать тебя! Всего!

    Тело Маши покрылось потом и стало скользким, она пригнулась, впиваясь губами в его шею. Макс что‑то отвечал. Да. Да. Еще раз — да. Он — мужчина, который выполняет опасные поручения. Он больше всех Ринатов, всех Евсеевых, всех Джонсонов… Он… Маша заставила его перевернуться, теперь она лежала внизу, забросив икры Максу на плечи, направляя его удары рукой, гладя его и сжимая двумя пальцами, чтобы продлить наслаждение.

    —  Вот так… Говори еще… Говори мне это! Макс говорил. Он выворачивался наизнанку. Маша металась под ним, потом вновь вывернулась и, оказавшись наверху, вновь, дрожа всем телом, сползла к спасительному загубнику… Ее рот был горячим и жадным, она брала его медленно, со вкусом, теребя пальцами мошонку. Говори еще. Больше. Она хотела еще больше. Она хотела, чтобы он излился в нее, но только пусть при этом говорит. Пожалуйста. И излияние произошло.

    —  Рановато, — сглотнув, сказала Маша. — Я хочу еще…

    —  Боюсь, ничего не выйдет, — произнес Макс, восстанавливая дыхание. — Что‑то я устал… Давай в другой раз…

    —  В другой так в другой, — вздохнула Маша. В ее голосе слышалось разочарование.

    Макс встал, надел штаны и пошел в туалет. Машиного лица он не видел. Иначе заметил бы, что никакого разочарования на нем не было. Скорее даже наоборот…

    Заперев за собой дверь, он достал злополучный чек. На нем была выбита дата: 03.04.98. Третье апреля. Он уже полтора месяца, как вернулся. А второго апреля улетел в Лондон.


    * * *

    — Это дело мне представляется бесперспективным, товарищ генерал, — стараясь не встречаться с Ершинским взглядом, докладывал Фокин. — Подозреваемый ничего не признает, косвенные улики не позволяют ставить вопрос о его аресте. Я подготовил постановление об освобождении Атаманова под подписку о невыезде. Если у вас, конечно, нет возражений.

    —  Какие могут быть возражения? — удивился генерал. — Вы опытный следователь, у вас чрезвычайные полномочия, и если вы пришли к такому выводу, то, значит, он и есть единственно верный!

    Надев очки, Ершинский размашисто подписал документ.

    —  Вы мужественно вели следствие, даже покушения не могли вас остановить, поэтому я думаю представить вас к ордену.

    Губы Фокина чуть дрогнули в саркастической улыбке. Генерал заметил ее, но никак не прокомментировал: когда непокорный сотрудник начинает играть по правилам, ему можно простить некоторые вольности.

    На следующий день позвонил Атаманов.

    —  Здравствуйте, Сергей Юрьевич! — добродушно пророкотал он. — Рад, что вы разобрались во всем и приняли справедливое решение. Хочу пригласить вас вечером поплавать в бассейне. Не возражаете?

    —  Давайте поплаваем, — спокойно ответил подполковник.

    —  Отлично. Я заеду за вами в семь.

    —  Идет.

    Атаманов приехал на «Ролс‑Ройсе» с водителем. Вышел из задней двери, почтительно поздоровался за руку, обозначив уважительный полупоклон, пригласил в салон, сам обошел машину и сел с другой стороны. Медленно поползло вверх толстое стекло, отделяя салон от шофера.

    —  Выпьем немного?

    Мягко откинулась крышка бара, из подсвеченного нутра выдвинулись бутылки и стаканы. Это было покруче, чем в «Мерседесе» главы президентской администрации.

    —  Что будете пить?

    —  Водку, чего же еще, — буркнул Фокин. Он не знал, зачем Атаманов устроил эту встречу, да это его не особенно и интересовало.

    —  Водка требует капитального застолья, — улыбнулся Атаманов. — И обильной закуски. Сальце, квашеная капуста, соленые огурчики, селедочка… Непременно горячие блюда. Ну и, конечно, тосты… Все это растягивается на целый вечер, выпивается много, люди сближаются, откровенничают, поют песни… Российская атрибутика, наш отечественный менталитет…

    Он выбрал высокую прямоугольную бутылку с голубой этикеткой, плеснул желтоватую жидкость в широкие, с толстым дном стаканы, привычно полез в холодильник.

    —  Другое дело — виски. Это европейский вариант: можно пить стоя, на фуршете, закусывать солеными орешками или вообще не закусывать, каждый пьет сам по себе, мелкими глоточками, никакого объединения, совсем другие дозы… Нам это непривычно, но надо перенимать цивилизованные варианты…

    Блестящие щипчики аккуратно положили в стаканы искрящиеся кубики льда.

    —  Рекомендую. — Жестом гостеприимного хозяина Атаманов протянул стакан. — Это «Джонни Уокер — голубая марка». Выдержка — двадцать восемь лет. Не всякий коньяк может сравниться.

    Фокин сделал маленький глоток, потом еще один.

    —  Ну как?

    —  По‑моему, та же водка. — Он залпом выпил, разжевав и проглотив несколько кусочков льда.

    —  Нет, нет, вы не правы, — засмеялся хозяин. — Просто нужна привычка.

    Атаманов со вкусом отхлебнул и прежним беззаботным тоном продолжил:

    —  Я не сержусь на вас, работа есть работа. И пригласил развеяться без всякой корыстной цели. Наоборот, я представлю вас одному очень влиятельному человеку. Это будет очень полезное знакомство, и оно вам может пригодиться.

    —  Познакомимся, — буркнул Фокин. Он пытался изменить тон, но ничего не получалось.

    Лимузин затормозил у изящного четырехэтажного здания с желто‑зеленой неоновой надписью «Семь звезд» на фасаде.

    —  Приехали.

    —  Это что, бассейн?

    —  И бассейн тоже, — гордо ответил Атаманов. Поднявшись по нескольким ступенькам, они прошли пост охраны и оказались в просторном, отделанном мрамором вестибюле. Атаманов уверенно шел вперед, у резной дубовой двери к нему нерешительно обратился коренастый молодой человек с именной табличкой на лацкане темного пиджака и с рацией в руке.

    —  В большой зал сейчас нельзя, Илья Сергеевич, — извиняющимся тоном сказал он.

    —  Можно. Игорь Васильевич нас ждет, — не останавливаясь, ответил тот.

    —  Только с оружием все равно не пустят, там его собственная охрана, — предупредил молодой человек. — Лучше оставить в раздевалке.

    —  Разберемся! — небрежно бросил Атаманов. Он чувствовал себя здесь хозяином. А Фокин, напротив, тушевался, хотя виду не показывал. Бассейном тут и не пахло, причем не только в переносном, но и в самом что ни на есть прямом смысле: ни голых гулких углов, ни засилья стойких к сырости кафеля и клеенки, ни повышенной влажности воздуха, ни едва уловимых запаховых оттенков хлорки…

    Обстановка напоминала супердорогие отели, в которых ему несколько раз приходилось бывать. Толстые пружинящие ковры под ногами, полированные деревянные панели, картины на стенах, букеты живых цветов, изящные бронзовые светильники — непривычная атмосфера роскоши и богатства подавляла его, заставляя испытывать чувство собственной ущербности и неполноценности.

    Своим ключом Атаманов отпер очередную дверь, и они прошли в самый натуральный гостиничный номер, только без окна, — просторная квадратная комната: стол, несколько кресел, диван, квадратная кровать, телевизор, бар…

    —  Где же бассейн? — угрюмо спросил подполковник, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

    —  Отсюда мы выйдем прямо к воде. — Атаманов открыл дверцу, которая в обычном гостиничном номере должна вести в туалет или ванную. Но за этой находилась еще одна комната, столь же просторная, только обставленная по‑другому: дерево, ковры и велюр сменили пластик и водостойкая синтетика, на вешалке висели кипенно‑белые махровые халаты и полотенца разных цветов и размеров.

    Фокин беспокоился: как оставлять без присмотра оружие и документы, но все оказалось предусмотрено — в шкаф для одежды был встроен сейф с кодовым замком. Набрав с внутренней стороны первые четыре цифры из номера своего личного жетона, он положил на стальную полку «ПММ», удостоверение, бумажник, записную книжку и… картонную коробочку из‑под скрепок. Дверца закрылась, внутри послышалось жужжание, раздался щелчок, вспыхнула красная лампочка.

    —  Слева на полке плавки, выберите по размеру. — Атаманов быстро разделся и направился к небольшой двери. — Я вас жду.

    Действительно, в соседнем отделении шкафа на верхней полке стояли крохотные пузырьки с шампунями, лосьонами, кремами, одеколонами и духами, горкой лежали кусочки мыла в красочных обертках, вторую полку занимали невскрытые пакеты с плавками, третью — купальники и маленькие яркие коробочки кубической формы. Из любопытства Фокин вскрыл одну — там оказалась разовая шапочка для волос.

    Через несколько минут подполковник вышел из раздевалки и оказался в огромном высоком зале, очень светлом и радостном, рядом с аквамариновой гладью чистейшей воды. Между дверью и водой стоял высокий мускулистый парень в одних плавках, но с портативным металлодетектором в волосатой руке.

    —  Извините, пожалуйста, — очень вежливо сказал он и приблизил рамку к купальным трусикам Фокина.

    —  А если зазвенит? — попытался сострить подполковник, но тот никак не отреагировал на шутку и сосредоточенно проверил его сзади.

    —  Для звона нужна подготовка, — поддержал Фокина стоявший в стороне Атаманов. — Сейчас мы этим займемся, вон девочки скучают…

    Он показал на стайку девушек, делающих гимнастические упражнения на дальнем конце бассейна.

    —  Спасибо. — Парень повернулся и трусцой побежал вдоль кафельной кромки. На первой дорожке лениво барахтались два пловца, один впереди, второй — чуть сзади. В конце дорожки, у блестящей хромом лесенки их поджидали две нелепые фигуры в черных костюмах. Еще один человек в костюме неторопливо двигался вдоль противоположного края бассейна.

    —  Почему они не купаются? — поинтересовался Фокин.

    —  Кто? А‑а‑а, девчонки… Сейчас нельзя. — Атаманов показал на плывущих. — Игорь Васильевич в воде! И пояснил:

    —  Это же сам Локтионов!

    —  Ну и что? Не поместятся, что ли?

    —  Поместятся. Но у него очень высокий уровень охраны. Пока он в воде — никому нельзя. Подождут. Он демонстративно осмотрел Фокина.

    —  А вы усиленно занимались спортом!

    Действительно, на огромном теле подполковника не было ни капли лишнего жира. Узловатые страшные мышцы, кости, сухожилия, кожа и волосы — всего центнер с лишним. Атаманов тоже был хорошо сложен, но его рельефы уже стерли жировые отложения, а валики на талии показывали, что физические упражнения для начальника службы безопасности «Консорциума» остались в прошлом.

    Пловцы добрались наконец до конца дистанции, первый медленно поднялся по ступенькам, парень с металлодетектором набросил на него халат. Девушки с радостным повизгиваньем посыпались в воду.

    —  Знают порядок! — то ли одобрительно, то ли с осуждением сказал Атаманов. — Пойдем, представимся Игорю Васильевичу.

    —  Я вначале поплаваю.

    Фокин пружинистым шагом прошелся вдоль бортика, неожиданно оттолкнулся и ровно, без брызг, вошел в воду.

    Девушки, резвящиеся на середине бассейна, громко вскрикнули и рассмеялись, когда тело майора проплыло под ними подобно большой хищной рыбе.

    Вынырнул он в противоположном углу. Подплыл к лесенке, поднялся, откидывая со лба прилипшие волосы. От стоящего у высокого окна столика донеслись аплодисменты.

    —  Браво! — довольно искренне крикнул Атаманов.

    И Игорь Васильевич Локтионов сделал одобрительный жест. Первый замминистра топлива и энергетики, член правления «Консорциума». Чье личное состояние, по оценке экспертов журнала «Фокус», составляет четыре миллиарда долларов. Его называли олигархом и часто показывали по телевизору — сановитого, властного, уверенного в себе.

    Сейчас, без сшитого за баснословные деньги костюма и пятисотдолларового галстука, он выглядел совсем по‑другому: белый, как рыбье брюхо, ничем не примечательный обрюзгший мужчина лет шестидесяти в распахнутом махровом халате. Обычный обыватель после ванны… Хотя обычного российского гражданина не будут сопровождать три полностью одетых — чтобы скрыть оружие, и два голых охранника, отвечающих за его безопасность в воде.

    К Фокину подлетела девушка, с улыбкой подала пушистое махровое полотенце. У нее было лицо принцессы, фигура гимнастки и гладкая загорелая кожа.

    —  Меня зовут Лена, — промурлыкала она. В глазах — искренний интерес и откровенное обещание. Профессионалка. Фокин небрежно улыбнулся в ответ, набросил полотенце на плечи и прошел к столику. Когда он пересекал невидимый периметр охраняемой зоны, три мрачных здоровяка просветили его рентгеновскими взглядами.

    —  Вы прекрасный спортсмен, Сергей Юрьевич, — отметил Атаманов. — Не правда ли, Игорь Васильевич?

    —  Замечательный спортсмен, — кивнул олигарх, внимательно всматриваясь в лицо фээсбэшника.

    —  Никогда не давал повода усомниться в этом, — сказал Фокин, без приглашения садясь в пластиковое кресло. Перед ним стояла ваза с бананами и ананасами, в другой зеленели киви, в третьей желтели апельсины. Здесь же выстроилась батарея квадратных, овальных, круглых и прямоугольных бутылок. За поляризованным стеклом, по холодной, промозглой и грязной улице, подняв воротники, спешили по своим насущным делам обыкновенные люди.

    —  Виски? — Рядом появилась Лена, налила виски в широкий хрустальный стакан, запустила щипцы в ведерко со льдом, вопросительно посмотрела на Фокина. Тонкая белая ткань купальника не скрывала практически ничего.

    —  Сыпь, не жалей, — сказал майор.

    Раньше он никогда не пил виски: дорого и непривычно. Но у хозяев современной жизни это сейчас самый распространенный спиртной напиток. Может быть, по тем же причинам. Кто‑то понимает в нем толк, кто‑то лишь делает вид, чтобы не выпадать из обоймы…

    Лена бросила в стакан несколько кубиков льда. Фокин понял, эту девочку приготовили персонально для него. Что ж, постарались от души.

    —  Вам здесь нравится? — Локтионов повернулся к майору. На дряблой шее проступили косые складки. В бане, как говорится, и маршал голый. Но голос замминистра, привыкший повелевать, внушал невольное уважение. К тому же Фокин прикинул, что если бы он попытался своими железными руками дотронуться до этой дряблой шеи, то не успел бы этого сделать. Такой вывод только добавлял уважения.

    —  Ничего, — пробубнил Фокин в стакан. — Сыростью не пахнет. И хлоркой.

    Локтионов с откровенным любопытством рассматривал его.

    —  По‑моему, вы не эпикуреец, Сергей Юрьевич, — сказал он наконец, вкладывая в слова какой‑то непонятный для Фокина смысл.

    —  А это что такое? — поинтересовался майор. Замминистра задержал свой взгляд еще на несколько мгновений и отвернулся, ничего не ответив.

    —  «Консорциум» вложил сюда полтора миллиона долларов, — вступил в разговор Атаманов. — Год назад здесь стоял обычный заштатный бассейн, весь в желтых потеках, школьники ходили сдавать нормативы. А теперь посмотрите!

    Он обвел рукой мозаику по стенам. Сцены охот и пиров из древнеримской истории.

    —  Конференц‑залы, кабинеты, номера. Тренажеры, джа‑кузи, солярий, зимний сад, два ресторана, бары, сауны… Особая система вентиляции, подогрева и очистки воздуха. Ну и конечно — бильярд, рулетка, кегельбан…

    Локтионов слушал с презрительной гримасой.

    —  Я и так знаю, что у «Консорциума» есть деньги, — сказал Фокин. — Кстати… А где теперь сдают нормативы школьники?

    —  Мгм, — хмыкнул замминистра. Атаманов недовольно замолчал.

    Фокину было плевать на его недовольство. Он смотрел, как из бассейна выходят девушки. Веселые. Стройные. И где они умудряются так загореть зимой? Одна сняла с головы шапочку, на плечи упали тяжелые и густые рыжие волосы.

    Атаманов перехватил его взгляд.

    —  Девушки на окладе: полторы тысячи в месяц, — с гордостью сказал Атаманов. — Гарантированное здоровье, вежливое обхождение и полнота чувств…

    —  За полторы тысячи? — удивился майор. — Я и то больше получаю!

    —  Полторы тысячи долларов, — пояснил Атаманов. — У нас оклады исключительно в твердой валюте.

    —  Ну а мне вы сколько положите? — развязно спросил майор и залпом выпил свое виски. — Меньше чем на десять штук я не согласен. И вот таких баб… По штуке в неделю.

    Лицо Атаманова дернулось. Локтионов рассмеялся, откинувшись на спинку стула. Его белое рыхлое мясо затряслось. Фокин уловил в этом смехе что‑то обидное, презрительное по отношению к Атаманову… а может, и к себе. Илья Сергеевич быстро взял себя в руки.

    —  Я думаю, что мы сумеем договориться, — сказал он с приклеенной к губам улыбкой.

    Девушки стояли в стороне, замерев в эффектных позах. Локтионов сделал разрешающий жест, телохранитель поставил стулья, и они подсели к столику. Валя, Лена, рыжая Илона, Вика. Тут же появился широкоплечий парень в белых шортах, широкой рубашке и сланцах, он толкал перед собой сервировочную тележку с молдавским вином, финской водкой и поджаристыми российскими куропатками с бумажными цветочками на лапках. Быстро разлив вино и водку, бармен исчез.

    —  За здоровье и благополучие Игоря Васильевича, — сказал Атаманов, поднимая наполненный бокал.

    —  Спасибо.

    Олигарх едва заметно поморщился. Чокнувшись с тостующим, он пригубил рубиновое вино и встал. Живот отвис, почти закрывая плавки. С пола тут же подхватились мускулистые охранники в плавках.

    —  Что ж, ваше дело молодое, — сказал Локтионов. — А мне еще доклад вычитать — утром встреча с Президентом… Пойду.

    Рыжая Илона тоже вскочила, но Игорь Васильевич поднял ладонь, и она, будто наткнувшись на невидимую преграду, плюхнулась обратно в пластиковое кресло.

    —  Было приятно познакомиться, Сергей Юрьевич, — Локтионов опять посмотрел на Фокина с каким‑то непонятным значением. — И все‑таки вы не эпикуреец. Явно…

    Не прощаясь, замминистра повернулся и пошел прочь. Охранники в костюмах сопровождали его, держа в центре невидимого треугольника. Когда он исчез из виду, Атаманов мгновенно расслабился.

    —  Знаете, что такое зеркальная болезнь, девчонки?

    Те затрясли головами.

    —  Это когда собственный член можешь увидеть только в зеркало, — засмеялся Илья Сергеевич. — Живот мешает! Он кивнул в сторону выхода и засмеялся еще веселее.

    —  Наливаем! За прекрасных дам! Все выпили.

    —  Наливаем! За галантных кавалеров! — пискнула Илона. Все перешли на водку. Веселье закрутилось колесом. Атаманов подливал себе, и Фокину, и девушкам, рассказывал какие‑то смешные истории, анекдоты, в общем, держался как простой свойский парень. Девушки смеялись громче и громче, они купались все вместе, потом снова пили, в какой‑то момент Фокин обнаружил, что девушки остались без купальников. Лобки у всех были аккуратно, треугольником, подбриты и коротко подстрижены. Снова пили, Лена с Илоной вскарабкались к нему на колени, и Фокин чувствовал кожей тепло их промежностей, и когда он начал понемногу хмелеть, Атаманов сказал:

    —  Пойдем в номер, порнуху посмотрим! Девушки одобрительно загалдели.

    —  Хорошая порнуха? — спросил Фокин.

    —  Высший класс, — пьяно качнул головой Атаманов. — Ершинскому очень даже… понравилась…

    —  А видеозапись работает? — небрежно поинтересовался Фокин. — Проверь телекамеры. Досадно будет, если ничего не получится…

    Атаманов рассмеялся.

    —  Какие же камеры, если и я там буду? Нет, сегодня без записи! Ты мне веришь?

    —  Конечно. Тебе верю!

    Лена в очередной раз наполнила бокалы. Подполковник посмотрел на нее долгим взглядом, она улыбнулась ему, обняла за шею. Фокин вдруг продел левую руку ей под ягодицы — Лена взвизгнула, — правую продел под ягодицы Илоне и встал, держа визжащих девушек на весу.

    —  О‑о‑о! — протянул уважительно Атаманов. — Это цирковой номер…

    Фокин подошел к бортику и швырнул девушек в воду. Крики, всплески, смех. Вика блеснула черными глазами:

    —  Я тоже так хочу!

    —  Чур, и я! — закричала Валя.

    —  Подходите, — добродушно пробасил подполковник и подхватил ладонями мягкие попки. — И… раз!

    Словно два пушечных ядра, Вика и Валя врезались в воду, под высокими сводами гулко раскатился мощный всплеск и восторженные крики подруг. По голубой глади расходились вспененные круги.

    Фокин вернулся к столику.

    —  Силен, силен, Сергей Юрьевич… — Атаманов оскалил белые зубы. Непонятно было — то ли он пьян, то ли притворяется.

    —  Чувствуется комитетская подготовочка… Только я когда‑то тоже кое‑чему учился. Так что меня, как этих блядей, не швырнешь!

    —  Разве? — криво усмехнулся Фокин. — Давай попробуем, а? Спарринг в полную силу?

    Не дожидаясь ответа, он схватил его за нос и рубанул ребром ладони, будто хотел отсечь его напрочь. Атаманов скорчился от резкой боли, подался вперед, напоровшись на выставленное колено. Хруст, утробный крик. Расплющен в лепешку нос, расквашены губы, белые зубы превратились в острое крошево, а лицо — в кровавую маску. Этот шокирующий удар выводит противника из строя и практически лишает способности сопротивляться. Остается только добить его. Сила инерции бросает грузное тело назад, оно опрокидывает кресло, перелетает через спинку и тяжело шлепается на мокрый пол, затылок гулко стукается о кафель.

    —  Учился кое‑чему, говоришь? Ну‑ну…

    Атаманов попытался встать — не вышло, перевернулся на живот, пополз прочь. Фокин подошел сзади, одной пятерней схватил за волосы, другой — за мошонку, сжал, взметнул над головой. Звериный вопль ужаса, отражаясь от воды и стекла, приобрел жуткие обертоны. Со всего маху майор бросил безвольный куль себе под ноги. Раздался тяжкий глухой стук. Мелкие брызги воды перемешивались с крупными каплями крови.

    —  Не швырнешь тебя, говоришь? Ну‑ну…

    Фокин подождал, когда он зашевелится. Потом сел на спину, продел руки у него под мышками, сцепил на затылке двойным нельсоном. Лоб уткнулся в кафель.

    —  Неужели ты думал, что я прощу тебе Наташку? Две секунды для уверенности, что смысл сказанного дошел до оглушенного болью человека. Потом резкий рывок вниз и на себя. Утробный вскрик. Последний. Позвоночный столб с хрустом разошелся, на месте разрыва под кожей осталось углубление. Фокин расцепил руки. Углубление исчезло, но все мышцы потеряли упругость и размякли, как разваренная лапша.

    Майор встал, ногой перевернул безжизненное тело, потом нагнулся, рывком вскинул его в воздух и зашвырнул в бассейн.

    —  Точно так же, — констатировал он. — Потому что ты такая же блядь…

    На этот раз вода плеснулась не так весело, как в предыдущие. Труп камнем ушел на дно. Медленно расплывалось розовое пятно…

    Фокин потряс головой. Атаманов сидел на своем месте живой и здоровый и по‑прежнему белозубо улыбался.

    —  Да нет, от спарринга я отказываюсь. Давно не тренировался, да и весовые категории разные… Пойдем лучше освежимся…

    Илья Сергеевич прыгнул в воду. Фокин последовал за ним. Снова фонтаны брызг, девичьи крики, гладкая кожа, податливые гибкие тела… Плавки съехали — то ли сами по себе, то ли с чьей‑то помощью. Хищно и целеустремленно, как пираньи, девушки ныряли под воду, но пускали в ход не зубы, а руки, губы и языки…

    Потом все внезапно оказались в комфортабельной комнате отдыха, Вика и Илона повалились на широкую, покрытую красным одеялом из верблюжьей шерсти кровать и привычно занялись лесбийской любовью, Атаманов хлопал в ладоши и подбадривал их одобрительными выкриками. Сзади к нему приклеилась Валя. Лена потащила Фокина к дивану. Сейчас она не походила ни на принцессу, ни на гимнастку — красивая самочка, максимально приспособленная для плотских утех. Как ни странно, это очень возбуждало…

    Фокин расслабился и откинулся на мягкие подушки. Он перестал управлять ситуацией и поплыл по мутным волнам удовольствия. Кто‑то тронул за плечо. Улыбающийся Илья протягивал яркий квадратик. Верный друг!

    —  Дай мне, я сама надену! — Лена выхватила квадратик, привычно разорвала фольгу и неожиданно отправила кружок из тонкого латекса прямо в ярко накрашенный рот. В затуманенном сознании Фокина мелькнула мысль, что она хочет выдуть его в пузырь. Но девушка наклонилась, и он почувствовал, что она надевает на него средство безопасного секса, не прибегая к помощи рук.

    —  Ну ты даешь! — только и сказал он.

    Лена оказалась виртуозом и во всем остальном. Как, впрочем, и ее подружки. Оргия продолжалась больше часа: девушки сменяли друг друга, наседали на безвольно распластавшегося Фокина сразу втроем, а то и вчетвером, Илона же с удовольствием подставлялась и ему и Атаманову одновременно.

    Когда все закончилось, девушки незаметно исчезли, мужчины по очереди приняли душ и оделись. Фокин достал из своего сейфа удостоверение, деньги и пистолет, открыв коробочку из‑под скрепок, надел на палец перстень. Краем глаза он видел, что Атаманов тоже вставил в поясную кобуру оружие, потом направился к бару.

    —  Выпьем?

    —  Давай.

    —  Виски?

    —  Пусть будет виски.

    Подобное времяпрепровождение сближает мужчин и создает между ними особо доверительные отношения. Как между следователем и подозреваемым, которого он только что угостил сигаретой. Только сильнее.

    —  Все нормально? — спросил Атаманов. — Жаль, льда нет.

    —  Нормально, — ответил Фокин. — А без льда как‑нибудь обойдемся…

    —  Ты отличный парень. — Атаманов протянул ему стакан. — Я рад, что ты теперь на нашей стороне. Давай за это и выпьем. По‑русски, до дна!

    —  Давай.

    Вкус виски не ощущался совсем, только крепость.

    —  Не думай, что ты потерпел поражение. — Атаманов вытряхнул из пачки сигарету и налил по второй. — Просто есть определенная логика жизни. Сейчас она такова, что сильные и умные люди должны оказаться в одном лагере… Бороться с ними бесполезно, а значит, неразумно. И даже глупо!

    Он поискал зажигалку, не нашел, направился к висящему на вешалке пиджаку. Фокин протянул руку. Нужный завиток не попадался под большой палец, он надавил на всю поверхность перстня. Небольшая капля упала в стакан и бесследно растворилась в дорогом изысканном напитке. Рука майора продолжила движение до сигаретной пачки.

    —  Не возражаешь? — спросил он.

    —  Ради бога! — Атаманов щелкнул зажигалкой, протянул огонек, но Фокин отрицательно помотал головой.

    —  Чуть позже.

    —  Как хочешь… — Атаманов закурил, придвинул стакан, привычно поболтал, посмотрел на свет торшера сквозь светло‑желтую маслянистую жидкость и вернулся к прерванной мысли.

    —  Ты думаешь, правда там, а здесь кривда? Ты бился за правду, а тебя сломали через колено и завлекли в лагерь негодяев? Нет! Раньше наша группа наживалась на кредитах, потом человек, который держал в руках все концы: счета, каналы реализации, — переметнулся в другую команду, под арцыбашовскую «крышу»… А его новые покровители решили наехать на нас и использовали тебя в качестве тарана. Вот и все! Кривда против кривды! Конкуренты бьются за деньги, влияние, возможности… А никакой правдой тут и не пахнет!

    Атаманов поднес стакан ко рту, но тут же отставил обратно.

    —  Поэтому не думай, что тебя ломают об колено. Я сам работал в Конторе, но времена изменились. Другие ценности, другие приоритеты. Будь ты сто раз честным парнем, ты не добьешься ровно ничего! Он протянул стакан.

    —  Давай за Контору… Хотя нет, она этого не стоит! За бывшую Контору… Тоже нет — какой смысл пить за несуществующее… Вот! За «Консорциум»! Наша фирма уже сейчас государство в государстве. А еще немного — и она сама превратится в большое государство… Словом… Я что‑то разболтался. По‑русски, до дна!

    Атаманов залпом выпил. Фокин следил за ним остекленевшим взглядом: глаза, цвет кожи, губы, морщинки на лбу… Ничего не менялось. Зато в себе он изменения ощутил: навалились страшная усталость, опустошенность и апатия. И все выпитое за вечер как будто только сейчас всосалось в желудок и ударило в голову.

    —  Что ты так смотришь? Он встряхнул головой.

    —  За Контору! — Как и раньше, не ощущая вкуса, Фокин выпил обжигающую жидкость.

    —  Да нет, ты все перепутал… Мы же пили за другое, за настоящее… Ну да ладно… Все равно ты мне нравишься! И…

    —  Дай прикурить! Теперь я хочу закурить! И имею полное моральное право!

    —  Конечно. Закуривай. — Атаманов поднес маленький желтый огонек, кончик сигареты почернел, но тут же налился красным. Дым прошел в легкие, никотин всосался в кровь, голова закружилась еще сильнее.

    —  И я тебе скажу ОДНУ вещь! — Атаманов наклонился поближе и понизил голос. — О таких вещах никогда не рассказывают, но тебе я расскажу. И ты оценишь степень моего доверия…

    —  Конечно, оценю, — Фокин кивнул головой, но она просто упала на грудь и не хотела подниматься.

    —  Чтобы между нами ничего не стояло… Это касается твоей жены…

    Словно мокрая губка прошлась по залитому алкоголем мозгу. Он поднял голову и впился взглядом в шевелящиеся губы.

    —  Куракин отдал приказ. Куракин. И только попугать. А эти скоты… Когда Ершинский мне рассказал, я чуть с ума не сошел! Бандиты! Грязные твари…

    Влажные полные губы напоминали гусениц. Может, оттого, что совсем недавно целовали промежность Илоны, а может, потому, что изрекали ложь. Мертвые не отдают приказов. И накануне взрыва Куракину было не до того, он искал Макса Карданова… Впрочем, какое это имеет значение? Куракин мертв. И Атаманов мертв, хотя сам еще не знает об этом: шевелится, пьет, доверительно кладет руку на плечо, говорит — горячечно и вроде бы искренне…

    —  Я отдам их тебе, да! Я прикажу — и этих скотов привезут в багажнике, ты можешь порезать их на куски… Мы вместе порежем их на куски! Вместе! Да… Хотя я слышал… Один умер от инсульта, а одного убили… Сломали шею! Так ему и надо!

    —  Так им и надо! — кивнул Фокин. Он вновь нырнул в волны опьянения и погружался все глубже и глубже. — Я слышал — и третьего убили. И тебя убили — тоже слышал… Может, брешут?

    Атаманов потер себе уши.

    —  Тебя развезло. И меня развезло. Сколько же мы выпили?

    —  Много. Пора по домам.

    —  Но ты оценил мою откровенность? Ты понял, что я твой друг?

    —  Оценил. Понял. А ты все понял?

    —  И я понял, что мы друзья. Давай поцелуемся…

    —  Давай.

    Фокин уклонился от влажных, напоминающих гусеницы губ и поцеловал убитого им человека в щеку.


    * * *

    В гранитном зале атамановской дачи горел камин, желтые всполохи огня переливались в полированной меди жароотражающего экрана, горячий воздух приятно согревал озябшие руки. Хозяин сидел в кресле на медвежьей шкуре и длинной кочергой ворошил потрескивающие поленья.

    —  Их будет трое, — сообщил стоявший в стороне на каменном полу Ринат. В непротопленном помещении было прохладно, и он пожалел, что снял пальто. Но не снять — означало проявить неуважение к хозяину.

    —  А нас четверо. Мы дадим им сделать основную работу, а потом вмешаемся и заберем все.

    От Итальянца пахло дорогим одеколоном, Атаманов поморщился — то ли от приторного запаха, то ли от прямолинейной стратегии подчиненного.

    —  У тебя точная информация, что их трое? — недовольно спросил он.

    —  Стопроцентная! — Итальянец улыбнулся и тем вызвал еще большее раздражение шефа.

    —  Справитесь? Наш друг в одиночку уже обламывал рога вам троим…

    Черные глаза недобро блеснули.

    —  Тогда он был нужен живым и невредимым! А сейчас… Что он сможет сделать после выстрела из засады?

    —  Ну‑ну… — с неопределенной интонацией произнес Атаманов. — А кто остальные двое?

    —  Старая рухлядь — отставники. Говорить не о чем.

    —  Ну‑ну, — с прежней интонацией повторил Атаманов. — Смотри, не ошибись. Где будет проходить операция?

    Теперь уже Итальянец испытывал сильнейшее раздражение. Шеф явно считал его холуем и даже не пытался это скрыть. Он явно давал понять, что толстая и мягкая медвежья шкура не для него, не для него умиротворяющий жар камина, да и бриллианты на фантастическую сумму тоже не для него. Единственное, в чем ему не отказывают, — в праве рисковать своей задницей и таскать каштаны из огня…

    —  Есть основания считать, что Евсеев где‑то на Французской Ривьере. Макар уже ищет его в Монако. А наш друг летит в Лондон. Мои люди его сопроводят. Я до последнего буду тут, постараюсь точно разузнать, что к чему…

    Обгорая, поленья меняли форму, и аккуратно сложенная пирамида начинала разваливаться. Хозяин подхватил щипцы и, придвинувшись поближе, стал восстанавливать костер.

    —  Кто полетит в Лондон?

    —  Крышевой и Гайдан. Они сообразительней других.

    —  Да уж… Завтра их ко мне на инструктаж. Одного в десять, другого в одиннадцать.

    —  Понял. — Ринат кивнул. Он понимал, что это за «инструктаж» по часу на каждого. Шеф наобещает золотые горы и настрополит их следить за ним и друг за другом. И попугает, конечно. Кнут и пряник. Чтобы не убежали с добычей.

    —  А как эти…

    Одно полено никак не поддавалось, и Атаманов наклонился вперед, сосредоточенно работая щипцами и кочергой одновременно.

    —  Кто? — Ринат подумал, что шеф сейчас вывалится из кресла, и злорадно ждал этого момента.

    —  Те быки, которые бабу… Ты их должен был проучить…

    —  Не вышло! Татарин сам помер, а Маза и Лобана кто‑то пришил…

    —  И третьего?! — вскинулся Атаманов и выпрямился. — Откуда же он узнал?

    Теперь шеф сидел устойчиво и упасть не мог, но тем не менее вдруг нырнул головой вниз, выронил кочергу и растянулся на шкуре. Ринат бросился помочь, но шеф не пытался встать, не двигался и вообще не подавал признаков жизни. Итальянец пощупал шейную артерию. Пульса не ощущалось. Илья Атаманов был мертв.

    Доставая сотовый телефон, Итальянец понял, что судьба передала бриллианты в его руки.


    * * *

    Поздним вечером в квартире Фокина зазвонил телефон. Подполковник только вышел из ванной и собирался ложиться спать.

    —  Да, — грубо сказал он в трубку.

    —  Добрый вечер, Сергей Юрьевич, — раздался властный, привыкший командовать голос. Фокин подумал, что звонит сам Арцыбашов. — Это Локтионов.

    Что ж, он не очень сильно ошибся. Локтионов еще более крупная фигура, потому что обладает властью, деньгами и широкими возможностями сам по себе, независимо от должности, которой можно в любой момент лишиться.

    —  Мне нужно поговорить с вами. Сейчас. Наедине. Вы слушаете?

    —  Да.

    —  Моя машина стоит недалеко от вашего дома, у парикмахерской. Обычная черная «Волга» с включенными противотуманными фарами.

    Локтионов положил трубку.

    «Откуда он знает, где я живу? — пришла глупая мысль. — И зачем я ему понадобился около двенадцати ночи?»

    Он быстро оделся, сунул «ПММ» в правый карман куртки и вышел на улицу. Распаренное тело остро ощущало проникающий в складки одежды холод. Зябко. Неуютно. И в душе тоже холод и пустота. Если это засада — хер с ним! Постреляем напоследок…

    На темной улице возле парикмахерской действительно стояла черная «Волга» с желтыми огоньками включенных «противотуманок». Зловеще отблескивали зазеркаленные окна. Большой палец привычно выключил предохранитель. Когда‑то он специально тренировался стрелять через карман…

    Левой рукой Фокин резко распахнул правую переднюю дверь, не наклоняясь, присел и, топорща карман, оглядел салон. За рулем сидел Локтионов, больше в машине никого не было.

    —  Прикройте дверцу, на улице прохладно. Я один. Подполковник все‑таки заглянул за спинку сиденья — не прячется ли кто на полу. Нет, все чисто. Он сел рядом с водителем.

    —  Неужели вы совсем без охраны?

    —  Первый раз за много лет, — усмехнулся замминистра. — У меня, правда, есть пистолет, но вряд ли я сумею управиться с ним так же ловко, как вы со своим.

    Он взял с приборной доски кожаный портсигар, достал тонкую коричневую сигарку.

    —  Закурите?

    —  Нет.

    Локтионов прикурил от зажигалки. По салону распространился аромат дорогого листового табака.

    —  Я ведь не случайно тогда сказал, что вы — не эпикуреец. И в «Семь звезд» вы приехали вовсе не за теми земными радостями, которыми вас соблазнял Атаманов. Кстати, вы знаете, что он умер?

    —  Да неужели? — вяло удивился Фокин. — Такой крепкий мужик!

    —  Ваши чувства отчетливо проступали у вас на лице. Да и поведение было достаточно наглядным. Если бы Атаманов был лучшим аналитиком, возможно, он был бы жив сейчас.

    —  Это вряд ли! — уверенно сказал подполковник. И через несколько секунд пояснил: — Болезнь на ум не смотрит!

    —  А знаете, почему он вас пригласил? — не обращая внимания на подтекст последней фразы, продолжал Локтионов. Он очень целеустремленно вел разговор, не позволяя сбить его с выбранной темы.

    —  Не знаю. Совершенно честно — не знаю?

    —  Я его попросил об этом. Хотел посмотреть на ваше лицо, заглянуть в глаза, оценить поведение.

    —  Ну и…

    —  Ну и вот результат! — Локтионов перегнулся через спинку, взял с заднего сиденья пластиковую папку, положил ее Фокину на колени.

    —  Что это? — спросил подполковник.

    —  Документы о хищении кредитов Международного валютного фонда. Банки, проводки, счета… Вы ведь хотите торпедировать «Консорциум»? Грамотный специалист без труда определит, что все нити ведут к нему…

    Фокин открыл папку, полистал бумаги. Локтионов включил подсветку, чтобы было лучше видно.

    —  Ничего себе! — воскликнул подполковник. — Это оригиналы!

    —  Конечно. Материалы страшной разрушительной силы. Мина под фундамент концерна!

    Фокин еще несколько минут шелестел бумагами, затем закрыл папку.

    —  Вы же знаете, что меня поймали на крючок и заставили свернуть следствие! Как же я использую эти документы?

    Локтионов пожал плечами.

    —  Я понял, что вы их ненавидите и не остановитесь на полпути. Вы будете бросаться на «Консорциум» даже с голыми руками. И в основе этого не финансовый интерес, а потому с вами нельзя решить вопрос деньгами. Другого такого человека я не знаю. Потому отдал их вам. С такой миной вы сможете сделать больше, чем с пустыми ладонями.

    —  А конкретно?

    —  Если эти документы попадут в любой «солидный европейский банк или к кому‑либо из аппарата Международного валютного фонда, все счета «Консорциума» немедленно блокируют. И перестанут вести дела. Эти господа не любят, когда их обворовывают! Тогда концерну конец. Он не протянет и двух месяцев.

    —  А почему бы вам самому не передать бумаги? У вас контакты в тех кругах пообширней! Замминистра усмехнулся.

    —  Я могу тайно приехать темной ночью в Кузьминки и, проверив телефонную линию и окрестности, отдать документы вам. В Цюрихе, Лионе или Дюссельдорфе незаметно с влиятельным банкиром не встретишься и инкогнито не сохранишь. А если меня раскроют, я не протяну и недели. Даже особый режим охраны не поможет!


    * * *

    Утром Фокин позвонил Максу и назначил срочную встречу.

    —  Что случилось? — удивился Карданов, садясь к нему в машину.

    —  Я не знаю, что у тебя за дела в Лондоне, — без предисловий сказал подполковник. — И знать не хочу. Но ты спас мне жизнь, и мы вроде как братья. У тебя счеты с «Консорциумом», и я дам тебе такие документы, которые подведут под него хорошую мину!

    —  Что за документы? — без интереса спросил Макс. Вылет назначен на завтра, и он поглощен совершенно другими мыслями и заботами.

    —  Хищения кредитов Международного валютного фонда. Карданов чуть не подскочил на сиденье. И компьютерное моделирование, и многочасовые игровые диалоги с психологами показали, что, несмотря на чувство благодарности Джонсона к Томпсонам и жалость к их сыну, стопроцентная гарантия положительного решения не достигается. Эмоциональная сторона личности Линсея вступает в противоречие с рациональной, на чашу весов необходимо бросить объективный аргумент, подтверждающий чувственный порыв души. И эти бумаги могут стать как раз таким аргументом!

    —  Если ты найдешь возможность передать их в любой крупный банк или в аппарат МВФ, мина взорвется!

    Макс почти выхватил папку из рук гиганта. «Найду, еще как найду! — радостно подумал он. — И не какому‑то клерку, а лично Линсею Джонсону!»


    * * *


    Часть третья

    НЕЛЕГАЛЬНАЯ КОМАНДИРОВКА

    Глава 1

    ДЕЛИКАТНАЯ МИССИЯ

    И вот снова Шереметьево‑2. На этот раз его провожал один Вадим, без своей темноглазой спутницы. Вадим так же деловит и немногословен, на нем те же джинсы и та же спортивная курточка «найк». Оттопыренным мизинцем он ткнул в сторону вывески «Бистро» на галерее.

    —  Вот там. Я скоро подойду.

    Через двадцать минут Вадим подсел за столик к пьющему кофе Максу, как и в прошлый раз, обставился тарелками с жареной картошкой, ветчиной, салатами и соками. Глисты у него, что ли?

    —  В самолете все чисто, у вас будет талон в двадцать пятый ряд, место «А», у окна. Рядом два места свободных, рейс полупустой. На месте «Е», у противоположного окна, — частный охранник, агентство «Лотос», несудимый. Таможенный проход номер два, пограничный — номер четыре.

    —  А где Лена? — поинтересовался Макс. Он вдруг вспомнил обведенный красной каймой сока рот девушки. Сейчас эта картина показалась ему очень сексуальной.

    —  Она здесь больше не работает, — пробурчал Вадим, запуская зубы в слезящийся ломоть ветчины. — Срезалась. Теперь у нее другая линия.

    Макс не стал уточнять. Но, глядя на набивающего рот парня, он все же не удержался от вопроса:

    —  Почему ты всегда ешь? И в прошлый раз, и сейчас! Разве в другое время тебя не кормят?

    —  Не в этом дело, — добросовестно объяснил Вадим, не переставая жевать. — Просто когда я провожаю агента, то могу с ним пообедать, на это выделяются деньги по графе «оперативные расходы». А в другое время я должен питаться за свой счет. Глупо тратить свои, если можно сэкономить, правда? Вот и стараюсь налопаться на весь день…

    —  А если пообедаешь без меня, но вроде со мной?

    —  Что вы! — нахмурился Вадим. — Нас проверяют. Буфетчица ведь все видит…

    —  Тяжелая у тебя работа, — посочувствовал Макс.

    —  Ничего, терпеть можно…

    Когда самолет набрал высоту и стюардесса разносила напитки, Макс, изменив своим привычкам, взял чинзано с крекерами. Через проход сидел тот самый несудимый частный охранник из агентства «Лотос». Здоровенный «браток», надевший вместо привычных «адидаса» и голдовой цепуры модный серо‑зеленый костюм в мелкую клетку. Но бритая голова и специфическое выражение лица не позволили ему окончательно перевоплотиться. Он пил водку.

    Веретнев и Савченко уже два дня в Лондоне, вчера вечером наша резидентура в условленном месте «сняла» их знак о благополучном прибытии. По официальному заданию, в их задачу входит контроль за передвижениями Джонсона, его связями, обстановкой вокруг, подбор наиболее удачного времени и места для начала контакта. Параллельно они должны найти старый тайник и установить местонахождение мистера Арчибальда Кертиса. Причем посольская резидентура не должна заподозрить ни малейшего отклонения от официальной программы. А английская контрразведка вообще не должна узнать о их существовании.

    Макс отпил из бокала. Вязкий гул двигателей постепенно наполнял ушные раковины, вдавливая барабанные перепонки, — глоток прохладного вермута здесь приходился очень кстати. В салоне почти не слышно разговоров, многих пассажиров сморил сон. Высота десять тысяч метров, спинка сиденья откинута назад, пассивное движение со скоростью восемьсот километров в час. Впервые за много дней никуда не надо спешить.

    Еще глоточек. Еще. Бокал опустел. Жалко, нет наполненной плоской фляжки… Без нее сон не приходил. Устраиваясь поудобней, он вертелся в кресле и, посмотрев направо, встретился взглядом с надевшим цивильную шкуру «братком». Глаза у того были холодными и пустыми.


    * * *

    Семнадцать ноль‑ноль по Гринвичу. Вход во двор сразу за книжным магазином на Каунтер‑стрит. Мрачноватого вида арка, выложенная серым камнем. На левой стороне арки должна стоять пунктирная линия мелом. Три черточки — значит, все в порядке, Веретнев ждет в условленном месте через квартал отсюда. Две — встреча переносится на завтра. А если сигнал вообще не стоит, значит, в Уормвуд‑Скрабз прибавится обитателей…

    Макс вошел в арку.

    Линия была на месте. Три черточки! Макс перевел дух и, пройдя через двор, вышел на параллельную улицу через другую арку. Повернул направо, через пятьдесят метров развернулся и пошел назад. Чисто. Он крутился по подворотням сорок минут, но слежки не обнаружил и направился к месту встречи.

    Макс приближался к угловому кафе, когда сзади его окликнул неприятный голос с твердым акцентом:

    —  Что вы здесь делаете, молодой человек?

    Макс обернулся.

    Он сто лет не слышал Веретнева, говорящего по‑английски. У обитателя пришедшей в упадок орехово‑зуевской «полуторки» поменялся не только голос. Перед ним стоял крепкий мужчина в надвинутой на глаза шляпе. Широкий разворот плеч, руки в карманах модного полупальто, из‑под ворота наружу выглядывает мохнатый шотландский шарф. Плотные брюки из мягкого сукна и добротные ботинки из рыжей кожи. Трубка во рту. Сейчас Маша не назвала бы его стариком!

    —  Ну что смотришь? — Веретнев улыбался во весь рот, сжимая мундштук крепкими желтоватыми зубами. — Никак не признал?

    —  Здешний климат на вас хорошо действует.

    Макс тоже улыбнулся и протянул руку. Слон звонко припечатал свою ладонь к ладони Макса. У него было прекрасное настроение.

    —  Потому что это климат молодости! Если бы за деньги можно было купить омолаживающий эликсир, я бы полюбил деньги!

    —  Все в порядке? — спросил Карданов. Веретнев приблизил лицо почти вплотную к лицу Макса и доверительно сказал по‑русски:

    —  Все просто зашибись! Я снова чувствую, как играет кровь! Идем, наш друг уже, наверное, заждался. Он ведь ко всей этой шпионской тягомотине не привык!

    До Макса донесся слабый запах спиртного.

    —  Давайте на контрольный круг.

    Они разделились, обошли квартал с противоположных сторон, встретились лицом к лицу, разминулись и снова разошлись. Этот нехитрый метод позволял проконтролировать всю обстановку вокруг и почти на сто процентов позволял выявить слежку.

    —  Да ерунда все это, Макс, — сказал Веретнев, когда они снова встретились.

    —  Игра в конспирацию, контрнаблюдение, крестики‑нолики — это не больше чем дань прошлому. В мое время на весь Лондон русских было сорок четыре человека: посольство, торгпредство, Аэрофлот, Морфлот, журналисты да четыре дамочки, вышедшие за англичан… Несколько раз в год прибывали тургруппы по профсоюзной или партийной линии — абы кого тогда на Запад не пускали… Вот и все! Каждый на учете — и у нас, и у МИ‑5…

    Алексей Иванович оглянулся на длинноногую девушку в обтягивающих джинсах и молодцевато сбил набекрень шляпу. Действительно, сырой лондонский воздух действовал на него благотворно.

    —  А сейчас… Вот мы с Володькой прогулялись тут вчера и чуть не ошалели: наших здесь как собак нерезаных! Целый квартал заселили, мы своими глазами видели. Там одни русские живут, причем между собой по‑русски разговаривают… В некоторых ювелирных магазинах даже ценники на русском дублируются — для наших богачиков. А сколько по Даунинг‑стрит совков шастает?

    Веретнев покачал головой, втягивая воздух через потухшую трубку.

    —  Я тебе вот что скажу: сейчас никакая «наружка» за всеми за ними не угонится.

    —  Может, и так, — сказал Макс. — Только англичане почему‑то не особо от этого страдают. Все эти «новые русские», которые здесь околачиваются, тратят деньги, платят налоги в английскую казну — они кормят и поят английскую контрразведку. А та, в свою очередь, закупает новейшие станции слежения, радиоаппаратуру… и вербует обширную агентуру среди тех же «новых русских». Так что совсем необязательно приставлять «хвост» к каждому туристу.

    Веретнев промолчал. Остановился, попробовал раскурить новенькой зипповской зажигалкой трубку — табак не занимался. Подполковник беззвучно, одними губами, ругнулся по‑русски и спрятал трубку в карман.

    —  На старости лет к новому привыкать трудно, — буркнул Алексей Иванович, и Макс не понял, что именно он имеет в виду.

    —  Нам сюда! — Слон направился к ресторанчику «Скоттиш Рейк», «Шотландский распутник».

    —  Однако! Вы живете на широкую ногу! — неодобрительно сказал Макс.

    —  Ерунда! Я угощу вас одним блюдом — пальчики оближете! И очень дешево.

    —  И выбираете не самые удачные явки…

    В дверь «Распутника» завалилась компания подвыпивших бритоголовых парней. Затасканные джинсы, короткие кожаные куртки, тяжелые ботинки.

    —  Подумаешь! Их всего четверо!

    В небольшом зале, стилизованном под древнее шотландское жилище, было уютно: горел камин, отбрасывая пляшущие блики на грубую каменную кладку стен и толстые потолочные балки, тут и там висели жесткие шкуры, таращили стеклянные глаза кабаньи и медвежьи головы. Грубые деревянные столы, тяжелые, нарочито топорные табуретки.

    У камина дородный мужчина в пиджаке и клетчатой юбке заунывно играл на волынке. Галстук у него был в тон юбке, на уровне причинного места висела полукруглая, совершенно дамская сумочка.

    Спец в грубом, под горло, черном свитере и джинсах сидел у окна лицом к двери. Перед ним стояла наполовину пустая кружка с пивом. Он, прищурясь, рассматривал устраивающихся в противоположном углу бритоголовых и не сразу заметил друзей. Но и когда заметил, особых эмоций не выразил.

    —  Здравствуй, Макс, — по‑русски сказал он. — Где вы шляетесь столько времени? Садитесь скорее, у меня уже живот сводит!

    Немедленно подошел официант — молодой парень тоже в шотландской юбке. Между юбкой и гольфами проглядывали волосатые ноги.

    Не заглядывая в меню, Веретнев бойко сделал заказ, Макс не понял, какое блюдо выбрано, но, услышав про бутылку двенадцатилетнего «Chivas regal», не поверил своим ушам. Еще больше удивился официант.

    —  Бутылку? — повторил он. Сквозь профессиональную обезличенность на остром лице проступило выражение истинного британца, не привыкшего, чтобы виски пили такими дозами.

    Веретнев развел руками.

    —  Это для начала. Под хаггис приходилось выпивать и ведро!

    Официант понимающе улыбнулся, давая понять, что оценил шутку.

    —  Что такое хаггис? — спросил Макс, когда официант отошел.

    —  Бараний желудок, сваренный с кашей и требухой, — оживленно пояснил Алексей Иванович. — Я же обещал, что угощу необычным блюдом!

    —  Откуда ты наизусть знаешь меню? — вмешался Спец.

    —  Шесть лет я встречался здесь с агентами, — скромно сообщил Веретнев. — А в Англии очень ценят стабильность: за какие‑то тридцать лет меню измениться не может!

    И тут же перешел к делу.

    —  Джонсон живет в пригороде, круг общения крайне ограничен, гостей не принимает, во всяком случае, за неделю наблюдения… По вторникам и четвергам бывает в Сити, несколько раз посещал министерство финансов. К наблюдению привлекались посольские ребята, им можно верить процентов на восемьдесят. Макс хмыкнул.

    —  Не очень высокая оценка бывших коллег. Слон пожал плечами.

    —  Другая формация. Они привыкли, что бумага все терпит. Ни плотного контроля, ни строгого спроса. Мы работали по‑другому.

    —  Вот как? — Карданов по возрасту мог принадлежать только к другому, не умеющему работать поколению разведчиков.

    —  Конечно. — Веретнев не заметил сарказма. — Этих, нынешних, не заставишь закладывать тайник с оружием…

    —  Нашли?

    —  С большим трудом. Ландшафт сильно изменился, думал — весь лес перекопаем. Робин‑гудовский дуб помог — ему лет пятьсот, а на фоне пяти столетий изменения незаметны…

    —  Робин‑гудовский рос в другом лесу, — поправил Макс.

    —  Не будь занудой. Главное — откопали. Машинки немецкие, еще времен войны, ни по одной картотеке не проходят.

    Карданов осмотрелся по сторонам. Народу прибавлялось, волынка заиграла веселей, бритоголовые начали петь песни. Немолодая пара села за соседний столик, женщина пристально рассматривала Веретнева.

    —  Об этом потом, — понизив голос, сказал он. — Кертиса нашли? Слон кивнул.

    —  Самое простое. Где жил — там и живет. А вот и наш красавец!

    Официант поставил на стол большой круглый поднос, на котором лежало нечто похожее на зашитый мешочек с рождественскими подарками. От плотных лоснящихся боков шел пар. Официант торжественно взял острый блестящий нож, ритуальным движением взрезал крутой бок и тут же ловко влил в пышущее жаром нутро приготовленный стаканчик виски.

    —  Только теперь хаггис считается готовым к употреблению, — прокомментировал Слон.

    Через минуту блюдо было разделено на три части, и голодные разведчики принялись за обе щеки уплетать сдобренную солью и перцем смесь каши и мелкорубленой требухи — простую, грубую пищу шотландских пастухов. Еду сопровождало обильное употребление виски, которое действительно очень хорошо шло под жирный и острый хаггис. Даже малопьющий Спец опрокидывал стаканчик за стаканчиком.

    —  Что с транспортом? — спросил Макс, когда первый голод был утолен.

    —  Взяли напрокат «Фольксваген» с левым рулем. Во Франции у фирмы есть представительства, можно оставить где угодно и позвонить, чтоб забрали. Все идет нормально, но почти все деньги истрачены.

    —  Что ж…

    Макс на мгновение задумался.

    —  После ужина поедем за деньгами. Сколько вам потребуется, чтобы добраться до места? Слон пожал плечами.

    —  Полтора часа до Дувра, оттуда пара часов паромом на французскую сторону и через всю страну на южное побережье, это около тысячи километров.

    —  Вдвоем, да по ихним дорогам — делать нечего, — сказал Спец. — Двенадцать часов с остановками…

    —  Останавливаетесь в Ницце и ищете нашего друга, — сказал Макс. Ему приходилось говорить все громче, потому что бритоголовые орали во всю глотку. — Я управлюсь с делами дня за три‑четыре, максимум неделю. И прилечу самолетом.

    Веретнев и Спец переглянулись.

    —  А как же твое прикрытие?

    —  Обойдется. Все равно — если что, вы ничем не поможете. А попадетесь, поддержите версию о разветвленной шпионской сети русских…

    —  А если ты не явишься через неделю? — спросил Веретнев.

    —  Действуйте в автономном режиме. Получится — отложите мою долю. И подбросьте кое‑что Маше. Макс глянул на часы.

    —  Нам пора. — Он поднял стаканчик с остатками виски. — Давайте за удачу…

    Они чокнулись.

    Этого делать не следовало. Привычка чокаться выдает русских с головой. Бритоголовые на миг замолчали, в зале сразу установилась напряженная тишина. Потом четыре глотки грохнули: Дойчланд, Дойчланд юбер аллес…

    Не отвлекаясь, они доели остатки хаггиса, Веретнев подозвал официанта и расплатился. Когда они встали, то оказалось, что агрессивная четверка полукругом окружила столик.

    —  Кто вы такие? — спросил у Веретнева самый старший. Ему было около тридцати лет, он изъяснялся на простонародном наречии лондонского дна. Над левым ухом синела татуировка: каска с рожками и две зигзагообразные молнии — эмблема СС.

    Спец отстранил товарища. Глаза у него хищно блестели — последние дни он явно страдал без тренажера виртуальных боев. Реальная схватка его бы вполне устроила.

    —  Уходим, — сказал Макс и шагнул к выходу, но крепкая рука удержала его за рукав.

    —  Не спеши, приятель, — надменно улыбался коренастый малый в клетчатой рубахе и кожаном жилете, на котором зловеще блестел Железный крест.

    —  Оставьте нас в покое! — строго сказал Веретнев. У него был хороший язык, и решимость главаря несколько поуменьшилась. Но тут открыл рот Спец.

    —  Пошел отсюда, фашист! — с чудовищным акцентом произнес он и тем самым бросил спичку в ведро с бензином.

    —  Коммунистические свиньи! — рыкнул старший, в воздухе мелькнул кулак, Веретнев уклонился, а Спец поймал волосатое запястье, рванул и, подсев, бросил нападающего через себя. Тот тяжело грохнулся на дощатый пол, а каблук Спеца воткнулся ему в солнечное сплетение. Татуированный дернулся и, раскинув руки, потерял сознание.

    —  Тебе конец! — заверещали дружки поверженного. Из‑под одежды появились велосипедная цепь, шило и опасная бритва. Окружающие столики мгновенно опустели.

    Спец схватил грубо сколоченную табуретку и, взметнув ее снизу вверх, ударил острым углом обладателя Железного креста в промежность. Тот икнул и, сложившись пополам, упал на колени, потом с утробным воем повалился на бок. В районе ушибленного места появилось мокрое, быстро расползающееся пятно. Цепь отлетела в угол и свернулась на полу, словно обезвреженная змея.

    Два движения и два неподвижных тела — это впечатляет, ибо нет в мире ничего более убедительного и наглядного, чем пример близкого товарища. Только в плохих фильмах орда негодяев рвется на сокрушающего всех подряд героя с фанатизмом самоубийц. В реальной жизни жестокий отпор чаще всего обращает уцелевших в бегство.

    Дрогнуло и отклонилось острием вниз шило, утратила опасный блеск бритва, будто замылилась пеной с остатками щетины во время мирного утреннего бритья. Боевой дух двоих бритоголовых угас, теперь они не только не попытались бы остановить уходящих противников, но и сами с большим удовольствием пустились в бегство.

    Но Спец всегда учил «не оставлять никого за спиной» и сейчас наглядно продемонстрировал реализацию этого принципа.

    Продолжающая движение по плавно восходящей траектории табуретка достигла наивысшей точки, после чего резко обрушилась вниз на бритую макушку. Что‑то хрустнуло — то ли дерево, то ли кость. Шило вонзилось в пол — круглая, захватанная потными пальцами рукоятка мелко дрожала. Рядом лежал его хозяин, поза которого наводила на мысль, что дерево оказалось крепче кости.

    Четвертый бритоголовый бросил бритву и кинулся к двери. Но табуретка летела быстрее и гулко ударила его в спину между лопаток, после чего беглец принял такое же положение, как и его сотоварищи.

    Спец вытер о штаны взмокревшие ладони и подмигнул Максу.

    —  Вот что такое подручные предметы!

    —  Уходим! — повторил Макс. На этот раз их никто не задерживал.

    —  У нас в Америке мы не даем всякому сброду хулиганить в ресторанах! — напустил туману Веретнев, продвигаясь к выходу среди настороженных англичан. Внезапно те начали аплодировать.

    —  Виват, Америка, виват! — скандировала какая‑то женщина. Волынщик заиграл довольно бодрый марш.

    —  Повышаешь авторитет главного противника? — спросил Макс, когда они оказались на улице.

    —  Брось! — Веретнев махнул рукой. — Это было раньше. Сейчас, похоже, главные противники хозяйничают у нас дома!

    Они быстро дошли до конца квартала, свернули за угол.

    Макс обернулся.

    —  Не бойся, по английским законам это правомерная самооборона, — Дал справку Алексей Иванович.

    —  Да, нам самое время пообщаться с властями, — недовольно буркнул Макс. — Где вы оставили машину?

    —  На стоянке, пятнадцать минут пешком.

    —  Тогда пошли!

    Веретнев сел за руль, Макс опустился рядом, Спеца отправили в гостиницу собирать вещи.

    —  Куда едем? — спросил Алексей Иванович.

    —  Брайтли‑стрит, восемнадцать, — ответил Макс.

    —  А‑а‑а, — понимающе протянул Веретнев и хотел что‑то спросить, но, покосившись на Макса, промолчал.

    Автомобиль легко вписался в плотный транспортный поток. Слон вел машину так уверенно, будто никогда не уезжал из Лондона. И хорошо ориентировался в огромном городе. Вскоре машина остановилась на тихой фешенебельной улочке. Яркий фонарь освещал кованую чугунную решетку и табличку с цифрой 18.

    —  Приехали, — сообщил Веретнев. Сейчас он был всего‑навсего драйвером, поэтому держался совершенно спокойно. А Максом уже владело напряжение, всегда предшествующее ответственной операции.

    —  Откатитесь в конец квартала и ожидайте в тени, — распорядился он, а сам направился к калитке со звонком. По логике вещей осложнений здесь быть не должно. Человек, получивший триста тысяч фунтов от другого государства, вряд ли станет звать полицию, когда ему напомнят о прошлом. Хотя люди нередко действуют вопреки здравому смыслу…

    К счастью, Арчибальд Кертис чтил логику. Через тридцать минут Макс вернулся в машину.

    —  Поехали, — не выражая эмоций, произнес он.

    —  Ну как? — не выдержал Веретнев.

    —  Они почти не держат дома наличных денег! — пожаловался Макс.

    —  И что?

    —  Пришлось взять чеком на предъявителя. Пять тысяч фунтов. И восемьсот наличкой — наскреб‑таки…

    Макс тяжело вздохнул и откинулся на спинку сиденья.

    —  Что ж, теперь Володька сможет развернуться, — удовлетворенно сказал Слон и дал газ.

    Спец уже ждал у дешевой второсортной гостиницы. Они наскоро договорились о связи и распрощались. Когда уносящий товарищей автомобиль затерялся среди других машин, Карданов ощутил острый приступ одиночества.


    * * *

    Теплая вода с силой вырывалась из отверстий гидромассажного устройства на дне ванны, разгоняла кровь, успокаивала, будоражила, словно крошечные пальцы тайских массажисток. Густо заросшие волосами ноги серебрились от налипших к ним пузырьков воздуха.

    Видеодвойка в дальнем верхнем углу ванной комнаты выдавала записанные на кассету биржевые и политические новости за последние дни.

    Линсей Джонсон, главный эксперт Международного валютного фонда, наслаждался покоем в своем поместье под Лондоном, намереваясь взять тайм‑аут на всю ближайшую неделю. Предстояло завершить экспертизу по России, и это малоприятное дело портило ему настроение. На полке замигал огонек радиотелефона. Джонсон выключил воду и взял трубку.

    —  Извините, сэр, — это был Ларри, личный секретарь. — Вам звонил мистер Томпсон. Сын Тома Томпсона, друга мистера Бена Колдуэлла. Я порекомендовал ему позвонить позже.

    На несколько секунд Линсей застыл с трубкой в руке.

    —  Хорошо, — наконец сказал он. — Соедини меня с ним.

    Положив трубку, Джонсон вылез из ванны, набросил купальный халат и направился в свой кабинет. «Бен»… Человеческая память избирательна, главный эксперт Джонсон здесь не был исключением. Сначала ты не хочешь об этом думать, потом не хочешь об этом вспоминать, наконец начисто забываешь и живешь дальше… Когда это было? В семидесятом? Годом раньше или годом позже? Черт, какая разница… Джонсон увидел перед собой залитое пьяными слезами лицо своего бывшего патрона и покровителя, его дрожащие руки, сжимающие бокал с виски, отсвет огня из камина в остановившихся расширенных зрачках, бессвязное бормотание: «Святая дева! Они продали меня, Линсей!.. Подлецы… Русские скоты, азиаты… И зачем я с ними связался… Они использовали меня, а теперь решили утопить, чтобы спастись самим… Мальчик мой, всему конец! Я уже не лорд Колдуэлл… Я — никто! Я — «Бен»!! Просто «Бен»!! «Бен»!!.»

    Лорд действительно дружил с Томпсонами, они оказались русскими шпионами. А после этого появился мистер Уоллес… И друзья мистера Уоллеса обратились к нему в связи с экспертизой по России. А теперь объявилась другая сторона…

    Томпсон позвонил через четверть часа.

    —  Я хотел бы встретиться с вами, мистер Джонсон. Для личной беседы. Я располагаю информацией, которая…

    —  Кого вы представляете? — перебил его Джонсон.

    —  Никого, — был ответ. — Сам себя.

    —  Завтра, — сказал Джонсон. — В одиннадцать часов в моем загородном доме. Вы знаете адрес?

    —  Да.

    Другого ответа Линсей и не ждал.


    * * *

    — Это папа, это мама, а это я, — палец Макса последовательно упирался в людей, запечатленных на фоне Виндзорского замка. — Правда, сейчас меня трудно узнать. Кстати, вот моя метрика…

    —  Да, да, да…

    Джонсон то разглядывал фотографию, то брался за метрику. Он был растерян. Он действительно знал и мужчину, и женщину, даже маленького мальчика вспомнил: Колдуэлл принимал всю семью в своем поместье, и Линсей катал мальчика на пони. Мужчину звали Том, женщину — Лиз. Лорд был явно неравнодушен к ней… И безусловно подлинная метрика — Макс Томпсон. — Спрячьте документ. Я вам верю. Я вспомнил вашу семью. Но… Но чем вызван ваш визит? Вряд ли ностальгией по прошлому! К тому же… рассказать обо мне вам могли только в российской разведке… Я ни в чем не виноват, но эта история здорово испортила мне жизнь…

    Макс покачал головой.

    —  Нет. О вас мне рассказал отец полтора месяца назад. Я был у него на свидании. А разведка… Он тяжело вздохнул.

    —  Мои родители сидят в английской тюрьме, меня пятилетним в чемодане вывезли в Союз, я рос в детдоме. Я тоже ни в чем не был виноват. А пострадал гораздо больше вас. Так что разведкой я сыт по горло… Я занимаюсь бизнесом. Не вдаюсь в подробности, но мне очень важно, чтобы Россия получила кредит.

    —  Неужели вы думаете, что в столь глобальном деле могут сыграть роль интересы отдельного лица? — вяло удивился Джонсон и подошел к окну, рассматривая не успевшую зазеленеть пустошь за стеклом.

    —  Когда чаши весов колеблются, то почему бы и нет?

    Тем более что это «отдельное лицо» перемолото в детском возрасте шестеренками безжалостной машины! Той же самой, от которой пострадали и вы!

    Потянув рычаг, Линсей открыл окно. Холодный воздух окутал разгоряченное тело.

    Чаши весов действительно колебались. Но друг мистера Уоллеса настоятельно рекомендовал выдать отрицательное заключение. Он аргументировал это интересами большой политики и окончательной расстановкой сил в мире. И Линсей позволил убедить себя. Но тогда перед ним не стоял мальчик из чемодана, который требовал справедливости и наглядно показывал, что ЦРУ нагло пытается манипулировать независимым экспертом, к тому же английским джентльменом!

    Впрочем, этот «мальчик» тоже не так прост, как старается показаться, и он тоже пытается им манипулировать.

    —  Вы профукаете этот кредит, как профукали предыдущий, как профукали сотни миллиардов своих собственных денег, — раздраженно произнес Джонсон. Он чувствовал себя загнанным в угол. Чтобы принять решение со спокойной совестью, он должен отталкиваться от объективных фактов, а не зависеть от чьих‑то просьб!

    —  У вас не экономика, а дыра, через которую деньги Фонда уйдут на Каймановы острова, а оттуда — в карманы ваших наркобаронов и промышленных олигархов!

    —  Этому можно помешать, — сказал Макс, раскрывая «дипломат» и доставая оттуда пластиковую папку с документами.

    —  Что это?

    —  Это та самая дыра. Огромная зияющая прореха в экономике многострадальной России… «Консорциум». Через свои банки он получал предыдущие кредиты и распоряжался ими именно так, как вы сказали. Здесь номера их счетов в оффшорных зонах, тайные «проводки», даже сделки с иракским режимом…

    —  Вот как! — Раздражение Джонсона улетучилось так же внезапно, как возникло.

    Он пролистал бумаги раз, потом еще раз, уткнулся взглядом в какую‑то страницу и заинтересованно хмыкнул:

    —  Неужели это подлинные документы? Но как их удалось достать? Это же ключ от домашнего шкафа со скелетом внутри!

    —  Подлинность проверяется очень просто. Финансисту вашего ранга достаточно сделать лишь пару звонков, чтобы узнать, как обстоит дело. И еще пару звонков — чтобы счета «Консорциума» были заморожены раз и навсегда, а зияющая дыра перестала существовать!

    Наступила пауза. Все слова сказаны, настало время думать и решать. Макс понимал, что решение будет принято именно сейчас. Через полминуты, через секунду. Он невольно следил за руками Джонсона: если он вернет папку, это будет равнозначно отказу. Но эксперт не торопился ее возвращать; он снова пробежал глазами по страницам, затем взглянул на часы.

    —  Как вы можете доказать, что не являетесь частным лицом, отстаивающим только свои интересы? — неожиданно спросил эксперт.

    Что ж, разумная предосторожность. Только к ней обычно прибегают не финансисты. И способы подтверждения полномочий разработаны тоже не финансистами.

    —  У вас, кажется, есть спутниковая антенна? Назовите любую фразу, и завтра ее произнесет диктор во время вечерних новостей на первом российском канале.

    —  «Москва играет не по правилам», — криво усмехнулся Джонсон.

    —  Что ж, — пожал плечами Макс. — Нормально.

    —  Ничего нормального тут нет, — вздохнул финансист и закрыл окно. По двору шел охранник в клетчатой фланелевой рубахе и жилете со множеством карманов. На поводке он держал бодро рвущегося вперед стаффорда.

    —  Итак, завтра в восемнадцать по московскому времени, — подвел итог Макс. — Выпуск длится пятнадцать‑двадцать минут.

    —  Хорошо, — Джонсон бросил прозрачную папку на стол и церемонно наклонил голову. Руку на прощание он не протянул.


    * * *

    В зале всего два посетителя — арабы или афганцы, оба застыли рядом с Максом, почти не шевелятся. Перед ними стенд с японскими телевизорами.

    На экране слева — циферблат с дергающейся минутной стрелкой. На экране справа — две блондинки остервенело сдирают с себя одежду под бравурную музыку. Посередине чопорный английский диктор излагает местные новости. Арабы смотрят на блондинок. Макс смотрит на циферблат.

    Этот небольшой магазин, затерянный в переулках торговой части Лондона, оказался единственным местом, где — кроме российского посольства, пожалуй — имелась спутниковая антенна, принимающая телепередачи из России.

    Адрес подсказал Худой. Вчера в Бинго‑Бонго человек с тремя подбородками, как обычно, выпил дюжину пива под бифштекс с кровью и рассказ о встрече с Джонсоном, внимательно выслушал про условную фразу, кивнул.

    —  Сегодня и передадим заявку. Раньше с такими вещами проблем не было. Думаю — и сейчас не будет. А этот тип, оказывается, ушлая рыбина…

    —  Время есть, хочу проведать отца, — поделился Макс. — И с матерью повидаться… Худой поперхнулся пивом.

    —  Не вздумай! — строго сказал он, прокашлявшись и вытирая слезящиеся глаза. — Всю операцию сорвешь на фиг! Зачем гусей дразнить?!

    Макс не понял, в чем состоит риск, но спорить не стал.

    —  За нами следят, — сообщил он, чем окончательно испортил резиденту аппетит. — Слон заметил подозрительную машину, да и я трижды засек какого‑то парня: у гостиницы, на парковке, в кафе…

    —  Сюда шел, хорошо проверялся? — озабоченно спросил толстяк.

    —  Чисто, сто процентов! — успокоил Макс.

    —  Может, показалось? У страха глаза велики… В любом случае, получишь подтверждение — сразу в самолет! А их уже сегодня можешь отправить…

    Минутная стрелка достигла, наконец, цифры двенадцать, проиграла знакомая мелодия, на экране появилось знакомое лицо Алены Копировой. Сейчас и музыка, и лицо казались Максу родными.

    —  Вчера в хирургической клинике скончался двадцатисемилетний Ричард Смит, раненный три дня назад в ресторане «Шотландский распутник», — сообщил лондонский диктор, и внимание Макса переключилось на него. — Смит дважды привлекался к суду за насильственные посягательства, но в этот раз ему не повезло — он нарвался на американских «зеленых беретов» и был убит табуреткой…

    На экране появилась фотография сраженного Спецом парня.

    —  Переговоры о захоронении атомных отходов, отработанных на германских АЭС, ведут российский Минатом и концерн «Сименс», — тем временем говорила Копирова, стреляя глазами в камеру. — Подозрение у наблюдателей вызывает бросовая цена, которую предложила за свои услуги российская сторона: всего 1000 долларов за килограмм…

    —  Смотри, почему у нее соски лиловые? — шепотом спросил один араб второго. Блондинки на соседнем экране успели избавиться от тугих лифчиков и, сосредоточенно вращая бедрами, оттягивали узкие трусики.

    —  Не знаю. Может, специально подкрашивают, — сглотнув, тихо ответил второй посетитель. Потом оба замолчали. На родине за подобное бесстыдство их запороли бы палками до полусмерти. А тут можно любоваться совершенно безнаказанно. Так чего зря болтать?

    —  …Хотя покойный и не являлся образцом добропорядочного гражданина, хотелось бы напомнить господам из‑за океана, что в гостях принято вести себя более сдержанно, обращаясь в подобных случаях за помощью в полицию. Кстати, полиция приступила к розыску лихих американцев…

    —  …Новости из‑за рубежа. Вашингтон. Здесь продолжается заседание Совета учредителей Международного валютного фонда. Пока неясно, как оно скажется на судьбе 8‑миллиардного кредита для России, переговоры о котором возобновятся через неделю…

    Макс внимательно слушал, но кодовая фраза так и не была произнесена. Копирова перешла к новостям культуры. Макс посмотрел на часы: двадцать пять минут шестого. Что они там себе думают? Нервы напряглись, как гитарные струны, похолодело под ложечкой.

    Рядом раздавалось тяжелое сопение. На соседнем экране камера следила за пальцем с красным наманикюренным ногтем, который путешествовал по укромным закоулкам женского тела, оставляя за собой блестящий влажный след. Арабы намертво прилепились к экрану, активно шерудя в собственных карманах. Хозяин магазинчика, тоже, судя по всему, выходец с Востока, одобрительно скалил за прилавком свои белые зубы.

    —  …После небольшой рекламной паузы Николай Костенко познакомит вас с новостями спорта. — Алена Копирова улыбнулась на прощание и исчезла.

    Гитарные струны тонко задрожали, душу наполняла тревожная мелодия. Что случилось?! Худой не смог вовремя предупредить Центр? Не подчинилось ставшее независимым телевидение? Или из стопки «шпаргалок» на дикторском столе выпала какая‑то бумажка?..

    Черт бы их всех побрал! Если Джонсон не получит подтверждения, вчерашний удачно начатый контакт, можно считать, пошел насмарку. Второго уже не будет — Джонсон наверняка заподозрит, что Макс работает на МИ‑5 или ЦРУ. Все летело в преисподнюю!

    Арабы рядом с Максом покачивались в сладострастном трансе. Блондинки входили в раж — под рев гитар они обмазывали друг дружку какой‑то прозрачной желеобразной массой и тут же слизывали ее длинными, острыми и даже на вид горячими языками.

    —  Здорово, правда? — спросил хозяин, повернув к Максу смуглое лицо. Он был уверен, что Макс тоже пришел сюда поглазеть на этих третьесортных шлюх.

    —  Здорово, — буркнул Карданов, едва не засветив ему в заросшую волосами переносицу. Он стоял как парализованный и не знал, что делать. Ответственнейшая операция проваливалась, и не по его вине!

    —  …Шестикратная олимпийская чемпионка по лыжам москвичка Любовь Нефедова, несмотря на трехлетнюю дисквалификацию за применение допинговых средств, снова приступила к тренировкам в составе национальной сборной. Медицинский комитет Международной федерации считает, что Москва играет не по правилам и несанкционированные тренировки Нефедовой наносят удар всему спорту…

    Гитарные струны расслабились. Макс перевел дух и направился к выходу из магазинчика. Чуть в стороне обнаружил еще одного посетителя — молодой парень с испитым лицом, типичный работяга‑докер в кожаной курточке, он тоже прикипел взглядом к экрану, где резвились блондинки. А на экране тем временем появился черный, как головешка, рослый негр — блондинки бросились сдирать с него трусы. Арабы застонали. Для них самое интересное только начиналось…

    Вверх по улице до автобусной остановки, здесь — контрольная проверка, можно встать среди остальных пассажиров и оглянуться. Из магазина вслед за Максом никто не вышел. Возможно, арабы и работяга в самом деле были лишь случайными посетителями. Возможно.

    Макс дождался прибытия двухэтажного «даблдеккера», но, когда все пассажиры вошли в салон, он отошел от подножки и остался один на тротуаре. Автобус уехал. Это был еще один нехитрый страховочный финт. Но не очень эффективный. При наличии радиосвязи сотрудникам «наружки» или частным агентам Джонсона вовсе не обязательно ходить по пятам за объектом, они могут находиться в разных местах — кто‑то в магазине, кто‑то в толпе на той же остановке — и «передавать» его с рук на руки. Макс поднялся вверх по улице, зашел в паб, заказал рюмку бренди и устроился за столиком у окна, за шторкой.

    Некоторое время он смотрел в окно, а когда уже собрался уходить, вдруг увидел того самого работягу‑докера из магазина. Круглая бледная рожа, приплюснутый нос, оттопыренные уши. Явно в детстве получал мало витаминов. Он поднимался вверх по другой стороне улицы, сосредоточенно глядя куда‑то вдаль. Оглянулся.

    Макс спрятался за занавеску. Случайность? Или…

    Он подождал у стойки, затем вышел на улицу. Докера не было видно. Макс сел в такси, доехал до какого‑то супермаркета с огромным резиновым слоном на крыше, пересел в другую машину, вышел на Ливинстон‑стрит, прошел два квартала.

    Нет, все чисто, кажется. Макс остановился у первого таксофона. Набрал номер Джонсона.

    —  Одну секунду, — сказал секретарь, — сейчас мистер Джонсон поднимет трубку.

    После короткого гудка послышался голос главного эксперта МВФ:

    —  Здравствуйте, мистер Томпсон. Я смотрел телевизор. Все в порядке.

    Наступила тишина, и Макс решил, что разговор окончен.

    —  Не думал, что обычный бизнесмен способен организовать такую солидную передачу! — В голосе Джонсона отчетливо слышался сарказм.

    Тем не менее попрощались они достаточно дружелюбно. Повесив трубку, Макс взял такси и доехал до кинотеатра «Одеон», а оттуда пешком направился в центральный офис почтовой службы. За окошком с надписью «Poste restante» (до востребования) сидела худая, как смерть, девица с тонкими выщипанными бровями.

    —  На имя Джошуа Перри что‑нибудь есть? — спросил Макс.

    Девица ткнула пальчиком в клавишу компьютера, скосила глаза на экран и сказала:

    —  Одну минуту.

    Вскоре Макс держал в руке телеграмму из Ниццы: «Погода хорошая. Пьер еще не вернулся. Телеграфируй пл. Шуайе, 17. Алекс».

    На город давно спустился вечер, Лондон переливался яркими неоновыми огнями. Макс посмотрел на часы. Пять минут десятого. Сев в машину, он покружил по городу и поехал в аэропорт. Оставив прокатный «Остин» на стоянке, отдал ключ дежурному, взял билет в первый класс, из таксофона позвонил по дежурному телефону резидентуры.

    —  Вас слушают, говорите, — сказал обезличенный голос на том конце провода.

    —  Это Макс. Информация для Худого: нас преследуют неизвестные, прошу помощи.

    —  Но сейчас ночь, никого нет. — Теперь голос был взволнованным и испуганным. Посольские ребята очень боятся таких осложнений. — И потом… Чем мы можем помочь?

    —  Прошу помощи! — нажимал Макс. — Иначе нам придется скрываться и действовать на свой страх и риск!

    —  Позвоните утром… — растерянно промямлил неизвестный собеседник. — А может, лучше действительно так…

    Макс положил трубку.

    Через несколько часов он взошел на борт «А‑310», следующего в Ниццу. И сразу после взлета заснул мертвым сном. Слишком много нервных перегрузок свалилось в этот раз на его плечи.


    * * *

    Первый звонок еще никого особенно не насторожил. Перевод трехсот тысяч долларов из Москвы в Цюрих по накатанной дороге через «Олби‑банк» на Каймановых островах не прошел в обычные четыре дня. Срок заканчивался в пятницу, а перед уик‑эндом всякое бывает: спешка, накладки, небрежность клерков…

    Но в мире больших денег царит и большая ответственность, поэтому Клим Гриньков, руководивший международными финансовыми операциями «Консорциума», испытывал легкое беспокойство и в выходные несколько раз звонил дежурному бухгалтеру: нет ли новостей.

    Новости появились в воскресенье вечером: полтора миллиона «зависли» на Кипре, а «Дойчбанк» отказался проводить операции по платежным поручениям «Консорциума».

    Напившись элениума и нитроглицерина, Гриньков все же решил руководству ничего не сообщать, надеясь, что в понедельник ситуация прояснится и недоразумения будут устранены. Хорошо бы посоветоваться с опытными людьми, но Илья Сергеевич Атаманов, возглавлявший международные операции пять лет подряд, внезапно умер от инсульта и уже был похоронен на престижном столичном кладбище.

    Утром в понедельник позвонил личный референт самого Горемыкина и ледяным голосом сообщил, что в двенадцать Петр Георгиевич собирает совещание руководства по поводу блокировки счетов «Консорциума» крупнейшими европейскими банками. Через полчаса у Гринькова развился обширный инфаркт, и вместо совещания у Горемыкина он оказался в реанимационной палате кардиологического центра.

    Но совещание в двенадцать часов все равно состоялось


    * * *

    Погоняло — прозвище (блатной жаргон)

    Несмотря на громкое погоняло и авторитет, Директор не был хозяином сам себе. В криминальном бизнесе каждый от кого‑то зависит. И над ним стояли влиятельные люди, которые давали советы, требовали отчета, прикрывали в случае необходимости. Без них Директор не являлся бы винтиком могучей и непобедимой Системы, а был бы обычным уркой — главарем небольшой уличной шайки, лежал бы себе на верхних тюремных нарах, поближе к параше, а может, просто спился бы давно или искололся.

    Директор это хорошо понимал.

    В один из весенних дней, а вернее — вечеров, когда по закатному московскому небу ползли вытянутые, как отжатое белье, облака, а небо напоминало сине‑оранжевую тельняшку, Директору позвонил Смольский и предложил встретиться напротив универсама «Юго‑Западный».

    Директор погрузился в свой синий «Пассат» и прибыл на место ровно через пятнадцать минут. Тут же рядом с машиной появился грузный мужчина с непокрытой лысеющей головой и пухлыми щеками, посмотрел в одну, в другую сторону, наклонился к открытому окошку.

    —  Что там у вас задела? Разборки, мочиловки… Где порядок?

    Смольский был промежуточным звеном между Директором и верхними эшелонами Системы и обычно выражал их мнение. Отсутствие порядка во вверенной организации — это серьезный упрек, и с другой стороны салона вполне мог появиться ствол с глушилкой — для оргвыводов.

    —  Ничего у нас нет, все под контролем, — поспешно ответил Директор и машинально глянул на дверь пассажира: закрыта ли на защелку. Как будто это имело значение… Лобан по пьяни в драку воткнулся, его и уделали. А с Мазом… Он этому сморчку, чмошнику задроченному, три тонны не отдал, а тот ждать не стал… По понятиям, вроде все правильно. Хотя тот сам беспредельщик: собрал отморозков и окучивает ларечников возле метро, а бабки не сдает. Вот с ним проблема. Низовые пацаны к нему потянулись… Он уже на меня болт кладет с прибором!

    —  Это который чистодел? Без всяких следов?

    —  Ну, — с обидой кивнул Директор. — Маз его нашел, я его поднял, а он, гнида, безо всякой благодарности… Смольский добродушно улыбнулся.

    —  Почему же? Маза ведь отблагодарил? Может, и тебя отблагодарит!

    Директор дернулся.

    —  Я его скорей в канализацию спущу! Но особой уверенности в голосе не было. Скорей наоборот: угроза скрывала беспокойство, а может, и страх.

    —  Должен быть порядок! — Смольский поднял палец. — Ты для того и поставлен! Раз он ценный специалист — прояви гибкость, отдай ему эти ларьки!

    —  А потом машину, бабу, кабинет…

    —  Хватит сопли пускать! — перебил Смольский и снова осмотрелся по сторонам. — Сейчас он нам нужен. Есть серьезное дело. Очень серьезное. Справится — мы его к себе заберем. Не справится — ему конец. А тебе хоть так, хоть этак — успокоение. Где он сейчас?

    —  Хер его знает… Небось в «Миранде» тусуется со своими задротами.

    —  Поехали, познакомишь.

    Смольский обошел машину и сел на переднее сиденье. Директор понял, что разговор о порядке был всего‑навсего затравкой. Он включил движок и медленно набрал скорость. Следом тронулись «шестисотый» «мерсак» Смольского и зловеще‑черный «Рэйндж‑Ровер» с охраной.

    Раньше Директор заходил в «Миранду» как к себе домой: бросив недопитое пиво, стремглав пырскала из‑под ног на улицу всякая мелочь пузатая, мелочь покрупнее почтительнейше кланялась и изображала готовность к услугам, бармен выбегал из‑за стойки с угодливой улыбкой на напряженном лице…

    Сейчас на ступенях стояли два голодных отморозка с волчьими харями, они нагло осмотрели хозяина с ног до головы, как бы решая — стоит ли его пускать в приличное место. Но, на свое счастье, пасти не раскрыли — иначе, чтобы окончательно не упасть в глазах Смольского, пришлось бы валить обоих.

    Внутри, как всегда, накурено, отчетливо пахнет анашой, за стойкой пламенеют несколько знакомых рож. При виде Директора рожи удивленно вытянулись, кто‑то произнес с пьяной развязностью:

    —  А‑а! Зр‑рась…

    И все. Даже халдей не вылез из‑за стойки. Савик сидел посередине зала за хозяйским столиком с двумя центровыми блядями, которые еще совсем недавно были ему не по карману. Красивые брюнетки пили мартини, а он щупал их за ляжки и хлебал то ли ром, то ли какую‑то настойку. Вокруг стояли три отморозка, увидев вошедшего, они насторожились и угрожающе выпятили челюсти.

    —  Заходи, Витя! — сказал Савик и отхлебнул своего пойла. — Стул моему другу! Директора передернуло.

    —  Там тебя человек ждет в машине, — сухо сказал он.

    —  Кто? — спросил Савик.

    —  Смольский. Слышал?

    —  Слыхал.

    Савик спокойно подлил себе из бутылки. Неторопливо выцедил рюмку до дна. Он специально действовал на нервы. На них устремлены десятки глаз, все видят, что Директор пришел о чем‑то просить Савика и теперь ждет, как холуй, пока тот соизволит встать.

    Директор кипел. Он готов был убить его на месте, разорвать, растворить в серной кислоте — но смутно догадывался, что Савик, коли на то пошло, сумеет убить его первый.

    —  Идем, — сказал наконец Савик и поднялся из‑за стола. Троица охранников двинулась следом. Последний, не скрываясь, сунул под замызганный плащ «АКМ» с отпиленным прикладом.

    Смольский стоял у своего «мерса». Он пожал руку Савику и помахал ладошкой Директору, как бы отпуская на все четыре стороны. Тот тупо стоял, не понимая, что надо сделать, чтобы окончательно не потерять лицо.

    Смольский и Савик сели в машину. Водитель — элегантный молодой человек с хищными глазами — закрыл за Савиком дверцу и встал напротив троих отморозков, сложив руки на груди. Директор отошел в сторону, закурил. Так ничего и не придумав, он плюнул, сел за руль своего «Пассата» и резко набрал скорость.


    * * *

    — Как ты это делаешь? — спросил Смольский. — Гипноз, внушение, заклинания — это все туфта! Как? Яд? Микробы? Облучение?

    Савик удобно развалился на пружинистом сиденье.

    —  Какая разница? Я гарантирую стопроцентный результат. Несчастный случай. Никто ни до чего не докопается.

    Он держался очень уверенно. Смольский это чувствовал, но думал, что эта уверенность опирается на троих отморозков, взявших машину в полукруг. На самом деле Савик понял, что любой человек смертей. И он, Савик, может отправить любого на тот свет. Любого.

    —  Ладно. Вот фотографии. Знаешь его? Олигарха Локтионова каждый день показывали в теленовостях, портреты печатались в газетах.

    Но на маловыразительном лице ничего не отразилось.

    —  Не встречались.

    Какой идиот! Но это даже и лучше…

    —  Он круглосуточно под охраной. На десять метров не подойдешь. По четвергам плавает в бассейне. Оздоровительный комплекс «Семь звезд», всегда в главном зале. Там тоже охрана, всех обыскивают. Но это единственная постоянная точка, где он бывает.

    —  Сколько?

    —  Пятьдесят тысяч «зеленых».

    —  И условие, — сказал Савик.

    —  Какое еще условие?

    —  Вы убираете Директора, и я становлюсь на его место. Смольский кивнул.

    —  Ты сам его и уберешь.


    * * *


    Глава 2

    ПОГОНЯ ЗА БРИЛЛИАНТАМИ

    Домик старинной фахтверковой конструкции на плас Шуайе, 17. Хозяйка недавно сдала здесь верхний этаж с телефоном двум англичанам. Обоим за пятьдесят, оба крепко сбитые, тяжелые, по‑французски ни бум‑бум. Похожи на отставных военных. В первый же день к ним приезжал парень из компьютерной фирмы, привез несколько коробок с голубыми полосатыми буквами NТТ.

    Англичане выходили из дома редко и всегда поодиночке. Иногда у хозяйки мелькали сомнения: может, это парочка чокнутых педиков? Хотя по большому счету ей было плевать. Сезон на Лазурном берегу еще не начался, и она была довольна, что заполучила хоть каких‑то постояльцев. Тем более что беспокойства они не доставляли, не шумели, покой не нарушали.

    Вторые сутки, не умолкая, в комнате гудел компьютер. Работали посменно: четыре часа Спец, четыре — Веретнев.

    На экране мелькают лица. Беспрерывный поток. Мужчины, женщины, дети, русые, блондины, брюнеты, седые, лысые, фиолетовые, обрюзгшие, молодые, полные, худощавые, веселые, хмурые, приятные, красивые, страшные, негры, славяне, американцы, латиносы. Это электронная картотека управления по делам иммигрантов. Спец «взломал» ее за два часа. Это было самой легкой частью операции. Прелюдией.

    Спец успевает просмотреть за свою смену тысячу карточек, Веретнев всего семьсот. Напряженное внимание и яркие краски цветного монитора за четыре часа превращают глаза в застывшую яичницу. Во время дневной пересменки освободившийся идет на набережную, чтобы отдохнуть, попить белого винца в кафе, раскинувшемся на живописной террасе, а заодно узнать что‑нибудь о яхте под названием «Александра».

    Макс Карданов был стопроцентно прав, утверждая когда‑то, что женское имя Александра не является для французов типичным. Но это им нисколько не помогло. Все яхты регистрируются под номерами, а не под «именами собственными». Номер — вот что важнее всего. Вынь да положь. А номер они смогут узнать не раньше чем опознают Евсеева, Кудлова или Злотина в электронной картотеке. Замкнутый круг получается.

    Все было бы куда хуже, если бы Спец не сумел отыскать в системе программу контекстного поиска. Он задал приблизительную дату прибытия в страну (1991 год) и регион проживания — городки побережья от Монако до Марселя. Это сузило объем поиска до двенадцати тысяч человек.

    Но работы все равно хватало. И Веретнев, и Спец больше привыкли к оперативной деятельности, где требуется не только мозговая, но и активная мышечная деятельность. Непрерывный компьютерный «парад» иммигрантов угнетал психику.

    Может, Евсеев въехал во Францию не в 91‑м, а гораздо позже? Он мог «погостить» сначала в Германии, или Дании, или в той же Норвегии, а потом уже перебраться сюда. Мог? Мог.

    Может, он, сукин сын, живет вовсе не на побережье, а в Париже, Лионе или Страсбурге? А здесь он устроил себе дачу, поместье? Возможно.

    А может, у него вообще нет никакой яхты? Мог же он гостить на яхте у какого‑нибудь знакомого? Черт возьми, мог.

    Или… Или они ошибались с самого начала? Евсеев мертв, и денег у него никаких не было, а Кудлов только померещился спьяну приятелю Женьке?..

    Вот такие дурные мысли лезли в голову.

    К счастью, однажды в два часа ночи Спец растолкал Веретнева и, раздирая слезящиеся глаза, сказал:

    —  Есть. Рыбка поймана.

    —  Что? — не понял Веретнев.

    Спец показал на экран. Веретнев узнал рожу Петра Злотина, капитана из Девятого управления КГБ, личного охранника Евсеева. Под рожей подпись: Шульц Херринг, род. 5.11.49 г. в Дрездене. Проживает: 33, рю Вент‑Сис, Антиб.

    —  Теперь он, значит, Шульц, — довольно крякнул Веретнев. — Да еще и Херринг… Почти Геринг, сука. А где же его партийная совесть?

    —  Антиб — это под Ниццей, совсем рядом, — сказал Спец, усаживаясь снова за компьютер. — Если Евсеев с Кудловым тоже в Антибе, мы их вычислим за полчаса.

    Спец ввел «маячок» для контекстного поиска: АНТИБ. В местной жандармерии состояли на учете немногим более двухсот иммигрантов.

    Веретневу расхотелось спать. Он подвинул второй стул, сел и стал смотреть на мелькающие в серой рамке монитора лица.

    —  Стоп! — сказал он. — Вот этот, смотри… Это был Кудлов. Майор КГБ Анатолий Кудлов, который ныне зовется Хельмут Рольц, уроженец Гамбурга. Адрес в Антибе — тот же, что и у Злотина.

    Спустя полчаса Спец «поймал» самого Евсеева. Некогда округлое приятное лицо заведующего Международным сектором ЦК КПСС на компьютерной карточке иммиграционного управления было напряженным, в глазах — лед, губы плотно сжаты. Эрих Таубе. Место рождения — Кельн. Адрес проживания во Франции — С 88, Антиб.

    —  Что еще за Си‑восемь‑восемь? — спросил Веретнев. Спец закусил губу.

    —  Не знаю, Леша. — Он поднял глаза на Веретнева. — Главное, что мы нашли. Елки‑палки!.. Ты понял?

    —  Дай пять, — сказал Веретнев. Он все понял.

    Подполковник ненадолго удалился, а когда вернулся, в наплечной сумке у него лежали две бутылки «Смирнофф» и пакет с бутербродами — все, что он смог найти в Ницце в четыре часа утра.

    …В десять часов у дома №17 на плас Шуайе остановилось такси, из него вышел молодой человек приятной наружности.

    —  Простите, — обратился он к хозяйке по‑английски, — здесь должны проживать два моих друга. Они у себя?

    Хозяйка, которая была немного знакома с языком Шекспира, показала ему на лестницу, ведущую к верхней комнате. Молодой человек поднялся и долго стучал в дверь.

    —  Они там, — сказала хозяйка в ответ на его вопросительный взгляд. — Постучите еще.

    Наконец дверь открылась и показалась мощная фигура Спеца. Майор в отставке был заспан, небрит, вокруг него витало густое облако перегара.

    —  А, Макс, — пробормотал он флегматично. — Заходи. Примерно через час хозяйка узнала, что ее английские постояльцы срочно покидают Канн. Они спустились вниз с вещами и спросили, мешая английские и французские слова, не согласится ли она принять в счет оплаты за жилье компьютер, который они оставили в комнате?.. Беспрецедентная наглость! Но когда жильцы расплатились, а компьютер все равно оставили, она резко изменила свое мнение о них.


    * * *

    Оказалось, что аббревиатура «С 88» означает всего‑навсего канцелярский оборот «строение № 88», которым в муниципалитете обозначают роскошные виллы на мысе Антиб, каждая из которых имеет в обычной жизни соответствующее красивое название.

    Об этом Макс, Веретнев и Спец узнали в одной из десятков кафешек, расположенных между крытым рынком и портом Вобан. Почти во всех слышалась английская речь, похоже, что эти уютные маленькие заведения привлекали британских туристов со всего побережья.

    Остановились они в крохотной, на пять номеров, недорогой гостинице, где сняли два номера по триста двадцать франков в сутки. Распаковав спартанский багаж, перекусили огромными бутербродами из разрезанных вдоль батонов, пропитанных оливковым маслом и набитых зеленью, луком, помидорами, яйцами и филе тунца, запили их красным вином, а затем отправились в город, где купили двенадцатикратный бинокль и «Никон» с телеобъективом. После чего отправились изучать окрестности.

    Антиб оказался маленьким старинным городком с узкими тенистыми улочками в центральной части, хорошо сохранившимся старинным фортом и средневековым замком. Его окружали гавани с тысячами яхт, мачты которых напоминали осенний безлиственный лес. Набирающее силу солнышко согревало крупный коричневатый песок широких пляжей, на которых уже появились белокожие мужчины в плавках и женщины в раздельных купальниках, верхняя часть которых зачастую отсутствовала.

    За городком начинался одноименный мыс, с дорогими отелями и виллами, оранжереями, начинающими распускаться цветниками, голубыми бассейнами и аккуратно подстриженными изумрудными полями для игры в гольф. Вдоль всего побережья колыхались на лазурных волнах белоснежные катера и яхты самых разных размеров.

    Вилла под номером восемьдесят восемь расположилась на склоне живописного холма, отлого сползающего в море. Веретнев немного замедлил ход машины, а Макс поднес к глазам бинокль. Солидное трехэтажное здание, покрытые штукатуркой гладкие белые стены, высокие узкие окна, блестящая коричневая черепица. Рядом — двухэтажный флигель. Ниже по склону расположены какие‑то хозяйственные постройки, выложенная плиткой дорожка вела к пляжу. У причала застыла 80‑футовая красавица‑яхта.

    —  «Александра», — прочел Макс черную надпись на белом борту.

    —  Нашли! — с облегчением выдохнул он. Не останавливаясь, они прокатили мимо, через час так же неспешно проехали в обратном направлении. Теперь в бинокль наблюдал Спец. Макс и без оптики рассмотрел двух мужчин, которые неспешно прогуливались вдоль решетчатого забора, заметил и отблескивающие по углам виллы объективы двух телекамер.

    —  Остерегаются, — сказал Спец. — За забором сигнальная проволока, телекамеры… А вон тот, по‑моему, Кудлов… Ну‑ка, Слон, выпусти меня…

    Чтобы не привлекать внимания, они остановили машину вдали от виллы, Спец прихватил «Никон» с внушительной трубой телевика и юрким ужом выскочил наружу.

    —  До вечера! — бросил он и захлопнул дверцу. Поставив машину на стоянку, Макс и Веретнев отправились бродить по городу. Забрели на большой рынок, прошли вдоль рыбных рядов, где на битом льду, прикрытые листьями, лежали зубатка, солнечник, серебряный лещ, ракушки, мидии, устрицы, креветки и омары. Поражала исключительная чистота, отсутствие шелухи, слизи и даже рыбьего духа — пахло морской свежестью и водорослями.

    Потом начались мясные прилавки: сочная телячья вырезка, идеально обрезанные бараньи седла, задние ножки ягнят, свиные антрекоты — все чистое, свежее, аккуратно расфасованное.

    —  Сырым можно есть, — прокомментировал Веретнев. — Посолил — и жуй!

    Макс вспомнил, как они с Машей делали покупки в московских универсамах. Если бы она оказалась здесь, ей было бы интересно… Да и ему было бы веселей…

    —  Погляди, какие сыры! Я куплю вот этот попробовать… Алексей Иванович погрузился в изобилие сыров — козьего, овечьего, коровьего. Мягкие рассольные, полумягкие, твердые… Круглые лепешечки разных размеров и цветов: белые, розовые, желтые, сиреневые, черные, с присыпкой и без нее, с тонкой корочкой, покрытые пищевой плесенью остро пахнущие брусочки, слезящиеся на разрезе шары…

    Макс вздохнул. С Машей надо решать. Хотя она и лгунья и никак не может оторваться от этого своего… хахаля, скажем так, но его все равно тянет к ней как магнитом. Может, потому, что в постели с ней никто не сравнится. А может, по чему другому, неважно, это слишком тонкая материя… Надо окончательно определиться, отшить этого Рината, ну а то, что он трахнул ее, когда Макс был в Лондоне, — что ж… Дело, как говорится, житейское…

    Алексей Иванович купил сыра, и они попали в овощные ряды. Крохотные кочанчики брюссельской капусты, спаржа, артишоки, желтые и красные помидоры, горы зелени, изобилие оливок: греческие, испанские, итальянские, соленые, маринованные, вяленые, сушеные…

    Веретнев очень любил оливки и набрал несколько маленьких пакетиков.

    —  Давай с пивом, — оживленно предложил он. — Хотя с вином тоже хорошо…

    В двух шагах от рыночных прилавков стояли на тротуаре столики открытого кафе, Веретнев разложил на одном из них покупки, заказал пять бутылок пива.

    —  Я сейчас, — сказал Макс и отошел в сторону. В газетном киоске за сорок пять франков купил телефонную карточку, завернув в проулок, нашел таксофон. Семерка, московский код, Машин номер. Она ответила сразу, будто ждала звонка.

    —  Здравствуй, дорогой! — судя по голосу, девушка была рада его слышать. — Как твои дела? Ты в Лондоне?

    —  Все в порядке, — радостно ответил Макс, которому передалось ее настроение. — Я удачно сработал в Лондоне, а теперь нахожусь в самом прекрасном месте на земле… Море, солнце, замечательный пляж, яхты, оливки с пивом… Для полноты ощущений не хватает только тебя!

    Маша засмеялась.

    —  Где же такое райское место? Я тоже туда хочу!

    —  Сейчас я не могу тебе сказать. Но мы обязательно побываем здесь вместе…

    —  Противный! Вечно у тебя секреты!

    —  Не обижайся. Скоро увидимся. Закончив разговор, Макс набрал еще один московский номер.

    —  Слушаю! — напряженно отозвался Яскевич.

    —  Это я, Макс. «Доверие» достигнуто, но возникли проблемы.

    Карданов замолчал.

    —  Слушаю, слушаю!

    Сейчас Макс был для Яскевича главным человеком на земле. Ибо от него зависела дальнейшая карьера подполковника.

    —  Возникли осложнения, надо отсидеться. Серьезной опасности нет. Можно считать, что все идет по плану.

    —  Все штатно? Все штатно? — надрывался Яскевич.

    —  Все штатно! — повторил Макс. Это заветное слово избавляло Яскевича от необходимости поднимать тревогу по поводу пропажи группы Макса. Раздался щелчок разъединения. Время карточки закончилось, и финал разговора получился очень естественным.

    —  Где ты ходишь? — встретил его Веретнев. Пустые бутылки и гора косточек красноречиво свидетельствовали, что он не терял времени зря.

    Спец вернулся около десяти. Ужинали они на открытой веранде ресторанчика «Русалка», над морем. Луковый пирог с анчоусовым пюре и черными оливками, овощное рагу, равиоли. Сытно, вкусно, недорого. Пили дешевое розовое вино, хорошо утоляющее жажду.

    —  Видел Кудлова, с ним был еще один, — с набитым ртом рассказывал Савченко. Он здорово проголодался.

    —  Потом приехали мужик с девкой, их я тоже не знаю, хотя у нее лицо знакомое… Но отщелкал всех…

    Из внутреннего кармана куртки он извлек пакет с фотографиями.

    —  Когда успел? — Макс раскрыл пакет.

    —  Тут за полчаса проявляют и печатают. Три франка снимок.

    Кудлов в пестрой рубашке сидит в шезлонге рядом с бассейном, в руке бутылка пива, на лице отчетливо читается выражение довольства жизнью.

    —  Неплохо устроился! — Веретнев встал и заглядывал Максу через плечо. — Оружие у него есть?

    —  Не видел…

    Из красивой красной машины выходит респектабельный мужчина в светлом костюме, подает руку высокой блондинке. Мужчина и блондинка идут к вилле. Лица крупным планом.

    —  Здравствуйте, Леонид Васильевич! — с недоброй улыбкой сказал Макс, вглядываясь в фотографию.

    —  Почти не изменился, гад. Вроде даже помолодел! Вот паскуда!

    Откуда‑то из глубины его существа всплыла черная первобытная ненависть к человеку, который послал его на верную смерть. Странно, раньше он не испытывал к нему столь острого чувства. Может, по контрасту с сытостью и благополучием сегодняшнего Евсеева…

    —  Хорошая девушка, — произнес Слон. — Кажется, я ее где‑то видел…

    Блондинка с Кудловым стоят у бассейна и улыбаются. Евсеев обернулся, лицо недовольное, рот открыт, будто в выкрике…

    —  Слушай! — воскликнул вдруг Спец, отставляя опустошенный бокал. — Так это же Алика Суворова! Чтоб я так жил!..

    —  Точно! — подтвердил Веретнев. — А говорили, что она в Штаты съехала…

    Макс покрутил фото в руках, разглядывая под разными углами. Да… Алика Суворова, недавняя звезда российской эстрады, которая семь лет назад неожиданно исчезла с музыкального небосклона, вдруг обнаружилась в Антибе, в обществе бывшего ответственного работника ЦК КПСС Леонида Евсеева. За это время она успела превратиться из жгучей брюнетки в блондинку, приобрести европейский лоск и ровный оливковый загар, характерный для обитателей Лазурного берега.

    —  Алика, Алика… — пробормотал Веретнев. — Это же уменьшительное от «Александра»?

    —  Точно, Алексей Иванович, — сказал Макс. — Та самая Александра. В ее честь и названа яхта.

    Веретнев вспомнил супругу Евсеева, Инну Андреевну — в каком‑то дурацком спортивном костюме, в грязных резиновых сапогах, на пороге приходящей в упадок жуковской дачи. Да, сравнение, конечно, не в ее пользу. Алика Суворова была ослепительна: платиновые волосы, загар, белая блузочка и эффектный голубой костюм… «Два мира — две судьбы», — как любил в свое время повторять Евсеев и его коллеги‑идеологи.

    —  Режим у них спокойный, — сказал Спец. — Кудлов не по сторонам смотрит, а ворота открывает да за покупками ездит. Короче, не охранник, а прислуга. Если и дежурят по ночам, то без особого бдения. А чего? Они тут живут семь лет, никто не нападает, обстановка благоприятная, полиция работает как часы. Реальной опасности нет, это расслабляет…

    —  Так что будем делать? — поинтересовался Веретнев. Макс промолчал и посмотрел на Спеца. Тот расправился наконец с равиолями, выпил вина и вытер ладонью мокрые губы.

    —  Наблюдаем сегодняшнюю ночь и завтрашний день. А следующей ночью их накрываем. В четыре утра — самое подходящее время.

    —  А сигнализация? — спросил Макс.

    —  Детские игрушки…

    —  Может, присмотримся подольше? — засомневался Веретнев.

    Спец покачал головой.

    —  Город маленький, все на виду. Возле виллы торчать опасно. И вообще… Я уже пожалел, что отдал пленку в печать: уж больно специфичные ракурсы и планы. Как бы не засветиться…

    —  Надо оружие проверить! — нарушил молчание Спец. Мышление у него было предельно конкретным.

    Вечером они выехали на пустынный пляж между Антибом и Ниццей. Спец залез под машину, отвинтил поддон картера двигателя и вынул пропитавшиеся отработанным маслом свертки. Расстелив на песке старую рубашку, осторожно развернул свертки и выложил их содержимое на светлую ткань.

    —  Музей второй мировой войны! — присвистнул Макс, глядя на шарнирный затвор, сильно скошенную рукоять «парабеллума» и массивные корпуса офицерских «вальтеров П‑38». Тонкие стволы пистолетов заканчивались резьбой для безнадежно устаревших глушителей, напоминающих отрезки двухдюймовой водопроводной трубы.

    —  Ничего, это надежные машинки. — Спец ловко обтер с «парабеллума» смазку, навинтил глушитель, с мягким лязгом загнал магазин.

    —  Поставьте бутылку под фары! Пивная бутылка с десяти шагов почти растворялась в свете фар, теряясь на фоне песка. Спец поднял руку.

    —  Пц‑крац! — металлический лязг затвора перекрыл сдавленный кашель выстрела. Рядом с бутылкой взметнулся фонтанчик песка.

    —  Пц‑крац! Пц‑крац! — после третьего выстрела бутылка разлетелась вдребезги.

    —  А ты ругаешься! — укорил Макса явно довольный собой Савченко. — Давай попробуем остальные…


    * * *

    Вакансий в «Семи звездах» не было. Савик все‑таки вызвал менеджера по персоналу.

    —  Я и сантехником могу, и электриком, могу полы мыть или банщиком… Рублей на пятьсот хотя бы…

    В вестибюле комплекса было чисто, тихо и солидно. Молодой человек в черных брюках, черных ботинках, белой рубашке, бордовом пиджаке и бордовой бабочке с любезным безразличием смотрел поверх Савиковой головы.

    —  На заводе сократили, а работы нигде нет, — продолжал канючить тот. — Я живу‑то совсем рядом, и телефон есть — если что, мигом подскочу.

    В глазах менеджера появился некоторый интерес.

    —  И в субботу могу, и в воскресенье… Молодой человек поднес к лицу рацию.

    —  Алик, тут парень подошел насчет работы. Живет рядом, говорит, в выходные может обеспечивать. А то помнишь, когда канализация забилась, два часа ждали, хорошо, солидняков не было… Ага. Да на пятьсот согласен Понял.

    И, опустив рацию, сказал:

    —  У нас сантехника в выходные не дозовешься, один раз чуть в дерьме не утонули. Да и бухает он по‑черному. Пойдешь к нему помощником, а там посмотрим.

    —  Спасибо! — Савик радостно кивнул. Глаза у него лучились неподдельным счастьем.

    «Вот довели людей! — подумал менеджер. — За пятисотку в дерьме возиться — и столько радости…»

    —  Только смотри, у нас строго. Дисциплина и вообще. Люди тут солидные бывают, тогда сиди где‑нибудь в углу и носа не высовывай. Судимостей у тебя нет?

    —  Боже упаси! — Савик так затряс головой, что она чуть не отвалилась.

    —  Хорошо. И чтобы дома все было нормально. Наша служба безопасности не любит дебоширов и скандалистов!

    —  Дык я только рыбок развожу… Савик беспомощно развел руками. Менеджер рассмеялся.

    —  Паспорт с собой?

    —  С собой…

    —  Тогда пойдем к Иван Иванычу.

    Сантехник оказался высоким худощавым мужиком с морщинистым лицом крепко пьющего человека. Помощнику он обрадовался.

    —  Когда я начинал, то самую тяжелую работу делал, — сообщил он. — Так что ты тоже готовься. А то эти господа напихают бумаги в унитазы, а не успеешь прочистить — на ковры польется. Тогда могут с тебя и вычесть. Тут строго!

    Иван Иваныч любил учить жизни, и Савик за половину дня наслушался про осторожность, аккуратность и дисциплинированность.

    —  Запомни одно: ты слепой и глухой! Мало что увидел — тут же забыл. И уж боже тебя упаси языком болтать. Так и до нехорошего совсем близко…

    У тебя инструмент есть? — делая ударение на втором слоге, спросил наконец сантехник.

    —  Нету, — развел руками Савик.

    —  Видишь как, — печально вздохнул тот. — Значит, хочешь моим пробавляться… А как же вдвоем с одним инструментом?

    —  Дык вы показывать будете, а я крутить, — нашелся Савик. — Потом свой заведу. А сегодня приглашаю выпить за мою «прописку».

    —  От это правильно! — обрадовался Иван Иваныч и заметно помягчел. — А сейчас пойдем, в баре на втором этаже раковина засорилась…

    Пили после работы в ближайшей забегаловке. Наставник почти не закусывал и быстро дошел до кондиции.

    —  Значит, так, в комнаты, когда там гости, не заходи! А то пропадет что — на тебя скажут… Ну и вещи там, деньги — ни‑ни! Пусть бутылка открытая стоит или рюмка полная — не трогай! Ну и если с бабами голыми всякое безобразие — закрыл глаза и ушел! И тут же забыл!

    Иван Иваныч громко отрыгнул.

    —  Ничем не интересуйся и ничего не спрашивай. У нас был один буфетчик, все любопытствовал, да так и пропал неизвестно куда…

    На следующий день Савику выписали временный пропуск, действительный при предъявлении паспорта. Иван Иваныч показал все сложное сантехническое хозяйство. Особое внимание ученика привлекла система наполнения и сброса воды из бассейна.

    В огромном подвале, расположенном вокруг бассейна, переплетались никелированные трубы разного диаметра, тут и там торчали термометры и манометры. Стальные бока бассейновой ванны обильно покрывал конденсат, и хотя он стекал в специальные ливнеприемники, в помещении было очень влажно и душно, дышалось тяжело. Свет желтых лампочек рассеивался в пропитанном паром воздухе, поэтому здесь всегда царил полумрак. Наверху, под потолком, сплошным пунктиром шли узкие, горизонтально вытянутые окошки, сквозь которые проникал дневной свет.

    Взобравшись на стремянку, Савик выглянул в одно такое окошко и увидел плещущуюся совсем рядом воду.

    —  Гля! — удивленно выкрикнул он. — А если зальет? Иван Иваныч крякнул.

    —  А ливнеприемники на что? Давай, умник, слазь сюда! И, подойдя вплотную, сурово сказал:

    —  Мы для того здесь и поставлены, чтобы за уровнем следить, чтобы ничего не переливало! И чтобы оборот воды шел, она всегда свежей обязана быть! И притом, чтобы не остыла да не перегрелась! Потому нечего тебе, как обезьяне, под потолком лазить, смотри, что я показываю, да учись!

    Новенький проявлял чудеса послушания и прилежания, причем каждый день приносил бутылку, суровый наставник был доволен, но на свою беду не задумывался над причинами столь нестандартного поведения. Так длилось пять дней. А в среду вечером Ивана Ивановича прямо возле его дома неизвестный ни с того ни с сего саданул ножом в живот. Сантехника увезли в «Склиф», прооперировали, и он возмущенно рассказывал соседям по палате, какие нелюди развелись в Москве. А соседи рассказывали ему аналогичные истории.

    В четверг Иван Иваныч на работу не вышел, и менеджер по персоналу порадовался, что нашел ему замену, тем более что это был особый день. Необычность дня Савик почувствовал на себе: его дважды обыскали при входе, а в конце смены охранник заглянул к нему под бассейн и сказал:

    —  До семи никуда не выходить, сиди здесь! И смотри, чтоб вода по полной норме соответствовала!

    Савик кивнул головой и запер дверь изнутри. Стремянка уже стояла наготове у самого начала первой дорожки. От прорези в стенке бассейна до вертикальной хромированной лесенки было не больше сорока сантиметров.

    Когда наступило время «Ч», в воду попрыгали веселые девчонки в откровенных купальниках, они смеялись, брызгались и дурачились, потом, будто по команде, выскочили из бассейна. Через несколько минут в воду на первой дорожке торпедой врезалось мускулистое тело охранника, потом по хромированным ступеням осторожно спустилось дряблое тело охраняемой персоны.

    Савик терпеливо ждал. Прошло около двадцати минут, по вялым всплескам он понял, что объект возвращается, и привел «стрелку» в боевую готовность. Первыми в поле его зрения оказались вцепившиеся в поручень руки с пигментными пятнами, потом слепо щурящееся лицо с прикрытыми, от стекающих с волос капель, глазами и отвисшими брыльями щек, потом в секторе появилась поросшая редкими седыми волосами грудь, и Савик навел стрелку, но нажал рычаг, когда грудь сменилась бледным отвисающим животом.

    Дряблое тело тут же скользнуло вниз, раздался всплеск, затем еще и еще: в воду прыгали охранники в плавках и в костюмах, закричала девушка, потом хрипло зарычал мужчина, кто‑то громко ругался, кто‑то требовал вызвать «Скорую помощь»…

    Савика это уже не интересовало. Спустившись, он отставил стремянку в угол, отпер дверь и включил фильтрацию и подогрев воды. Через полчаса плавательный зал обезлюдел, но он старательно довел фильтрацию до конца и покинул помещение после семи часов, как и было велено.

    Утром пятницы Директор сидел в своем кабинете, ожидая звонка от Смольского. Тот позвонил в пол‑одиннадцатого, как и было договорено.

    —  Твой парень блестяще справился с делом! Просто блестяще!

    Смольский обычно не отличался эмоциональностью, но сейчас не находил слов от восторга.

    —  Он у тебя в приемной, впусти и реши с ним все вопросы…

    В приемной? Директор включил камеру. Действительно, это чмо болотное смирно сидит на стуле. Один, без своих отморозков.

    —  Какие вопросы? — недовольно спросил он. — Нет у меня с ним никаких вопросов!

    —  Пусть зайдет, передай ему трубку, я хочу вас помирить, — настаивал Смольский.

    Директор отдал распоряжение. Савик зашел, достал из кармана ручку и направился к столу. Очевидно, Смольский хочет, чтобы они подписали какое‑то соглашение…

    Вошедший не поздоровался, и Директор тоже молча передал ему трубку.

    —  Алло?

    Одной рукой держа трубку, второй Савик протянул ручку вперед, будто показывая на что‑то. Директор встретился с ним взглядом и вдруг с пронзительной ясностью понял, на что показывает этот плюгавый человечек и как он обделывает свои делишки… Обостренными чувствами он сумел воспринять отделение и полет стрелки и даже ощутил, куда она попадет: кожа над кадыком заранее сморщилась и онемела… Но в следующую секунду стрелка вонзилась именно в эту точку, большое сильное тело дернулось, выгнулось, и Директор прекратил свое земное существование…

    —  Ты слышишь меня? — повторял Смольский. — Почему ты молчишь?

    —  Директор только что умер, — ответил Савик. — Похоже, разрыв сердца.

    —  Уже?! — ужаснулся Смольский. Но тут же взял себя в руки.

    —  Наша договоренность остается в силе… Правда, я хотел предложить тебе другой вариант…

    Отключившись, Смольский долго сидел с коротко сигналящей трубкой, не в силах разжать сведенные судорогой пальцы. Его нельзя было упрекнуть в излишней чувствительности или сентиментальности, но сейчас Смольский был явно выбит из колеи.


    * * *

    Утром вести наблюдение отправился Веретнев, а Макс и Спец поехали в Канн, чтобы сделать нужные покупки подальше от предстоящих событий. Вначале следовало поменять деньги, и после непродолжительных поисков они нашли меняльную контору «Томас Кук». По настоянию Спеца соблюдали конспирацию: оставили машину на параллельной улице и через двор вышли к нужному месту.

    Макс просунул в окошко тысячу английских фунтов, кассир пересмотрел купюры под ультрафиолетовой лампой и поднял взгляд на клиента.

    —  Попрошу ваш паспорт, сэр, — произнес он на безупречном английском.

    —  А что случилось? — насторожился Макс.

    —  О, ровно ничего! — клерк дружелюбно улыбнулся. — Когда обмениваются крупные суммы, мы фиксируем паспортные данные. Простая формальность.

    Карданов быстро прокрутил в голове, чем грозит засветка документа, и пришел к выводу, что ничем. Британский паспорт был изготовлен, по словам Яскевича, «лучше настоящего». Да и ситуация самая рядовая… Улыбнувшись в ответ, он протянул твердую коленкоровую книжицу. Клерк не заметил небольшой заминки и, нажав несколько клавиш на компьютере, принялся отсчитывать двухсотфранковые купюры. Макс машинально следил за его руками, считая про себя.

    —  Кажется, за нами следят, — напряженным шепотом сказал вдруг Спец. — Смотри, слева.

    Макс скосил глаза, но никого не увидел.

    —  Пожалуйста, сэр, — кассир протянул внушительную пачку денег. — Пересчитайте, я вам выдам квитанцию. Он снова принялся нажимать клавиши.

    —  Спасибо!

    Сунув деньги в карман, Макс вслед за Спецом бросился в проходной двор. Кассир крикнул что‑то вслед, но они не обратили на это внимания. Следом никто не бежал. Тщательно проверяясь, они сделали несколько кругов по центру города, но слежки не обнаружили.

    —  Показалось? — спросил Макс.

    —  Черт его знает! — Спец раздраженно выругался. — Может, и показалось…

    В спортивном магазине купили три недорогих рации ограниченного радиуса действия, два мощных фонаря, три прочных куртки темного цвета со множеством карманов, одинаковые тяжелые ботинки на ребристой подошве и моток веревки.

    Потом отправились в оружейный магазин, где приобрели три пулезащитных жилета из многослойного кевлара, напоминавшего некогда горячо любимую советскими людьми ткань «болонья». В левом нагрудном карманчике под «молнией» размещалась квадратная титановая пластина. На всякий случай взяли две аэрозольные упаковки с газом «Си‑эС» и одну с экстрактом кайенского перца — от собак.

    Среди изобилия одностволок, двустволок, нарезных карабинов, штуцеров, антикварных капсюльных ружей и винтовок Первой мировой Макс обратил внимание на вполне современные револьверы под длинный девятимиллиметровый патрон и небольшие карманные пистолеты малого калибра.

    —  Можно было и стволы здесь прикупить, а не таскать с собой всякую рухлядь! — шепнул он Спецу. Тот мрачно кивнул.

    —  Дело за малым: следовало обзавестись французским паспортом и разрешением полиции.

    Тут он был прав. Поэтому ограничились тремя автоматическими ножами, с резким щелчком выбрасывающими блестящие двенадцатисантиметровые клинки.

    Такие ножи продавались совершенно свободно и в обычных промтоварных магазинах, наряду с кастетами, раздвижными дубинками, тяжелыми булавами со стальными шипастыми набалдашниками, наручниками.

    —  Вот что интересно. — Спец Потер небритую щеку. — У нас бы все это раскупили и сразу начали молотить друг друга. А у них — нет. Почему так?

    Макс пожал плечами.

    —  Наручники возьмем?

    —  Обойдемся. Вещь специфическая, к чему лишнее внимание привлекать. Вот в радиотовары давай заглянем…

    Там Спец купил набор инструментов электромонтера и ремкомплект для любительской радиостанции. Напоследок, зайдя в аптеку, он приобрел инсулиновый шприц и комплект первой помощи при автомобильных авариях.

    —  Кажется, все… Хотя в нужный момент всегда чего‑то не хватает…

    В обед Спец сменил Веретнева, к закату солнца он вернулся. Ужинали около восьми часов на открытой террасе рыбного кафе. Вечер был пасмурным, море дышало густой соленой влагой. Терраса практически пустовала, лишь два столика в противоположной стороне занимали степенные пожилые американцы.

    —  Когда Макс деньги менял, какой‑то тип вертелся рядом, — сообщил Спец Веретневу. — Отвратительная вырожденческая рожа — нос как свиной пятачок, уши торчком… Очень он мне не понравился! Ты что, Макс? Чего с лица сбледнул?

    —  Просто в Лондоне за мной шел такой… Бледный, круглая физиономия… Будто рос в подвале без овощей и фруктов…

    —  Похоже…

    —  Бросьте! — вмешался Веретнев. — У страха глаза велики! Кто за вами может следить? Если это контрразведка, то англичане и французы не могут использовать одного и того же сотрудника. А если не контрразведка, то кто?

    —  А кто Кудлова в Москве искал? — спросил Спец. — Ты сам рассказывал! Кто нам в спину дышал, за фоткой яхты охотился?

    Наступила напряженная тишина.

    —  Ладно! — подвел черту Макс. — Поздно головы ломать. Скоро все увидим…

    Гарсон обслуживал ловко, предупредительно и без суеты. Макс поручил ему накрыть стол на свой вкус, и тот не подвел. Запеченные в гриле крупные креветки, насаженные на деревянные шпажки, рыбный суп de poisson c натертым чесноком хлебом, острой приправой и тертым сыром, практически бескостный «морской язык», тушенный с луком и провансальскими травами, наполненные острым мясным фаршем артишоки, молодые кабачки и помидоры… Все очень вкусно, изысканно и красиво.

    Макс улыбнулся и показал большой палец. Официант польщенно кивнул и подошел поближе.

    —  Вы сделали правильный выбор, месье, — улыбнулся он. — Наша кухня не уступает «Дю Бакону», хотя у нас все гораздо дешевле. Но если вы закажете, наш повар приготовит не хуже и буйабес, и запеченного под солью морского волка…

    Молодой человек хорошо говорил по‑английски, и только слово «месье» звучало на французский манер. Он был искренне рад доставлять удовольствие посетителям, как будто принимал гостей в собственном доме.

    —  Что это — «Дю Бакон»? — поинтересовался Веретнев.

    —  О, мсье, это шикарный рыбный ресторан на мысе Антиб!

    Гарсон выразительно подкатил глаза.

    —  Он включен в справочник самых лучших ресторанов побережья, а их там всего двадцать четыре… Но очень дорогой! Пообедать в нем могут лишь очень состоятельные господа…

    —  Давайте с этого и начнем новую жизнь, — сказал Веретнев, когда официант отошел. — Заберем деньги и отпразднуем это в самом дорогом ресторане…

    Веретнев заказал двести пятьдесят граммов водки, Макс и Спец от спиртного отказались и пили минеральную воду. Напряжение предстоящей операции окутывало красиво сервированный стол невидимой удушливой пеленой. Пистолеты с глушителями и кевларовые жилеты, ждущие своего часа в багажнике машины, плохо согласовывались с изысками французской кухни и не способствовали повышению аппетита. Впрочем, Спеца это, похоже, не касалось.

    —  Думаю, будет не до этого, — трезво сказал он, уминая фаршированные помидоры. — Сделал дело — надо сразу уносить ноги.

    Наблюдение подтвердило первоначальное предположение: Кудлов и Злотин дежурили по очереди, особой бдительности в несении службы не проявляли, ночью спали во флигеле. Не охранники, а сторожа. Оружия при них замечено не было. Сегодня смена Злотина.

    Прислуга вечером уходила, и в огромном доме оставались лишь Евсеев с блондинкой. Спец считал предстоящее детской забавой. Макс же, вспоминая зловещий «вальтер» с трубой допотопного глушителя, думал, что вряд ли сможет выстрелить в кого‑то из бывших сослуживцев, да и в эту падаль Евсеева тоже… Его мучили дурные предчувствия.

    Стемнело, морская прохлада забиралась под свитера, официант зажег на столике свечу под стеклянным колпаком. Тонко и жалобно запела скрипка: невысокий пожилой мужчина с торчащими вокруг заметной плеши волосами извлекал из инструмента печальную чистую мелодию.

    —  Мне кажется, все вокруг чужое, — вдруг сказал Веретнев. — Эти пляжи, это море, эти пальмы… Стерильная чистота, размеренный уклад жизни, достаток, доброжелательность посторонних людей… Все чужое!

    —  Или мы здесь чужие, — подал голос Макс.

    Скрипач медленно подошел к столику, нагнулся, заглядывая в глаза, смычок медленно прошелся по напряженным нервам, Макс отпрянул, протестующе вскинул руку. Обиженный музыкант побрел к столикам американцев.

    —  И что мы будем делать с деньгами? — спросил Веретнев. — Ну, если все выгорит. Вот ты, Володя?

    —  Не знаю, — после паузы ответил Спец. — За две тысячи баксов можно купить хороший профессиональный компьютер, за двести тысяч — виртуальный тренажер класса «Б», за два миллиона оборудовать центр по виртуальной подготовке… Только зачем мне это?

    —  А ты, Макс? Карданов задумался.

    —  Не знаю… Возьму Машу, съездим куда‑нибудь в Испанию, отдохну… А там видно будет… Можно дом купить в Подмосковье… А вы что сделаете?

    Теперь скрипка плакала для американцев. Но они в ответ весело улыбались и хлопали в ладоши. Скрипач отошел в угол и играл сам для себя. Холодный порывистый ветер рвал звуки и забрасывал их в море.

    —  Сделаю ремонт, вот что! Мебель куплю…

    —  Слышь, Алексей, — неожиданно спросил Спец. — А ты не думал променять свое Орехово‑Борисово на Лондон? Ведь это единственный город, в котором ты по‑настоящему жил — сам рассказывал…

    —  Не думал, — мрачно отозвался Веретнев. — За все надо платить: за убежище, за кров, за гражданство… А у нашего брата валюта одна — развединформация. Она сроков давности не имеет, и живые люди за ней. Я же не проститутка, как Гордиевский и все эти сволочи‑перебежчики!

    —  А если платить деньгами? Ты же будешь богатым дяденькой… — не отставал Савченко.

    —  Не знаю… Если бы лет тридцать назад… Но тогда это исключалось по другим причинам — мозги у нас были по‑другому устроены!

    —  Короче, собрались три дурака — деньги им не нужны, а на рожон лезут! — подвел итог Спец. — Так, может, развернемся и поедем обратно?

    Макс без особого убеждения покачал головой.

    —  Дело не только в деньгах. Он же меня на тот свет отправлял! Хочу теперь ему в глаза посмотреть, послушать, что он скажет…

    Он говорил не очень искренне: сейчас все это по большому счету было ему безразлично. Просто они сами создали ситуацию, которая теперь ведет их за собой. И чтобы остановиться, сохранив уважение к себе, нужны очень веские причины.

    Спец усмехнулся.

    —  Не знаешь, что он скажет? Что он ничего не знал или его заставили, он вынужденно выполнял приказ, хотя сердце его обливалось слезами…

    На тротуаре вдруг вспыхнули разом уличные фонари, освещая окутанный мраком прибрежный городок. Скрипка умолкла. Макс поднялся и засунул в карман скрипачу пачку стофранковых купюр.


    * * *

    Макс быстро перелез через ограду и, откатившись в кусты, застыл. Его слух был обострен до предела. Тихо, тихо, тихо… На шоссе по ту сторону виллы проехала машина. Качнулись от ветра жесткие ветви клена. Прирученная кровь осторожно стучалась в барабанные перепонки. Периметр не освещался, лампочки горели только над входом в дом.

    Ему почудился тихий писк во флигеле. Тихий механический писк, словно будильник.

    Нет, не может быть! Если сигнал со сторожевого контура выводится в комнату охраны, то на таком расстоянии его не услышишь. К тому же Спец сказал, что отключил систему. Померещилось…

    На четвереньках Макс быстро пополз к флигелю. Одежда плохо защищала тело, шершавый асфальт сдирал кожу на локтях и коленях. В правой руке стволом вверх он держал «вальтер». Договорились обходиться без стрельбы. «Ну а если те возьмутся за стволы — тогда делать нечего», — подвел итог Спец. Добравшись до цели, Макс прислонился спиной к кирпичной стене и перевел дух.

    На фоне ограды появился темный силуэт — Спец подтянулся на руках и легко перебросил тренированное тело на эту сторону. Веретнев был потяжелее, и прыжок получился неловким, шумным.

    «Чтоб ногу не сломал, — озабоченно подумал Макс. — Не по возрасту уже ему такие дела…»

    Представление о крепком сне сторожей оказалось преувеличенным: во флигеле зажегся свет, дверь открылась, и на порог вышел, озираясь, рослый мужчина с всклокоченными волосами. Тренировочные брюки, расстегнутая куртка, на ногах незашнурованные кроссовки. В правой руке стволом вниз — короткое ружье.

    До Макса было меньше метра — шевельни кистью, и ружье упрется ему в голову. Но мужик напряженно смотрел в сторону ограды.

    Кто это? (фр.)

    —  Qui est‑ce? — с сильным акцентом хрипло крикнул он в темноту.

    —  Стоять, француз хуев! — приглушенно рыкнул Макс по‑русски, схватившись за ружье и уперев удлиненный глушителем ствол в бок охраннику.

    Тот всем телом дернулся и окаменел.

    —  Пальцы!

    Он безропотно отдал ружье.

    —  Злотин? — напористо спросил Макс. Охранник икнул и окончательно обмяк.

    —  Да… Но я ничего не сделал… Я не изменник…

    —  Кто в доме?

    —  Здесь никого… А там — хозяин с бабой…

    —  Давай внутрь! На колени! Руки за голову! Полностью деморализованный Злотин послушно выполнял все команды.

    Выключив свет и положив на пол ружье, Макс достал рацию, нажал клавишу передачи. Все три прибора были настроены на одну волну.

    —  Злотин со мной. Он один, — коротко произнес Макс в микрофон.

    —  Понял, — ответил Спец. Через минуту они с Веретневым вошли во флигель. Спец был абсолютно спокоен, а Алексей Иванович заметно возбужден.

    —  Где Кудлов? — с ходу спросил Спец.

    —  Сегодня не его смена. Придет утром. А вы специально за нами? — Лицо Злотина обильно покрылось потом.

    Внезапно Макса озарила догадка. Когда‑то советская разведка имела специальный отдел для ликвидации предателей. И хотя ничего подобного уже давно не существует, перебежчики до сих пор боятся «карающей руки КГБ».

    —  Конечно? — рыкнул он. — Ты думаешь, измену прощают? Где деньги?

    —  Какую измену… Я никому не изменял! Все закончилось, все развалилось, и я уехал. Я не выдал ни одного секрета!

    —  Где деньги?

    —  Откуда я знаю? У хозяина есть сейф за картиной…


    * * *

    Господин Эрих Таубе проснулся и втянул ноздрями запах собственного пота. Сердце беспокойно колотилось. Что‑то разбудило его. Стукнула дверь?.. Он пошарил рядом рукой — край широкой кровати был пуст и холоден. Алика ушла в свою комнату, и ушла давно. Наверное, это и послужило причиной беспокойства.

    Таубе вспомнил: они снова поссорились, да. Поп‑звезду, как и любую бабу, можно уболтать, засыпать цветами, задарить драгоценностями и затащить в постель, утром угостить шампанским, покатать на яхте, потратить пять тысяч баксов в дорогом бутике, потом снова трахнуть — о, дорогой, никаких проблем! — она даже может спеть тебе что‑нибудь из своего репертуара, чтобы ты скорее кончил…

    Но при этом она, конечно, подразумевает, что утром снова будет шампанское‑яхта‑бутик. И послезавтра, и послепослезавтра — всегда. А если ни хрена не будет, если сердце схватило, или язва, или просто осточертело все, ему уже не двадцать пять и даже не сорок, он не может каждый день из года в год устраивать ей карнавал — что он, массовик‑затейник, что ли?.. Нет, это не проходит. Ей наплевать. Ей, видите ли, скучно.

    И для развлечения она говорит, что хочет трахаться, когда ты весь как выжатый лимон, зато когда ты подготовишься и бросаешься в атаку, натыкаешься на холодную стену.. Она ведь не наложница в гареме и не продажная шлюха, она не обязана давать по первому требованию, вот ляжет задницей и будет лежать молча. Ты можешь сколько угодно пыхтеть, потеть, рвать с нее трусы — в самый интересный момент она вдруг скажет, что забыла обновить лак на ногтях, или посоветует регулярно принимать виагру… Тут все катушки и предохранители перегорают враз. Конечно. Остается только психануть и заорать, слыша со стороны свой прерывающийся, бабский какой‑то голос и видя, как трясутся обвисшие щеки. Вот до чего может докатиться забывший про коммунистическую мораль ответработник ЦК КПСС!

    А может, ночное беспокойство вызвано именно этим? Тем, что никакой он, к черту, не Эрих Таубе, а Леня Евсеев, бывший секретарь комсомольской первички на автобазе в Конопоге… И это не поддающееся переделке естество насылает на господина Таубе тревожные сны и будит его по ночам…

    Таубе‑Евсеев поднял руку, нащупал шнур ночника, дернул. Из‑под хрустального абажура вырвался красный язык света. Таблетки лежат в тумбочке. Скрипнули колесики под ящиком, вот она, картонная коробочка. Евсеев сунул таблетку под язык, снова откинулся на подушку, часто задышал. Потом замер.

    Действительно, какой‑то шум… Злотин что‑то крикнул? Наверно, опять нажрался, как дикарь. Был дикарем, им и останется.

    Он поднялся с кровати, сунул ноги в шлепанцы — типично российская домашняя обувь, никак не может отвыкнуть, — подошел к окну. Во флигеле горел свет, потом погас. Время — половина пятого. Он понял, что одному ему уже не уснуть.

    Он подошел к двери, ведущей в комнату Алики. Подумал. Постучал согнутым пальцем.

    —  Алика.

    Покрутил блестящую ручку в форме клюшки для игры в гольф. Заперто. И тут опять… Быстрые шаги! Словно пробежали несколько человек…

    —  Ну что там такое? — раздался за дверью приглушенный голос Алики.

    Он уже не слушал. Он метнулся к тумбочке, нашарил под бумагами трубку радиотелефона. Тыкая замороженным пальцем в мелодично попискивающие клавиши, набрал номер охраны.

    В трубке мерно раздавались длинные гудки. Что с ним такое? Такого еще не было — даже напиваясь как свинья, он все равно берет трубку…

    Евсеев‑Таубе стоял у окна, пытаясь понять, что там происходит. Но он не мог представить, что Злотин лежит на полу, варварски связанный «ласточкой» — ноги к голове, и вытаращенными от ужаса глазами смотрит в ствол укрепленного на кровати ружья, спуск которого соединен через блок веревкой со скрученными за спиной руками. Веретнев контролировал обстановку вокруг виллы, иногда заходя проведать незадачливого охранника.

    —  Что там?

    Евсеев‑Таубе вздрогнул. Рядом стояла Алика и тоже смотрела в окно. На ней были только короткие штанишки от пижамы. Она обняла себя за плечи, смяв маленькие торчащие груди. Лицо заспанное, на правой щеке — розовый след от подушки.

    —  Какой‑то шум… Может, послышалось… И Злотин не отвечает…

    Алика насторожилась.

    —  По‑моему, там кто‑то ходит!

    Он повернулся и прошел к туалетному столику, где лежал револьвер. Точно такой, какой Макс видел в оружейном магазине в Канне. Тяжелый металл оттянул руку. Мысли мешались в голове. Все это он видел в кошмарных снах, и не раз, — пальба, нападение, полицейские «мигалки», трикотажные шапочки на лицах гангстеров, сгнившая изуродованная рожа людоеда Мулай Джубы…

    Или это были видеоужастики, которые можно остановить в любую секунду, чтобы обнаружить себя в знакомой обстановке, подкинуть дровишек в камин и налить бокал бордо. Страх был внутри, а он оставался снаружи. Теперь все поменялось местами — вот!.. Послышались шаги в коридоре, они приближались… Раздался стук в дверь! Теперь страх был снаружи, везде.

    —  Это Злотин? — с надеждой спросила Алика. — Что ему надо?

    Она ставила между собой и страхом мужчину. А ему некого было поставить вместо буфера, только револьвер. Но привычки побеждать страх оружием у него тоже не было..

    Стук повторился.

    —  Кто это? — снова спросила Алика. Какая дура, откуда он знает? Может, и правда пьяный Злотин? Да больше и некому…

    На негнущихся ногах он подошел к двери Что‑то тяжелое оттягивало правую руку и мешало… Он взялся за ручку левой, успел заметить подозрительную податливость пружины, словно с той стороны кто‑то тоже опустил ручку вниз. В следующее мгновение дверь сама распахнулась, сильно ударив его в плечо, темная фигура надвинулась из дверного проема, опрокинула навзничь, навалилась сверху.

    Пальцы правой руки конвульсивно сжались, раздался выстрел. Где‑то вверху зазвенело, по полу застучали осколки люстры. Послышался истеричный вопль Алики.

    —  …Ах ты падла! — выдохнула фигура.

    Правое запястье словно защемило капканом. Таубе бесследно исчез, не желая вмешиваться в чужие разборки, а Евсеев хрипло застонал, задергался под тяжелым, вдавливающим его в пол телом, выгнулся, пытаясь освободиться, но это оказалось ему не под силу.

    Кто‑то прошел рядом, включил настольную лампу. Он увидел над собой перекошенное от напряжения незнакомое лицо и черный набалдашник глушителя у переносицы. Проглотил горькую слюну, с трудом выдавил:

    —  Кто вы? Что вам надо? Незнакомец приподнялся.

    —  На живот, — скомандовал он. — Руки за спину.

    Страх парализовал его, тело не выполняло идущие от мозга команды.

    —  На живот, я сказал!

    Сильные руки рывком развернули его лицом вниз, завели руки за спину и стянули запястья жесткой тонкой бечевкой.

    Через минуту Евсеев сидел на краешке кресла, неудобно выгнувшись, руки за спиной постепенно наливались болью. Свет настольной лампы слепил глаза, и он закрыл тяжелые веки, пытаясь тонкой, просвечивающей на свет кожей отгородиться от грубых и страшных событий.

    —  Здравствуйте, Леонид Васильевич!

    Он снова открыл глаза и отшатнулся. Перед ним стоял мертвец. Живой. Почти не изменившийся — только лицо стало жестче, острее. И несколько морщин… Он вовремя закрыл рот, чтобы успеть поймать каплю, готовую сорваться с нижней губы.

    —  Здравс…

    Он забыл фамилию и имя этого человека. Наверное, потому, что давно похоронил его в своем сознании.

    —  Дайте… воды…

    Тот, кто был с мертвецом, — кряжистый, седой, с дубленым лицом, — он кивнул Алике, показав глазами на холодильник. Та послушно пошла, раскачивая задом и тряся голыми сиськами. Хлопнула дверца, пшикнула крышка банки со швепсом. Алика поднесла к губам Евсеева прохладную жестянку, ее руки колотились.

    Шипучая жидкость освежила слипшееся горло.

    —  Это не я. Я только выполнил приказ. Но мы собирались позаботиться о твоей семье…

    Оживший мертвец нехорошо улыбнулся.

    —  О ней заботятся тюремщики в Уормвуд‑Скрабз, — жестко сказал он. — И вы это прекрасно знали.

    «Карданов! — как всегда, в минуту наивысшего напряжения пришло озарение. — Макс Карданов! И у него действительно запутанная история с родителями…»

    Карданов присел на корточки, уперевшись локтями в колени, и в упор посмотрел на Евсеева.

    —  Где деньги?

    —  У меня ничего нет. Я все сдал обратно в кассу. Есть расписка…

    Седой сбоку угрожающе надвинулся на него.

    —  Ладно, Макс, — прозвучал его резкий голос. — Леха там уже волноваться начинает, хватит болото разводить…

    —  Я вам правду говорю. Могу расписку показать…

    —  Ладно, — спокойно проговорил седой.

    Он сделал легкое, не лишенное своеобразной грации движение рукой, сжимающей пистолет — У Евсеева из глаз брызнули искры. Яички поджались, из горла вырвался хрюкающий звук. Ответработник ЦК КПСС не знал, что боль от удара может быть такой пронзительной, — он на какое‑то мгновение потерял сознание.

    …Потом его что‑то ужалило в руку. Евсеев дернулся и пришел в себя. Седой выпрямился, в руках у него был узенький шприц, тонкая иголка с рубиновой капелькой на конце ярко блеснула в свете настольной лампы‑ Алика смотрела округлившимися глазами — сквозь серую радужку проглядывало испещренное сосудами глазное дно.

    Перехватило дыхание: на обонятельные рецепторы обрушилась лавина запахов — тяжелая волна Аликиных духов, терпкий дух оружейного масла, пот нескольких человек — грубый мужской и нежный женский… Все чувства многократно обострились, комната вдруг деформировалась и изменила размеры, стол по наклонному полу поехал в угол, температура воздуха стала подниматься, будто кто‑то на полную мощность включил отопление.

    Алика продолжала смотреть с самым идиотским видом, словно ожидая, что сейчас у него вырастут рога или глаза засветятся неоновым огнем, а двое пришельцев ждали совсем другого и были уверены, что дождутся…

    Жар распространялся медленными волнами. Иногда заключенных на допросе пытают с помощью прожектора, Евсеев слышал об этом. Ставят перед самым лицом, двести‑триста ватт… Но ведь здесь никакого прожектора нет. Нет? А пот — градом… Алика поднялась с кровати, Евсеев увидел, что вся одежда на ней истлела, испарилась. Она рада, конечно, эта сучка, она всегда любила жару, жару и молодых самцов, ей хоть гангстера, хоть черта лысого давай, ей все мало…

    —  Где деньги? — Лицо Карданова вытянулось в длину, нос съехал на щеку, рот по окружности передвинулся на лоб.

    —  Какие еще деньги? — произнес Евсеев, сдувая горячий пот. — Никаких денег нет, они в банке… Есть бриллианты. Да, бриллианты есть. От пяти до пятнадцати карат.

    Теперь лица вытянулись у седого и Алики. Мало того: они почернели, словно обуглились. Евсееву стало страшно. Он отвернулся. Но и там стояла Алика, ее волосы от жара скрутились спиралями, как у негритянки, все тело тоже почернело, блестит от пота, губы вывернулись. Нет… Это невозможно!

    —  Где камешки? Где бриллианты? — надвинулось на него чье‑то лицо. Это был Мулай Джуба, между сточенных треугольниками зубов торчат остатки мяса. Евсеев вдавился в спинку кресла.

    Мулай Джуба улыбался. Евсеев понял, в чем дело: они в Борсхане, вот почему так жарко, они находятся в подвалах президентского дворца. Алика стоит перед ним, неприлично раскачивая тазом и показывая влажный розовый разрез между ног.

    —  В кабинете за зеркалом есть тайник… И двойной сейф в гостиной… В марсельском отделении «Лионского кредита» два абонированных сейфа… Нельзя же все яйца складывать в одну корзину?

    —  Конечно, нельзя! — Мулай Джуба поощряюще улыбался и хлопал его по плечу. — Теперь говори шифры. Только не спеши, надо ведь записать, правда?

    И Алика улыбается розовым разрезом, и Карданов перевернутым ртом на лбу, они одобряют его хитрость и предусмотрительность, и он одобряет их обстоятельность и старательность.

    —  Обязательно запишите, а то забудете…

    Действие сыворотки заканчивалось, Евсеев все чаще замолкал, обводя удивленным взглядом присутствующих. Обсыпанные потом брови выстраивались удивленным домиком. Он возвращался.

    И Алика возвращалась, становясь обычной Аликой со светло‑оливковой кожей, даже пижамные штанишки и мужская сорочка, наброшенная на плечи, — вот они, на своих местах. И Карданов… И этот, седой… И смысл слов, которые вылетали из Евсеева в последние минуты, вылетали против его воли, — смысл тоже возвращался тяжелым бумерангом.

    Он все рассказал. Все. Совершенно все. Но, может быть, дело еще можно поправить? Надо только придумать — как?

    —  Мы здесь уже двадцать две минуты, — сказал Спец, глянув на часы. Потом он посмотрел на Алику, у которой глаза стали похожи на пятнадцатикаратовые бриллианты. — Кто пойдет в кабинет?

    —  Иди ты, — сказал Макс. — Я присмотрю за ними. Спец не стал спорить и выскользнул за дверь. Евсеев сидел, скрючившись, в кресле, смотрел в пол. Он покачивал головой, продолжая беззвучно разговаривать сам с собой. Время от времени его челюсти сжимались, под обвисшими толстыми щеками проступала твердая кость. Из оцепенения его вывела Алика.

    —  Ты баран! — заверещала вдруг она. — Идиот! Тупица!.. Миллиарды, подумать только!! И все молчком, мне ни слова! Да ведь я уже сейчас могла вместо того, чтобы сидеть в этой поганой дыре, скупить всех менеджеров на Бродвее, выступать, записываться, сниматься!! Скотина! Ты для них эти деньги берег, да?! — Ее рука стрелой вытянулась в сторону Макса. — Для них, я спрашиваю?.. Да если бы на твоем месте был нормальный здравомыслящий мужик, он бы с этими деньгами… Я бы… Весь мир был бы у наших ног!.. А ты!!

    Она вскочила с кровати и бросилась на Евсеева. Тот отшатнулся, попытался приподняться с кресла. Макс был начеку, он схватил Алику за предплечье и силой усадил на место. Лицо девушки покрылось красными пятнами, ругательства продолжали вылетать из ее рта, полуобнаженное тело тряслось, как в припадке.

    …Находясь в кабинете на третьем этаже, Спец слышал эти. крики, но не обращал на них внимания. Он ощупал пальцами раму зеркала из небьющегося стекла, висевшего на стене. Нашел две скрытые кнопки по обе стороны рамы, одновременно надавил. В стене обозначился квадрат примерно метр на метр, зеркало уплыло куда‑то вверх, открывая тускло поблескивающий сейф с двумя цилиндрическими шкалами на дверце.

    Сверяясь по бумажке, он набрал код. Сейф издал еле слышный звук, какой издает стрелка настенных часов, перемещаясь на одно деление. Спец открыл дверцу и на миг замер. Его зрачки сузились, защищая душу от ослепительного блеска драгоценных камней.


    * * *

    Еще через пятнадцать минут они выходили с территории виллы господина Таубе. На этот раз через калитку, как подобает приличным людям. Камешки Спец и Макс рассовали по многочисленным карманам курток. Веретневу сказали, что все в порядке, но тому не терпелось узнать подробности операции… До «Фольксвагена» оставалось метров десять, контуры машины проступали в темноте сгустком еще более глубокой тени, Веретнев уже представил, как мигнут коротким «привет» лампочки над дверцами, когда они сядут в салон, и он выдвинет встроенную пепельницу, и закурит сигарету, и это будет самая большая награда за весь мандраж и тревоги предыдущего часа. Настроение у всех было приподнятым, усталости не чувствовалось. Чистый прохладный воздух пах морем и расцветающей магнолией.

    —  Я же говорил: детская прогулка! — негромко сказал Спец, выдвигаясь вперед. И тут же, втянув носом воздух, страшным голосом крикнул прямо противоположное:

    —  К бою! Заса…

    Из темноты вырвался узкий, острый, ослепительный, прожигающий плоть луч света. Он негативом высветил лицо Спеца: черное, с белым, оскаленным в крике ртом и черными зубами…

    —  Сиу‑ттт! Сиу‑ттт! — сдвоенно свистнул приглушенный выстрел.

    Выматерившись, Спец провалился во тьму.

    —  Пц‑крац! Пц‑крац! — каркнул в ответ его «вальтер».

    Макс и Веретнев шарахнулись в стороны. Еще несколько лучей вспороли ночь, нащупали их темные неброские куртки, нарисовав на них светлые круги мишеней.

    —  Сиу‑ттт! Сиу‑ттт!

    Что‑то свистнуло у самого лица, невидимый закройщик с хрустом поронул борт куртки, и тут же будто молот врезался в грудь! Макс отшатнулся, на миг потеряв ориентировку во времени и пространстве, перехватило дыхание, сердце трепыхнулось и пропустило удар, казалось, сейчас оно оторвется и упадет вниз, на дно живота… Ничего не сознавая, не понимая даже, ранен он или убит, он инстинктивно даванул спуск — раз, второй… Это был единственный сейчас жест выживания…

    Дыхание вернулось, к тому же он двумя ногами стоял на земле и явно находился на этом свете, поэтому следующие выстрелы произвел уже прицельно, по ярким фонарям неизвестного противника.

    Веретнев нащупал стволом прыгающий в темноте луч. Пц‑крац! Мягко шлепнуло, луч погас, раздался утробный звук, словно воздух вышел из баллона. Тут же и его ударило молотком в бок, хрустнуло ребро, острая боль перекосила тело.

    —  Сиу‑ттт! Сиу‑ттт!

    —  Пц‑крац! Пц‑крац!

    Тихая, спокойная, пахнущая морем ночь словно взбесилась. С одной стороны приглушенно шипели современные пистолеты, оснащенные современными глушителями, с другой — отрывисто клацало оружие диверсантов «третьего рейха». Расставив ноги, Макс безостановочно палил в темноту, а кто‑то из темноты с таким же упорством палил в него. Глушители отрезали вспышки, но прямо по оси стволов все же мелькали слабые оранжевые точки, и он старался нащупать их пулями. Рядом, держа пистолет двумя руками, отстреливался Веретнев.

    Иногда пули со свистом уносились в темноту, иногда звенели о стекло или металл, иногда шлепались во что‑то мягкое и живое. Пахло сгоревшим порохом и горячей сталью. Сдавленные крики, стоны, придушенные выхлопы пороховых газов и лязг раскаленных затворов гасли в адском колпаке, не выходя за пределы пятидесятиметрового диаметра. Спящие на побережье люди не догадывались о том, что на их земле разверзся вход в преисподнюю, куда одна за другой скатывались человеческие жизни…

    —  Пц‑крац! Пц‑крац!

    Он чувствовал, что его пули находят цели. Два фонаря на той стороне погасли, да и шипение модернизированных глушителей стало заметно реже. У Макса кончились патроны. Пока он шарил по карманам в поисках запасного магазина, замолчал и пистолет Веретнева. Тот глухо чертыхался, дергая заевшую «молнию» на кармане.

    Справа раздались быстрые тяжелые шаги, хрустнула ветка — уцелевший враг спешил воспользоваться минутой и добить оставшихся безоружными людей.

    Наконец дрожащими руками Макс уцепил плоский, маслянисто‑скользкий магазин, направил в окно рукоятки, со скользящим трущимся звуком тот стал на место. Шаги приближались. Лихорадочно рванул затвор, понимая, что опоздает на какую‑то долю секунды… Неужели конец?.. Впереди на земле вспыхнул фонарь, осветив замершую в полуприседе крупную фигуру с направленным на Макса пистолетом.

    —  Пц‑крац!

    Пуля ударила неизвестного в плечо, чужой пистолет дрогнул. Макс вскинул свой и трижды нажал на спуск. Враг тяжело опрокинулся навзничь, фонарь тоже упал в траву, вновь наступила темнота. И полная тишина.

    Макс настороженно выставил оружие перед собой, развернулся в одну сторону, в другую… Но все было тихо. Неужели ад закончился?

    —  Алексей Иваныч! Ты цел? — тихо позвал он.

    —  Зацепило слегка… — прокряхтел тот. — Что с Володькой?

    —  Прикрой, я посмотрю…

    Макс достал фонарь, посветил прямо перед собой, нагнулся. Спец лежал, подвернув ноги в коленях, лицо казалось нарисованным — белое и неподвижное, ворот куртки набух от крови и влажно блестел. Держась за левый бок, подошел Веретнев.

    —  В шею, навылет, — глухо сказал Макс и на всякий случай пощупал пульс. — Он мертвый стрелял…

    Кое‑как они втащили Спеца на заднее сиденье. Он был тяжел, как камень.

    В стороне раздался стон. Приготовив пистолет, Макс двинулся на звук и в нескольких шагах наткнулся на скрюченное тело. На миг включил фонарь, повернул ногой перепачканное грязью лицо с носом, напоминающим свиной пятачок. «Работяга‑докер» из лондонского магазина телевидеотехники… Глаза закрыты, бормочет что‑то в полузабытьи…

    Спец учил не оставлять врагов в живых. Макс вытянул удлиненную пистолетом руку, прицелился в круглый приплюснутый нос… И опустил оружие.

    Посветил по сторонам, осматривая поле боя. С болезненным любопытством подошел к застреленному им человеку. Световое пятно упало на запрокинутую бритую голову. Надо же! Перед ним лежал «браток» из самолета Москва — Лондон!

    В отдалении неподвижно застыли еще два тела, но подходить к ним Макс не стал.

    —  Едем! — торопил из машины Веретнев, и он медленно побрел к изрешеченному пулями «Фольксвагену». На удивление, машина завелась как всегда — с пол‑оборота.

    Только что пролился короткий дождь. Небо за простреленными окнами «Фольксвагена» еще не выжало из себя всю темноту и влагу, но на восточном его склоне уже расползалась капля синьки.

    Скоро рассвет. Шоссе гудело под колесами. Макс сидел на заднем сиденье, глядя в прямой затылок Веретнева. По обе стороны от дороги тянулись голые виноградники и приземистые, коротконогие яблоневые сады.

    Спец привалился к плечу Макса, перепачканные в земле седые волосы торчат в стороны, голова болтается на груди, подбородок уткнулся в пропитанный кровью тампон из бинта. Спец мертв. Мертвые руки, мертвая щетина, обсыпавшая щеки — в день операции он не брился, но и соблюдение примет не помогло, — мертвые куртка и рубашка. Когда они приедут в Ниццу, он успеет закоченеть.

    —  Может, сядешь за руль? — спросил Веретнев, не отрывая взгляда от дороги.

    —  Нет, — разжал губы Макс. Веретнев немного помолчал.

    —  Надо что‑то делать, — сказал он. Спец на повороте качнулся в сторону дверцы, Макс подхватил его.

    —  Ну что, значит — бросим? — глухо произнес Макс. — Прямо на обочине, как собаку?

    Веретнев опять замолчал. Затылок его стал еще прямее.

    —  Значит, бросим, — сказал он. Спокойно сказал. Спокойно встретил пустой взгляд Макса в зеркале заднего обзора.

    В таких ситуациях не льют слез и не пускают слюни. Макс это хорошо знал. Дело не в бриллиантах. Деньги ничего не стоят, когда на весах раскачиваются жизнь и смерть. Дело в профессиональном поведении. Спец это понял бы. Да. Именно Спец, как никто другой.

    Они свернули на узкую дорожку, выехали на пляж. «Фольксваген» зарычал, попав на рыхлый песок. Остановились в нескольких метрах от кромки воды, возле лежащей вверх килем рыбацкой лодки. Двигатель замолк. Тишина и волны. Синее пятно все дальше расползалось по черному небу.

    Макс взял Спеца под мышки, потянул. Веретнев подхватил под ноги. Положили на холодный песок. Макс заметил, что один ботинок остался в машине. Он пошарил под сиденьем — нашел, поставил рядом с телом. Что еще?

    Веретнев стоял прямой как столб, губы его шевелились. «Молится он, что ли?!» — поразился Макс.

    —  Давай это… Салют. Чтобы по правилам… Оружие немецких диверсантов хрипло прокаркало в низкое чугунное небо. Потом пистолеты забросили в воду, тело накрыли перевернутой лодкой.

    Веретнев попросил сделать обезболивание — мучило сломанное ребро. Макс вкатил ему несколько кубиков новокаина.

    —  Это Владимир Петрович купил, — вспомнил он, закрывая аптечку.

    —  Он все предусмотрел, — кивнул Веретнев. — Если бы не жилеты, мы тоже были бы трупами!

    —  Точно! — У Макса все еще ломило левую часть груди. Пуля попала в самую середину защитного сегмента, оставив в нем заметную вмятину.

    —  То фляга, то эта вставка… Ты везунчик! — Повертев в руках, Веретнев забросил погнутую пластину далеко в море. — Это судьба…

    Макс кивнул, потирая грудь.

    —  Давайте приведем себя в порядок.

    Он открыл багажник, достал дорожные сумки с вещами. Они сняли провонявшую потом, порохом и смертью одежду, вымылись холодной морской водой и переоделись.

    —  Что будем делать с камнями?

    —  Давай разделим, чтобы не в одной корзине, — предложил Веретнев.

    Макс выгреб на заднее сиденье содержимое карманов своей куртки, потом опустошил куртку Спеца.

    —  Ну и ну! — выдохнул Веретнев.

    До этого момента деньги, состояние, богатство представлялись ему огромной кучей пахнущей типографской краской бумаги с портретами, цифрами, видами на Капитолий, личной подписью главного казначея США и водяными знаками… Сейчас он увидел нечто другое. Груда тщательно отшлифованных алмазов размером с крупную горошину, несколько штук почти с перепелиное яйцо. Чистый и острый, режущий свет. Уходящие в бесконечность лабиринты прозрачных граней…

    Деньги были тоже — пачечка пятисот‑ и тысячефранковых купюр. Но они сейчас не воспринимались как обычно, теряясь на фоне сказочного сияния драгоценных камней. Бриллианты затмевали собой все. Нет, это не листки казначейской бумаги. Это не просто богатство. Это что‑то гораздо большее… Это неземная гипнотизирующая красота…

    —  Раскладываем надвое, по размерам, — скомандовал Макс, и они принялись за дело.

    Скоро на потертой коже сиденья образовались две одинаковые кучки бриллиантов по сорок пять мелких и четыре крупных в каждой. Примерно одинаковые. Когда сортировку ведут неспециалисты и на глаз — полную справедливость соблюсти трудно. Поэтому уравнять чаши весов должен беспристрастный Случай.

    —  Эта — орел, — показал Макс рукой. — А эта — решка. Бросайте!

    Через секунду вопрос разрешился, и они принялись прятать добычу. Бриллианты быстро исчезали в карманах, быстрее, чем кожа ладоней успевала почувствовать совершенство формы. Камни холодили тело через ткань брюк, словно крошечные звезды. Веретнев вспомнил, что так отличают настоящие драгоценности от стразов — стразы нагреваются от человеческого тепла, а настоящие камни — нет.

    —  Евсеев не станет звонить в полицию, — уверенно сказал Алексей Иванович, на глаз разделяя пачку купюр. — Никто не пострадал, и потом… Ему же придется объяснять — откуда такое богатство…

    Макс посмотрел на него долгим взглядом.

    —  Самое смешное, дядя Леша, что это только десятая часть! Из одного сейфа! У Спеца не было времени вскрывать второй тайник… А основная доля вообще хранится в банках! Он точно не станет заявлять. А вот натравить своих псов может вполне…

    —  Злотин до завтра не отойдет. Он пролежал под стволом и каждую минуту ждал выстрела. Когда я перерезал веревку, он потерял сознание. А Кудлов… Вряд ли он станет проявлять особое рвение за хозяйские деньги. Вот из‑за трупов поднимется сыр‑бор! Такая бойня поднимет на ноги всю полицию. Хотя у них нет наших примет…

    Закопав в рыхлый песок снятую одежду и задержавшись на миг у перевернутой рыбацкой лодки, они сели в машину. Когда въехали в Ниццу, уже рассвело. Они бросили изуродованную машину в тихом переулке на окраине, быстро прошли несколько кварталов и, поймав такси, отправились в аэропорт. Рейс на Москву вылетал через два часа, еще четыре часа в пути, за это время надо придумать легенду легализации для Яскевича. Здесь предполетный контроль сориентирован в основном на оружие, рассыпанные по карманам бриллианты металлодетектор не засечет. А в Шереметьеве можно воспользоваться каналом Службы внешней разведки…

    …Зал вылетов обрушился на них суматошным множеством голосов и лиц, на которых читались заботы и тревоги, очень далекие от всего, что связано с ночными выстрелами, перекрестьями ищущих огней в темноте и предсмертными хрипами умирающего товарища. Здесь кипела жизнь, и время проходило между объявлениями о регистрациях и посадках, чашками кофе в пластмассовых стаканчиках, поисками туалета и ответами на возбужденные детские вопросы.

    Двое полицейских стояли у входа, спокойно переговариваясь о чем‑то между собой; один из них скользнул равнодушным взглядом по сумкам в руках проходящих мимо Макса и Веретнева, второй даже не повернул головы. Пройдя несколько метров, Макс глянул в зеркало, проверяясь — нет, они как ни в чем не бывало продолжали беседу. Да и почему надо подозревать прилично одетых людей, легкая небритость которых лишь добавляет им шарма?

    Рейс уходил в девять с четвертью. У стойки приветливая черноволосая француженка на хорошем английском сообщила Максу, что есть еще шесть мест в первом классе.

    —  Давай шиканем, поедим икры под шампанское! Макс поставил сумку на пол и полез в карман за бумажником.

    —  У меня, наверное, хватит, — сказал Веретнев, положив на стойку паспорт и пачку купюр.

    Профессионально улыбаясь, девушка быстро набрала на клавиатуре нужный текст, включила принтер и ожидающе повернулась к Максу.

    Тот потерянно перебирал отделения бумажника. Паспорт был здесь. Или в правом кармане пиджака? Или в левом? А может, в брюках? Но сейчас ни в бумажнике, ни в карманах его не было. Как глупо…

    Девушка что‑то спрашивала, но Макс не слышал, потому что между ним и этой девушкой, Веретневым, трапом самолета и совсем близкой Москвой выросла прозрачная и совершенно непреодолимая преграда.

    Из узкой щели принтера выполз билет Веретнева. На лице служащей появилась озабоченность.

    —  Нет, нет, я не лечу, — наконец ответил он, разобрав вопрос. — Я провожаю своего друга.

    Веретнев развернулся всем телом, царапнул непонимающим взглядом.

    —  Нет паспорта, — сказал Макс. — Потерял или украли. А может, мы его закопали вместе с курткой… Вот ведь херня!

    До начала посадки они посидели в буфете. Никаких изысков французской кухни, полный интернационал: жареные цыплята, томатный сок, дынная водка. Почти как в Шереметьеве. Не хватало только Вадима с его волчьим аппетитом.

    —  Что будешь делать? — Веретнев дохнул густым дынным ароматом.

    —  Поеду в Марсель, зайду в наше консульство, свяжусь с резидентурой. Только легенда слабовата.

    Действительно, придумать что‑либо убедительное они не сумели. Мало времени, страшная усталость, напряженные нервы…

    —  Глупо все вышло, — вздохнул Веретнев и встал. — Мне пора.

    Макс пронаблюдал, как он прошел контроль, подождал еще немного. Все спокойно — ни шума, ни суеты. Обошлось.

    Спустившись вниз, Макс купил в киоске свежий номер «Геральд трибюн». На первой полосе темнел заголовок:

    «Главный эксперт МВФ сэр Линсей Джонсон высказался в пользу предоставления России восьмимиллиардного кредита».

    Макс хотел прочитать статью, но шестое чувство подсказало, что этого делать не следует. Атмосфера в зале неуловимо изменилась, так меняется воздух перед грозой — становится тяжелым, влажным, потрескивающим электрическими разрядами и вызывающим безотчетную тревогу.

    Сложив газету, он сунул ее в сумку и направился к выходу. Полицейские уже не болтали. Один внимательно рассматривал каждого входящего в зал, второй с опасной целеустремленностью рассекал толпу пассажиров, настороженно вглядываясь в лица, одежду, багаж.

    Стараясь не ускорять шаг, Макс вышел на улицу. Он направился к автостанции, но, услышав шум турбин, оглянулся. В небо поднялся тяжелый «Ил‑64», берущий курс на Москву.


    * * *


    Глава 3

    МОТОЦИКЛИСТЫ В НИЦЦЕ

    Бассейн с прозрачным дном был подсвечен снизу ритмично мигающими светильниками, на их фоне проплывали черные силуэты мужских и женских тел. Над водой поднимался разноцветный ореол от скрытых за бортиком ламп, в воздухе пульсировала быстрая, разгоняющая кровь музыка. То и дело кто‑то из купальщиков подплывал к бортику, выкрикивая с прованской округлой картавостью: «гяхсоон! гяххс!» Официанты как заведенные сновали по периметру, сноровисто разнося высокие стаканы с синим, красным, зеленым содержимым. Макс удивлялся, что ни один из них еще не поскользнулся и не упал в воду.

    Пространство вокруг бассейна было уставлено столиками, как в обычном кафе. Справа, ближе к стойке, — прямоугольная площадка для танцев. Несколько кронштейнов с развернутыми под разными углами огромными телевизорами. Цены здесь бешеные, минимум закуски, выпивка — одни экзотические коктейли. Диско‑бар для богатых сосунков, средний возраст посетителей — двадцать лет. Макс зашел сюда случайно, чтобы просто посидеть спокойно и перевести дух.

    Уехать в Марсель не удалось. В отличие от России в Западной Европе полиция не мозолит глаза без надобности, но если что‑то случится — служители закона появляются словно из‑под земли. Подходя к автостанции, он еще издали заметил двух полицейских в униформе и нескольких в штатском. Они ненавязчиво контролировали пассажиров огромных автобусов, отходящих в Монако, Канн, Сен‑Тропез или Марсель. Тех, кто казался подозрительным, вежливо отзывали в сторону и проверяли документы. Некоторых уводили с собой. Проверке подвергались в основном турки и арабы/но Макс не стал рисковать и неторопливо свернул в сторону. Миновал узкий проулок, вышел на улицу пошире, а через двадцать минут прогулочным шагом шел по Английской набережной.

    Слева тянулись роскошные отели, виллы, частные сады за литыми узорными решетками, многочисленные рестораны. Справа плескалось море, и молодые ребята в плавках на успевших загореть телах расставляли по пляжам зонтики и шезлонги.

    Между виллами и набережной шла дорога, на разделительной полосе росли пальмы. Макса раздражал рев мотоциклетных моторов: парни в кожаных куртках на разномастных «байках» гонялись друг за другом, подрезали чисто вымытые «Ситроены», «Опели» и «Фиаты», опасно лавировали в транспортных потоках.

    Почти все были в шлемах со скрывающими лица затемненными забралами и по лихачеству не уступали московским рокерам. На фоне всеобщей дисциплины и порядка их мотоциклы, шлемы и лихачество казались разнузданным вызовом благополучному обществу и вносили в комфортную атмосферу курортного города звенящую струну неосознанной опасности.

    Раздражал Макса и надсадный вой полицейских машин, хорошо знакомый по фильмам про Фантомаса — уа! уа! уа! уа! уа! Эти синие, с белой полосой автомобили проносились по Promenade des Anglais каждые десять минут, причем в разных направлениях, из чего Макс заключил, что единой оперативной задачи у них нет. И все равно, на улице он чувствовал себя как голый.

    Напротив отеля «Негреско» он спустился по ступенькам к огороженному пляжу и, заплатив семьдесят франков, был пропущен за легкий штакетник, получив в придачу полотенце, плавки и простыню. Засунув сумку и вещи в квадратную ячейку камеры хранения, Макс вышел на пляж. Под широким голубым тентом стояли столики, несколько шумных немцев пили пиво у стойки бара. Они были в рубашках и шортах. Термометр в тени показывал девятнадцать, песок был откровенно холодным, легкий ветерок холодил тело. Молодой бармен за стойкой широко улыбнулся, изобразил, что трясется от холода, и выразительно показал на галерею бутылок за спиной.

    Макс принужденно улыбнулся в ответ, подошел и ткнул пальцем в одну из бутылок. Это оказался пастис — аналог перно: белая, не очень крепкая жидкость с анисовым запахом. В углу, за стойкой, работал телевизор — красивая блондинка разговаривала о чем‑то с белесым, очень важным и уверенным в себе толстяком.

    Он пригубил рюмку. Напиток напоминал не выпивку, а лекарство. Только от чего оно лечит? Во всяком случае, не от того положения, в котором он оказался.

    Здесь, в Ницце, нет официальных российских представительств, через которые можно было бы связаться с резидентурой. Нужно попасть в Марсель или Париж. А для Макса в его нынешнем положении они так же далеки, как и Москва. И пастисом от этого не вылечишься, даже если выпить не маленькую рюмочку, а целую бутылку…

    В фильмах или книгах про шпионов герой в подобном положении находит красивую девушку, которая помогает ему решить все проблемы. А проблема номер один — отсидеться где‑то дней пять, пока схлынет первый вал поисков. Но нужен ключ от уютного и безопасного местечка…

    Бармен повернулся к телевизору, перестали галдеть и уставились на экран немцы. Макс тоже посмотрел в ту сторону. Полиция осматривала знакомый «Фольксваген» с простреленными стеклами. Из багажника извлекли сумку с вещами Спеца. Макс вздрогнул. Точно такую сумку он только что оставил в камере хранения: Веретнев покупал в Москве три одинаковых!

    Камера крупным планом показала пулевые пробоины, кровь на заднем сиденье, номерной знак… Голос за кадром давал пояснения. Несколько раз мелькнуло слово «Лондон». Значит, они уже вышли на прокатную фирму и скоро узнают, что человека, получившего машину, в природе не существует. Это еще больше обострит ситуацию…

    Вот ответственный полицейский чин что‑то говорит в телекамеру, вот показывают контрольные посты на выездных шоссе… Перебивка: многозначительно слушающий последнюю информацию по телефону телеведущий, следом знакомый пейзаж: вилла Евсеева, обсаженная кустарником дорога, безжизненные тела — одно, второе, третье, четвертое… Крупный план: пистолеты с глушителями, гильзы, пустой магазин от «вальтера», лица убитых… Среди них оказался еще один знакомый: высокий красавчик в длиннополом пальто, ударивший Макса кастетом возле Машиного дома и так неожиданно покинувший поле боя… Полицейский эксперт пинцетом поднимает магазин и опускает в пластиковый пакет…

    У Макса зачесались кончики пальцев: на магазине они найдут прекрасные отпечатки… Если он попадется — не отвертится…

    Стараясь сохранить безразличие на лице, он вышел из‑под тента и осмотрелся. На солнце было тепло, но желающих загорать находилось немного: большинство шезлонгов и топчанов пустовало. Макс прошелся вдоль берега, иногда заходя в студеную воду, и выбрал шезлонг в первом ряду, рядом с брюнеткой лет тридцати пяти — сорока. Закинув руки за голову, она подставляла солнцу намазанное белым кремом лицо, сохранившее упругость тело и чуть отвисшую грудь с крупными розовыми сосками. Глаза у нее были закрыты. Что ж, ключ вполне подходящий…

    —  Вы купались сегодня? — по‑английски спросил Макс, обворожительно улыбаясь. — Интересно: вода очень холодная?

    В ответ — никакой реакции. Только чуть дрогнули плотно сомкнутые веки.

    —  Добрый день, мадам, — собрав все свои познания во французском, сказал Макс. И вновь перешел на английский: — Не хотите ли искупаться?

    «Что я несу? — тут же ужаснулся он. — Идиотское предложение… А если вдруг она согласится, придется лезть в ледяную воду!»

    На этот раз глаза открылись. Красивые голубые глаза. Но в них не было ни малейшего интереса к навязчивому соседу. И произнесенная фраза была короткой и резкой. Что‑то типа «Идите к черту!» или «Оставьте меня в покое!».

    Во всяком случае, женщина явно не собиралась с ним знакомиться, приглашать к себе в гости и предоставлять столь необходимое убежище. Правда жизни вступала в противоречие с романтичными вымыслами кинематографа.

    Макс независимо засвистел и хотел пойти искупаться — отчасти назло надменной брюнетке да и самому себе, отчасти для того, чтобы убить время. Но мысль об оставленных в одежде бриллиантах изменила план действий. Минут двадцать он просидел на прежнем месте, делая вид, что загорает, и поминутно оглядываясь в сторону раздевалки, потом изобразил, что заинтересовался игрой в шары, которую вели на мокром песке три пляжных служителя, — подошел поближе, понаблюдал, кивая с видом знатока, и плавно перешел к стадии отхода.

    Засвеченную сумку он оставил в ячейке камеры хранения, предварительно перебрав вещи и убедившись, что индивидуальных признаков, связывающих белье, спортивный костюм и еще кое‑какие мелочи с его персоной, там нет. Впрочем, эта предосторожность была совершенно лишней: «пальцев» на пистолетном магазине вполне достаточно, чтобы получить пожизненное заключение. Бриллианты он завязал в чистый платок, получившийся узелок расплющил, сунул в левый карман куртки и застегнул косую «молнию».

    Заплатив за пастис и покинув пляж, Макс как неприкаянный бродил по городу и наконец забрел в этот диско‑бар. Теперь он сидит здесь, среди музыки, бешеных сполохов электрического огня, среди красивых молодых людей, плескающихся в бассейне и попивающих «Малибу», он жив, богат и пока что свободен. Но это ненадолго.

    За соседний столик сели парень с девушкой, они только что вышли из бассейна, оба навеселе. У девушки очень милое лицо, обрамленное темными мокрыми завитушками, гибкая фигура завернута в махровую простыню: кажется, она забыла в бассейне свой лифчик. Здесь это обычное дело…

    На экранах огромных телевизоров появилась знакомая вилла: Канн, плас Шуайе, 17… Хозяйка, оживленно рассказывающая о своих постояльцах… Компьютер, с которого оперативник в штатском ловко снимает отпечатки пальцев… Фотороботы всех троих…

    Самым похожим был Спец, на втором месте — Веретнев. Макса хозяйка видела только один раз, поэтому узнать его было практически невозможно. Но розыск велся наступательно и умело. Кольцо сжималось.

    Правда, Карданову много раз в жизни приходилось разрывать такие кольца. И он знал, как это надо делать.

    Под вечер Максу удалось найти, кажется, самый убогий отель в Ницце — по вестибюлю то и дело шныряли женщины с помятыми лицами, от портье пахло спиртным, и острый нос его был испещрен красными прожилками.

    Это было то, что надо. В таких местах столько подозрительных типов, что среди них очень легко затеряться. Правда, и полицейских осведомителей в таких местах пруд пруди…

    Порывшись в бумажнике, Макс выудил двести франков, положил на конторку и выставил вперед указательный палец. Вряд ли портье говорил по‑английски, а язык денег и жестов понятен каждому: «Нужен номер на одни сутки». Красноносый осклабился и, кивнув головой, смахнул деньги в ящичек. Затем подвинул Максу какой‑то гроссбух и ручку. Макс записал туда: «Р. Смит». Больше ничего. Портье, не глядя, захлопнул книгу и выложил перед Максом ключ с массивным деревянным брелком.

    И вдруг Макса как током пронизало с головы до пят. Вид французских и английских денег, соединившись с фамилией, на которую был выписан британский паспорт, поднял из глубин памяти ответ на вопрос, который мучил его целый день: его паспорт остался в меняльной конторе «Томас Кук» в Канне! И, переждав несколько дней, можно съездить и спокойно забрать его!

    Взбодренный, Макс схватил ключ и пошел к лестнице. Выкупаться, поспать, а утром будет видно… Что‑то заставило его оглянуться — наверное, этот тихий жужжащий звук. Портье увлеченно накручивал диск телефона. Куда он звонит? Настроение опять испортилось.

    Макс медленно поднялся на второй этаж, столкнувшись на лестнице с проституткой — негритянкой в ярко‑красной кожаной курточке. Та с интересом глянула на него и, вильнув широкой задницей, прошмыгнула мимо. У дверей своего номера Макс остановился. Воткнул ключ в замочную скважину. Помедлил… Нет, он не войдет сюда. Портье, телефон… эта негритянка. Возможно, у него просто разыгралось воображение. А возможно, и нет!

    Оставив ключ торчать в дверях, Макс сбежал по лестнице вниз, прошел мимо конторки, сделал явно удивленному портье неопределенный жест, покрутив кистью возле головы: мол, что‑то забыл — и выскочил на улицу.

    За последние полчаса успело здорово стемнеть. Южная ночь упала на окраины Ниццы, как плотное одеяло. Вдали над плоскими крышами зажглось неоновое зарево — там курортный район, центр города, нарядная толпа на ярко освещенных улицах, фешенебельные рестораны, кафе, казино…

    А здесь бездикие многоэтажки, словно в Бибиреве или Новых Черемушках. И такая же темень на улицах, расшитая редкими точками фонарей и горящих кое‑где окон. И похожий запах из темных подворотен…

    Здесь живут пролетарии — низший слой обслуги того яркого праздничного мира: повара, официанты, бармены, сантехники. И, конечно, мотоциклисты: это они рисуют аэрозольной краской свастики и непристойные надписи на фасадах домов, но гонять наперегонки, оголтело ревя моторами, наверняка выезжают туда, где чисто и красиво, потому что здесь не получится никакого вызова обществу — обольют помоями из окна, и дело с концом…

    Здесь живут еще и иммигранты — турки, арабы — дешевая рабочая сила… На каждом шагу — убоговатые кофейни, из распахнутых настежь дверей несется незатейливая восточная музыка, тут и там гостиницы — наподобие той, откуда он только что сбежал. У входа подпирают стену спиной и согнутой в колене ногой девицы специфической внешности, тусуются смуглые рукастые мужики с цепкими глазами и смоляными усами. По другой стороне улицы параллельным курсом движутся два жгучих брюнета с сигарами. За ним?

    На перекрестке он свернул направо, надеясь найти такси, брюнеты свернули следом. Макс вспомнил о недавних беспорядках в Страсбурге, внешне таком же тихом и опрятном (особенно если смотреть из Москвы), где банды арабов‑иммигрантов бесчинствовали всю рождественскую ночь, сжигая автомобили и избивая прохожих… Но Макс дорого дал бы за то, чтобы эти брюнеты оказались именно бандитами — а не переодетыми полицейскими.

    Он издали сделал мысленную «зарубку» на тусклой зеленоватой вывеске бара и, поравнявшись с ней, резко повернул, толкнул дверь и вошел внутрь. Длинная стойка начиналась едва ли не от самого порога, за ней работал телевизор. Небольшой квадратный зал был погружен в полумрак, несколько пар нетрезвых глаз от столиков без интереса уставились на него. Макс сел на высокий табурет, быстро осмотрелся, скользнул взглядом по рядам бутылок с пестрыми наклейками, увидел темный проем позади стойки… там должна находиться кухня или подсобка.

    —  Виски! — для верности он показал на бутылку «Белой лошади».

    На соседний табурет немедленно взгромоздилась совсем молоденькая смазливая девушка в очень короткой юбке.

    —  Ду ю спик инглиш? — с ужасным акцентом произнесла она и улыбнулась.

    —  У тебя есть квартира на всю ночь? — без предисловий спросил Макс.

    Девушка улыбнулась еще шире.

    —  Тысяча франков!

    Это было в четыре раза больше, чем она стоила на самом деле, но Макс согласно кивнул.

    —  Вы англичанин? Возьмите мне выпить! — она положила ладонь ему на колено.

    Макс кивнул два раза и бармен поставил вторую рюмку.

    —  Меня зовут Элизабет, — жеманно представилась девушка, массируя колено Макса.

    Начались новости. Он впился взглядом в экран. Нашли ли тело Спеца? И что еще они откопали?

    Маленькая ладошка погладила ему ногу, явно забираясь вверх.

    Да, нашли! Пляж, знакомая лодка, лежащий на спине труп со сложенными на груди руками, целая бригада полицейских, вспышки блицев… Хозяйка с плас Шуайе, 17 утвердительно кивает головой… Три фоторобота, к одному протягивается стрелка от снимка убитого Спеца, его рисованное изображение заменяется фотографией, обводится кружком и перечеркивается крест‑накрест: разыскиваемый найден!

    Девчонка добралась туда, куда хотела, и принялась мять брюки и то, что удавалось захватить под ними. Никакого эффекта это не приносило: Макс был слишком поглощен тем, что происходило на экране.

    Неожиданно кружок охватил наименее узнаваемый рисунок, от него протянулась стрелка к… раскрытому британскому паспорту на имя Роберта Смита! Фотография Макса заполнила весь экран. Он похолодел.

    —  Ждите на улице, сейчас я выведу лоха, — продолжая безуспешные попытки, сказала смазливая девочка на чистейшем русском.

    Тем временем фотография встала на место неудачного рисунка. Крупным планом камера фиксировала рисунок Веретнева и портрет Макса, как бы предлагая тысячам людей хорошенько запомнить эти лица.

    —  А бабки у него есть? — послышался за спиной мужской голос. Он тоже говорил по‑русски.

    —  Это богатый англичанин, легко согласился на тысячу…

    —  Тогда ладно…

    Макс обернулся, но увидел только удаляющуюся в сторону двери широкую спину.

    —  Это мой брат, — пояснила девушка. — Я сказала, чтобы он не приходил ночевать.

    —  А на каком языке ты говорила?

    —  На чешском. Я приехала из Праги. Пойдем… Макс положил деньги на стойку и вдруг одним прыжком перемахнул через нее, оттолкнул в сторону бармена, нырнул в проем, так… кухня… котлы, кастрюли, кто‑то сзади рванул за куртку, Макс, не оборачиваясь, ударил локтем, побежал вперед — вот она, «черная» дверь, скользкая от перепачканных в жире рук, за ней — узкий, мощенный камнем двор с тусклой желтой лампочкой. Справа бледным полукружием тлел свод арки, выходящей на улицу. Макс рванул к ней, но навстречу уже спешили четыре хищно разворачивающиеся в ряд тени.

    Времени хвалить себя за предусмотрительность не было, он просто вынул левой рукой аэрозольный баллончик с кайенским перцем, а правой — пружинный нож. Щелчок выброшенного клинка остановил тени, но только на миг. Неверный желтый свет бликовал на выставленных вперед четырех клинках, и явный перевес придавал нападающим уверенность.

    Макс вытянул левую руку, нажал кнопку распылителя и веером пустил густую огненную струю.

    —  Твою мать! Глаза! — Выронив лязгнувшую железку, левая тень схватилась за лицо и дико взвыла: — Сука, он мне глаза выжег!

    Боевой полукруг атакующих распался, но Макс не спешил прорываться на улицу: Спец учил, что хвост надо рубить намертво.

    Выпад правой, вопль — клинок с хрустом пропорол брюшину, обмякшее тело тяжело шлепнулось наземь. Опять струя из баллончика, резкий удар ногой, и еще один враг завертелся на месте, завыл, начисто потеряв способность к преследованию. Четвертый неосмотрительно отскочил и оказался в углу — Макс запер ему выход, угрожая одновременно баллончиком и ножом. Деваться тому было некуда, угрожающе зарычав, он пригнулся и бросился вперед, как идущий на таран носорог. Струя перца пролетела над головой, ножи разминулись, и каждый с силой воткнулся в тело противника…

    В животе Макса лязгнуло и заскрежетало, будто кто‑то поднес блестящее лезвие из хорошей стали к бешено вращающемуся точильному кругу. Боль обожгла бок, стиснув зубы, он поймал широкое чужое запястье, сжал, а сам, как заведенный, ударил двенадцатисантиметровым клинком еще три раза. Каждый раз руку обдавала теплая струя, скользкая рукоятка проворачивалась, норовя выскочить из ладони. Хрипы, всхлипы, бульканье… Отчетливый запах перца и крови, как на кухне… Только здесь готовилось несъедобное блюдо под названием смерть. Запястье конвульсивно дернулось, раздался страшный утробный звук, человек, лица которого Макс так и не увидел, опрокинулся на спину.

    У «черного» выхода из бара низко над землей торчал из стены простой стальной кран, как в туалете глухого российского полустанка. Положив нож, Макс тщательно вымыл руки, потом повернулся к тусклой лампочке и осмотрел себя. Большой, заходящий на живот карман куртки был прорезан, из узкой щели блеснул ослепительный луч.

    Откинул полу куртки, что‑то запрыгало по булыжнику, он понял, что выскочило несколько бриллиантов, но даже не нагнулся за ними. Его больше волновала рана. Распахнул мокрую от крови рубаху, затаив дыхание посмотрел… Камни, а точнее судьба, опять увели смертельный клинок в сторону: глубокий поверхностный порез на левом боку сильно кровоточил, но опасности не представлял.

    —  «Скорую»! Вызовите «Скорую», суки! — орал ослепленный перцем бандит, его сотоварищ стоял на коленях, держась за живот, и раскачивался из стороны в сторону, подвывая, как раненый зверь. Третий корчился на земле, хрипло ругаясь по‑русски, четвертый лежал неподвижно. Надо было быстро сматываться.

    Намочив платок, Макс лихорадочно смыл кровь, замыл рубашку, потом наложил скомканный платок на рану и притянул ремнем. Подняв нож, он через арку вышел на улицу. Несколько арабов что‑то обсуждали, с любопытством вслушиваясь в несущиеся из подворотни вопли, стоны и причитания. Нервно заламывала руки девушка в короткой юбке. Здесь же стояли и два брюнета, но уже без сигар. Когда появился Макс, наступила гробовая тишина.

    —  Вася, Васенька! — в голос закричала «Элизабет» и, всхлипывая, бросилась во двор. Брюнеты сдвинулись, освобождая дорогу.

    Он молча прошел мимо, держа окровавленный нож в опущенной руке. Никто не двинулся с места. Пройдя с полквартала, Макс обернулся — следом никто не пошел.

    Завернув за угол, Макс сразу увидел такси и, бросив нож в решетку водостока, поднял руку. Такси остановилось, и он с облегчением провалился в темный прокуренный салон. Тут же тело и сознание захлестнула волна болезненной слабости.

    —  В центр, — с трудом произнес он. — К отелю «Негреско».

    Это был единственный ориентир, который он запомнил. Машина резко взяла с места. Он чуть не упал, но сумел удержаться и замер на грани обморока, откинувшись на спинку сиденья.

    —  Здесь есть быть множество хороший заведений, — таксист нещадно коверкал английские слова, но говорил с видом завзятого гида. — Женщины. Девушки. Есть очень традиционный… и есть немножко не очень традиционный. Если вам есть интерес, то…

    Макс отдышался, поправил платок, посмотрел на ладонь. Она снова была в крови. Он вытер ладонь о рубашку и наглухо застегнул куртку. В кармане глухо постукивали оставшиеся бриллианты.

    —  Нет.

    Таксист нисколько не смутился.

    —  Ну что ж, — продолжал он. — Все англичанин просят ехать их в «Гоген», там недорогой очень приличный выпивка, а потом я им всех советую посетить «Альбин‑Клуб», там тоже есть…

    —  Не надо, — выдавил из себя Макс. Таксист замолк, но ненадолго.

    —  А вы слышать сегодня случай в Антиб? — неожиданно спросил он. — Какой‑то перестрелка между гангстерский группы, а? В телевидение сказали, что кто‑то из них скрывается в Ницца или Канн, автострада и дороги перекрыты, сюда нагнали всю жандармерию Прованса…. Они, эти русский гангстеры… свиньи!..

    Таксист скороговоркой произнес несколько слов на французском.

    —  И зачем они приезжать в наши города? Эти пьяный и жестокий, который проиграли собственный Россия, которые, кроме автомат и пистолет и собственный дерьмо, ничего не умеют делать, они сейчас обрушились здесь, приезжать к нам со своим оружий и стрелять, стрелять!.. Помолчав еще немного, добавил:

    —  Наши полиция против них — бройлерный цыплята… Макс так не думал. Он понимал, что дело идет к концу. Хватило бы и фото по телевизору, а ранение довершило дело. Он был обречен.

    На Английской набережной было светло и многолюдно. Слишком светло и многолюдно.

    —  Сверните… направо…

    Никакой рациональной цели эта команда не преследовала: то ли последний всплеск активности, то ли рефлекс умирающей собаки — забиться в безлюдное темное место, а там будь что будет.

    Кружилась голова, он чувствовал полное безразличие ко всему и неимоверную усталость. И еще зверский нервный голод. Казалось, что если хорошо поесть — восстановятся силы и появится шанс выбраться из этой передряги…

    Машина въехала в узкую полупустую улочку, впереди светилась красная неоновая надпись: «Restaurant Barracuda». Под ней на двух цепях висел красно‑белый круг с изображением стремительной хищной рыбы.

    —  Остановите…

    С трудом разобравшись в купюрах, Макс расплатился с таксистом, выбрался из салона, толкнул угловую дверь и тяжело ввалился внутрь.

    Это был уютный рыбный ресторанчик с непременными рыбацкими сетями в интерьере и чучелами летающих рыб под потолком. Изогнутые полукругом мягкие диванчики с вписанными в них столиками почти все свободны, официант в красном жилете и белой бабочке нес две большие черные чашки, доверху наполненные раскрытыми ракушками мидий. От мидий шел пар, Макс уловил распаренный запах морепродуктов, и его чуть не стошнило. Он понял, что спасение в виде плотного ужина к нему не придет, и нетвердой походкой двинулся в глубину зала.

    Там за стойкой стояла молодая симпатичная женщина, над обычной выставкой бутылок висело чучело зубастой рыбины, дающей название этому заведению. Стойка приближалась, женщина посмотрела на него, приняв за подгулявшего туриста.

    Лишь бы не упасть… Взять рюмку джина или виски. зайти в туалет продезинфицировать рану… Должно стать легче. А потом… Что делать потом — он решительно не знал. Пошатываясь, он подошел и тяжело облокотился локтями на стойку. Между полками с бутылками раскрылась узкая, «под старину», дверь. Из нее вышел очень похожий на кого‑то веселый загорелый мужчина, приобнял барменшу, шепнул что‑то ей на ухо и встретился глазами с Максом. Вдруг веселье будто вытерло мокрой губкой, лицо его напряглось, вытянулось и посерело, эта реакция явилась сигналом — мир сплющился в картонку и перевернулся, потому что перед ним стоял двойник мистера Томпсона, его отца, томящегося в лондонской особорежимной тюрьме Уормвуд‑Скрабз. Но двойник не мог его узнать!

    —  Это ты! — хрипло сказал мужчина по‑русски. — Ну давай, стреляй!

    Это был не двойник. Это был его отец. Но отец не мог здесь находиться, потому что сидел в тюрьме. Значит, Макс галлюцинировал. Голова пошла кругом, окружающий мир сжался гармошкой, стойка, стены, хищная морда барракуды деформировались… Сознание уходило, Макс вцепился в реальность истощенной волей, и лишь локти, упирающиеся в твердую гладкую поверхность, удерживали его на поверхности.

    —  Давай, стреляй! — галлюцигенный образ отца заслонил собой ничего не понимающую, напуганную женщину и рванул на груди рубаху, так что пуговицы заскакали по стойке и раскатились по полу.

    Локти Макса соскочили со стойки, он нырнул в черноту беспамятства, и только бесшумный фонтанчик взметнулся над сомкнувшимися волнами обморока. А тело упало на пол с ощутимым звуком.


    * * *

    Это была обычная однокомнатная квартира, обставленная скромно и без претензий, — однако в аптечке имелся широкий ассортимент лекарств, холодильник забит едой, бар — выпивкой, в шкафу тесными спрессованными рядами висела мужская и женская одежда на любую погоду. Макс достал из бара бутылку виски и пил, глядя в окно на вращающийся неоновый круг с рекламой пиццы. Мистер Томпсон возился с микроволновкой на кухне.

    —  Ну как, отошел? — он заглянул в комнату, тоже налил себе рюмочку, выпил, налил еще.

    —  Да. Я проспал больше суток, и теперь мне гораздо лучше. Я просто был выжат, как лимон. Стрессы, да и эта дурацкая рана…

    Макс осторожно потрогал повязку. Теперь она была наложена по всем правилам.

    —  А ведь я был уверен, что ты пришел по мою душу! — Томпсон выпил вторую рюмку и налил третью, на его лице плясали красноватые отсветы мертвого неонового света. — И очень удивился, когда не нашел при тебе оружия. И только увидев в новостях твое фото — поверил, что ты здесь по другому делу…

    На лестнице за дверью послышались детские голоса, топот ног. Где‑то далеко, наверное, в одной из соседних квартир, зазвонил телефон. Звонок повторился пять или шесть раз, потом замолк.

    —  Значит, сделка, — спросил Макс, но в голосе не было вопросительной интонации. — С англичанами?

    —  Нет. У них тоже есть старший брат… Макс кивнул.

    —  А где… мама?

    Он с трудом выговорил это слово. Да и мистера Томпсона, хозяина уютного рыбного ресторанчика, он тоже не воспринимал как своего отца. Хотя во время свидания в тюрьме такое восприятие появилось.

    —  Она вышла замуж за нашего адвоката. Еще тогда, в семьдесят четвертом. Теперь она миссис Уотерфорд, у них поместье в Уитеме. Правда, он старше ее лет на двадцать…

    —  А эта женщина, в ресторане, она кто?

    —  Луиза. Мы живем вместе. Давно.

    Томпсон встал, нервно прошелся по кухне. Его щеки втянулись, вокруг глаз набежали морщинки. Максу вдруг показалось, что он вспомнил старую‑старую картинку из времен своего детства. Может, это был сон? Но Макс отчетливо увидел себя маленьким, сидящим на другой кухне, залитой голубоватым утренним светом, холодильник там другой, гораздо больше, с плавными закругленными формами, и окно другое, огромное, и отец — настоящий великан — точно так же меряет шагами пол в черно‑желтую клетку, щеки его втянуты, словно он пьет коктейль через соломинку, глаза озабоченно сощурены. Матери нет, что‑то случилось, какая‑то неприятность подступила к границам их мира, и Макса обжигает смутное чувство вины за что‑то, непонятно за что.

    —  Значит, вы нормально устроились, — сказал Макс в пространство. Он не собирался морализировать, но фраза прозвучала как упрек.

    —  А ты думаешь, было бы лучше, если бы мы до сих пор сидели в тюрьме?

    Макс молчал. Да вопрос и не требовал ответа.

    —  У матери серьезно болели глаза, пришлось долго лечиться в лучшей лондонской клинике. В тюрьме она давно бы уже ослепла. Кому бы от этого было лучше? Тебе? Мне? Центру?

    —  Не знаю.

    На кухне микроволновка издала сигнал готовности. Но на него никто не обратил внимания.

    —  У нас не было выхода, — тихо проговорил Томпсон. — Возможно, ты этого сейчас не понимаешь, ты думаешь о долге, преданности делу, верности Центру. Это главное, да? А легенда так, ширма, способ обеспечить выполнение задания? Так ведь учат в разведшколе?

    Он тяжело вздохнул.

    —  Но это неправда. У человека только одна жизнь, нельзя вначале жить для маскировки, а когда‑то потом — для себя! Легенда и стала нашей жизнью, мы превратились в англичан: две машины, хорошая квартира, мать одевалась в дорогих магазинах, покупала украшения, полюбила камни: топазы, аметисты… Только настоящие британцы с грудным молоком впитывают четкие представления: это допустимо, а это — ни под каким видом… У нас по‑другому: есть возможности — можно все! А задание требовало любых жертв… Как, ты думаешь, мы заполучили Бена? Так что с матерью у нас были проблемы…

    Томпсон снова принялся ходить из угла в угол — пять шагов в одну сторону, пять — в другую.

    —  А потом все рухнуло. Надо было до конца следовать долгу и сгнить в тюрьме. А мы уже привыкли к жизни британского среднего класса. И выбрали другой путь. Но… Но если хочешь знать — она решила это первой…

    В соседней квартире зазвонил телефон. Назойливо, протяжно. Безнадежно. Никто так и не подошел к трубке.

    —  Я не осуждаю вас, — сказал Макс.

    —  Ты думаешь про себя — все так говорят, оправдать можно что угодно. Но я спрошу о главном: где та страна, во имя которой мы должны были тридцать лет сидеть в тюрьме? Где СССР? Его больше нет. Те руководители, которые посылали нас на смерть ради великой Идеи, — они сами же и сдали его. Продали. Вместе со всеми явками, тайниками, потрохами, с сотнями миллионов жителей и с самой великой Идеей… А на вырученные деньги покупают виллы в Монако, Ницце, Антибе…

    —  Я не осуждаю вас, — повторил Макс. — И хватит об этом. Мне нужен паспорт и нужно выбраться отсюда. Лучше — в Лондон. Помоги мне, если можешь. И если это не противоречит твоим сегодняшним убеждениям и обязательствам.

    Человек, которого последние двадцать восемь лет звали Рональдом Пирксом, задумался. Конечно, просьба Макса противоречила его обязательствам перед новыми хозяевами! Не для того ему доверена явка в Ницце, чтобы решать проблемы российской разведки. Да еще тесно связанные с перестрелками и трупами — то есть чистейшей воды уголовщиной! Вся полиция побережья поднята на ноги, меры розыска беспрецедентны по размаху — за все прошедшие годы он не помнил ничего подобного!

    В такой ситуации все замыкалось на шефа Южного бюро. Без Уоллеса он не мог изготовить настоящий паспорт, не мог достать вертолет… Значит, надо легендироваться. Разве что прикрыться операцией «Замещение», в результатах которой заинтересовано и Южное бюро, и Лэнгли… Но когда обман раскроется, ему придется расплатиться головой.

    —  Я помогу тебе, — наконец сказал он. — А сейчас пойдем ужинать.


    * * *

    Человек, которого Макс знал как Томпсона, ушел около полуночи, оставив на столике в прихожей свою визитную карточку. Белый дорогой картон с голографическим рыбьим силуэтом, надпись: Рональд Ф. Пиркс, ресторан «Барракуда». Четыре телефонных номера, факс… Внизу приписаны еще шесть цифр от руки.

    Макс спрятал карточку в карман, выключил свет и, не раздеваясь, лег на диван. У владельца рыбного ресторанчика не бывает столько телефонов, не бывает явочных квартир. Но Томпсон‑Пиркс и не скрывает, кто он такой. А сам удержался от расспросов, хотя наверняка обнаружил в прорезанной куртке бриллианты!

    Профессиональная этика. У разведчиков могут быть тайны друг от друга, даже если один из них тридцать два года назад менял другому подгузники… И каждый сам решает — когда и сколько сказать.

    Макс тяжело вздохнул. Чего ждать от отца? Точнее, от человека, который когда‑то был его отцом?

    Они чужаки. Как в львином прайде… там тоже нет отцов и сыновей, есть только общая борьба за существование, общая охота!.. Старый и молодой лев помогают друг другу, вместе отбиваются от врагов. При чем здесь родство крови?

    Глаза слипались, и Макс не стал бороться со сном. Тут же проснулся, как от толчка. Глянул на часы: пять утра. В далекой пустой квартире звонил телефон.

    В десять пришел Пиркс и сфотографировал его на паспорт.


    * * *

    В общей сложности Макс провел в этой квартире пять с лишним суток. Слонялся из угла в угол, ел, спал, смотрел старый телевизор с выпуклым, словно беременным, экраном, вслушиваясь в птичье щебетание витиеватой французской речи.

    В новостях еще несколько раз показывали окрестности виллы Евсеева в Антибе. Пару раз мелькнули лица Кудлова и Злотина, они отворачивались от камер, Злотин выкрикнул что‑то раздраженно и накрыл объектив ладонью. Самого хозяина видно не было, и за ограду никого из съемочной бригады не пустили. Значит, Евсеев сказал, что о перестрелке им ничего не известно. Что ж, это самое умное, что он мог придумать. Показывали и портрет Макса, но чувствовалось, что интерес к теме идет на убыль.

    Несколько раз давали репортажи из Линье: Дэвид Джонсон и премьер Рыбаков. Улыбаются. Пожимают друг другу руки. Переговоры закончились успешно, Россия получила долгожданный кредит.

    Москву показывали редко, первый канал. Какой‑то дом на Дмитровке опять ушел под асфальт. Пикеты на Старой площади. Открылся салон Жан‑Люка Бурага на Тверской‑Ямской. За спиной тележурналиста спешили одетые по‑весеннему москвичи, озабоченные, сосредоточенные, явно не понимающие, какое это счастье — идти куда‑то по Тверской‑Ямской, все равно куда, лишь бы идти.

    Как‑то вечером без предупреждения появился Пиркс.

    —  Быстро собирайся, у меня все готово! Он выглядел очень озабоченным.

    Макс надел новый темно‑синий костюм, белую сорочку, галстук, черные туфли из мягкой кожи. Респектабельный чиновничий вид внушает доверие. В плоский кейс положил пару белья и бритву «Жиллет». Пять бриллиантов, в том числе один крупный, он потерял во время ножевой драки. Оставшиеся были аккуратно завернуты в белую бумагу и разложены по карманам — так надежней. Один, самый большой камешек чистой воды, он приготовил в подарок Пирксу.

    —  Я готов!

    Стемнело, у подъезда стоял серебристый «Ситроен» последней модели, Пиркс уверенно сел за руль, набрал скорость и развернулся в сторону Монако.

    —  Держи…

    Пиркс протянул ему французский паспорт на имя Клода Лежара. Похоже, настоящий. Или мастерски подделанный.

    —  Он нигде не должен выплыть, иначе у меня будут большие неприятности.

    —  Я понял, — сказал Макс.

    Пиркс сжал губы. Вряд ли парень представил, о каких неприятностях идет речь. И, наверное, думает, что если паспорт нигде не всплывет, то все будет нормально… Ну что ж, пусть мальчик ни о чем не догадывается. Это его долг. А за долги надо платить. Любой ценой.

    «Ситроен» миновал пост жандармерии и выехал из города. Их не остановили, очевидно, эту машину хорошо знали.

    Пару миль спустя начался широкий пустынный пляж.

    Пиркс притормозил у обочины, посмотрел на часы.

    —  Через пять минут тебя заберет вертолет. Два часа лету до Лиона, в двадцать три сорок оттуда отправляется рейс на Лондон. Ты успеваешь. И еще…

    Пиркс протянул ему маленький, уместившийся на ладони «браунинг».

    —  Если пилот примет радио и попробует изменить курс, заставишь его лететь в Лион. Больше я ничего не могу для тебя сделать…

    Голос Пиркса дрогнул.

    —  Прощай.

    —  Это тебе! — Макс вытащил испускающий красно‑зеленоватые лучики бриллиант. Камень стоил целое состояние, но Пиркс небрежно сунул его в карман, не спуская глаз с лица сидящего перед ним человека. Как будто хотел навсегда впитать в себя его образ.

    —  Прощай.

    Макс крепко обнял прожженного двойного шпиона, купившего благополучие и свободу ценой предательства. Обнял своего отца, спасшего ему жизнь. От него пахло крепким одеколоном и еще чем‑то неуловимо родным и близким… Невоспроизводимым запахом детства. Ему опять, как много лет назад, надо было бежать, оставляя отца в другом измерении. Но теперь он сам мог планировать будущее.

    —  Я вернусь, папа… Я обязательно вернусь! Ярко светила луна, загадочно плескалось серебристое море. Из темноты вынырнул мигающий красный огонек, послышался стрекот вертолетного двигателя. Машина привычно коснулась песка и замерла в какой‑нибудь сотне метров. Лопасти медленно вращались.

    —  Беги! — сдавленно сказал Томпсон‑Пиркс и отвернулся.

    Чуть замешкавшись, Макс бросился к вертолету.

    Томпсон‑Пиркс проводил взглядом взлетающую машину и смотрел вслед до тех пор, пока мигающий огонек не растворился во мгле. И потом долго сидел неподвижно, опустив стекло и жадно глотая холодный, насыщенный ионами морской воздух. Спешить некуда — для него все закончилось. Попытаться спастись можно только одним путем: сбежав за тридевять земель. Но в его возрасте четвертую жизнь не начинают.

    Впрочем, одно дело у него еще осталось. Пиркс вытащил из кармана бриллиант, отстраненно полюбовался играющим вокруг него ореолом. Открыл перчаточный ящик: там лежали девятимиллиметровый револьвер и кнопочный нож. Перегнувшись назад, подрезал снизу сиденье и засунул камень туда.

    Потом достал телефон и позвонил Луизе.

    —  Послушай, девочка… Я оставил для тебя кое‑что в заднем сиденье. Подарок. Загони машину в гараж, сними сиденье, и ты найдешь эту вещь.

    —  Что случилось? — испуганно спросила женщина. — Что с тобой?

    —  Ничего… Все нормально…

    —  Это связано с тем парнем? Я так и знала! Где ты? Когда ты вернешься?

    Луиза была в панике. Странно. На нее это не похоже — очень спокойная женщина… Он хотел сказать ей что‑то хорошее, успокоить, но не смог и нажал клавишу отключения. Телефон тут же зазвонил снова, он подумал, что перезванивает Луиза, но оказалось, что это Ричард Уоллес. Голос его звучал глуховато и немного печально.

    —  Я не могу связаться с вертолетом, Рон. Ты не знаешь, в чем дело?

    —  Знаю, Дик. Он должен долететь до места, и он долетит. На борту мой сын.

    Наступила продолжительная пауза. Эфир был чистым, без шорохов и тресков.

    —  Я так и думал, что за этим стоит нечто неординарное. Ты ведь не продался бы за деньги… Томпсон‑Пиркс молчал.

    —  Надеюсь, ты понимаешь, что это ничего не меняет? — вновь возник надтреснутый голос шефа Южного бюро.

    —  Да, я это понимаю.

    —  Ты очень подвел меня, Рон. Да и всех нас подвел. Я ведь сообщил в Центр, что успешно провожу «Замещение», и там ждут результатов. А теперь я сообщу о провале и о тебе… Вряд ли я после этого останусь на службе.

    —  Извини, Дик. Мне очень жаль. Уоллес вздохнул.

    —  Ладно, Рон. Мы долго работали вместе, какие тут могут быть счеты. Но ты знаешь порядок. И я не могу ничего изменить.

    —  Я понимаю, Дик. Не волнуйся… Я знаю — ты всегда хорошо ко мне относился.

    —  Где ты сейчас?

    —  Там, куда садился вертолет. Скоро поеду обратно. Наверное, через полчаса?

    —  Да, Рон, это будет нормально. Через полчаса. Ты настоящий мужчина. Мне чертовски жаль, что так получилось. Прощай.

    —  Прощай, Дик.

    Телефон ожил снова. На этот раз звонила Луиза.

    —  Ты где, Рональд? Я хочу приехать к тебе!

    —  Я сам приеду к тебе, девочка. Знаешь, раньше меня звали Томом. А еще раньше — Петром.

    —  Что? Что ты говоришь?! Ты где, Ронни?!!

    Пиркс совсем отключил телефон.

    Ровно через полчаса, опустив левое и правое стекла, он развернулся и медленно поехал в сторону города. Вскоре впереди раздался рев мотоциклов, четыре фары, как неводом перекрыв шоссе, быстро приближались. Они охватили «Ситроен» полукольцом: черные кожаные куртки, темные отблескивающие маски вместо лиц, пистолеты, удлиненные цилиндрами глушителей…

    Он выстрелил первым: вначале влево — темное стекло шлема разлетелось вдребезги, на миг за ним мелькнуло белое лицо, но оно тут же тоже стало темным и опрокинулось вместе с мотоциклом.

    —  Пш! Пш! Пш! — лобовое стекло машины брызнуло осколками, сквозь маленькие дырочки ворвался ледяной ветер смерти. Перегнувшись вправо, Пиркс выстрелил еще дважды — второй мотоциклист слетел в кювет, но тут сразу две пули угодили ему в голову, и наступила вечная тьма.


    * * *

    Макс прилетел в Лондон ночью. Переночевал в аэропорту, утром абонировал в Британском банке сейф на предъявителя, спрятал бриллианты, тщательно записал шифр и пароль. Потом из таксофона позвонил Худому. Перед тем как отправиться на встречу, он зашел в непривычно чистый общественный туалет, разорвал на крохотные клочки французский паспорт, спустил в унитаз и тщательно промыл. Он очень хотел избавить отца от неприятностей.


    * * *


    Часть четвертая

    ВСЕМ ПО ЗАСЛУГАМ

    Глава 1

    КРУПНЫЕ ЗАКАЗЫ

    —  Они все смотрят на меня! Понимаешь — смотрят! И сдерживают улыбки! Или просто думают, что я дам любому!

    Фокин тяжело вздохнул. Эти сцены стали ежедневными и аппетита за завтраком не прибавляли.

    —  Тебе просто кажется. Доктор сказал, что это остаточная реакция, это пройдет…

    Лучше бы он этого не говорил. Как бензином плеснул в тлеющий костерок…

    —  Много знает твой доктор! Да и ты вместе с ним! Наташа уперла руки в бока и широко расставила ноги, приняв агрессивную позу базарной торговки. Раньше она так не делала — одно из многочисленных больничных приобретений.

    —  Это же не вас били и насиловали в подвале! Не вас хотели убить! Не на вас повесили ярлык бляди, чтобы все смотрели!

    —  Ну не ходи на работу, посиди какое‑то время дома, — увещевающе сказал Фокин. — Хочешь, я устрою тебя в другое место?

    Лицо жены исказилось.

    —  Умный какой! Да там тоже сразу все узнают! И скажут — раз оттуда ушла, значит, признала, что виновата!

    Это могло продолжаться до бесконечности. Наташу будто подменили: она стала некрасивой, вздорной и злой. Казалось, за все пережитое она хочет отомстить своему мужу. Наверное, потому, что он был ближе других.

    Фокин отставил недопитую чашку с чаем и встал.

    —  Я пошел на службу.

    —  Иди. Скатертью дорожка!

    День начинался испорченным настроением. Как и все последние дни. После выписки Наташи жизнь превратилась в ад. Спускаясь по лестнице, Фокин бросил в рот сигарету. Он то бросал курить, то снова начинал. И эта борьба с собой доставляла мазохистское удовольствие и отвлекала от действительности. Когда делаешь себе уступку, мир вокруг становится немного веселей… Он щелкнул зажигалкой, затянулся…

    У подъезда стояла неновая «Ауди‑100» с затемненными стеклами. Он насторожился. Правое стекло съехало вниз, и наружу выглянуло широкое лицо с оспинами на щеках, спадающими на лоб жесткими волосами и прищуренными льдисто‑голубыми глазами.

    —  Садись, дело есть! — не здороваясь, бросил Клевец. После короткой заминки Фокин сел рядом с ним.

    —  На службу? — спросил тот и, не дожидаясь ответа, завел мотор. — Я тебя подвезу.

    —  За этим и приехал?

    —  Слушай сюда, — не обращая внимания на подколку, деловито произнес Клевец. — Один мой агент дал информацию. Сделан «заказ» на кого‑то из ваших. Дословно он сказал так: «Раньше «конторских» боялись, а теперь заказывают, как всех. Причем так грохнут, что никто и не подкопается».

    —  Кто этот «из наших»? — грубо спросил Фокин.

    —  Не знаю. Но птица крупная. Доставил «Консорциуму» большие неприятности. За его голову дали сто тысяч «зеленых». Сейчас он где‑то за границей, кажется, в Англии. Вот‑вот вернется. И дольше недели не проживет.

    Грубость и незаинтересованность Фокина мгновенно исчезли.

    —  А кто исполнитель?

    —  Мой человек не знает. Но сказал — чистодел. Уже многих в расход пустил, а выходило — будто сами дуба врезали. Кстати, твой друг Атаманов помер, слышал?

    —  Не интересовался, — ответил Фокин. — Мало ли мрет по Москве народу…

    И, увидев станцию метро, сказал:

    —  Останови, мне на метро быстрее. Добравшись до кабинета, он позвонил Пасько. Судмедэксперт оказался на месте.

    —  Слышь, Саша, если при вскрытии вы причину смерти не установили, что пишете в диагнозе?

    —  Так и пишем: вскрытие показало, что покойный умер в результате вскрытия, — серьезно ответил Пасько.

    —  Не гони туфту! — без изысков рыкнул Фокин. Пасько усмехнулся.

    —  Ну, немного не так… Пишем: острая сердечно‑сосудистая недостаточность.

    —  Почему?

    —  Да потому, что так и есть. Кровеносный сосуд спазмом перехватило, кровоток нарушился — и готово! А когда мы режем — вся мускулатура уже расслаблена, просветы сосудов нормальные… Что еще написать?

    —  Ага, — озадаченно произнес Фокин. — И много таких случаев?

    —  Немало. А еще больше тех, по которым мы вообще не даем заключений. Когда тело пролежало месяц в воде или полгода в земле… Что тут установишь?

    Положив трубку, Фокин включил компьютер и вошел в сервер криминальной милиции. Ввел критерий поиска: скоропостижные смерти от сердечно‑сосудистой недостаточности.

    Через несколько минут пришел ответ: сто восемьдесят случаев по Москве, перечень прилагается. Ввел дополнительный критерий: от двадцати до семидесяти лет, отсутствие хронических заболеваний сердца.

    Теперь осталось тридцать две смерти. Фокин вывел информацию на принтер и вскоре держал в руках четыре странички, отражающие внезапную кончину практически здоровых людей. Он внимательно вчитывался в четкие строки, ища какие‑то закономерности и пытаясь понять, что может объединять известного олигарха Локтионова, скончавшегося во время еженедельного заплыва в роскошном оздоровительном комплексе «Семь звезд», и безработного бомжа Зимина, окочурившегося в недостроенном здании возле Казанского вокзала?

    Кое‑какие смерти вопросов у него не вызывали: Атаманов, Татаринцев… А вот от чего помер в диско‑баре «Миранда» двадцатилетний Яхим? Или двадцатидвухлетняя Алексеева в общежитии МГУ? Или двадцативосьмилетний мелкий предприниматель Мартынов в своем ларьке? Или сорокасемилетний Оломастов в арендованной для любовных утех квартире? Или некто Мячин — владелец нескольких точек общепита, в том числе и злополучной «Миранды»?

    Может быть, есть еще один человек, у которого не вызывают вопросов те, другие смерти? Или даже не один… Может, у Алексеевой был влиятельный покровитель, а она, заигравшись, стала его шантажировать… Может, Зимина дружок‑бомж ударил шилом, а эксперт не заметил тонкий прокол на коже у никчемного человека…

    Но ни Алексеева, ни Зимин не могут стать в один ряд с Локтионовым и Атамановым. Последних объединяет общий алгоритм смерти… Атаманова отправил на тот свет он сам, использовав случайно попавшее в руки «кольцо отсроченной смерти». А Локтионова убил тот, второй, — чистодел. И если он, Фокин, мстил за собственную жену и восстанавливал справедливость, то тот, второй, — обычный киллер, сукин сын, который также обладает способностью убивать без следов, но — за баснословные деньги. Низкая продажная тварь. С таким же перстнем или другой похожей штучкой…

    Следователь тасовал скоропостижные смерти так и этак: по возрасту, местонахождению, срокам… Первым по хронологии оказался Глеб Мартынов, последним — Виктор Мячин. И странное совпадение… Это он почувствовал интуитивно, еще до того, как понял — с чем совпадение и в чем странность.

    Мартынов умер на следующий день после взрыва на Ломоносовском микроавтобуса «Консорциума»! На следующий день после того, как сам он подобрал отравленный перстень Куракина!

    По внутреннему телефону он набрал номер Сомова.

    —  Помнишь алкаша, которому дали в морду после взрыва на Ломоносовском?

    —  Свидетеля Кукуева? — деликатно подправил начальника Сомов.

    —  Ну да. Разыщи его и притащи ко мне!

    К концу дня изрядно напуганный свидетель Кукуев сидел напротив Фокина. У него был обычный вид непроходящего похмелья, имелся и синяк под глазом, и запах дешевого алкоголя свидетельствовал, что за последние месяцы образ жизни свидетеля не претерпел существенных изменений.

    —  Ты Глеба Мартынова знал?

    —  Не…. — поспешил откреститься тот. — Какого Мартынова?

    —  Который в киоске работал, по дороге к метро.

    —  А, Глеба! Конечно, знал! Я же у него всегда сигареты стрелял… А потом он вдруг помер! Нормальный был мужик, здоровый вроде… Я ему как раз ручку хотел загнать. Классная ручка, он уже почти согласился… А потом пришел этот гондон штопаный… То есть, ну — парень… это, пришел к нему и ручку забрал. А мне в морду заехал… Я ушел, а через час Глеба уже мертвым нашли…

    —  Что за ручка?

    —  Я ее в сугробе подобрал, возле взорванного автобуса. Кто‑то из крутых потерял — там народу‑то много толклось… Классная такая: дорогая — темное дерево, золотой ободок… За стольник ушла бы — не фиг делать!

    —  Расскажи про этого парня!

    Фокин выложил на стол большие ладони, в которые можно было упрятать по пивному бокалу. И из которых вмиг могли сложиться огромные кулаки. Кукуев выпрямился и построжал лицом.

    —  Какого парня?

    —  Про гондона. Как его звали? Зачем он пришел к Глебу? Кто его знает?

    На не отягощенном интеллектом лице свидетеля отразилось заметное напряжение. Но потом он путано и косноязычно, бесконечно отвлекаясь, изложил то, что относилось к личности мелкого рэкетира по кличке Савик.

    Когда допрос был закончен и протокол подписан, Фокин обошел стол и сел рядом с опасливо отодвинувшимся свидетелем.

    —  Молоток, все хорошо запомнил. Подработать хочешь? И защиту у меня получить в случ‑чего?

    —  Ну… Кто ж не хочет?

    —  Тогда походи по ларькам, покрутись в «Миранде», разузнай, кто он такой, этот Савик: как фамилия, где живет… Спросят: зачем — говори, что хочешь у него ручку выкупить.

    На лице Кукуева отразились радость и опасения. Фокин вынул из кармана два червонца.

    —  Узнаешь, еще тридцатник получишь. Ничего не сделаешь — ноги выдерну!

    Это решило дело: кнут и пряник помогали и в куда более сложных ситуациях.

    Кукуев позвонил уже через день, они встретились в пельменной с водкой на розлив.

    —  Я его еле узнал, начальник! — взахлеб говорил Кукуев, глотая пельмени.

    —  Он раньше серый какой‑то был, маленький, как чинарик… А теперь… Пальто классное, тачка импортная, телка красивая жопой туда‑сюда… Даже с морды как‑то поменялся: важный такой стал, хозяином ходит, смотрит свысока, меня и не узнал! Да! Прыщ на побородке свел!

    —  Номер машины запомнил? Кукуев довольно усмехнулся.

    —  Чай не денатурат пьем…

    Он достал замызганный спичечный коробок, на котором были нацарапаны цифры и буквы, — а взамен получил обещанные тридцать рублей.

    Через час Фокин читал справку на Савицкого Василия Сергеевича, 1976 г. рождения, проживающего в 3‑м Дорожном проулке, дом 9, квартира 11. К справке прилагалась копия фотографии с паспортной формы № 1. Какой‑то задроченный недоносок с помойки — узкий лоб, нос пуговкой, будто высверленные буравчиком глаза, маленькая скошенная челюсть…

    Образование — десять классов, не судим, не женат, по месту прописки живет с матерью, работал шофером в налоговой инспекции, в настоящее время — без определенных занятий, компрометирующими данными районный уголовный розыск не располагает…

    Проверка подтвердила эти данные, но и добавила новые: недавно Савицкий переехал в двухкомнатную квартиру на Кировоградской‑16, обзавелся подержанной «Вольво‑460» и появляется везде в сопровождении ранее судимых Хворостова и Трегубенко.

    —  Интересно, — процедил Фокин. — Надо присмотреться к этой компании…

    Он распорядился о дальнейшей разработке Савицкого, но через три дня от наблюдателей поступило сообщение, что Савик ни к матери, ни в новую квартиру не приходит, в «Миранде» не появляется и установить его местонахождение не представляется возможным.


    * * *

    На этот раз Поликарпов Макса не принял. Яскевич и Золотарев жали ему руки и хлопали по плечу, поздравляли с блестяще проведенной операцией, но лица у обоих были какие‑то кислые. Это могло показаться странным: после получения Россией кредита на Службу просыпался дождь из звезд, орденов и медалей, начальники вертели на кителях новые дырки.

    Но вскоре причина такого настроения стала понятной.

    —  Где майор Савченко? — в упор спросил Яскевич. — Почему Веретнев прилетел из Франции? Где ты пропадал столько дней?

    Золотарев после каждого вопроса кивал головой.

    —  Я же звонил в посольство, просил помощи! — Макс пошел в контратаку. — Нас преследовали неизвестные люди, поддержки мы не получили и бросились врассыпную! Я отсиделся в лесу, потом вернулся. Вот и все!

    Легенда как легенда. Не очень хорошая, не самая плохая. Смотря как будут проверять.

    —  Порядок есть порядок! — хмуро сказал Золотарев. — Внутренняя контрразведка проведет расследование: неясностей тут быть не должно! Пока поживете здесь, на территории…

    Карданов пожал плечами.

    —  Пусть проверяют!

    Следующие дни он с утра до вечера давал подробнейшие показания. Расследование вел высокий сухопарый майор по имени Герман Васильевич. Держался он несколько мрачновато, но достаточно доброжелательно — насколько это вообще возможно у людей его специализации, привыкших выявлять предателей в собственных рядах.

    —  Где вы заметили слежку? В чем она проявлялась? Сколько их было? Приметы…

    Макс отвечал, не вдаваясь в подробности и ссылаясь на плохую память.

    —  Вы, кажется, подвергались блокаде сознания?

    —  Да.

    —  Это могло сказаться на вашей памяти? Макс подумал, что здесь может быть расставлена ловушка.

    —  Не знаю, — сказал он. — Я не психолог.

    —  Как вы расстались с Савченко и Веретневым? Почему столько дней не выходили на связь? Где именно провели все это время? Приметы преследователей?

    —  Я же уже описывал приметы!

    —  Еще раз, пожалуйста…

    Макс знал, что все многостраничные протоколы сверят с показаниями Веретнева, потом его испытают на детекторе лжи… Но это ерунда — мелкие и крупные нестыковки, всего только косвенные улики. В худшем случае разорвут контракт. Лишь бы не направили агентов в Ниццу или Антиб…

    На третий день ему разрешили идти домой. Он сразу отправился к Веретневу. В квартире обладателя многомиллионного состояния ничего не изменилось, там по‑прежнему витал запах табачного дыма, рыбы и выпивки.

    —  Мне тоже три дня яйца морочили, на полиграф сажали, — сказал Алексей Иванович, разливая «Кремлевскую» по стаканам. — Ну и что? У меня уже памяти нет все по минутам помнить! Мы прикрытие обеспечили? Обеспечили. Какого хрена вам надо? Так и отстали. Он поднял стакан.

    —  Давай за Володьку!

    Пить не хотелось, но Макс выпил до дна.

    —  Они меня прямо с аэропорта взяли. — продолжил Веретнев и усмехнулся. — Бриллианты в кармане, ну все, думаю, обыщут — и кранты! А они в карманы лезть и не думали, норовят в голову забраться по старой привычке: не предал ли? Не перебежал ли к врагу? А кого я предам? И как перебегу? Хотел бы — так лет двадцать назад и перебежал!

    —  Хорошо быть богатым? Веретнев с хрустом жевал редиску.

    —  А черт его знает…

    Он выдвинул скрипучий ящик, порылся в ножах, вилках, открывалках, пивных пробках и вытащил угловато раздувшийся, перевязанный узлом презерватив.

    —  Вот они, эти кирпичи… Но продать даже самый маленький будет проблемой, я узнавал. У нас в ходу совсем другие размеры, раз в десять меньше наших…

    —  Это не самая трудная из проблем, — сказал Макс.

    —  Тоже верно… Я уже каталоги кое‑какие присмотрел, журналы, даже обзвонил пару ремонтных фирм. Помнишь нашу гостиницу? Стены там такие, рейками крест‑накрест выложены…

    —  Помню.

    —  Вот я себе такие стены на кухне сделаю, а пол выложу плиткой «под булыжник», и будет, словно мы сидим и выпиваем где‑нибудь во французском кафешнике, на свежем воздухе.

    —  Так чего проще, Алексей Иванович, — сел на самолет, и ты уже там… Или найми толкового архитектора, купи участок на Минском шоссе, построй себе настоящий фахтверковый коттедж, поставь столики на террасе — а потом пригласишь нас с Машей!

    Веретнев помотал головой.

    —  Нет. Коттедж, Минское шоссе… Канн. Вся эта фигня не по мне. Вот смотри: кто при деньгах, все обязательно намыливаются сорваться с родного места и куда‑то уехать.

    И уезжают, ну. И получается, что красивая жизнь — она где‑то там, где и до этого была не сильно уродливая. А здесь остается только срач один… Нет, Макс, я никуда не поеду. Я здесь красоту буду делать!

    Макс с сомнением осмотрелся по сторонам. Он был уверен, что квартире Веретнева не суждено преобразиться.


    * * *

    Утром Макс позвонил Фокину.

    —  Ты вернулся? — со странной интонацией спросил тот. — А тебя уже поджидают!

    —  Кто? — удивился Макс.

    —  Приезжай, расскажу. Прямо сейчас приезжай, я закажу пропуск.

    Гигант сидел за столом, занимая большую часть тесного пространства. Во рту он привычно гонял незажженную «бондину».

    —  Здорово, — сказал майор. — Садись. Если хочешь кофе — вон чайник еще горячий, рядом банка и сахар.

    —  Не хочу. Что случилось?

    —  Многое случилось. Как в том анекдоте: есть новости и хорошие, и плохие.

    —  Давай с хороших. Плохим я уже сыт по горло.

    —  Пункт первый. — Фокин выплюнул сигарету в корзину для мусора. — «Консорциуму» практически хана. Он еще жив, дышит через нос у себя в берлоге. Но неделю назад их счета в западных банках были заморожены, и все их партнеры там, — майор небрежно кивнул куда‑то в сторону окна, — как‑то сразу утратили к ним интерес. Ты молоток, нашел нужную кнопку.

    —  Старался, — кивнул Макс. — Но без твоих документов ничего бы не вышло.

    —  Они не мои. Мне их передал Локтионов. Слыхал?

    То‑то… Теперь можно сказать фамилию: он утонул в бассейне. Ни с того ни с сего. Прямо на глазах у охраны.

    —  Таких случайностей не бывает…

    —  Пункт второй, — продолжал майор, доставая из ящика какую‑то газету. — «Консорциум» издыхает, но сдаваться не хочет. Почитай‑ка… На второй полосе.

    Макс раскрыл вторую полосу. «Кость о двух концах. Подачка, брошенная Международным валютным фондом, поставит российскую экономику на колени». Пока Макс читал, Фокин достал из пачки новую сигарету, точным движением забросил ее в рот и сжал зубами фильтр, словно откусывал голову какому‑то гадкому насекомому.

    —  Ну что скажешь? — спросил он несколько минут спустя.

    —  Явная заказуха!

    —  Конечно.

    —  Но игра уже сделана, чего они добиваются?

    —  Это агония, Макс. Условный рефлекс. Фокин извлек из стола еще пачку газет.

    —  Вся левая пресса последнюю неделю трубит одно и то же. В Думе тоже начинается какое‑то шевеление, левые готовят широкий жест типа заявления «Россия не продается за 8 млрд. USA»… Только все это херня, Макс. По сравнению с мировой революцией. И третьим пунктом.

    Фокин убрал газеты, встал и налил себе кофе.

    —  Пункт третий, — сказал он, отвернувшись к окну. — «Консорциум» жаждет крови. Твоей крови. Они пронюхали, чьими руками сделана работа. И сделали на тебя заказ. Ты стоишь сто тысяч долларов!

    Макс оторопело смотрел на его широкую спину.

    —  Откуда ты знаешь?

    —  Знаю.

    Фокин развернулся и положил перед ним фото Савика.

    —  Гений смерти. Чистодел. Валит таких лосей, что вся Москва гудит. А вскрытие ничего не показывает! Локтионова скорей всего тоже он завалил. Как — не пойму!

    Фокин достал изо рта изжеванный фильтр, с отвращением посмотрел на него и выкинул.

    —  Это как‑то связано с ручкой. Помнишь тот взрыв? Один алкаш нашел там ручку: темное дерево, золотой ободок посередине, довольно увесистая… А он ее отобрал. И после того стал валить людей без всяких следов!

    —  Вот сволочь! — Макс стукнул кулаком по столу и нервно потер лоб. — Это же моя «стрелка»!

    —  «Стрелка»? — переспросил Фокин.

    —  Спецоружие. Стреляет тонкими иглами с особым синтетическим ядом — мгновенная смерть и никаких следов. Иглы рассасываются в тканях за три минуты…

    Слушая Макса, Фокин невольно нащупал в кармане пиджака коробочку с перстнем. Злополучный взрыв выбросил в мир не одну смертельную штучку…

    —  Я ведь вычислил этого гада, — сказал он с досадой. — Но он почуял и скрылся. Но думаю, что он в Москве и от ста тысяч не откажется…


    * * *


    Глава 2

    КОНЕЦ ЧИСТОДЕЛА

    Ковырнув замок отмычкой, Савик зашел в подъезд. Глянул в почтовый ящик — полно рекламных бумажек, давно не открывали. Поднялся на шестой этаж, подошел к электрораспределительному щиту, заглянул… Счетчик сто двадцать четвертой квартиры не вращался. На всякий случай все же позвонил в квартиру: раз, другой, третий. Бесполезно. Заказанный не живет дома — так же, как и его преследователь. Оставалось надеяться, что он не поменял внешность, как сам Савик.

    Когда он почувствовал слежку, то быстренько нашел модного в определенных кругах пластического хирурга. Тот работал не только скальпелем, но и головой. Пять дней, пока подживала рожа, Савик жил у него на даче. Зато вышел на улицу совсем другим человеком. У него поменялся разрез и цвет глаз — раньше они были серые, маленькие, сдвинутые к переносице, а теперь приобрели удлиненную миндалевидную форму и яркий зеленый оттенок от контактных линз. Уже из‑за одного этого Савик с трудом узнал сам себя. Словно не в зеркало смотришь, а в телевизор, где показывают голливудский сериал.

    Шире стали скулы, толще крылья носа, массивней подбородок, неуловимо изменился рисунок губ. Волосы, вчера еще светло‑русые, торчащие во все стороны, стали черными, мягкими и слегка волнистыми. Прическа под «латиноса» оптически изменила форму черепа. Очки с простыми стеклами в тонкой золотой оправе довершали картину.

    И, конечно, одежда. В костюме и с галстуком Савик был похож на банковского служащего или студента МГИМО. Прощаясь, он поблагодарил кудесника, но вместо обещанных десяти тысяч расплатился стрелкой, выпущенной в щеку. Так гораздо надежней.

    Савик пожил, Савик знает!

    Спустившись вниз, Савик сел в неприметную «семерку» и отправился по второму адресу — на Ленинском проспекте у объекта живет подружка, и рано или поздно он там объявится.


    * * *

    Да где же он, черт побери?

    Макс еще раз обшарил карманы одежды, висевшей в шкафу. Больше ему быть негде. Или в кармане — или нигде. Макс сел на диван, постарался собраться с мыслями.

    Здесь, в квартире на Ломоносовском, он не был по крайней мере месяц, а последняя уборка здесь проводилась, наверное, год назад. В углах скаталась пыль, на оконных стеклах проступали серые потеки. Уборка, уборка… Может, кто‑то из прежних жителей выбросил блок самоликвидации вместе с мусором, приняв его за обычный колпачок от ручки?

    Нет, исключено. БСЛ всегда лежал в боковом кармане серого пиджака. «Стрелка» во внутреннем, а блок — в боковом. «Стрелку» Макс достал сразу же, появившись здесь после шестилетнего перерыва. Про БСЛ он просто забыл…

    Макс опустился на колени, осмотрел пол. Посветил спичками под диваном. Нет. Ничего.

    Вдруг ему показалось, что сейчас в дверь должны позвонить. Непонятно откуда взялось это ощущение. Но оно заставило Макса выпрямиться и на цыпочках пройти к входной двери.

    Затаить дыхание. Прислушаться.

    С той стороны еле слышно шаркнула обувь, словно человек повернулся на каблуках.

    Уже?..

    Блок самоликвидации действует в радиусе пяти метров, и если бы там сейчас стоял этот урод со «стрелкой». Макс мог бы разделаться с ним простым нажатием кнопки.

    Но блока нет. И с лестничной площадки не донеслось больше ни звука. Макс отошел от двери, прошел на кухню, выпил воды. Он нашел свою записную книжку в пиджаке, «стрелку». Тайник в ящике стола, в нем фото родителей, документы… Макс подошел к столу, сел, по очереди выдвинул ящики.

    Колпачок от ручки — он же блок самоликвидации — спокойно лежал в ящике среди всякого хлама. Макс взял его, открутил крышечку на торце. На ладонь упала крохотная плоская батарейка. Наверняка севшая. Когда‑то такие привозили из‑за границы. Сейчас они есть в любой часовой мастерской. И чем скорее он ее заменит, тем будет лучше.


    * * *

    — У вас было оружие? Вы покидали пределы Великобритании? Вы вступали в перестрелку с преследовавшими вас людьми?

    Герман Васильевич был сух и избегал смотреть в глаза. Это, как и направленность вопросов, наводили Макса на нехорошие размышления.

    —  Нет. Нет. Нет, — уверенно ответил он. И импульсы, бегущие от датчиков на руках, висках и груди к детектору лжи, должны были подтвердить эту уверенность.

    —  С какой целью вы находились в Ницце? Кого из знакомых вы там встретили? В какие отношения вступали?

    —  Не был. Не встречал. Не вступал.

    Он уже понял, что все раскрыто. Прилетев из Ниццы, Веретнев дал им в руки кончик клубка. А потянуть и размотать его — дело техники.

    —  Посмотрите сюда. — Герман Васильевич поднес к его лицу ксерокопию газетного листа. Французский текст, фотография, тут же перевод на русский. Одного взгляда на изрешеченный пулями знакомый «Ситроен» было достаточно, чтобы понять все и без перевода. Но он впился глазами в русский текст.

    «Владелец небольшого ресторана Рональд Пиркс вступил в перестрелку с напавшими на него бандитами на мотоциклах и сумел убить двоих, но и сам был сражен пулями…»

    Так вот что имел в виду отец под словом «неприятности»! Он вытолкнул его к вертолету, как когда‑то к арке проходного двора… Но тогда его ждал арест, а теперь смерть…

    —  Я ничего не знаю! Ничего! — закричал Макс, и голос его дрожал. — Меня хотят убить, и если вам нечего делать, займитесь моей защитой! Я выполнил задание, зачем вы копаетесь в моей душе?!

    Сидящий у дисплея оператор многозначительно посмотрел на Германа Васильевича.

    —  Успокойтесь, — без эмоций сказал тот. — Если вам угрожают, заявите в милицию. А сейчас можете снять датчики. На сегодня мы закончили.


    * * *

    — Что с тобой, Макс? Неужели удобно пить кофе в перчатках? — спросила Маша.

    Они находились в подземном торговом комплексе на Манежной площади и пили кофе, стоя за длинным столиком в одном из многочисленных кафетериев. У Макса на руках черные кожаные перчатки, которые и в самом деле мало приспособлены для того, чтобы пить в них кофе. Чашки здесь крохотные, из толстого фарфора, ушки маленькие. Но снимать перчатки Макс не собирался.

    —  Я же объяснял: меня морозит. А перчатки совершенно не мешают.

    —  На тебя же люди смотрят. — Маша пожала плечами.

    —  Кто именно?

    Она снова пожала плечами, ничего не сказала.

    Макс посмотрел на парочку за соседним столиком. Узколицый молодой человек в куртке‑«косухе» и девушка. Парень жевал бутерброд и что‑то говорил своей спутнице, не обращая, казалось, на Макса никакого внимания. Макс мысленно сравнил его лицо с фотографией Савицкого. Вроде не похож. Вроде.

    —  Пусть смотрят, — сказал Макс. — У меня руки мерзнут. От недостатка гормонов.

    Он незаметно опустил левую руку в карман. Все‑таки перчатки — это лишняя кожа. Чужая и грубая. Он с трудом нащупал кнопку активизации на блоке, нажал. Ничего не произошло. Узколицый парень продолжал говорить, жестикулируя обкусанным бутербродом.

    Значит, не он.

    Макс отпил кофе. Метрах в трех от столиков толпа спешила к торговым залам и обратно, к выходу. Макс не успевал фильтровать ее глазами. Он на всякий случай еще раз активизировал блок. Ничего.

    —  И почему ты так вырядился сегодня? — раздраженно произнесла Маша. — Уже почти лето, а ты будто собрался на лыжную прогулку!

    Макс не ответил. Действительно, выглядел он странновато. Вязаная зеленая шапочка, застегнутая под горло куртка, шарф, куда прячется подбородок, зимние брюки, толстые ботинки. А под брюками еще тренировочные штаны.

    По телу течет пот, чешется кожа, он похож на полного идиота… Зато это какая‑то гарантия защиты: у «стрелки» слабая пробивная способность. Правда, гарантия довольно слабая. Убийца уже набил руку, поэтому скорей всего выстрелит в лицо. Три метра, отделяющие Макса от толпы, три шага, неуловимое движение, мгновение — смерть. В любую секунду.

    Макс, нервничая, фильтровал глазами поток людей. Боже, сколько пустых лиц. Напряженных. Озлобленных. Глаза‑точки. Когда начинаешь примеривать к каждому маску убийцы, то кажется — ничего невозможного в этом мире нет.

    Активизация! Ничего… Все спокойно.

    Каждый третий чем‑то похож на Савицкого. Этот парнишка в дубленке. Или молодой человек со значком «Я знаю, как похудеть. Спроси меня». Или вот этот, невысокий, в короткой черной куртке, с бледной крысиной мордочкой. Что там у него в руке? Нет, просто бутылка пива.

    Перчатки мешают. Надо было обрезать кончики пальцев… Но тогда Маша точно свалилась бы в обморок. А не выходить из дома тоже нельзя — сколько можно сидеть взаперти?

    Активизация. Безрезультатно. Скоро сядет батарейка, придется менять. Хорошо, что он купил три — про запас.

    —  Ладно, идем домой, — сказал он, отставляя в сторону пустую чашку. — На воздух. Это подземелье действует мне на нервы.

    Маша допила кофе, осторожно промакнула салфеткой губы. Она хотела купить духи и кое‑что из белья, но ничего не подобрала, и у нее испортилось настроение.

    Савик стоял, прислонившись к перилам, на другом берегу толпы. В направленном движении человеческих частиц иногда возникали просветы, зазоры — тогда Савик видел спину его подруги и его самого. В дурацкой спортивной шапке, в перчатках. Воротник куртки поднят. Заболел он, что ли? Но сквозь одежду ничего не получится, вот он и таскается за ними уже два часа…

    Чего это объект так шарит глазами? Чувствует опасность, что ли? Ага, дернулся… Что он там увидел?

    Савик проследил за его взглядом — и тоже невольно вздрогнул. По направлению к эскалатору двигался парень одного примерно с ним возраста. Очень бледное, замкнутое лицо, лоб в морщинках. И даже курточка на нем черная, вьетнамская, с торчащим из швов синтетическим пухом, — точно такую Савик носил три месяца назад. Бутылка дешевого пива в руке. На «Туборг» или «Баварию» денег, конечно, не хватило. И бабы, конечно, не дают. И весь мир — дерьмо… Савик проводил парня взглядом до самого эскалатора. Тот встал на ступеньку, ухватился за движущийся поручень и уставился на длинные ноги девчонки, стоящей впереди.

    Савик усмехнулся. Подумать только, еще совсем недавно он сам был такой же перхотью… А сейчас он стал совершенно другим человеком. Могущественным, богатым. И неузнаваемым! Он пару раз подходил к «Миранде», заходил внутрь, пил пиво, толкался среди знакомых и оставался неузнанным! Он чувствовал себя человеком‑невидимкой…

    Тем временем Карданов с подругой допили свой кофе и двинулись к выходу. Новым, но уже ставшим привычным жестом Савик поправил очки, распахнул куртку и направился следом. Слева, в нагрудном кармане, он чувствовал приятную тяжесть дорогой авторучки.

    …Проехали. Наверху, где лента транспортера убегала под металлическую «расческу», чтобы отправиться в обратный путь, толпа разрежалась, растекаясь в стороны. Впереди потянулись книжные и журнальные лотки. От постоянного нервного напряжения ныли спина и затылок.

    Маша рядом говорила что‑то, но Макс не слушал.

    —  Ты почему все время оглядываешься? — спросила наконец она. — Увидел кого‑то?

    —  Да нет, показалось…

    Взгляд перебегал от лица к лицу, ощупывал, сравнивал, примерял. Они были спереди и сзади, везде. А кроме лиц, были еще спины. И затылки.

    И тут Макс увидел!

    Мощный выброс адреналина вздыбил волоски на коже. Тело покрылось испариной.

    Парень с бледным крысиным лицом, черная курточка, бутылка пива в руке, — он стоял впереди у лотка и, наклонив голову, рассматривал пестрый хоровод журналов. Глаза его скользнули в сторону и на какое‑то мгновение встретились с глазами Макса. Две серые точки… И тут же нырнули вниз.

    Парень сделал шаг в его сторону.

    Разрыв сейчас составлял метров семь‑восемь. Спортивная шапка ярким зеленым маячком мелькает впереди. Савик ускорил шаг. Пора. Счет пошел на секунды. Он просто обгонит его, обернется — один короткий миг — и пойдет дальше… а потом услышит: «Помогите! Человеку плохо!»

    Уже шесть метров. Пять…

    И вдруг зеленый маячок замер на месте.

    Макс остановился. Парень с крысиным лицом продолжал двигаться в его сторону, скользя взглядом по книжным лоткам.

    —  Ну в чем дело? Ма‑акс? — протянула Маша с досадой.

    Он запустил левую руку в карман, нашарил блок. Черт бы побрал эти перчатки!..

    Парень двигался.

    Макс старался нащупать кнопку активизации, торопился, толстая чужая кожа оставалась бесчувственной Ч‑черт!.. Активизация! Активизация!

    Крысиное лицо было совсем рядом. Можно было разглядеть точки угрей на носу, каждую точку в отдельности. Активизация… Ничего не происходило. Ошибка? Или он просто не может вдавить кнопку? Еще раз, еще!

    Они поравнялись, и парень вдруг спросил настороженным хрипловатым голосом:

    —  …Ну чего уставился?

    В этот момент за спиной Макса раздался громкий резкий треск, будто сломался кусок шифера. Макс обернулся. Прямо перед ним. оказалось совершенно незнакомое лицо в очках. Молодой человек смотрел на Макса с немым воплем удивления в глазах. Его правая рука… Она выплыла откуда‑то из одежды — там оставалось всего два или три пальца, черных, алых, скрученных, как проволока, на месте остальных пальцев болтались окровавленные лохмотья.

    Рядом закричала женщина.

    Молодой человек, не отрывая взгляда от Макса, рухнул вперед. Голова с глухим стуком ударилась в полированный пол.

    Люди сначала отхлынули в стороны, как волны от брошенного в воду камня. Но секунду спустя волны сомкнулись вокруг них еще плотнее, чем прежде.

    —  Что с ним?

    —  Да помогите же!..

    —  Человеку плохо!!

    Пожилой мужчина в черном берете склонился над упавшим, приподнял голову, пытаясь привести его в чувство. Рядом присел какой‑то спортсмен в «адидасе».

    —  Давай‑ка…

    Вдвоем они приподняли тело. По толпе пронесся вздох.

    —  Ничего себе «человеку плохо»… — пробормотал спортсмен. — Да у него сердце выскочило!

    На зеркально блестящих квадратных плитках лежал в луже крови скользкий кусок мяса. Он лежал и чуть дымился среди потрясенного безмолвия — и вдруг конвульсивно дернулся, выдавив из разорванной аорты несколько капель темной жидкости.

    Это было сердце «чистодела» Савицкого.

    Макс снял перчатки, сорвал шарф и принялся пробиваться сквозь толпу к эскалатору.

    —  Что там произошло? — спросила Маша, когда они вышли на улицу. — Меня оттеснили, я ничего не увидела…

    —  Чего там видеть! — как можно равнодушней ответил Макс. — Алкаш шлепнулся и разбил бутылку.

    —  А почему ты разделся? Тебе уже не холодно?

    —  Да. Похоже, я выздоровел.

    Перчатки, шарф и самоликвидатор он выбросил в ближайшую урну и до самого дома хранил молчание.

    —  В почтовом ящике что‑то есть. Ключ у тебя?

    Макс на автомате открыл почтовый ящик, достал газеты, так же молча прошел в квартиру, с удовольствием выкупался, смывая не только пот и раздражение кожи, но и пережитое нервное напряжение.

    Потом налил себе рюмочку коньяка, сел в кресло и стал просматривать газеты. Но то, что он увидел, не способствовало дальнейшему расслаблению.

    Похоже, «Консорциум» успел прибрать к рукам не только левую прессу. «Известия», первая полоса. «Сделано в Лондоне. Восемь миллиардов мегатонн для российских компаний». «Российские вести», первая полоса. «Как продают Россию». Неожиданно мелькнула его фамилия, Макса будто ошпарило кипятком, и он впился глазами в прыгающие строчки.

    «…И тут, словно чертик из табакерки, в Лондоне появляется некий Максим Карданов, чей портфель набит липовым «компроматом» о якобы незаконной деятельности ряда ведущих российских предприятий. Добившись встречи с Джонсоном, он предлагает ему выгоднейшую сделку: кредит Фонда в обмен на документы, которые помогут западным компаниям одним махом избавиться от конкурентов в России… Таким образом, экономическая независимость России была оценена в восемь миллиардов долларов… По некоторым сведениям, господин Карданов является сотрудником Службы внешней разведки…»

    Макс понял, что автору статьи не было ровным счетом ничего известно о содержании беседы на вилле Джонсона. Сам факт беседы — да. Факт передачи каких‑то компрометирующих документов — да Не более того. Остальное высасывалось из пальца

    Но откуда они узнали об этом9 Откуда люди из «Консорциума» узнали, когда он прилетает из Лондона? И где их искать в Антибе? Слишком много совпадений! Так бывает только в одном случае: когда секретная информация утекает наружу, словно вода из ванны с поднятой пробкой!

    Тут взгляд его упал на «Московский комсомолец», лежащий последним на журнальном столике. Жирные буквы анонса над «шапкой». Макс взял газету, открыл — и словно чей‑то безжалостный кулак ударил его с газетного разворота. Разбил лицо, свернул челюсть, ослепил, оглушил.

    Там было фото Маши. Оно занимало половину полосы. Хорошо знакомый Максу портрет, она сделала его в «кодаковской» кабинке моментального фото, в переходе на «Охотном ряду», где‑то в конце февраля…

    Маша улыбалась. Фото было сильно увеличено и обрезано в форме овала.

    «У наших гангстеров — самые красивые девушки в мире!»

    «…Российский бандит, убитый в недавней перестрелке в Антибе, хранил в медальоне портрет любимой. В кармане у него нашли паспорт на имя Рината Шалибова и вчерашний авиабилет из Москвы…»

    Рядом — фото убитого брюнета. Таким видел его Макс в последний раз: глаза открыты, кончик языка выглядывает наружу, следы грязи на лице…

    Вот все и состыковалось! Поднятой пробкой была Маша! Она знала, что Макс уезжает в Англию и когда приедет, — «Консорциум» тоже об этом узнал. Постель, массаж, бешеный вальс в голове, голос Маши: «Скажи! Скажи еще!..» Неужели она подсыпала ему в бокал какую‑то психотропную дрянь?..

    Макс подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу.

    Она все это время работала на них. Пахала, доносила, продавала… она трахалась с этим «Консорциумом». Что это? Деньги? Любовь? Трезвый расчет? Или просто какие‑то потемки души?

    Под дых, в лицо, в челюсть, в печень, в горло, и — тяжелый, как паровой молот, удар под сердце. Макс задыхался. Он не мог уворачиваться от этих ударов. Только бить в ответ.

    Взяв газету, он прошел на кухню, поднес фото к Машиному лицу.

    —  Это и есть Ринат?

    —  Ой!

    Девушка отшатнулась, лицо ее покрылось красными пятнами.

    —  Отвечай, сука!

    Она закрыла лицо руками и заплакала.

    —  Это я застрелил его, я! Мы стреляли друг в друга в темноте, и мне повезло больше!

    Маша плакала все громче, навзрыд.

    —  Но лежать там должен был я! И мои друзья! Ты все сделала для этого! Ты сообщала ему о каждом моем шаге, и о моем последнем звонке сообщила тоже! А узнать на телефонной станции, откуда он сделан, не составляет большого труда! Но это было лишним — его люди и так шли за нами по пятам… Они напали первыми, и все шансы были на их стороне, нам просто повезло, потому что с нами был Спец! А теперь его нет…

    —  Я не виновата, Максик, не виновата, — сквозь прижатые ладони простонала Маша. — Он познакомился со мной будто случайно, лишь много позже он признался, что встреча была подстроена… Он расспрашивал о тебе, но потом сказал, что это ерунда, я стала нужной ему сама по себе…

    Оторвав руки, она плеснула в заплаканное лицо водой, налила в чашку, жадно выпила. Зубы стучали о фарфор.

    —  Мы собирались пожениться, но тут вернулся ты. И он благородно ушел в сторону, ради меня… Хотя иногда мы и встречались, но между нами ничего не было! Он расспрашивал про тебя, но не для дела, он сказал, что все в прошлом, просто он ревновал и копался в своей ране… Я не рассказала ему ничего особенного: ведь многие знали — куда и насколько ты уезжаешь…

    —  Не строй из себя целку! — заорал Макс. Чашка упала и разлетелась осколками по полу. — Ты убила Спеца! И чуть не убила меня и Веретнева!

    —  Что ты, Максик! — Слезы снова брызнули из припухших покрасневших глаз. — Как я могла кого‑то убить? Даже если я сболтнула что‑то лишнее, разве слова убивают? Убивают пули…

    —  Да? — совершенно спокойно спросил Макс и едва заметно улыбнулся. Это настолько не соответствовало ситуации, что Маша испугалась.

    —  Прости меня… Прости меня… Я не хотела ничего плохого… Слова не могут убивать…

    —  Сейчас посмотрим!

    Резким движением Макс придвинул к себе телефон, быстро набрал номер. Он сам всплыл в памяти, тот номер с оборота чека.

    —  Алло? — произнес пожилой женский голос.

    —  У меня сообщение для Рината.

    От неожиданности Маша перестала плакать.

    —  Вы от Геннадия? Это вы привезли тех самых замечательных пиявок? Ринату они очень помогают…

    Женщина явно не читала сегодняшних газет и не была в курсе последних новостей.

    —  Рината и его пацанов убили! — холодно сказал Макс. — А продала их его баба, Машка.

    Он положил трубку.

    Покрытое красными пятнами лицо Маши на глазах стало гипсово‑белым. Неживым.


    * * *


    Глава 3

    ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

    В Управлении ФСБ свет горит допоздна. Восемь часов, девять… Десять. Московские офисы, заводы, НИИ, даже многие магазины, оттрубив дневную смену, давно погружены во тьму. Рабочий день закончен, всем пора на родные квадратные метры, смотреть телевизор, ужинать, воспитывать детей, ласкать жен, и — спокойной ночи.

    Но Лубянка не спит. Желтые прямоугольные глаза смотрят на площадь, наблюдают. Не дремлет враг, и нам дремать некогда.

    Четыре окна на первом, шесть на втором. Одно — на третьем. За этим окном меряет шагами тесный кабинет подполковник Фокин. Огромному Фокину здесь явно тесно. Негде развернуться. Два шага — и стенка. Два шага — окно. На подоконнике лежит открытая пачка «Бонда», все двадцать фильтров с белоснежными срезами на месте, один выглядывает наружу. Рядом — перстень. В гладкой квадратной печатке отражается — мелькнет‑исчезнет — беспокойная фигура майора.

    Ему нечего делать дома. Он не любит смотреть телевизор, у него не готов ужин, у него нет детей, и жена уже три дня как уехала к матери в Пензу.

    Фокин ходит, сунув руки в карманы. Квадратный подбородок и щеки обсыпала рыжеватая щетина. Глаза красные.

    Всё. Уехала. Крест‑накрест. В конце концов, он должен был заплатить за это. Из собственного кармана. За два ребра, за разрыв левого яичника, за небольшое сотрясение, ссадины и гематомы, за чужую сперму, за унижение, боль, страх. За смазливую блондинку Лизу из «Козерога», за Лену, Вику, Илону…

    А ведь раньше у них все было хорошо, они с Наташкой любили друг друга, никто на сторону не ходил, даже мыслей таких не было. Почему же так все вышло? Почему пошло наперекосяк?

    «Эти подонки, — подумал Сергей с бешенством. — Сволочи, ублюдки. Они все изгадили».

    Или он сам изгадился о них. Татарин, Маз, Лобан, Атаманов… Исполнители, организаторы и даже заказчик — все наказаны. Так очень редко бывает. Но расплатились не только грязные негодяи, он сам тоже расплатился. Превратился в другого человека. Съешь печень врага и сам станешь врагом. Кто на очереди?

    На очереди — Макс Карданов. И его дело Ершинский поручил Фокину именно потому, что он стал другим. Его сломали, он многое потерял и боится потерять то, что осталось. Вот почему будет послушно делать то, что ему говорят.

    Генерал вызвал его утром и сразу взял быка за рога.

    —  Звонил Валентин Егорович Шаторин из администрации Президента. Поручил изъять у тебя особые полномочия и переслать спецпочтой в Кремль.

    —  А звание они не забирают обратно? — Фокин вынул документ из внутреннего кармана и положил перед начальником.

    —  Про звание речи не было. Но он выразил недовольство тобой и дал понять, что держать тебя в органах не имеет смысла.

    Взгляд Ершинского был достаточно выразительным. Подполковник решил больше не лезть на рожон, и его молчание было расценено как признак покорности.

    —  От наших коллег из внешней разведки поступили материалы на некоего Карданова. Когда‑то он у них работал, но уже давно не имеет никакого отношения к Службе. Они привлекли его для разового мероприятия, а он наломал дров… И попал в центр политического скандала. Надо снять все спекуляции и без всякой шумихи решить вопрос с ним по существу. Он же проходил по делу о взрыве на Ломоносовском? Потом вы почему‑то утратили активность… Вот и доведите следствие до конца. Арестуйте, предъявите обвинение и направляйте в суд. Санкция на арест уже получена… Вопросы есть?

    Вопросов не было. Только реплика: ведь Фокин утратил активность по прямому указанию Ершинского. А тот, в свою очередь, выполнял просьбу разведки, к которой Карданов, оказывается, не имеет никакого отношения. Но в его положении не до реплик.

    Фокин подошел к столу, вздохнул и захлопнул тонкую папку. Конечно, скандал с несанкционированными похождениями Макса за рубежом никому не нужен. Куда удобнее обычная уголовщина: взрыв микроавтобуса. Несколько месяцев назад именно за это он и собирался его арестовать…

    Теперь ему не хотелось этого делать. Хотя что изменилось? Появились личные симпатии? Да и спас он его тогда в подъезде…

    Фокин вспомнил Клевца. Может, и не спас. Может, он сам спасся. Каждый баран висит за свою ногу…

    Он набрал телефон дежурного.

    —  Капитан Лунев слушает! — четко отозвался тот.

    —  Пошлите группу на задержание, — через силу сказал он. — Карданов Макс, адрес…

    Диктуя адрес, он подумал, что Карданов тоже рассорился с бабой и живет один, как и он сам. У них вообще было немало общего…

    Но каждый баран висит за свою ногу…

    —  Понял, товарищ подполковник.

    Фокин задумчиво повертел в руках перстень. По всем правилам, от него следовало избавиться. Бросить в реку? Нельзя… Выбросить в мусорный бак? Тоже. Слишком опасная игрушка. И он положил перстень в ящик стола.

    Тренькнул внутренний телефон.

    —  Группа выехала, — доложил Лунев. — Только что пришло сообщение: наш отставник застрелился. Подполковник Веретнев. У себя в квартире, на кухне. Выпил бутылку водки и пальнул в рот из нетабельного пистолета… Приехали, а на столе перед ним коллекция бриллиантов, словно из Алмазного фонда… Прямо в рыбьей чешуе и картофельных ошурках… Милиция хочет, чтобы наш следователь выехал.

    —  Нечего нам там делать, — угрюмо ответил подполковник. — Он пенсионер, гражданский человек… Пусть они сами разбираются. А бриллианты окажутся самым обыкновенным стеклом…

    Фокин положил трубку, но что‑то зацепилось за его память и сидело занозой. Веретнев! Да это же друг Карданова! Вот дела… И Максу тоже конец, из камеры он не выберется. Несчастный случай. Закупорка сосудов, острый коронарный спазм, кровоизлияние в мозг, попытка к бегству. «Консорциум» найдет способ! Сволочи!

    Он придвинул городской телефон. Каждый баран висит за свою ногу, это верно. Но не все же бараны!

    Фокин достал записную книжку, набрал телефон Карданова. Трубку тут же сняли.

    —  Алло? — настороженно сказал Макс.

    —  Слушай внимательно, у меня санкция на твой арест, — быстро сказал подполковник. — Группа за тобой выехала. У тебя есть минут двадцать. Может, меньше.

    Пауза.

    —  Я понял, — проговорил Макс. — Спасибо.

    Отодвинув от себя аппарат, майор сел в кресло и минуту сидел неподвижно, сцепив пальцы на животе. Потом повернулся и взял с подоконника пачку сигарет. Подцепив фильтр, вытянул одну. Рассмотрел, понюхал. Сунул в рот. Зажигалка лежала в ящике стола. Фокин крутнул большим пальцем колесико, из отверстия высунулся острый язычок огня.

    Фокин и его рассмотрел внимательно. Прикурил, держа сигарету высоко над пламенем зажигалки. Небритые щеки майора втянулись, когда он сделал первую глубокую затяжку.

    «А застрелиться никогда не поздно», — неожиданно подумал он.


    * * *

    Макс еще не представлял, куда ему бежать. Он знал только — откуда. Из этой квартиры, из этого города. А дальше будет видно. Он рассовал по карманам деньги, документы, метнулся по комнатам — не забыл ли чего… Забыл. Забыл узнать у отца, какое же у него настоящее имя… И зачем он вообще появился на свет… А теперь уже никогда и не узнаешь…

    Макс выскочил из подъезда, оглянулся, побежал. Скорее. Когда он поравнялся с углом дома, из‑за поворота вдруг брызнул в глаза слепящий свет автомобильных фар. Макс отпрыгнул в сторону, нога в темноте наткнулась на что‑то твердое, ребристое. Лодыжку пронзила острая боль.

    Все, теперь не уйти!

    Он поднялся — ладони в липкой грязи — и увидел застывший в метре от себя решетчатый радиатор «Мерседеса». Ровно работал двигатель, фары были переключены на ближний свет. Дверца раскрылась, оттуда выскочил какой‑то толстомясый детина в свитере.

    —  Ну что, в морду, да?! — заорал он, надвигаясь на Макса. — Ты куда лезешь, твою мать, пидор, баран?!

    Везет ему на «Мерседесы»! Он шагнул навстречу груде пока еще свежего мяса и въехал прямым справа в нижнюю челюсть. Кость издала глухой негромкий звук. Детина мотнул головой назад и рухнул на асфальт. Макс перешагнул через неподвижное тело, сел на место водителя, захлопнул дверь и аккуратно тронулся с места.

    Через минуту к дому подкатил каплевидный микроавтобус «Мицубиси» с четырьмя спецназовцами ФСБ.

    Фары выхватили из темноты раскинувшееся крестом на асфальте тело мужчины.

    —  Стой! — Резко скрипнула, стираясь об асфальт, мягкая резина, микроавтобус остановился в нескольких сантиметрах от лежащего. Тот с трудом сел, очумело тряся головой.

    Старший группы выскочил наружу.

    —  Давай в сторону! — Он хотел оттащить мужика, но тот сам отполз на тротуар.

    —  Этот гад машину забрал! — пожаловался он. — Сам вылетел под колеса, будто убегал от кого… И «мерсачка» моего забрал! Вон туда поехал, к центру!

    —  Двое в адрес, а мы следом! — мгновенно сориентировался старший. — Какой у тебя номер?

    «Мицубиси» рванул в погоню. Через пару минут заработала рация.

    —  Нет тут никого! — доложили из квартиры Карданова. — Дверь сломали — свет везде горит, по полу бумажки какие‑то… А его нет!

    —  Я понял! — ответил старший и переключился на милицейскую волну:

    —  Внимание, опергруппа ФСБ преследует «Мерседес», госномер… прошу оказать содействие в задержании…

    Макс понял, что город поднят по тревоге. В зеркале заднего обзора он увидел, как мотоцикл ГАИ, ехавший по встречной полосе, вдруг заложил крутой вираж и помчался за ним следом. Потом из‑за поворота выскочил милицейский «Форд» с мегафоном на крыше. Чуть‑чуть не успел. Развернувшись, «Форд» тоже пристроился ему в хвост.

    В салон залетали обрывки фраз из мощного динамика:

    —  Водитель «Мерседеса» номер… Вы нарушаете правила… Сейчас же сверните…

    На ста километрах в час уютный салон «мерса» лишь плавно покачивался. Макс тронул ногой педаль акселератора. Сто десять, сто двадцать, сто тридцать… Тело вжалось в спинку сиденья. Огни замелькали быстрее, превращаясь в змеящиеся линии. Голос из мегафона стал заметно тише.

    Макс скосил глаза в зеркало. «Форд» и мотоцикл отстали. Но их обогнал стремительный каплевидный «Мицубиси». Расстояние сокращалось.

    Перекресток. Красный свет. Две девушки сошли на проезжую часть, яркие джинсы, длинные тонкие ноги. Макс крутнул руль влево, машину понесло, сбоку мелькнули и исчезли перекошенные ужасом лица девчонок. Руль вправо, газ! Ему удалось выровнять машину. Хорошо, что трасса почти пуста! Макс перевел дух.

    Спинка сиденья теперь кажется жесткой, неудобной. Бешеное завораживающее мелькание перед глазами. Поворот. Зеленый свет, слава богу… Макс положил большой палец на кнопку сигнала. «Мерседес» несся вперед, как ревущий бешеный бык.

    И он все еще не знал, куда бежит.

    …Почти весь промежуток между двумя темными громадами зданий сталинской постройки был заполнен ритмично вспыхивающими синими огнями. Милицейские машины выстроились на перекрестке нос к носу. Из‑за капотов крайних машин выглядывают автоматчики. Макс понял: будут стрелять, благо улицы пустынны.

    До перекрестка оставалось еще полторы сотни метров. Сворачивать некуда. Сзади нагоняет погоня.

    Макс сжал зубы. Когда «Мерседес» на ста тридцати врежется в заслон, он будет уже изрешечен пулями, словно дуршлаг. Макс даже не почувствует, как машина, натолкнувшись на преграду, задерет вверх изуродованный капот, пролетит несколько метров и, перевернувшись, с грохотом обрушится на асфальт за спинами опешивших спецназовцев и гаишников…

    Это была редкая возможность красиво умереть. Но Макс не воспользовался ею. Он узнал этот перекресток и эту улицу. И у него вдруг появилась цель. Ясная и четкая.

    Он сбросил скорость до восьмидесяти и резко повернул руль. «Мерседес» застонал, заскрипел, его задняя часть, словно циркуль, описала полукруг, оставив на дороге черный автограф дымящейся резины. Машина развернулась на сто восемьдесят градусов, качнулась на рессорах, едва не опрокинувшись вверх дном, застыла на короткое мгновение и помчалась в обратном направлении, стремительно набирая скорость.

    —  …Стрелять! — донесся скомканный обрывок звука.

    И тут же звякнуло заднее стекло, открылись две круглые дырочки в лобовом, от них побежала густая паутинка трещин.

    Макс пригнулся к баранке.

    Впереди тоже пытались перекрыть дорогу, но не успели. Макс нацелился в стремительно сужающийся просвет между двумя «Жигулями», между багажником и капотом, точно посерединке… Чья‑то фигура метнулась в сторону…

    Удар! «Мерседес» тряхнуло, с шипящим хлопком выскочила подушка безопасности, воздушная прослойка спасла Макса от удара о руль, и тут же по ушам врезал металлический скрежет. Посыпались стекла, брызнули искры. Два протараненных «жигуля» развернулись от удара и зажали «Мерседес» бортами, словно ножницы, но погасить скорость не смогли — обдирая борта, «мерс» вырвался, сзади загремела по асфальту сорванная дверца с синей полосой.

    Подушка закрывала обзор, Макс пригибал ее книзу левой рукой, изо всех сил вытягивал шею. Оставалось совсем немного… На повороте он едва не въехал в фонарный столб… В конце улицы опять появились синие маячки, но на полпути слева уже виднелся огороженный чугунной решеткой особняк, светящееся окно за скрюченными голыми ветвями. Запертые на цепочку металлические ворота…

    Он сбросил скорость, и идущие навстречу милицейские машины притормозили, думая, что он собирается сдаться. Но Макс резко вывернул руль влево, дал газ и врезался прямо в чугунные ворота. Тяжелые створки с гулким грохотом разъехались в стороны, лобовое стекло вывалилось наружу, в салон ворвался прохладный вечерний воздух. Подушка вырвалась и окончательно закрыла обзор. Ничего не видя перед собой, Макс нажал педаль тормоза. Разворачиваясь, машина проскользила по асфальту двора несколько метров и замерла.

    —  Не стреляйте! Мы выполним ваши условия! — с акцентом крикнул кто‑то впереди.

    —  Ушел, сука! — без акцента крикнули сзади.

    Макс дрожащей рукой вытер пот со лба. Открыл дверцу.

    —  What`s happened?.. What`s matter?! — доносились из здания встревоженные голоса.

    И эхом дублировались по‑русски:

    —  Что случилось? В чем дело?

    Макс с трудом выбрался наружу. Дрожали не только руки, но и ноги, дрожало все тело.

    —  Не стреляйте, соблюдайте спокойствие! — Со стороны особняка к нему бежали два крепких молодых человека в официальных костюмах. Их лица в полумраке показались Максу похожими на два белых вопросительных знака. Он поднял руки и крикнул в ответ по‑английски:

    —  Я не террорист! У меня нет оружия! Я английский гражданин, прошу помощи!

    Он осторожно достал из кармана свидетельство о рождении, развернул и показал явно взволнованным и настороженным молодым людям.

    —  Вот! Моя фамилия Томпсон. Макс Томпсон. Я родился в Лондоне…

    Пока те изучали документ, Макс оглянулся.

    «Форд», «Мицубиси» и еще несколько милицейских машин заполнили всю проезжую часть улицы, светили фары и ручные фонари, многочисленные фигуры в форме и в штатском двигались, разговаривали, докладывали что‑то по трещащим рациям.

    Но у сломанных ворот посольства вся агрессивная суета заканчивалась. По эту сторону невидимой границы находилась территория Великобритании и действовали английские законы. Теперь все зависело от представителей посольства, разбирающихся с нарушителем ночной тишины. Они могли пригласить его к себе, а могли выкинуть обратно. Несколько силуэтов на линии границы терпеливо ожидали.

    —  С вашего позволения, мы пока оставим этот документ у себя, сэр, — вежливо произнес один из охранников. Они заметно успокоились, хотя были настроены достаточно сурово.

    —  Но есть одна формальность, без которой мы не имеем права приступить к проверке их подлинности… Может ли кто‑либо из добропорядочных граждан Британского королевства поручиться за вас? Или хотя бы заявить о целесообразности проверки вашего заявления?

    Макс задумался. Он был в таком состоянии, что вряд ли мог ответить на этот вопрос. И все же спасительная мысль пришла.

    —  Конечно! Линсей Джонсон может это сделать. Вам достаточно его слова?

    —  Несомненно, сэр! — охранники улыбнулись. — Просим пройти в посольство.

    Все втроем они двинулись к особняку. Силуэты у ворот исчезли. Захлопали дверцы, взревели моторы. Через пару минут улица перед посольством опустела.


    * * *

    В Шереметьеве‑2 всегда оживленно. Пересекаются потоки пассажиров, гремят колесики чемоданов, кто‑то кого‑то встречает, а кто‑то, наоборот, — провожает, мамы зовут детей.

    Теперь к обычной толпе присоединились еще журналисты — их здесь около двух десятков. Тянутся руки с диктофонами, микрофонами, украшенными цветными кубиками с заставками телеканалов. Операторы, как всегда, бесцеремонны и бесстрастны, линзы их камер нацелены прямо в глаза, а лица за этими камерами такие, словно они разглядывают стодолларовый банкнот через электронный детектор.

    От посольского «Ровера» Максу предстоит пройти пятьдесят шагов до зала для дипломатов. Рядом с ним — Стив и Джошуа, те самые молодые люди, которые первыми встретили его на территории посольства. Макс успел хорошо познакомиться с ними и даже регулярно поиграть в теннис.

    Макс увидел журналистов и бросил выразительный взгляд на Стива.

    —  Скорее.

    Стив ускорил шаг.

    Они идут через толпу с видом людей, которым очень некогда, Стив и Джошуа прикрывают Макса с флангов. Но от журналистов так просто не уйти. Дама с пышными кудрями забежала вперед, преградив Максу дорогу.

    —  «Новые известия»… Макс Витальевич, правда ли, что договоренность о предоставлении вам британского гражданства была достигнута на самом высоком уровне?

    —  Не интересовался, — ответил Макс. — Главное, что британский паспорт лежит в моем бумажнике.

    —  Канал НТВ, Макс Витальевич!.. Хлопотал ли за вас по этому поводу главный эксперт МВФ Линсей Джонсон?

    —  Вряд ли, — сказал Макс. — Он меня не знает.

    —  Газета «Товарищ»! — выкрикнул ему в лицо лысоватый молодой человек. — Какую сумму вам выплатит британская МИ‑5?

    —  За что? — поинтересовался Макс.

    —  За то, что вы… Вы перебежчик! Макс отодвинул его в сторону. Осталось еще метров десять.

    —  Вы оставляете в Москве свою семью, Макс Витальевич? — вынырнула смуглая симпатичная девица с диктофоном.

    —  У меня нет семьи.

    —  А любимая девушка?

    Макс посмотрел на нее. Журналистка широко улыбнулась ему, обнажив два ряда ослепительно белых зубов.

    —  У меня здесь никого не осталось, — сказал он. — И ничего.

    Вопросы продолжали сыпаться, но Макс уже их не слушал. Джошуа, отодвинув спиной несколько журналистов, открыл дверь в зал для дипломатов. Макс последний раз обернулся. Поднял голову.

    На галерее, на фоне вывески бистро, стоял, заложив ногу за ногу, парень по имени Вадим в синей найковской куртке. «Контрольный визуальный контакт», — подумал почему‑то Макс. Он зашел в зал. Джошуа плотно закрыл за ним дверь.

    Здесь было неожиданно тихо и покойно. Два пожилых человека в хорошо сшитых костюмах стояли у огромного панорамного окна, любуясь видом летного поля. За окном вдалеке разворачивался огромный «Боинг». Высокий стабилизатор украшало сине‑красное перекрестье флага Великобритании.

    —  Это твой, Макс, — сказал рядом Стив. — Скоро будешь дома.

    С непонятным выражением лица Макс смотрел в окно.


    * * *

    Сцену в Шереметьеве‑2 показали в новостях по всем каналам.

    —  Ты не просто упустил его, ты нарочно дал ему уйти! — зло сказал Ершинский. — Давай пиши рапорт. В органах тебе не место!

    —  А где мне место? — спросил Фокин. — Я не продавал информацию, не ставил «крыш», не оказывал услуг частным детективам… Потому не скопил денег, не обзавелся нормальной квартирой, машиной, дачей, счетом в банке… Так куда мне теперь идти?

    —  Не знаю. Это твои проблемы.

    Генерал склонился над бумагами, давая понять, что разговор окончен.

    Фокин вышел в приемную, попросил у секретаря лист бумаги и тут же написал рапорт.

    —  Подождите минуточку, я завизирую, и вы передадите его в кадры. — Маргарита Петровна скрылась за двойной дверью. На столе в подставке календаря лежали глянцевые яркие прямоугольнички. Фокин вытянул один.

    «Руководство «Консорциума» имеет честь пригласить Вас на торжественный вечер, посвященный десятилетию со дня основания…»

    Он быстро сунул приглашение в карман.

    «Консорциум» праздновал не только десятилетие своего существования. Он праздновал очередную победу. Даже получив торпеду ниже ватерлинии, зеркально‑темный тетраэдр остался на плаву и теперь успешно заделывал пробоину.

    Обстановка изменилась коренным образом. Газеты все чаще писали, что козни врагов чуть не пустили на дно флагман отечественной экономики, гарант финансовой независимости России. Правительство выделило крупную денежную ссуду, чтобы покрыть убытки, понесенные «Консорциумом» из‑за блокировки счетов. Совершенно неожиданным явилось заявление Президента о том, что государство всеми своими активами гарантирует его платежеспособность. Теперь счета наверняка разморозят…

    Фокин понял, что стороны пришли к компромиссу. Двум слонам лучше не драться на барже, чтобы не утонуть… Даже если баржа — это вся страна. Так еще лучше — есть что поделить, чтобы хватило обоим. К тому же момент острого противостояния миновал: МВФ выделил восьмимиллиардный кредит, и его благополучно разворовали, как и предыдущие. Тема потеряла актуальность — если месяц назад все газеты убеждали читателей, что судьба и благополучие каждого россиянина зависят от западных денег, то теперь об этом и не вспоминали. Один слон в этот раз съел больше другого, ну что ж — в следующий раз будет наоборот…

    В огромном актовом зале собрался весь столичный финансово‑политический бомонд. И вице‑премьер Фандоренко, и Арцыбашов, и Шаторин, и Зенчук, и Пигарев, и Налютин, и Макарин, и Закатовский, и многие другие. Не было только Локтионова, не мелькало в самых ответственных местах напряженное лицо Атаманова, не процеживал настороженно толпу приглашенных Ринат Шалибов.

    Теперь безопасность обеспечивали другие люди: во главе службы стал Каймаченко, его подчиненные на входе пропускали гостей через ажурную рамку металлодетектора. Особо важных персон это не касалось, для них и вход был отдельный. А Фокина ошманали, хотя оружия у него уже не было, не было и удостоверения, не было жены, определенного места в жизни и уверенности в себе. Была только злость на замаскированных пришельцев, внаглую грабящих страну. И перстень из низкопробного африканского золота на правой руке.

    —  …Создание «Консорциума» явилось результатом труда многих и многих людей, результатом их воли, трудолюбия и таланта. — Петр Георгиевич Горемыкин заканчивал свою речь. Он впервые прилюдно обозначился как глава организации, и это был очень красноречивый признак.

    —  И попытки отдельных отщепенцев пустить наш корабль ко дну заведомо обречены на неудачу!

    Зал зааплодировал. Отщепенцами в конце концов оказались Макс Карданов и он, Фокин. Гигант сидел в десятом ряду и аплодировал вместе со всеми.

    —  А теперь прошу на фуршет. — Петр Георгиевич сделал радушный жест щедрого хозяина. Через широкие выходы приглашенные двинулись в Северный холл, где ломились от выпивки и закусок длинные, составленные буквами П и Т столы.

    Банкет предстоял знатный, но внезапно у стола для особо важных персон возникли сумятица и непристойный шум: крики, звуки ударов, звон слетающих на пол и разлетающихся в пыль тонких бокалов.

    Похожий на разъяренного медведя огромный человек легко прорвал не готовую к такому обороту цепочку телохранителей и ворвался в стаю особо важных персон, как хорек в курятник.

    Бац! — огромный кулак сбил с ног подвернувшегося Закатовского.

    Бац! — упал Макарин. Бац! Бац! Бац! Словно кегли валились с ног Налютин, Пигарев, Зенчук.

    Огромный кулак обрушивался на упитанные вельможные физиономии, одна мимика которых приводила в трепет сотни людей. Золотой перстень смачно впивался в кожу, оставляя красный, быстро набухающий кровью отпечаток — несмываемое клеймо, имеющее многозначительный и зловещий смысл.

    —  Стоять! Стой! Держи его!

    Каймаченко попытался остановить взбешенного медведя, но тот ударил его левой и поломился дальше, оставляя за собой поваленные тела и клейменые лица хозяев нынешней жизни.

    Бац! — отлетел на несколько шагов Ершинский.

    Бац! — схватился за лицо Шаторин.

    Но медведь рвался к главной цели — прижатым к стене Горемыкину и Арцыбашову. Их охранники закрыли хозяев телами и даже достали оружие, но в такой толчее применять его было нельзя.

    Бац! Бац! Бац! — охранников он бил локтем, кулаком левой или головой. А когда все‑таки пробился к цели, то пустил в ход правую руку.

    Красные стигмы вспыхнули на лицах Горемыкина и Арцыбашова. В тот же миг откуда‑то снизу раздались выстрелы. Самый смелый охранник использовал довольно рискованный прием для стрельбы в толпе: упал на колено и палил в упор, направив ствол снизу вверх. Когда третья пуля пронизала огромное тело, оно обмякло и кулем повалилось на узорчатый паркет.


    * * *

    Эпилог

    ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

    Майский полдень. Въезд в Уитем — небольшой городок в Юго‑Восточной Англии, семьдесят километров на северо‑восток от Лондона. У дорожного ресторана, раскинувшего десяток тентов над столиками у шоссе, остановился белый спортивный автомобиль.

    Колокольчик на двери ресторана мелодично зазвенел, к стойке прошел высокий широкоплечий мужчина в дорогом летнем костюме. Он спросил что‑то у барменши, та принялась объяснять, оживленно жестикулируя, потом достала из фартука блокнот, вырвала оттуда листок и что‑то нарисовала. Мужчина взял бумажку, поблагодарил и вышел.

    —  Кто это был, Бони? Что он хотел? — спросил хозяин. Он сидел с калькулятором и кипой счетов за свободным столиком, наблюдая в окно за белой машиной, которая быстро удалялась по шоссе.

    —  Он спросил, как проехать к поместью Лиз Уотерфорд, — сказала барменша.

    —  Уотерфорд, Уотерфорд… — пробормотал хозяин. — А‑а, вспомнил. Вдова лондонского адвоката. А кто он ей? Сын?

    —  Не знаю. Она же совсем одинокая, и к ней никто не ездит, — задумалась барменша. — Мы бы видели ее сына. К тому же разве стал бы он спрашивать дорогу?..

    —  Верно, — согласился управляющий, продолжая разглядывать давно опустевшее шоссе. — Но машина у него, конечно… Высший пилотаж. На моей памяти здесь такие еще не проезжали.

    —  Что за машина?

    —  «Астон‑Мартин». Она стоит двести тысяч фунтов… Он восхищенно покачал головой.

    —  А хоть бы и миллион, — вздохнула барменша, возвращаясь к стойке. — Нам‑то что с этого? Вдруг она издала удивленный возглас.

    —  Что случилось? — хозяин вскинул голову.

    Барменша подняла со стойки новенькую пятидесятифунтовую купюру и стала разглядывать ее на свет.

    —  Похоже, это чаевые, — наконец сказала она. …Двухэтажный каменный дом с увитым плющом фасадом, аккуратно подстриженные лужайки, фруктовый сад, пруд. Дверь открыла немолодая темнокожая служанка.

    —  Вам кого, сэр? — она внимательно посмотрела на пришельца.

    —  Я хотел бы увидеть миссис Уотерфорд, — сказал он. Негритянка взглянула через его плечо на застывший у ворот дорогой автомобиль и пригласила нежданного гостя в холл.

    —  Как вас представить?

    —  Скажите, что… Просто знакомый, из Лондона.

    Через несколько минут из комнаты вышла маленькая, сохранившая стройность пожилая женщина, в брюках и свободной рубашке спортивного покроя. Очки. Аккуратно уложенные седые волосы.

    —  Добрый день, — сказала миссис Уотерфорд, наклонив голову. — Чем могу быть полезной?

    Макс не отвечал. Он смотрел на нее, в памяти мелькало давнее фото, там, где они на фоне Виндзорского дворца… Он узнавал и не узнавал эту постаревшую даму. И совершенно не знал, что сказать. Пауза затягивалась.

    —  Кажется, произошло недоразумение, — миссис Уотерфорд вежливо и сухо улыбнулась. — Вы отрекомендовались моим знакомым из Лондона… Но я вас не знаю. Кто вы?

    Макс уже открыл было рот, чтобы ответить, — когда в распахнутую дверь ворвался темноволосый мальчуган. Он подбежал к Максу и обхватил руками его ногу. Следом быстро вошла красивая молодая женщина.

    —  Ой, простите, — с улыбкой сказала она. — Том выскочил из машины и побежал… Он не может усидеть двух минут на месте. Здравствуйте.

    Но миссис Уотерфорд, кажется, не услышала ее слов. Она во все глаза смотрела на мальчика, довольно выглядывавшего из‑за ног отца. Ее строгое холодное лицо вдруг изменилось, поплыло, словно восковое, глаза покраснели, рот открылся. Маленький Том нахмурил черные брови и, дернув Макса за штанину, спросил:

    —  Па, почему эта старушка так смотрит? Макс взял его на руки.

    —  Это… это ваш сын, мистер? — прозвучал тихий голос миссис Уотерфорд.

    —  Да, — сказал Макс.

    —  Он очень похож на…

    —  Да, мама. У меня сохранилось одно наше старое фото… Когда‑то я был точно таким.

    —  Макс?!

    Миссис Уотерфорд покачнулась. Служанка тут же оказалась рядом, она проводила ее к креслу, но хозяйка уже взяла себя в руки и отказалась садиться. Достав из рубашки платок, протерла зачем‑то очки и снова водрузила их на нос.

    —  Я могла сразу догадаться, — медленно проговорила она. — Ты так похож на своего отца…

    —  А мой сын похож на меня. Ведь так и должно быть, правда?

    —  Да, да… Но это так неожиданно… Я не думала, что когда‑нибудь увижу тебя…

    —  А я всегда на это надеялся. И говорил об этом жене, — он взял за руку молодую женщину. — Правда, Анна?

    —  Да, много раз, — кивнула та. Миссис Уотерфорд на секунду замялась.

    —  Видите ли… м‑мм… — начала она. И осеклась. Все присутствующие, кроме маленького Тома, ощущали скованность и неловкость. Макс вынул что‑то из кармана и мял в кулаке.

    —  Может быть, вы поужинаете у меня? — напряженно спросила миссис Уотерфорд. Макс покачал головой.

    —  Нет. Я заехал только поздороваться.

    —  И все?..

    —  Да. Когда‑то я очень хотел узнать свое настоящее имя, но теперь это не имеет значения… Прощай!

    —  Постой… Постойте… Макс!

    Прижав руки к груди, она смотрела, как Макс со своей семьей направляется по дорожке к стремительной белой машине. Макс разжал ладонь с зажатым в ней бриллиантом и опустил его обратно в карман. Достал пульт управления. С легким жужжанием пригнулась спинка. Макс усадил маленького Тома в закрепленное сзади детское креслице, застегнул ремешок безопасности. Анна, смеясь, подобрала с земли маленькую сандалию.

    Хлопнули дверцы. Машина плавно тронулась с места. Из окна на миссис Уотерфорд смотрел сероглазый мальчуган, как две капли воды похожий на ее сына.

    «Астон‑Мартин» быстро набрал скорость и скрылся вдали.


    * * *


    Ростов‑на‑Дону, 1997 год 

    Подготовлено для публикации в интернете © Илья Тихомиров, последние изменения: 22/VII–2005 г.