Особые литературные тексты

Данил Корецкий

  • Оперативный псевдоним
  • Подставная фигура
  • Оперативный псевдоним–2
  • Трилогия

  • 1. Пешка в большой игре
  • 2. Акция прикрытия
  • 3. Основная операция
  • Дилогия

  • 1. Расписной
  • 2. Татуированная кожа
  • Повести

  • Ведётся розыск
  • Вопреки закону
  • Задержание
  • Привести в исполнение
  • Принцип карате
  • Свой круг 
  • Секретные поручения
  • Смягчающие обстоятельства
  • Свой круг

    Данил Корецкий

     

    БАРКЕНТИНА «КЕЙФ»

    Некоторое время я смотрел в окно на проплывающие мимо лесные пейзажи, включенные непостижимой логикой административно-территориального деления в «условную» городскую черту. Сквозь толстое запыленное стекло окружаю­щий мир казался блеклым и однотонным, и я вдруг это остро почувствовал. Устал?

    Откинувшись на жесткую спинку, достал из портфеля принесенную наконец Вальком пухлую, карманного формата, зачитанную книжку.

    «… Сон этот преследует меня уже много лет: маленький леданец в гру­бом кожаном жилете и смешной островерхой шапке — не под прозрачной крыш­кой холодильной камеры, а в природных условиях, среди прекрасного ланд­шафта, под ярким рыжим солнцем, вышедший из-за голубого холма нам навстречу; устремившийся к нему обреченный Горик и я — ничего не подоз­ревающий, благодушный, с Вяло висящими руками, не успевший…»

    Обожаю фантастику, только книги достать удается редко, да и некогда, так бы и читал целый день, еще бы лечь и вытянуться… Но на следующей станции надо выходить. Людей в вагоне было немного, понятно — будний день, и я расслышал, что сидящие через проход Валек с Петром толкуют о разных республиках и населенных пунктах, окладах и перспективах на жилье, упоминают названия учреждений нашей и смежных систем и горячо об­суждают, стоит ли «надевать погоны», если да, то какие. Дело понятное — после преддипломной практики неминуемо последует распределение.

    Я пересел к ним.

    — Определяйтесь в адвокаты. Лица свободной профессии, а заработки — дай Бог каждому!

    Валентин скривился.

    — Штаны протирать да с каждой мразью за ручку здороваться! Не в деньгах счастье…

    В своем максимализме он был последователен. Суждения — на крайностях, условности — в сторону. Знакомясь, удивил: Валек. Обычно пятикурсники подчеркивают свою зрелость, рекомендуясь по имени-отчеству. Вот Петр — попробуй назови его Петрушей!

    — А ты, Петр, не определился еще?

    — Заработок тоже не последнее дело. А как с подзащитными здороваться — каждый сам выбирает. Но следствие интересней…

    Здравый, рассудительный ответ. Они одногодки, но заметно отличаются уже сейчас. Один — живой, непосредственный, отвечает не задумываясь, не боится обнаружить свое мнение; одет спортивно-небрежно, как большинство сверстников. Другой — степенный, основательный, высказываться не торо­пится, взвешивает слова, прикидывает — придутся ли к месту, понравятся ли; учитывает, что по одежке встречают: туфли, брюки, рубашка — все офи­циально-делового стиля, чуть похолодает — обязательно наденет пиджак и галстук.

    Настрой перед распределением у них вроде бы одинаковый, но я мог с уверенностью сказать — Валек станет следователем или скорее всего сыщи­ком. Петр наверняка займется правовой работой в народном хозяйстве: нач­нет юрисконсультом, со временем возглавит юротдел, а может, поднакопив опыта, переберется в арбитраж или пробьется в коллегию адвокатов. Мало ли где интересней!

    — Собирайтесь, следопыты, не то пропустим остановку!

    Валек пружинисто вскочил, резко откатил дверь в тамбур, первым вып­рыгнул на перрон. Следом и мы спустились на чистую бетонную платформу.

    Пахло свежестью, станция была пуста, только возле кассы девушка в бе­лом передничке продавала мороженое. Через секунду возле нее маячила ры­жая шевелюра, выгоревшая ковбойка и линялые джинсы Валька. Когда мы пе­ребрались через рельсы, он уже шел навстречу с тремя эскимо.

    — Угощайтесь. Оказывается, здесь все знают дачу Золотовых. Нам вот по этой тропинке.

    Валек разведал дорогу правильно, через полчаса мы были у цели. Дача стояла на возвышенности в центре большой поляны и чем-то действительно напоминала стремительный старинный корабль.

    — На что она похожа, ребята?

    — На дачу и похожа, — резонно ответил Валек. — На что же еще?

    — Заметим, на классную дачу, — добавил Петр.

    Мои впечатления могут объясняться тем, что я уже знал, как называли этот загородный особняк Валерий Золотов и его друзья, хотя все же в ли­ниях полутораэтажного дома было что-то неуловимое от очертаний гордых парусников времен адмирала Дрейка. А расположение, приподнятость над ок­ружающей местностью, отчего строение как бы плыло в косых солнечных лу­чах, пронизывающих кроны толстых мачтовых сосен, усиливало эффект. И ко­нечно, за всем этим стояла не удача случайного совпадения ряда обстоя­тельств, а утонченный расчет архитектора.

    Доски двухметрового забора плотно, без щелей, прилегали одна к другой и по прочности, наверное, не уступали частоколу, из-за которого отстре­ливались от пиратов герои «Острова сокровищ». Я усмехнулся наглядности примера ассоциативного мышления.

    Калитка должна была быть незапертой, и точно — бронзовая ручка легко поддалась, и замок открылся.

    Просторный участок оказался изрядно запущенным, хотя видно было, что он знал и лучшие времена. Асфальтовая лента соединяла ворота с гаражом, выложенные кирпичом дорожки вились между пропаханными грядками и мертвы­ми клумбами, огибали здание и обрывались у деревянной баньки, сложенной над маленьким, но на удивление чистым прудом.

    — Нехудо люди живут, крепко, — проговорил Валек. — Отдыхай на приро­де, парься в баньке, в пруду купайся — красота!

    — Адмиральская дача, что ты думаешь, — снисходительно ответил Петр, и по тону его следовало понимать, что он повидал немало подобных дач и удивляться тут особенно нечему. Как я успел заметить, Петр любил подать себя бывалым человеком.

    Зеркальная поверхность пруда притягивала взгляд, и я опустился на корточки у самой воды. Теперь стало видно, как солнечные лучи, преломля­ясь в прозрачном и оттого невидимом жидком стекле, высвечивают бугрис­тое, усыпанное камешками дно. Мягко спланировал сухой лист и завис, чуть поморщив солнечную прозрачность над этой неровной пестрой равниной.

    — У берега — сантиметров двадцать, а в центре — метра полтора, — при­кинул я глубину.

    В одном месте, там, где край водоема захватывала полукруглая тень кроны дерева, образовалась непроглядная чернота, будто скрывающая без­донный омут.

    Еще когда я увидел дачу издали, то подумал, что она напоминает мате­риализацию мечты об уединенном, тихом и спокойном месте, где время не расписано по минутам, не втиснуто во всевозможные планы и графики, не имеет обыкновения скручиваться в тугую пружину, спрессовываясь и убыст­ряя свой бег, когда не ощутимо проскакивает час за часом, день за днем, неделя за неделей, а течет размеренно и неторопливо, как и полагается времени… Где нет неотложных мероприятий, срочных вызовов, нервных, не различающих дня и ночи телефонных звонков, не поддающихся планированию и оттого выбивающих из заранее намеченного ритма происшествий, нет массы важных, ответственных и подлежащих немедленному разрешению вопросов и сотни других дел, делающих каждодневную жизнь бегом в беличьем колесе.

    А сейчас на берегу пруда я убедился, что это и есть то самое место. Здесь в покойной и умиротворяющей тишине можно отключиться от невидимого кабеля связи со своей и областной прокуратурами, дежурной частью мили­ции, следственным изолятором и другими учреждениями, которым ты можешь вдруг срочно понадобиться в любое время суток.

    Здесь можно забыть про сроки следствия и содержания под стражей, вы­пустить из памяти показания многочисленных обвиняемых, подозреваемых, свидетелей, не раздумывать над квалификацией и судебной перспективой дел, не прорабатывать десятки вариантов направлений расследования, не перебирать арсенал тактических приемов для предстоящих допросов… Мож­но, наконец, перевоплотиться и из следователя — важного звена сложного государственного механизма стать просто гражданином Зайцевым Ю. В. И це­лыми днями сидеть в этом уютном местечке и смотреть на зеркальную гладь воды, просто так, бездумно, чтобы освободиться постепенно от миллионов бит самой различной информации: мешанины фактов, событий, фамилий, кли­чек, номеров телефонов и тому подобной белиберды, чтобы этот уголок вы­тянул полученные за все эти годы отрицательные эмоции, последствия нер­вотрепки и пережитых стрессовых ситуаций. Чтобы отдохнул мозг, восстано­вились запасы нервной энергии… И чтобы при этом высоко в синем небе плыли легкие перистые облака…

    Смотрю в небо. Облака на месте. Именно такие, как представлялось.

    Я вновь собрался, для этого пришлось сделать усилие — сказывается, что уже год не был в отпуске и весь этот год работал по большим тяжелым делам.

    — Вперед, гвардейцы! — играя роль этакого неунывающего бодрячка, ок­ликаю задумавшихся ребят. — Осмотр продолжается!

    За банькой стоял огромный ящик, доверху наполненный бутылками из-под портвейна. В гараже тоже обнаружились три набитых бутылками мешка. А в общем осмотр двора ничего не дал.

    Когда мы подошли к входной двери, дача уже не показалась мне местом, где хочется отрешиться от повседневной суеты. Может, оттого, что сургуч­ная печать, придававшая двери казенный вид, предвещала что-то недоброе, а может, просто включился подсознательный механизм, перестраивающий мозг с благодушных отвлеченных размышлений на предстоящую конкретную работу.

    Я без труда нашел в связке нужный ключ и, сорвав печать, толкнул дверь. На первом этаже располагаются службы, кухня, кабинет и зал, а на­верху — спальни и зимняя веранда. Но, переступив порог, мы вначале ока­зались в небольшом холле перед двустворчатой дверью с табличкой «Ка­ют-компания».

    В «кают-компании» стоял спертый плотный воздух, в котором смешивались запахи винного перегара, табачного дыма и перестоявшей еды. Не знаю, как мои спутники, а я уловил в этой сложной смеси еще один компонент. Раньше, до того, как я стал работать на следствии, я думал, что выраже­ние «запах смерти» не более чем красочная метафора, но потом убедился в, обратном. Смерть имеет даже два вида запахов: реально ощутимый обонянием и психологический, воспринимаемый сознанием, создающий особое отношение к месту, которое она посетила. И если первый может отсутствовать, то второй — ее непременный спутник.

    В «кают-компании» запах смерти исходил от грубо начерченного мелом на ковре силуэта, повторяющего контуры распростертого человеческого тела.

    Поскольку я читал протокол, то очень отчетливо представил позу, в ко­торой лежал убитый. Собственно, первичный осмотр места происшествия про­веден толково и грамотно, но он в основном концентрировался на трупе, окружающей обстановке уделено мало внимания, что вполне объяснимо дефи­цитом времени дежурного следователя, которому наступало на пятки очеред­ное происшествие: в большом городе за ночь случается много всякого…

    И все-таки протокол составлен достаточно подробно и полно, в принципе можно было им и ограничиться, но я привык детально изучать места прес­туплений. Вид помещения, количество и расположение комнат, подсобных служб, предметы обстановки — все это имело линейные размеры, вес и тому подобные количественные показатели, но, кроме того, существуют качест­венные характеристики, которые не измеряются рулеткой, не взвешиваются и не найдут отражения ни в одном самом точном протоколе…

    — Начинаем осмотр, — обратился я к своим спутникам. — Поскольку поня­тыми могут быть приглашены любые незаинтересованные в деле граждане, я предлагаю вам выступить в этом качестве. Вы ведь не заинтересованы в де­ле?

    — Ни в малейшей степени! — заверил Петр.

    — Отлично. Права и обязанности понятых вам известны?

    — Конечно, — ответил Валек, Петр согласно кивнул.

    — А раз так, приступаем. Только вначале откройте окна, отбор запахов мы все равно делать не будем — случай не тот, проветрить здесь не поме­шает.

    Легкий сквозняк быстро выдавил на улицу спертый воздух, дышать сразу стало легче. С запахами разделаться просто, нетрудно навести порядок в комнате, убрать тарелки с закисшей пищей, стаканы с остатками спиртного и даже стереть мокрой тряпкой зловещий меловой силуэт.

    Но самая тщательная уборка не поможет избавиться от того, что превра­тило уютную загородную дачу в место происшествия. Теперь это не просто комфортабельное место отдыха, а Дом, имеющий Страшную Тайну, Дом с При­видением. Готов держать пари, что Золотовы продадут дачу, и очень скоро. Недаром на предложение поехать сюда вместе глава семейства ответил кате­горическим отказом: «Что вы, после того, что случилось… Уж вы, пожа­луйста, сами…»

    «Кают-компания» представляла собой просторную светлую комнату. Три мягких кресла, журнальный столик, декоративный электрокамин-бар, магни­тофон. Справа у окна — сервированный на четверых стол.

    — Ну-ка, следопыты, что скажете?

    — Здесь были курящие женщины, — сделал вывод Петр.

    Верно. В пепельнице двадцать два окурка «Мальборо», двенадцать — со следами помады, из них семь скурены до фильтра.

    — А поглубже?

    — Можно подумать, что пили одни люди, а закусывали другие!

    — Точно! Молодец, Валек!

    Бутылки могли служить украшением любого бара. «Камю», «Мартель» — на донышке еще осталось немного пахнущей спиртом жидкости. «Бордо» — здесь тоже что-то плещется. Красивая, под хрусталь, плоская бутылка с черной этикеткой — эта пустая. Две пустые из-под шампанского.

    А вот закуска — другого рода: дешевые консервы, вареная колбаса, ка­бачковая икра, плавленые сырки. Странно.

    — Хозяин — моряк?

    Петр рассматривал большую гравюру — фрегат с туго надутыми парусами, накрененный в лихом галсе, орудийные порты окутаны клубами дыма. На жур­нальном столике искусно выполненная модель парусника, над ним — старин­ный штурвал. Вот и еще атрибут морской романтики, на стене — ножны от кортика. Того самого, что сейчас лежит у меня в сейфе.

    — Хозяин — нет, но кто-то в семье — наверняка. Держи рулетку. Так, от двери — два метра шестьдесят…

    Неожиданно раздался телефонный звонок.

    «Телефон на даче — редкость», — мелькнула мысль, я прошел в кабинет и взял трубку.

    — Все в порядке? — осведомился мужской голос.

    — Да, — ответил я. Действительно, не спрашивать же, что он понимает под «порядком».

    — О'кей. — Раздались гудки. Разговор был окончен.

    Осмотр и составление протокола, планов и схем заняли часа полтора. Дело шло к концу. Я поднялся наверх, заглянул в две маленькие комнатки с кроватями, вышел на веранду. Отсюда открывался умиротворяющий вид на ок­рестный пейзаж, и надо сказать, с приподнятой точки обзора он выглядел еще живописней. А через поляну по направлению к даче шел человек.

    Я отпрянул в глубину веранды, но тут же сообразил, что отсвечивающее на солнце стекло делает меня невидимым.

    Кто же это? Скорее всего кто-то из хозяев, может быть, даже сам Золо­тов-старший. Впрочем, нет. Хотя я беседовал с ним только по телефону и поэтому узнать не смог бы, этот человек гораздо моложе — подобранная фи­гура, резкая отмашка руками… Лица рассмотреть не удавалось, вот подой­дет…

    Но когда незнакомец подошел ближе, забор скрыл его из поля зрения.

    Я спустился вниз и вместе с практикантами вышел на крыльцо, чтобы встретить посетителя. Но прошла минута, другая, третья, а в калитку ник­то не входил.

    — Ну-ка, ребята, посмотрите, куда он делся.

    Оставшись один, я быстро вытащил книжку, плюхнулся в кресло, расслаб­ленно вытянул ноги.

    «… Мы высаживались на Леду последней сменой. Этот факт не был из­вестен никому на Земле, за исключением узкой группы экспертов, получив­ших специальный допуск к отчетам, видеозаписям, образцам и другим мате­риалам, собранным нами и двумя первыми экспедициями. Официально планета считалась необитаемой и непригодной для освоения из-за высокого уровня природного радиационного фона…»

    Что-то отвлекало внимание, я прислушался. Тихий тупой скрежет то про­падал, то появлялся вновь. Жук-древоточец! Я подошел к стене и внима­тельно осмотрел ровную деревянную поверхность. И точно. Одна дырочка, другая, третья… А сколько ходов уже проделано там, внутри? Дача оказа­лась больной…

    Вернулись Валек с Петром.

    — Никого нет, мы все вокруг обегали. Наверное, он куда-то в другое место шел.

    — Может быть, конечно, и в другое. Но тропинка ведет прямо к воротам, больше идти по ней некуда…

    Я сфотографировал все помещения, снял со стены ножны от кортика. Под­чиняясь внезапно пришедшей мысли, отлил в пронумерованные флаконы образ­цы спиртного из экзотических бутылок. Кажется, все, можно дописывать протокол.

    Когда мы вышли на улицу, солнце уже скрылось за деревьями. Я сделал еще пару снимков — общий вид дачи и подходы к ней. Хотелось есть, а предстоял еще обратный путь до станции, потом ожидание электрички, по­том…

    — А почему вы не ездите на машине? — Мысль Петра работала в том же направлении.

    — Потому что на ней ездит прокурор, — дал я исчерпывающий ответ и приготовился к следующему вопросу, но его не последовало. Чувствовалось, что ребята устали.

    Из окна электрички я все время смотрел в левую сторону. Там, за де­ревьями, любили проводить время Валерий с друзьями, и, видно, отдых уда­вался на славу, недаром же они называли дачу «Баркентина «Кейф».

    В названии чувствовалась фантазия, изобретательность, слово «кейф» произносилось правильно, без распространенной ошибки.

    Грамотные, симпатичные, положительные молодые люди с развитым вообра­жением… И тем не менее один из участников вчерашней вечеринки лежит сейчас на холодном каменном столе морга, а другая заперта в душной каме­ре…

    Лес расступился, и я увидел знакомое здание на холме. Оно напомнило мне парусник, идущий ко дну.

    ЭКИПАЖ БАРКЕНТИНЫ

    Тяжелая стальная дверь с лязгом захлопнулась за спиной. Пройдя узкий и глубокий, как колодец, двор, я миновал сводчатую арку и вышел на широ­кий проспект. Здесь светило солнце, катились по своим маршрутам троллей­бусы, проносились автомобили, спешили куда-то прохожие — словом, шла обычная жизнь.

    Изолятор временного содержания (сокращенно — ИВС) находился в глубине двора, и никто из проходящих мимо людей не подозревал, что в какой-ни­будь полусотне метров существует другой мир с круглосуточными электри­ческими лампочками вместо дневного света, со стенами, выкрашенными уны­лого цвета масляной краской, с лязгающими замками и спертым, несмотря на вентиляцию, воздухом, пропитанным тяжелой смесью запахов человеческого пота, карболки и чего-то еще — специфическим камерным духом, который не­возможно истребить даже ежедневной уборкой.

    Допрос, можно сказать, не получился. Марина Вершикова дала показания, подписала протокол, но контакта с ней установить не удалось, не удалось поговорить по душам, когда подследственный не просто рассказывает о со­вершенном, но и проявляет эмоции, отражающие отношение к своим поступ­кам, когда исподволь, незаметно выявляются мотивы преступления и цели, на достижение которых оно было направлено.

    Вершикова все время плакала и сквозь слезы рассказывала, что да, она ударила Петренко кортиком, за что — не помнит, так как была пьяна. Уби­вать не хотела и, как все получилось, сказать не может.

    За размышлениями я незаметно прошагал три квартала до своей конторы. Высокая массивная дверь, лестница, выложенная линолеумом, ступеньки с дюралевыми уголками. Прокурор — хороший хозяин, за десять лет работы здесь он полностью перекроил, перестроил старое запущенное здание, бла­гоустроив его так, чтобы каждый сотрудник имел отдельный кабинет. Потом началась «доводка» — двери с двух сторон обивались дерматином, настилал­ся паркет, обновлялась мебель.

    Другие прокуроры завидовали нашему помещению, удивляясь оборотистости шефа. А он продолжал «шлифовать» свое детище: появились занавески, кар­низы, шторы, паркет регулярно покрывается лаком, ежегодно проводится те­кущий ремонт: побелка, покраска…

    Сейчас наша прокуратура блестит, как пасхальное яичко, так что в зда­ние просто приятно войти. Не всем, конечно, — сотрудникам. Одним словом, созданы все условия для работы. А раз так — можно спросить и за ее вы­полнение. Шеф — великий стратег. И спрашивать он умеет.

    — Юрий Владимирович, а вас Павел Порфирьевич все утро разыскивает, — наверху стояла машинистка Симочка. Она была в новых босоножках, я обра­тил внимание на изящные пальчики с красным педикюром и тут же поймал се­бя на мысли, что мне приятно смотреть на нее.

    Вот тебе и раз! Симочка пришла к нам три года назад, едва достигшей совершеннолетия, этакая упитанная домашняя девочка с круглым миловидным личиком и румяными щеками. Она была трудолюбива, аккуратна и исполни­тельна, быстро вошла в коллектив и стала всеобщей любимицей, но воспри­нималась всеми именно как не знающий жизни несмышленый ребенок, которого можно опекать, угощать шоколадками, расспрашивать о планах на будущее, давать различные советы…

    И этот стереотип отечески-снисходительного отношения к Симочке не претерпел изменений за прошедшие годы, тем более что в котле, в котором все мы варимся, время несется быстро и некогда особенно осматриваться по сторонам и приглядываться друг к другу. И даже когда не так давно я об­ратил внимание, что у нее красивые руки, то не задумался над этим, прос­то сознание отметило еще один воспринятый зрением факт, отложив его в свой объемистый запасник. И вот теперь я заметил, что мне приятно смот­реть на нее.

    — Спасибо, Симочка, сейчас я к нему зайду.

    Она пошла к себе, а я задержался на площадке, глядя вслед. Три года сделали свое дело, и Симочка стала очень симпатичной женщиной с отличной фигурой. И если бы я не был на десять лет старше и женат, я бы с удо­вольствием за ней поухаживал. Интересно, ей говорили, что у нее красивые ноги?

    — Сима! — Она оглянулась уже в конце длинного коридора, и на лице по­явилось выражение преувеличенного внимания — девчоночья манера реагиро­вать на обращение старших.

    — Ты напечатала обвинительное?

    — Да, сейчас принесу.

    Печатала она грамотно, без ошибок, я бегло прочитал документ, подпи­сал все четыре экземпляра и один подшил к оконченному накануне делу. Те­перь можно идти к шефу. Интересно, зачем я ему понадобился?

    Прокурор пребывал в прекрасном расположении духа, это я понял сразу же, как только он ответил на приветствие.

    — Можно направлять в суд. — Я положил перед ним законченное дело.

    — Так-так, — Павел Порфирьевич взглянул на обложку. — Иванцов и Замо­рин, грабеж, две кражи, угон автомобиля и вовлечение несовершеннолетних. Целый букет… Ничего нового не раскопали?

    — Как же, Иванцову добавилось два эпизода квартирных краж, а Заморину — сбыт похищенного. Больше за ними ничего нет — проверял со всех сторон.

    — Хорошо, хорошо… А что, Иванцов так и не признался? — Меня всегда поражала феноменальная память шефа, который не только держал в голове перечень всех дел, находившихся в производстве следователей, но и помнил их суть, ориентировался в обстоятельствах преступлений, знал позиции об­виняемых и свидетелей.

    — Не признался. Ну это дело его — не новичок. На этот раз влепят ему на всю катушку…

    Белов дочитал обвинительное заключение, полистал пухлый том и разма­шисто подписался под словом «утверждаю».

    — А как обстоит дело с убийством на даче Золотовых?

    — Вчера делал дополнительный осмотр, сегодня допрашивал подозревае­мую…

    — Ее фамилия Вершикова, если не ошибаюсь? — Шеф не ошибался и знал это, просто хотел продемонстрировать свою осведомленность и блеснуть па­мятью. — Ну и что она? Признается?

    — Признается-то признается, да как-то странно. Дескать — убила, а как — не помню, по деталям ничего не дает…

    — Это объяснимо — вечеринка, выпивка… В общем-то, дело несложное. Надо в этом месяце и закончить.

    Шеф внимательно разглядывал меня. Он был массивным, внушительного ви­да мужчиной с крупными, простоватыми чертами лица и имел привычку изуча­юще рассматривать собеседника. Один глаз он потерял на войне, протез был подобран умело, и долгое время я не мог определить, какой глаз у него живой, а какой стеклянный, и оттого испытывал неловкость, когда он вот так, в упор, меня рассматривал.

    — И еще вот что. У меня был Золотов-старший…

    Интересно, когда же он успел?

    — …он просил как можно деликатней отнестись к ним. Они уважаемые люди, и так уже травмированы, а тут следствие, повестки, огласка, ну, вы понимаете… Так что постарайтесь как-нибудь помягче. Может быть, вообще не будет необходимости их допрашивать…

    — Такая необходимость уже есть! — Я не любил подобных разговоров.

    — …а если все-таки понадобится, то можно вызвать по телефону, одним словом, поделикатней. Мы же должны внимательно относиться к людям, с по­ниманием…

    Это уже начинались нравоучения, до которых шеф большой охотник. И хо­тя большей частью он говорил банальные вещи, именно потому ему было не­возможно возразить, и, следовательно, он всегда оказывался прав.

    — …проявлять терпимость и такт. Так?

    Он внимательно посмотрел на меня, ожидая подтверждения.

    — Так. — Действительно, что можно еще сказать в ответ? — Я могу идти?

    — Минуту. У меня для вас приятная весть. — Белов торжественно заулы­бался и поднялся из-за стола.

    Я был заинтригован — в нашей работе приятные вести случаются гораздо реже неприятных.

    — Поздравляю вас с очередным классным чином. — Он пожал мне руку и вручил две бумаги — выписку из приказа Генерального о присвоении мне первого класса и поздравление с этим событием от прокурора области, ко­торый желал «крепкого здоровья и успехов в работе».

    — Спасибо, — как можно прочувствованнее ответил я, чтобы не огорчать шефа, и отправился к себе, гордо неся на невидимых петлицах штатского пиджака новенькую, только что полученную звездочку.

    Содержимое служебного сейфа почти всегда приводит следователя в уны­ние. У меня, кроме изрядного количества проверочных материалов, имелось еще семь уголовных дел.

    Несовершеннолетние Акимов и Гоценко — квартирные кражи. Получить ха­рактеристики, справки о стоимости вещей и можно заканчивать.

    Тряпицын — покушение на убийство жены. Составить обвинительное заклю­чение — и в суд.

    Факелов — два разбойных нападения и убийство. Это пойдет в остаток: обвиняемый стационирован для психиатрической экспертизы.

    Я раскладывал дела на две стопки: те, которые можно окончить в этом месяце, и остающиеся на следующий. Обычные папки — некоторые в толстых картонных переплетах коричневого цвета, другие — в мягких бумажных об­ложках, но в каждой — человеческие судьбы, горе, надежды, отчаяние… Впрочем, в данный момент поддаваться эмоциям не стоило: надо было решать производственные вопросы — одним из критериев оценки работы следователя является число выданных «на-гора» дел.

    Рассадина, домоуправ. Взятки за прописку и предоставление служебной жилплощади. Это тоже надолго — действовала она не одна, надо искать соу­частников, кроме установленного эпизода, будут и другие, так что еще ра­ботать и работать.

    Прораб Перов — нарушение правил производства строительных работ. Судьбу дела и самого Перова решает сейчас сложная комплексная эксперти­за, заключение поступит со дня на день.

    Васильцов, Игнатюк, Розанов — бывшие директор, главный инженер и главбух молкомбината. Хищения, злоупотребление служебным положением, приписки… Работы — непочатый край, тоже пойдет в остаток…

    Наконец на свет появилась тоненькая пачка скрепленных листов — пока это все материалы об убийстве на даче Золотовых. Шеф был прав — дело из той категории, которые следователю нужно лишь должным образом задокумен­тировать и оформить, закончить его можно довольно быстро.

    Я набросал план расследования и отпечатал необходимые документы: зап­росы на характеристики всех участников вечеринки, сведения о наличии у них судимостей и постановление о назначении судебно-медицинской экспер­тизы. Обычные вопросы: причина и время наступления смерти, характер и локализация телесных повреждений, причинная связь их с наступившими пос­ледствиями, наличие алкоголя и ядов в крови.

    — Можно? — Дверь кабинета приоткрылась. Одновременно зазвонил теле­фон.

    — Входите. — Я снял трубку.

    — Гражданин Зайцев? — Голос был строгий и официальный. — Вы обвиняе­тесь в том, что скрываете от широкой общественности факт присвоения оче­редного классного чина!

    — Ну ты даешь, Саша! Когда успел разузнать?

    — Уголовный розыск знает все! Что вы можете сказать в свое оправда­ние?

    — Что же мне остается? Только пригласить в гости на завтрашний вечер! — Разговаривая, я рассматривал вошедшую в кабинет девушку.

    — Не могу, завтра иду в засаду, — сказал Крылов своим обычным голо­сом. — Давай послезавтра.

    — А послезавтра я дежурю.

    Блондинка, лет двадцати пяти, короткая стрижка, аккуратно уложенные волосы, красивенькое и какое-то кукольное личико, серый вельветовый са­рафан со множеством ремешков, заклепок, карманчиков, волна дорогой пар­фюмерии. Кто же это у нас? В календаре запись: «12.00 — Марочникова (де­ло Верш.)». Сейчас двенадцать двадцать, опаздывает…

    — Ну вот и поговорили! — Мы оба знали, что загадывать дальше чем на два дня вперед нельзя, мало ли как сложатся обстоятельства. — Тогда при­вет супруге. В конце недели созвонимся.

    — Счастливо, — я положил трубку и указал посетительнице на стул. — Присаживайтесь. Вы, как я понимаю, Марочникова?

    Она удивленно подняла брови.

    — Откуда вы знаете?

    — Паспорт с собой?

    — Принесла, в повестке же написано, — девушка положила документы на стол, и я начал переписывать установочные данные в протокол. Марочникова Галина Васильевна, двадцать три года, образование 10 классов, продавец магазина «Фиалка», незамужем, ранее не судима…

    — Допрашиваетесь в качестве свидетеля; должны говорить правду, за да­чу ложных показаний предусмотрена уголовная ответственность. Распиши­тесь, что предупреждены об этом, — я подвинул свидетельнице протокол.

    — Я всегда говорю правду! — Она округлила глаза и, вновь подняв бро­ви, с укором посмотрела на меня.

    Я подождал, пока она распишется.

    — Теперь расскажите, давно ли знаете Золотова, как часто ездили на его дачу, кто еще там бывал, как проводили время, а потом подробно про последнюю вечеринку.

    Марочникова развела руками.

    — Так много вопросов… Давайте я буду рассказывать все подряд, а ес­ли чего упущу — вы напомните?

    — Ну что ж, давайте так. — Про себя я отметил, что она уверенно дер­жится в кабинете следователя, пожалуй, слишком уверенно для своего воз­раста.

    — Валерку все знают, он парень приметный. И я с ним часто сталкива­лась: в одних местах бываем, в одних компаниях… Так и познакомились: раз вместе время провели, второй — и пошло. Знакомых много и у него, и у меня, постепенно всякая шушера отсеялась, остался узкий круг. Собира­лись, отдыхали… Вначале в городе, у кого-нибудь дома, потом на баркен­тине… Это так дачу Валеркину называли, ну в шутку… У него дедушка был адмирал…

    Свидетельница на мгновение умолкла, выжидающе глянула пустенькими блестящими глазками, ожидая удивления: «Адмирал! Правда? Да что вы гово­рите! Как интересно!» Но я молча ждал, и она обескураженно хлопнула ку­кольными ресничками раз и другой.

    — Да, адмирал… И дача чудесная, знаете, такое уютное место, кругом лес, в общем — красота! Мы приезжали на день-два, человек по шесть, от­дыхали. Музыка классная, вина хорошего выпьем, там запас марочного, им­портного… Танцуем, в баньке паримся… Да, там и финская баня есть!

    — Почему финская? — не выдержал я.

    — А какая же? — Глазки удивленно раскрылись. Ей бы очки — в модной оправе с дымчатыми стеклами… Со временем додумается, не сама — так подскажут…

    — Финская баня, хоть у Валерия спросите…

    — Ну хорошо, продолжайте.

    — Всегда все нормально, ни драк, ни скандалов. Валерка в этом отноше­нии культурный… Да и остальное. Свой круг все же… Если бы Машка это­го морячка не притащила, ничего бы и не было!

    — Давайте по порядку.

    Свидетельница поерзала на жестком протертом стуле, но вряд ли ей ста­ло удобней.

    — Одна пара поехать не смогла — у него какието дела, я с Валерой, да Машка Вершикова привела этого… морячка. И зачем он ей сдался! Только что плавает… Подумаешь, радость! Шмотки и так можно достать… Поужи­нали, музыку послушали, потанцевали. Все нормально. Я пошла наверх спать, а разбудила меня уже милиция. Оказывается — такое дело…

    — Скажите, Марочникова, вы были сильно пьяны в тот вечер?

    — Кто, я?! — Она посмотрела такими изумленными чистыми глазами, что мне должно было стать стыдно за допущенную бестактность. И, может, стало бы, если бы я не читал справку дежурного следователя, в которой черным по белому написано: «Опросить Марочникову не представилось возможным ввиду того, что она находится в сильной степени опьянения».

    — Кто, я?! — повторила она. — Да я вообще больше трех рюмок никогда не пью!

    — Значит, это были вместительные рюмки. — Я показал свидетельнице справку, и она мгновенно перестроилась:

    — В этот вечер и правда немного перебрала. Знаете, коньяк на шампанс­кое…

    — А остальные?

    — Да как вам сказать… Валерка выпил прилично, Машка тоже свою норму выбрала. А морячок — тот сачковал, пропускал часто и коньяка почти не пил. Говорил, ему с утра идти куда-то надо…

    — О чем вы разговаривали?

    — Сейчас разве вспомнишь? Обычный треп. Анекдоты, побасенки всякие…

    — Не ссорились?

    — Нет, что вы! Какие там ссоры! Все чинно-благородно.

    — Чинно-благородно! Прямо тишь да гладь! Как же в столь благочинной компании могло произойти убийство?

    — Ну уж убийство! Несчастный случай вышел… Может, баловались по пьянке, он и напоролся случайно?

    — Вы Вершикову хорошо знаете?

    — Да вроде… Подружками были! Развлекались вместе, то да се… Она баба компанейская, веселая. Но с вывертами. Никогда не знаешь, что выки­нет. Бывает, сядет ни с того ни с сего в угол — все танцуют, а у нее глаза на мокром месте. Что у человека внутри — разве ж узнаешь? Чужая душа — потемки…

    — А Золотова?

    — Валерку знаю неплохо.

    — Какие у вас с ним отношения?

    — Ну ясно какие! Неужели не понятно?

    Мне было понятно, но допрос тем и отличается от обычного разговора, что в протокол вносятся не догадки, умозаключения и намеки, а слова, прямо и недвусмысленно высказанные собеседником. Хотя бывает, что доби­ваться этих прямых слов несколько неудобно. Но ничего не поделаешь.

    — Признаться, не понятно, — я выжидающе смотрел на Марочникову.

    Она досадливо поморщилась и передернула плечами.

    — Ну, живу я с ним. Что такого — мне не шестнадцать лет. Надеюсь, в протокол вы этого записывать не будете?

    — Придется записать. Как и все, о чем мы говорим. Так что собой представляет Золотов?

    — Нормальный парень. Пофорсить, правда, любит, как же — адмиральский внук! А так — ничего…

    — Ничего? И это все, что вы можете сказать о близком человеке?

    — Я же не тост за него поднимаю! Хватит и этого. Чем меньше говоришь следователю — тем лучше.

    — Вот как? Интересная мысль. Кто вам ее подсказал?

    — Сама не маленькая.

    Марочникова неторопливо прочитала протокол.

    — Правильно записано?

    — Правильно. Только вот стиль, — она неодобрительно покачала головой.

    — Сделайте скидку на то, что это все-таки не роман, — я не нашелся, чтобы ответить более хлестко и сразу поставить ее на место, да и немуд­рено: впервые свидетель обращает внимание на стиль протокола.

    — Да, это явно не роман, — Марочникова расписалась, стрельнула глаз­ками, странновато улыбнулась. — А жаль.

    Она вышла так стремительно, что я не успел спросить, чего ей, собственно, жаль, и это неуместное сейчас слово осталось висеть в возду­хе.

    Дверь снова раскрылась. Оказывается, практиканты терпеливо ждали в коридоре.

    — Почему не зашли?

    — Чего соваться, — пробурчал Валек. — Мало ли о чем у вас разговор. Сунешься — настрой собьешь!

    Молодец, понимает! Валек нравился мне все больше. Учились они одина­ково хорошо, но, в отличие от Петра, он много читал, участвовал в рейдах комсомольского оперотряда, схватывался с хулиганами. И ум у него более живой и гибкий.

    Петр выложил на стол несколько бумаг.

    — В общей сложности эти гаврики украли на три с половиной тысячи, об­чистили восемь квартир. А вот характеристики: Акимов — сущий ангел, Го­ценко тоже, но с приводами за хулиганство! Как же так?

    Я улыбнулся.

    — Обычное дело. Жадность, жестокость, подлость проявляются в преступ­лениях, в повседневной жизни их скрывают или по крайней мере не афиширу­ют. Вот и читаешь о злостном хулигане: нарушений трудовой дисциплины не допускал, сменные задания выполнял, активно участвовал в общественной жизни. А начинаешь проверять — вранье! Опаздывал, пьяным заявлялся, ка­кая там общественная жизнь — разве что взносы платил с боем! Почему врут? Иначе вопрос: а где вы раньше были, почему не перевоспитывали?

    — Ну хулиган весь на виду, — вмешался Валек. — Он и дома такой, и на работе не особенно маскируется. Птицу видно по полету. А вот вы про ди­ректора молкомбината рассказывали. Он-то не пьянствует, не дебоширит, на работу вовремя приходит, в инстанции ездит, прием по личным вопросам ве­дет. И ворует потихоньку! Что про него в характеристике напишут?

    — Могу показать.

    Я отпер сейф, достал дело Васильцова, нашел характеристику.

    — Ознакомься.

    Валек прочел, скривил губы.

    — Как представление к награде. Псевдос первой ступени…

    — Кто-кто?

    — Еще не прочли мою книжку?

    Я покачал головой.

    — Ну ладно. Но здесь-то характеристика правильная? Без вранья?

    — Пока не знаю, следствие не закончено. Случается, расхититель и взя­точник маскируются — комар носа не подточит! Но чаще по-другому бывает: проявляет человечек свою червоточинку. Ведь если он дурак, то как сможет под умного сработать? Если демагог, приспособленец, трус — этого тоже не скроешь, видят и подчиненные, и те, кто вокруг, и кто повыше… Но как-то не принято в характеристиках писать — дурак, бесчестный, лгун. Нет явного криминала или аморалки, значит, хороший!

    Ребята слушали внимательно, я поймал себя на том, что «завелся».

    — Вот и получается, по характеристикам обвиняемый — один человек, по содеянному — совсем другой. Как судить — по словам или делам? То-то!

    Я просмотрел принесенные практикантами документы.

    Справки о размере ущерба, характеристики, все с подписями, печатями, полный ажур. Можно заканчивать дело.

    — Знаете, ребята, у нас много лет выдвигают предложение — ввести тех­нических помощников следователя. Когда приходят практиканты, я чувствую, что это необходимо сделать чем скорее, тем лучше. Вы экономите уйму вре­мени!

    Валек улыбнулся, Петр настороженно ждал продолжения.

    — Сейчас прочтете один документ и переключитесь на новое дело.

    Я дал им план расследования дела Вершиковой и, когда прочитали, спро­сил:

    — Ясны ваши задачи?

    — Яснее некуда. Отнести запросы, принести характеристики, получить справки, сходить, спросить… Работенка для курьера. — Петр не скрывал разочарования. Вот так всегда.

    — А ты как представлял? — Впрочем, я знаю, как он представлял работу следователя. Обыски, засады, задержания… Романтика!

    — Да уж по-другому. Разве это следствие? Что тут расследовать? Все и так ясно! Допросил свидетелей, предъявил обвинение — и в суд. ЭВМ с та­кой работой легко справится. Разве не так?

    Это он загнул. ЭВМ, наверное, можно было бы применять по очевидным делам, где нужно только придать уже имеющимся материалам процессуальную форму, оценить и проанализировать доказательства, подобрать соответству­ющую статью кодекса. Все это машина может. Но как быть с житейским опы­том, интуитивными предположениями, внутренним убеждением и другими, не поддающимися программированию категориями?

    Иногда непроизвольная улыбка, нервный прищур, подрагивание пальцев, настороженный взгляд и еще десятки незначительных примет, которые не за­фиксируешь в протоколе и уж тем более не перенесешь на перфоленту, меня­ли направление расследования. А неожиданные догадки, необъяснимое озаре­ние, выводящее на верный путь…

    Заканчивая университет, я писал диплом о построении следственных вер­сий, в одном из параграфов как раз и приводились доводы против теории, что следствие может вести соответствующе запрограммированная машина. Но только поработав, пропуская через свой мозг массу информации, из которой едва ли десятая часть попадет на листы дела, а остальная лишь помогает выбрать правильную тактику и определить нужную позицию, выработать то самое внутреннее убеждение, без которого просто не сможешь продраться сквозь чащу препятствий на пути к истине, я понял это до конца. Петр то­же поймет, но поймет, как говорится, «испытав на своей шкуре», словами тут ничего не объяснишь.

    — Не совсем так, Петруша. К тому же ЭВМ пока еще очень дорогие. Так что придется тебе за них отдуваться!

    И я вручил ребятам пачку запросов.

    Золотов Валерий Федорович, 29 лет, образование высшее педагогическое, работает в горкоммунхозе, инженер по озеленению, холост, не судим… Среднего роста, полный, лицо обрюзгшее, морщинистый лоб — выглядит он гораздо старше своих лет. В облике что-то бульдожье: нижняя челюсть вы­дается вперед, оттопыривая толстую губу; большие уши, мягкие, будто от­висшие; круглые коричневые глаза.

    Модная белая сорочка, из-под пристегнутых перламутровыми пуговицами уголков воротничка сбегает бордовый галстук с золотой монограммой — бе­зупречный наряд респектабельного джентльмена, если не знать, что на скрытой столом части тела — джинсы, клетчатые красно-синие носки и ужас­но шикарные красные босоножки. Будто верхняя и нижняя части костюма при­надлежат разным людям.

    — Вы же сами прекрасно понимаете, что для меня это полная неожидан­ность!

    Он старается держаться солидно, но не совсем удается — нервничает, а оттого делает много ненужных движений: поминутно вытирает лоб большим клетчатым платком, обмахивается им, смотрит на часы, достает и прячет обратно в пачку сигарету.

    Мы беседуем уже почти час. Он очень внимательно выслушивает вопросы, понимающе кивает головой, с готовностью отвечает, но чрезмерно многосло­вен, часто сбивается с мысли, отвлекается на мелочи, второстепенные де­тали и выжидающе смотрит на меня, ожидая знака или жеста, поощряющего его к дальнейшему повествованию.

    Несколько раз он, как бы к слову, вспомнил своего дедушку-адмирала, между делом небрежно назвал по имени нескольких известных в городе лю­дей, давая понять, что он с ними на короткой ноге. Через каждые три-че­тыре фразы совершенно не к месту упоминал горисполком и другие городские организации, подчеркивая, что вхож туда запросто.

    И то, что Золотов таким примитивным способом пытается произвести впе­чатление на столь искушенного собеседника, как следователь прокуратуры, выдавало в нем человека недалекого. По существу дела он фактически ниче­го не сообщил.

    — Все шло нормально, послушали музыку — я записал последние диски, еще ни у кого нет… Выпили, у меня хороший бар — «Камю», «Бордо»… Га­ле стало нехорошо, не надо было коньяк с шампанским мешать, я отвел ее наверх, слышу — Маринка кричит. Сбегаю в «кают-компанию», — Золотов ис­пуганно выпучил глаза, — она в истерике, а Федор — на полу! Вначале ду­мал, это он спьяну, гляжу — в сердце кортик…

    Золотов перевел дух и снова вытер вспотевший лоб.

    — Это же надо… В моем доме… Ну скажите, мне это надо? — Он заис­кивающе посмотрел на меня, ожидая сочувствия и ободрения, мол, конечно, вам это не надо, но не волнуйтесь, вы же не виноваты…

    Сочувствия не последовало, и он, сокрушенно вздохнув, продолжил:

    — Тогда я позвонил в «Скорую помощь», они вызвали милицию — заверте­лось. Конечно, неприятно: допросы, осмотры, понятые, одним словом, скан­дал…

    — Почему вы заявили, что произошел несчастный случай и Петренко сам напоролся на кортик?

    — Так я ж, когда звонил, так и думал. А потом Маринка рассказала, что это она его…

    — За что же?

    — Да разве ее поймешь? Ревела все время, толком ничего не добился. Полез он к ней, что ли… А вам она разве не объяснила?

    В этот момент мне не понравился его взгляд, настороженный и цепкий, не соответствующий растерянной позе и недоумевающему лицу.

    — Что вы можете сказать о своих гостях? — Я сделал вид, что не обра­тил внимания на вопрос, и Золотов не переспросил.

    — Люди как люди, — он сделал неопределенный жест.

    — Подробней, пожалуйста.

    — Да я их мало знаю. Разве что Галку… — Я понял, что Марочникова проинформировала своего друга, о чем мы с ней говорили. — Маринка — ее подружка, но встречался я с ней раз пять, и все больше в компаниях. Зна­ете, толчешься в своем кругу… Перебросимся словами, потанцуем — и все… С Петренко — можно считать, шапочное знакомство. Но, по-моему, по женской части он любитель: смотрел на Маринку, как коршун на цыпленка… А там кто его знает!

    — Как же вы собрались под одной крышей — четыре малознакомых челове­ка?

    — Да так… От скуки. И потом, знаете, как бывает: я — с Галкой, она позвала подругу, а та привела своего парня… Так сказать, четверо в од­ной лодке… Мне не жалко, дача большая, места всем хватит, думал, ком­панией будет веселей. — Золотов опять печально улыбнулся, приглашая к ответной понимающей улыбке. — А вышло вон как…

    — А что вы называете «своим кругом»? — Я не удержался от вопроса, ко­торый хотел задать еще Марочниковой.

    — Ну, — Золотов задумчиво склонил голову, пощелкал пальцами, подбирая нужные слова. — Это люди с одними интересами, сходными наклонностями, похожими привычками. Которым есть о чем говорить, приятно общаться, про­водить время…

    — Друзья, что ли? Но почему тогда вы так мало знаете о своих друзьях?

    Золотов демонстративно поморщился.

    — Ну почему обязательно друзья? Экипаж баркентины «Кейф». Встрети­лись, отошли от надоевшего берега, с его обязанностями, заботами, хлопо­тами, работами… Видите, даже в рифму — я балуюсь стишатами на досу­ге… И поплыли по морю развлечений, отдыха и удовольствий. Вот и все!

    Он обрадованно щелкнул пальцами, будто ухватил удачную мысль.

    — Вот у вас уйма знакомых милиционеров, следователей, судей. Но не все же они ваши друзья? И не о всех вы много знаете!

    — Это профессиональная сфера. А что общего между озеленителем Золото­вым, продавщицей парфюмерного магазина Марочниковой, маникюршей Вершико­вой и моряком торгового флота Петренко?

    — Федун у нас человек случайный.

    Золотов запнулся, мне показалось, что фраза вырвалась непроизвольно и сейчас он об этом жалеет.

    — Хорошо, остаетесь вы, Марочникова, Вершикова. Что вас объединяет? Какие интересы, наклонности, привычки?

    Золотов улыбнулся, на этот раз не печально, а весело и добродушно.

    — Так сразу разве ответишь? Отношения между людьми — материя слож­ная… Но для меня интересная. Я люблю пофилософствовать, заглянуть в суть вещей. Как-нибудь можем побеседовать, но не в такой строгой обста­новке…

    Он улыбнулся еще шире, обнажив сильно выступающие клыки.

    — Когда все эти формальности закончатся, с удовольствием вернусь к нашему разговору. Помню, в институте…

    — Кстати, а почему вы по специальности не работаете? — перебил я его излияния.

    — Вечный вопрос! — Золотов стер с губ улыбку. — А зачем? Деньги те же, сам за себя ответчик, за тридцать оболтусов голова не болит. Показа­телей глупых с тебя не спрашивают — успеваемость, посещаемость, дисцип­лина, план по макулатуре. И сам себе хозяин — не привязан к классу целы­ми днями напролет.

    Подписав протокол, он направился к двери, но внезапно вернулся, будто забыл что-то на моем столе.

    Оказалось — наоборот, хотел оставить.

    — Вы не могли бы передать это Вершиковой?

    На стекло легла яркая пачка сигарет «Мальборо». Такие окурки я изъял с места происшествия.

    — Фирменные, — пояснил Золотов. — Марина их очень любит, а достать почти невозможно.

    — Как же вам удается?

    В тоне вопроса отчетливо проявилась неприязнь к свидетелю. Плохо. Непрофессионально.

    Но добродушный рубаха-парень Валерий Золотов ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

    — Только не подозревайте меня в связях с заграницей, — он шутливо поднял растопыренные ладони. На безымянном пальце левой руки туго сидел массивный перстень. — Просто я знаю людей, через которых можно раздобыть хорошие сигареты… Да и другую мелочь: очки, авторучки, зажигалки…

    — Спекулянтов?

    — Ну что вы! — обиделся оскорбленный в лучших чувствах порядочный че­ловек Валерий Федорович Золотов. — Нельзя же всех под одну гребенку? Есть моряки, летчики, журналисты, выезжающие за рубеж… Да и дипломаты! Мои друзья часто возглавляют делегации, туристские группы. Естественно, привозят сувениры, естественно, их дарят! Разве это противозаконно? Или аморально?

    — Успокойтесь, я не хотел вас обидеть.

    Пришлось сделать усилие над собой, чтобы произнести эту фразу, но она подействовала: не помнящий обид Валерка Золотов мгновенно успокоился и вновь разулыбался.

    — Да ничего, всяко бывает. Отдайте, пожалуйста, Маринке, покурит, расслабится. Ей сейчас тяжело… И передайте, если можно, привет. Дес­кать, спрашивал о здоровье, беспокоился. Девчонке будет приятно. А под­держка ей сейчас нужна, ой как нужна…

    Скорбно склонив голову, Золотев вышел из кабинета. Я потянулся, встал, размялся, похрустел пальцами, затекшими от авторучки. Несколько минут поболтал по телефону с женой. Походил из угла в угол, от сейфа к окну и обратно — шесть шагов в каждую сторону.

    Было тихо, только с улицы доносился детский гомон и стишки, которые я уже давно выучил наизусть: «Гуси, гуси, га-га-га! Есть хотите? Да-да-да! Ну летите. Серый волк под горой не пускает нас домой!»

    Под окном был детский сад, и если чуть подвинуть стул влево, то прямо из-за стола можно увидеть песочницу, грибочки и маленьких, беспокойных и шумливых обитателей этого малышиного царства.

    Работать не хотелось. Я вернулся к столу, выдвинул средний ящик, спрятал в него раскрытую книжку. Белов потерял бы дар речи от столь во­пиющего нарушения трудовой дисциплины!

    «… Но восемь блокирующих спутников на стационарных орбитах — бесп­рецедентная мера, принятая на закрытом заседании Чрезвычайного Совета, — красноречиво сообщали осведомленному человеку, что дело не в радиации, а в более серьезной опасности, представляющей угрозу разумной жизни во всей Галактике, ни больше ни меньше! Горик, подобно многим, в эту опас­ность не верил и чуть не поплатился — я вытащил его, можно сказать, из-за черты…»

    Я захлопнул ящик. Интересно, но удовольствия от такого чтения — ника­кого.

    Давая отдых зрению, я закрыл глаза и увидел кукольно-красивую Мароч­никову, опухшую от слез растрепанную Вершикову, пытающегося произвести впечатление респектабельного человека Валерия Золотова.

    Он мало похож на заботливого друга, еще меньше — на бескорыстного утешителя. А если отбросить чушь про дарящих сувениры дипломатов, то фирменная пачка «Мальборо» стоит у спекулянтов от пяти до семи рублей — в зависимости от насыщенности рынка. Таковы факты.

    Я открыл правый ящик, среди сломанных авторучек, линеек, карандашей, ластиков и целой кучи всякой ерунды, разобраться с которой смогу только в очередной субботник, нашел черную каплю складывающейся семикратной лу­пы и только после этого взял оставленную Золотовым пачку.

    Резко прозвенел телефонный звонок. Сдержав нехорошие слова, я поднял трубку.

    — Зайцев!

    — Приветствую, Юрий Владимирович! Как живздоров?

    На проводе был майор Фролов — замнач райотдела, курирующий уголовный розыск.

    — Твоими молитвами, Степан Сергеевич, — рассеянно ответил я, не отры­ваясь от линзы.

    — Опять без ножа режешь? Месяц ведь заканчивается!

    Жалобный тон у Фролова не получался, но старался он от души.

    — Вершиковой обвинение не предъявлено, потому карточку на лицо, со­вершившее преступление, выставить не могу, — монотонно пробубнил я, ведя увеличительное стекло вдоль склейки целлофана.

    — Ну а в какое положение ты нас ставишь? Статкарточки нет, значит, на районе висит нераскрытое убийство! Да с меня голову снимут! А за что? Подозреваемая-то у тебя в камере! К чему же бюрократизм разводить?

    Дальнейший разговор известен наперед: «Не бюрократизм, а соблюдение соцзаконности… — Формализм — не законность… — Процентомания — тем более… — У нас общие цели… — Прокуратура не отстаивает ведомственные интересы…» И т.д, и т.п.

    — Извини, Степан Сергеевич, потом поговорим: у меня люди.

    Линия склейки была ровная, без задиров… Ни заусениц, ни царапин, целлофан прилегает ровно, ни складочки, ни морщинки.

    Похоже, пачку не вскрывали. Я сложил лупу, бросил на место. Повертел сигареты, щелкнул ногтем, чуть было не понюхал. Прошел в смежную с каби­нетом длинную, кишкой, изрядно захламленную комнату, отыскал ультрафио­летовую лампу, выключил верхний свет.

    Или вскрывали, но чрезвычайно искусно. Сейчас посмотрим…

    Поднес пачку «Мальборо» к тусклому синему пятну. Синими, как у утоп­ленника, руками повертел ее так и этак, снова этак и опять так. Флюорес­ценция — признак свежести клея — не появлялась.

    Вышел из пропыленной комнатки, постоял, щурясь на дневной свет, у ок­на, прогулялся из угла в угол, снова сел за стол, лезвием аккуратно вскрыл целлофановую склейку, осторожно освободил пачку, открыл, высыпал сигареты перед собой на стекло. Длинной тонкой иглой проколол каждую от среза до фильтра. Где-то на восьмой или девятой пришло ощущение, что за­нимаюсь ерундой, но, как всегда, довел дело до конца.

    И ощутил стыд.

    Не оттого, что добрых тридцать минут провозился с невинными сигарета­ми, это, в конце концов, моя обязанность: передача подследственному, да еще подозреваемому в убийстве, не шутка — вдруг там записочка на папи­росной бумаге, которая перевернет следствие с ног на голову, или па­ра-тройка сильнодействующих пилюль, или еще что-то подобное, в практике всякое бывало…

    А стыдно стало за ожидание, что обязательно найду нечто запрещенное, за уверенность, что не потратит Валерий Золотов пять рублей просто так, за здорово живешь, что не способен он заботиться бескорыстно о другом человеке.

    За плохие мысли стыдно стало, ибо плохо о других думают только сквер­ные люди, и не оправдаешься, что, мол, следователь постоянно в дерьме копается, оттого ему всюду гадость мерещится…

    Ладно, самобичеванием тоже увлекаться нельзя, а то недолго впасть в другую крайность, когда законченного подлеца под лакированной маской не распознаешь… А они маскироваться горазды, особенно если соберутся с себе подобными и станут вкруговую, в свой круг, со своими нормами и пра­вилами, своей моралью и своими законами.

    Свой круг… Марочникова, Вершикова, Золотов. Что же между ними обще­го? И что произошло там, на загородной даче?

    Странное дело — допрошены все очевидцы трагедии, но никаких новых обстоятельств по сравнению со вчерашним днем, когда я располагал только первичным материалом, не прибавилось. Факт убийства налицо, есть труп, есть признание убийцы. Но обстоятельства и причины преступления по-преж­нему непонятны. Неясно и многое другое в этой истории… Но путей вос­полнить пробелы уже нет: все, кого можно допросить, допрошены. Впрочем, остался еще один свидетель…

    Кортик был устаревшего образца и напоминал католический крест. Чешуй­чатые ножны, резные перекрестья и набалдашник. В свое время он, сверкая бронзой, висел у бедра какого-нибудь флотского офицера и, болтаясь в такт ходьбе, придавал особый шик морской форме. Сейчас все металлические детали покрылись слоем патины, витая костяная ручка потускнела и подер­нулась сеткой мельчайших трещинок. Проволочный шнур, повторяющий извивы рукояти, тоже потемнел, выцвела перевязь. И этот налет старины придавал кортику вид дорогой антикварной вещи.

    Я нажал едва заметную в рельефных выпуклостях перекрестья кнопку зам­ка и потянул рукоятку, освобождая блестящую сталь, лишь в нескольких местах тронутую мелкими точками коррозии. Обоюдоострый ромбический кли­нок с обеих сторон покрывал тонкий узор травленого рисунка — парусники, перевитый канатом якорь, затейливая вязь сложного орнамента. Кружево травления нанесено мастерски, так что даже продольные выемки — долы — не искажали изображения. Красивая отделка, изящная форма, продуманные про­порции клинка и рукояти, искусная резьба… В таком сочетании стали, кости и бронзы эстетическая функция вытеснила утилитарную, эта привлека­тельная вещица воспринималась как украшение, произведение искусства, а не оружие…

    Хищные финские ножи, изогнутые с восточным коварством клыки, удалые кинжалы, грубо-прямолинейные тесаки и штыки не оставляют сомнений в сво­ем целевом назначении. Кортик — другое дело. Потомки итальянских стиле­тов, тонких и острых, как иголки, способные проскользнуть в невидимую глазу щелочку доспехов, они превратились в оригинальную деталь форменно­го костюма, в символ офицерской чести. Честь и оружие — эти понятия тес­но переплетались во все времена. А вот оружие чести и орудие убийства — категории несовместимые.

    Через мой сейф прошло множество кухонных ножей с нелепыми округлыми ручками и криво сточенными от длительного употребления лезвиями, десятки тупых зазубренных топоров, ржавых молотков и других привычных и как буд­то бы безобидных бытовых предметов, использованных вопреки изначальному предназначению для того, чтобы грубым металлом оборвать чью-то жизнь.

    Но кортик при таких печальных обстоятельствах попал сюда впервые. На клинке не осталось криминальных следов: благородная сталь отталкивает жидкость, и она скатывается каплями, но, если присмотреться, в углубле­ниях рисунка увидишь бурые разводы.

    А вот почему эксперт не обнаружил пальцевых отпечатков? Не вытирала же Вершикова рукоятку! При случайном убийстве следы не уничтожаются.

    Впрочем, потожировые паутинки папиллярных узоров хотя и красноречи­вые, но весьма непрочные свидетели, их надо специально сохранять, зак­реплять, фиксировать. А в сумятице экстренной помощи было не до того, кортик вынули из раны, он лежал на ковре, следы вполне могли стереться о ворс…

    Ладно. Когда придут практиканты, составлю протокол осмотра, и можно будет считать, что допрошены все очевидцы преступления.

    С начала следующего дня я занялся текущими делами. Напечатал обвини­тельное заключение по делу Тряпицына, подшил его, заполнил карточки ста­тотчетности и пошел к прокурору.

    В приемной худая и томная завканцелярией Маргарита с густо подведен­ными глазами и жгучим черным локоном, лежащим полукольцом на меловой ще­ке, вручила мне свежую почту.

    У шефа сидел начальник райотдела, и я воспользовался паузой, чтобы просмотреть полученные бумаги. Среди них был акт строительной эксперти­зы, я не стал читать его, а сразу заглянул в заключение.

    Высокая двойная дверь резко распахнулась, и в приемную вышел грузный и шумный подполковник Молоков.

    — Кого я вижу! Здравствуй, Юра! — как всегда радостно удивился он, словно встретил вдруг близкого человека в самом неожиданном месте.

    Когда-то мне казалось, что столь бурное приветствие есть проявление открытого дружелюбного характера, и молодому следователю было лестно та­кое радушие. Узнав Молокова поближе, я обнаружил, что он человек далеко не простой, отнюдь не восторженный, с довольно тяжелым и крутым нравом. А роль компанейского, душа нараспашку, парня — неустранимый стереотип, выработанный двадцатью годами оперативного стажа: умение сходиться с людьми, располагая их к себе с первой минуты, является обязательным ка­чеством хорошего сыщика.

    Не выпуская моей руки из широченной ладони и продолжая радостно улы­баться, Молоков отступал в угол, пока мы не оказались скрытыми от посто­ронних глаз за огромным металлическим шкафом с вещдоками.

    Я знал, что Молоков хочет сказать, но он был профессионалом и начал не с того.

    — По молкомбинату у нас появились интересные факты: оказывается, Иг­натюк организовал в тарном цехе подпольный участок — штамповали крышки для консервирования! Васильцов выбивал жесть сверх фондов, непонятно по­ка, как списывали… В общем, свяжись с Грибовым.

    Грибов был начальником ОБХСС.

    — Хорошо, спасибо…

    Я отвечал механически, прокручивая последствия для дела от новых дан­ных. Дополнительная документальная ревизия, очередное продление сроков следствия, выход на «левую» жесть… Это только то, что лежит на поверх­ности!

    — Да, кстати, совсем забыл!

    Выбрав подходящий момент, Молоков хлопнул себя по высокому, с залыси­нами, лбу.

    — Там, видно, Фролов чего-то недопонял, но он сказал, что ты не соби­раешься до конца месяца предъявлять обвинение Вершиковой…

    — Посмотрим. — Не оценив дипломатической гибкости собеседника, я толкнул высокую, обитую новеньким дерматином дверь и уже в затемненном тамбуре сообразил, что даже не попрощался с Молоковым — настолько он озаботил меня своим сообщением.

    Белов сидел, закопавшись в бумаги, и время от времени делал какие-то пометки большой синей ручкой.

    — Дело Тряпицына, Павел Порфирьевич, — ответил я на его вопроси­тельный взгляд.

    — Хорошо, — Белов достал листок учета дел, находящихся в производстве следователей, и поставил птичку. — А что у вас с другими делами? Имейте в виду, по молкомбинату вскрылись новые факты, объем работы большой, на­до расчищаться!

    — Акимов и Гоценко — окончено, подошью, составлю обвинительное… Сейчас вот поступила экспертиза по Перову…

    — Ну-ну, — оживился Белов. — И что там? Помню, он ссылался на плохой цемент.

    — Причина катастрофы в несоблюдении технологии кладки. Качество це­мента нормальное…

    — Значит, его доводы опровергнуты… — Он задумчиво забарабанил пальцами по столу.

    — Да, теперь надо решать…

    — А что решать? Арестуйте — и под суд! — В голосе Белова появились резкие нотки.

    — Арестовать?

    — А чему вы удивляетесь? Преступление серьезное, повлекло тяжкие пос­ледствия!

    — Да жалко… У него ребенок маленький. Нарушение правил строительных работ — неосторожность…

    — Жа-а-лко, — протянул прокурор. — Вот эта наша жалость и приводит к уголовным делам. Его надо было давно с работы уволить, так нет, жалели! Старается, мол, и человек хороший. Так и взращивается безответственность и некомпетентность. Хороший человек — это не профессия. Расплодили «хо­роших людей»! И результаты налицо. А у погибшего, кстати, тоже дети, двое! Их вам не жалко? — Белов сделал короткую паузу и решительно руба­нул ладонью воздух. — Предъявляйте обвинение и берите под стражу! Письменное указание давать нужно?

    — Нет. — Шеф опять был кругом прав.

    — Значит, с этим решено, до конца месяца пойдет в суд. — Белов сделал еще одну пометку. — А что с делом Вершиковой? Молоков жаловался, будто мудрите, отчетность им портите, раскрываемость снижаете…

    Я знал, что Молоков не жалуется, но шеф любил обострять ситуации.

    — …Разве мало оснований для предъявления обвинения?

    — Да вроде достаточно, — я пожал плечами. — Но с другой стороны — свидетели ничего не видели, прямых улик нет, сама Вершикова дает путаные показания. Иногда мне кажется… В общем, не похоже, чтобы она просто так, без причины совершила убийство.

    — Э, Юрий Владимирович, признаться, такого от вас не ожидал, — с уко­ром проговорил прокурор и усмехнулся.

    — Чего «такого»?

    — Такого мальчишества, даже, извините, дилетантства. «Кажется, навер­ное, не похоже…» Да разве это следственные категории? Вы же профессио­нал и должны оперировать только фактами. Фактами! Сколько преступлений совершается практически безмотивно, по пьянке, когда не только причины нет, но и повод-то пустяковый! Или вы первый год на следствии?

    Он был прав.

    — Где вы видели убийство при свидетелях, с изобилием прямых улик? Не­очевидные преступления доказываются всегда на косвенных, и они ничуть не хуже, даже прочнее, вы это знаете из теории, но с косвенными доказа­тельствами труднее работать!

    — Убедили, — попытался я прервать аутодафе, но не тут-то было.

    — Искусство следователя, я имею в виду хорошего следователя, — нраво­учительно продолжал прокурор, — в том и состоит, чтобы уметь интуитивные догадки превращать в доказательства. А все эти голые сомнения… — Он махнул рукой. — Грош им цена.

    Белов хлопнул ладонью по столу, как бы вбивая беспочвенные сомнения в полированную столешницу.

    — Предъявите Вершиковой обвинение, допросите тщательно, подробно, постарайтесь установить психологический контакт, пусть она вспомнит мельчайшие детали происшедшего. И все станет понятно и бесспорно. И кон­чайте дело, нечего тут мудрить.

    Все было ясно. Я вел себя как неопытный стажер, еще не распрощавшийся со студенческой инфантильностью, и Белов недвусмысленно указал на это. Хорошо еще, что он не знает, как я потрошил сигареты!

    Я достал план расследования. Почти против всех пунктов стояли «птич­ки» — выполнено. Что еще остается? Получить документы, характеризующие участников дела, — запросы посланы, подождем. Истребовать акт судеб­но-медицинской экспертизы — это нужно срочно. Сел за машинку, отпечатал запрос, вручил практикантам. Ничего неожиданного от заключения врачей я не ожидал — иначе мне бы уже позвонили. Но когда ребята принесли бумагу с чуть расплывчатой лиловой печатью, напряженно вчитывался в неровный из-за разболтанности литер текст.

    Смерть наступила около полуночи от проникающего ранения сердца, дру­гих повреждений не обнаружено. Легкая степень опьянения, ядов в крови нет.

    Да и откуда им быть, ядам? Страховочный контрольный вопрос, на всякий случай. Из того же ряда, что проколотые сигареты.

    Я бросил злополучную пачку в «дипломат». Если сейчас осветить ее ультрафиолетом, свежий клей обязательно выдаст проделанные неким сверх­подозрительным субъектом страховочные манипуляции.

    У Вершиковой не было ни ультрафиолетового осветителя, ни лупы, но она так пристально рассматривала яркую сигаретную пачку, что у меня мелькну­ла глупая мысль, будто она видит все невооруженным взглядом.

    — Откуда это?

    Бледная, с отеками под глазами, равнодушная ко всему окружающему, она вдруг оживилась, в голосе появился неподдельный интерес.

    — Золотов передал для вас.

    — Золотов?!

    Здесь приятные пустячки имеют другую цену, чем на свободе. Фирменные сигареты, переданные с воли в знак внимания, — все равно что в обычных условиях ультрамодное платье, специально привезенное из-за границы. А может, и ценнее! Ну кого бы Вершикова удивила в своей парикмахерской но­вым платьем? А тут в камере — фурор: охи, вздохи, завистливые восклица­ния. «Счастливица» окажется в центре внимания, событие запомнится.

    — Молодец, Валера. Не говорил ничего?

    Вершикова распечатала сигареты. Руки у нее были некрасивые — широкая кисть, короткие пальцы с мелкими, будто обгрызенными ногтями.

    — Привет передал, о здоровье справлялся. Поддержать вас хотел, обод­рить.

    Вершикова улыбнулась.

    — Молодец, свое дело туго знает!

    — Какое «свое дело»?

    — Спички найдутся? — проигнорировала она мой недоуменный вопрос.

    Я полез в портфель. Тусклый свет слабой лампочки рассеивался в кро­хотном, без окон, кабинете. Стол прибит к полу, стул и табурет по обе стороны от него тоже прихвачены металлическими уголками. Под высоким по­толком лениво вращались лопасти вентилятора, натужно гудел мотор в чер­ном отверстии вытяжной системы. Они включились автоматически, одновре­менно с электрическим освещением.

    Не помогало. Воздух оставался душным, накрепко пропитанным застарелым запахом дыма тысяч папирос и сигарет. Их курили взвинченные, издерганные опера и усталые следователи, угощали людей, сидящих напротив, — без это­го устоявшегося ритуала не обходится почти ни один допрос. Глубоко затя­гивались подозреваемые, облегчившие душу признанием, нервно глотали дым те, кто был «в отказе» и надеялся выйти отсюда «под расписку». Хотя это и шаблонно, но маленький, начиненный табаком бумажный цилиндрик очень часто оказывал растормаживающее действие и способствовал установлению взаимопонимания.

    И Вершикова заметно расслабилась, успокоилась, повеселела. Пора пере­ходить к делу.

    Я достал заранее приготовленное постановление, разложил на неудобном столе бланк протокола допроса.

    — Вам предъявляется обвинение в умышленном убийстве гражданина Пет­ренко, то есть в преступлении, предусмотренном статьей сто третьей Уго­ловного кодекса РСФСР…

    Привычно выстреливая казенные обороты, я завершил процедуру установ­ленным вопросом.

    — Признаете ли вы себя виновной и что можете показать по существу об­винения?

    Вершикова цинично скривила губы.

    — Показать-то кое-что могу, а вот сто третью брать не собираюсь! Де­ло-то как было: посидели, потрепались, выпили, музыка там и все дела… Валерка с Галкой наверх поднялись, а Федун ко мне полез… Я и так, и этак: нет, не хочу, отстань, вырываюсь — куда там!

    С Вершиковой произошла удивительная метаморфоза. То же отекшее, голое без косметики лицо с рубцами от жесткой свалявшейся подушки, мятый-пере­мятый вельветовый сарафан, двойник того, что был на Марочниковой, но она сама неуловимо изменилась, разительно отличаясь от Вершиковой на первом допросе и даже от самой себя пятнадцать минут назад, когда ее только ввели в следственный кабинет. Хотя я не сразу определил, в чем же состо­ит эта перемена.

    — Вижу — плохо дело: хватает за разные места, платье срывает, выдра­лась кое-как, отскочила к стенке, там этот ножик висит… Схватила, выс­тавила — не подходи! А он налетел с разбегу…

    Составляя протокол, я незаметно наблюдал за обвиняемой. Она снова за­курила, на этот раз не спросив разрешения, и, раздумчиво выпуская дым сквозь плотно сжатые губы, остановившимся взглядом словно бы продавлива­ла неровную шероховатую стену.

    Внимательно прочитала протокол, спокойно, с заметной удовлетворен­ностью подписала, по-хозяйски убрала сигареты в крохотный, с кнопочкой, нагрудный карман и, подчиняясь короткому жесту возникшей в дверях женщи­ны в зеленой форме, вышла не попрощавшись.

    Я наконец понял, что изменилось: она держалась очень уверенно, как человек, принявший трудное решение и готовый следовать ему при любых обстоятельствах.

    Возвращаясь в прокуратуру, я обдумывал результаты допроса. Многое в нем мне не понравилось.

    Не понравилось запоздавшее на два дня расчетливое признание.

    Не понравилось, как Вершикова говорила: слишком напористо и зло, буд­то была не обвиняемой, а обвинителем.

    Не понравилась резкая смена настроения.

    И самое главное, не понравилось, что названный ею мотив, такой убеди­тельный и подходящий к ситуации, Золотов уже пытался исподволь подсунуть следствию.

    А постоянно действующий где-то в затылочной части мозга компьютер каждую секунду, независимо от моей воли решающий различные ситуационные задачи, разбирающийся в переплетении причинно-следственных связей, ищу­щий логическое обоснование всем действиям и поступкам людей, с которыми приходилось иметь дело, проверяющий достоверность слов, взглядов, жес­тов, неторопливо отбирал неувязки и несуразицы, подтверждающие обосно­ванность интуитивных сомнений.

    При задержании Вершикову по общему порядку освидетельствовали, осмот­рели одежду — никаких царапин, кровоподтеков, ссадин, разрывов швов и тому подобных следов борьбы обнаружено не было.

    Ни дежурному следователю, ни мне на первом допросе она не могла внят­но объяснить причин происшедшего. Не помню, не знаю… А сегодня — пол­ная ясность, четкая картина, уверенные показания. И все на голом месте! Нет, так не бывает… Обычно случается наоборот: в горячке преступник выкладывает такое, о чем впоследствии стремится «забыть»… А в данном деле и вовсе чепуха — получается, что Вершикова скрывала оправдывающий ее мотив!

    Погруженный в размышления, я поднялся по ступенькам, не заходя к се­бе, прошел в канцелярию.

    — Шеф на месте?

    Маргарита, не отрываясь от бумаг, покачала головой.

    — Вам Фролов звонил раза четыре. И еще будет.

    И точно — не успел я войти в кабинет, раздался звонок.

    — Как жив-здоров, Юрий Владимирович?

    — Твоими молитвами, Степан Сергеевич. Обвинение Вершиковой предъявил, статкарточку сейчас заполню. Еще вопросы есть?

    — Какой-то ты сердитый, — огорчился майор. — Я же не только из-за карточки… И потом — отчетность есть отчетность!

    — Ладно, не обращай внимания, это я так — от усталости…

    Закончив разговор, занялся текущей работой, стараясь рассеять неудов­летворенность и раздражение, оставшиеся после допроса Вершиковой. Зажал в специальный станок пухлую кипу документов: протоколы, фототаблицы, справки, характеристики, ходатайства, постановления — проколол их длин­ным толстым шилом, прошил суровой ниткой. Получился аккуратный том тол­щиной в несколько сантиметров. На обложке написал фамилии обвиняемых: «Акимов, Гоценко» и статью: «144, ч. 111».

    За этим занятием и застал меня модный в городе адвокат Пшеничкин, ко­торого молва включила в так называемую «золотую пятерку» самых сильных, выигрывающих безнадежные дела защитников.

    Подтянутый, дорого, но неброско одетый, он выглядел гораздо моложе своих пятидесяти трех. Разве что седина и морщина на лбу выдавали воз­раст.

    — Я принял поручение на защиту Марины Вершиковой, — Пшеничкин положил на краешек стола небольшой синий квадратик: ордер юридической консульта­ции, подтверждающий его полномочия по данному делу. — Вы разрешите нем­ного поинтересоваться ходом следствия?

    Держался он всегда учтиво, корректно, чем выгодно отличался от многих адвокатов, подчеркивающих свою принадлежность к лицам свободной профес­сии вольным поведением, переходящим, если вовремя не одернуть, в фа­мильярность и панибратство.

    — Пожалуйста, в пределах дозволенного…

    Визит Пшеничкина меня удивил. Его буквально осаждали верящие в чудеса клиенты, и он сам выбирал для себя процессы, как правило, неординарные, сложные, представляющие профессиональный интерес и приносящие шумную из­вестность. Дело же Вершиковой было рядовым, ничем не примечательным, яв­но не подходящим для мэтра его ранга.

    — Когда планируете закончить расследование?

    — Пока трудно сказать.

    — Странно, — Пшеничкин потер переносицу. — Меня в таком пожарном по­рядке просили заняться защитой, что я думал — это вопрос дней…

    — Кто просил? — поинтересовался я.

    Пшеничкин замешкался с ответом.

    — Надеюсь, никаких тайн я не выпытываю? Просто удивительно, что вы взялись за столь обычное дело!

    Оценив намек на высокий профессиональный уровень, адвокат чуть замет­но улыбнулся.

    — Самое заурядное дело может оказаться необычным. А здесь необычно уже то, что мне позвонил завотделом горисполкома Чугунцов и попросил подключиться. Иначе, честно говоря, я бы не взялся. Работы очень много и вообще…

    При чем здесь горисполком? Какое отношение Вершикова имеет к Чугунцо­ву? Или он к ней? Полная чепуха… Ладно, потом, нельзя ломать строй «светской» беседы.

    — А кто заключал соглашение, оплачивал защиту?

    — Сразу после звонка пришел сотрудник горисполкома — Валерий Федоро­вич. Сказал, что друг Вершиковой. Но скорей всего там нечто большее, чем дружба. — Пшеничкин засмеялся. — Следователь есть следователь. Я пришел задать вам несколько вопросов, а получается наоборот.

    — Это случайность, — я сделал сконфуженный вид. — Не собирался у вас ничего выяснять.

    — Но выяснили, — многозначительно сказал адвокат. — Что дело не такое простое, как кажется на первый взгляд. Впрочем, эти сложности не отно­сятся к юридическим, а потому меня не интересуют. Скажите лучше, почему вы тянете с окончанием следствия? Преступление налицо, надо только выяс­нить мотивы и дать оценку… По какой статье вы ее привлекаете?

    — По сто третьей.

    Пшеничкин поморщился.

    — Вечная следовательская перестраховка. Там возможны только два вари­анта: неосторожность или превышение пределов необходимой обороны. Статья сто пятая — до двух лет, сто шестая — до трех. Обе статьи предусматрива­ют возможность и менее строгих наказаний: исправительных работ, условно­го осуждения. Когда я изучу дело, станет ясным, какой из них придержи­ваться. Но то, что в действиях Вершиковой нет состава такого тяжкого преступления, как умышленное убийство, — очевидный факт! — Адвокат расс­тегнул толстую папку из натуральной кожи, извлек лист бумаги, осторожно положил на стол. — Поэтому прошу приобщить к делу ходатайство об измене­нии меры пресечения.

    Я просмотрел аккуратный машинописный текст: «… учитывая, что Верши­кова имеет постоянное место жительства, работы, ранее не судима, харак­теризуется положительно… Освободить из-под стражи под подписку о невы­езде».

    Внимательно наблюдавший за моим лицом Пшеничкин слегка наклонился вперед. Насколько незаметно он перешел к официальному тону, настолько легко вернулся к дружески-непринужденному.

    — Мой доверитель, Валерий Федорович, вообще настаивал на прекращении дела за отсутствием состава преступления. Вы же хорошо знаете — есть ряд постановлений Верховного суда: защищая свою честь, женщина может лишить нападающего жизни!

    Но в данном случае обвинение заявит, что на даче находились еще люди, можно было позвать на помощь и т.д, и т.п. Я не хочу выглядеть дураком, а потому выбрал безупречную позицию. И советую вам прислушаться… — Ад­вокат понизил голос. — Дело непростое, в нем много подводных камней, мо­жет повернуться так, что оно лопнет в суде как мыльный пузырь, если по­зиция следствия не станет более гибкой. В случае условного осуждения, скажем за неосторожное убийство, мы не будем подавать кассационную жало­бу. И волки сыты, и овцы целы!

    — Ваше ходатайство приобщается к делу. О результатах рассмотрения вы будете уведомлены.

    Понятливый Пшеничкин встал, поклонился.

    — Не смею отнимать время. Я через пару дней позвоню. Если вы отклони­те ходатайство, я обращусь к прокурору.

    — Да, конечно. Это ваше право.

    Мы вежливо распрощались.

    Значит, Валерий Федорович не ограничился приветами и пачкой «Мальбо­ро». Пригласить адвоката из «золотой пятерки», оплатить ему гонорар и даже подсказать линию защиты! Да, он настоящий друг… И очень прозорли­вый человек — так точно предугадать неожиданный даже для следователя по­ворот событий! Похоже, он заранее знал, что Вершикова изменит показания. Откуда?

    ИСКУШЕНИЯ ДЛЯ ИЩУЩЕГО ИСТИНУ

    «… Мы возвращались из Двуречья, где предприняли последнюю безуспеш­ную попытку подтвердить доклад Карпецкого. Я был раздосадован: протор­чать здесь полгода — и впустую! Горик, напротив, находился в прекрасном настроении, так как считал, что цель достигнута и вредный миф развеян бесследно. Психологическую настроенность местные жители ощущают безоши­бочно, может быть, поэтому ни один не рассказал ему то, что приходилось выслушивать мне. Но вторичная звукозапись без материальных подтверждений способна убедить только тех, кто хочет в нее поверить. Скептики опровер­гали даже богатые видеоматериалы второй экспедиции!

    Горик весело болтал что-то про узколобых противников прогресса, мрач­ных перестраховщиков, раздувающих собственные страхи и пугающих ими дру­гих, восхищался раскинувшейся вокруг красотой, которую сторонники блока­ды хотели отгородить от человечества вымышленными радиационными поясами.

    Я молчал — сколько можно говорить об одном и том же! Сказочно красиво — тут он прав. Но я, узколобый перестраховщик, сделаю все, чтобы огра­дить мир от этой красоты. Если решение о блокаде не пройдет, я сам буду болтаться вокруг Леды на патрульном боте, заворачивая приближающиеся ко­рабли! Или высажусь сюда и вместе с Трехпалым Охотником найду неопровер­жимые подтверждения отчету первой экспедиции. Найду обязательно, потому что смерть на Леде члена Содружества — не случайная, при таинственных обстоятельствах, а предсказанная и объясненная им самим заранее — явится неопровержимым доказательством.

    Поросшая голубой травой пойма перешла в синеватые холмы, мы, очевид­но, свернули не на ту тропинку, потому что Мягкая Ферма слишком долго не появлялась, и, когда из-за поворота навстречу вышел человек, Горик, за­быв инструкцию, устремился к нему спросить дорогу. Выглядел встречный вполне обычно — полусвободный фермер или сезонник, в цельнотканом комби­незоне, грубом кожаном жилете, островерхой треугольной шапке, распознать в нем псевдоса нельзя было и в семи шагах, мне удалось это сделать с двенадцати; помогла интуиция, ожидание его появления и постоянная готов­ность, приглушить которую не мог ни яркий свет рыжего солнца, ни умирот­воряющий волшебный пейзаж.

    Горик приблизился к нему на решающий все радиус абсорбации и уже на­ходился за чертой, потому что псевдос его зацепил в тот момент, когда я нажал спусковую кнопку. Фиолетовая вспышка ослепила незащищенные глаза, треск разряда слился с треском грубой кожи жилета, лопнувшей в том мес­те, куда ударила невидимая игла…»

    Дежурство по городу прошло спокойно, происшествий прокурорской подве­домственности не произошло, поэтому я читал до полуночи, а потом спал в комнате отдыха городского управления, хотя эту тревожную чуткую дремоту, когда слышишь каждый скрип двери, писк рации и переговоры с дежурными нарядами за стеной, вряд ли можно назвать сном.

    Пройдя пешком по утреннему городу, я зашел домой, вымылся, побрился, перекусил — Ася всегда оставляла мне завтрак на плите — и собирался лечь спать, даже лег, но сон не приходил, и жалко было бесцельно колбаситься в постели, и притягивали скопившиеся в сейфе дела необходимостью «кру­тить машину» — подчищать, заканчивать, чтобы не оказаться погребенным под постоянно поступающей бумажной лавиной.

    Я решил идти на работу, записав положенный отгул себе в актив, хотя знал, что рачительный Белов неохотно возвращает неиспользованные дни от­дыха.

    По дороге заглянул в райжилуправление, протолкался сквозь плотную, недовольную очередь, был одернут секретаршей, но потом узнан и обласкан, получил характеристику на Рассадину Ларису Ивановну тридцати трех лет, которая работала управляющей домами, разумеется, зарекомендовала себя с положительной стороны, активно участвовала в общественной жизни, пользо­валась уважением в коллективе, но не уделяла достаточного внимания ре­монту жилого фонда и проявляла «нетребовательность в самовоспитании».

    Очевидно, эта маловразумительная формулировка, призванная показать критическую и принципиальную оценку райжилуправлением тех действий домо­управа, за которые она уже больше месяца находится под стражей, означала склонность Ларисы Ивановны к получению взяток и совершению массы мелких и средних злоупотреблений, которые она могла позволить на своей скромной должности.

    Пройдя еще квартал, я свернул на узкую старинную улочку, где распола­галась прокуратура, по диагонали пересек тихий перекресток и зашел в ра­йонный военкомат. Когда день не распланирован заранее, можно позволить себе не спешить и по пути решить ряд мелких вопросов, обычно по нес­кольку раз откладываемых «на завтра».

    Собственно, вопрос у меня был один: «Имели ли право Золотовы хранить кортик после смерти адмирала или он подлежал обязательной сдаче?» Его я и задал молодому майору, с которым мы уже неоднократно встречались при обстоятельствах, относящихся как к его, так и к моей компетенции.

    Хотя военный комиссариат занимается не менее важными делами, чем, скажем, районное жилищное управление или какая-нибудь другая из комму­нальных служб, здесь никогда не было очередей, любой факт выяснялся за пять минут, необходимую справку можно получить за такое же время.

    Однако сейчас майор исчез надолго, и я открыл книжку, которую теперь не вынимал из портфеля.

    «… Не отвлекаясь на опрокинутого псевдоса, я бросился к замершему, как соляной столб, Горику, схватил за плечи, опасаясь ощутить напряжен­ные в кататоническом ступоре мышцы, но нет — все было нормально, он уже вернулся, навсегда забыв последний отрезок своей жизни, продолжи­тельность которого могла быть различной: от нескольких секунд до двух лет — большего срока амнезии Трехпалый Охотник не наблюдал.

    Горик забыл последнюю минуту. В его восприятии мы шли среди одинако­вых холмов, озабоченные отсутствием Мягкой Фермы, он на миг отвлекся — отвернулся или задумался, а в это время я беспричинно застрелил случайно встретившегося аборигена.

    Этот акт чудовищной жестокости привел перенесшего психотравму Горика в истерическое состояние. Объяснить ему что-либо было невозможно: он ни­чего не слушал, кричал, что я маньяк, убийца, уничтожающий для подтверж­дения бредовых теорий ни в чем не повинных беззащитных местных жителей!

    Не обращая внимания на его буйство, я связался с Базой, где нарушение психической деятельности одного из членов экспедиции было немедленно за­фиксировано, явившись сигналом общей тревоги, доложил обстановку и выс­казал мнение, что запрет пользоваться летательными аппаратами в светлое время суток придется нарушить, так как иным способом транспортировать добытого наконец псевдоса не удастся, а ожидать темноты с учетом состоя­ния Горика рискованно.

    Затем я подошел к лежащему, убедился, что попал туда, куда целил, после чего произвел внешний осмотр. Добыт был псевдос высокого уровня — четвертой, а может, и третьей ступени. Признаков, отличающих его от че­ловека, оставалось немного: не полностью сформированы пальцы рук, под шапкой скрывались остроконечные, покрытые шерстью уши, когда я оттянул веко, то увидел вертикальный звериный зрачок…»

    Майор вернулся, я поспешно перенесся с далекой страшной планеты в строгий кабинет военкомата и небрежно — бросил книжку в портфель, чтобы мой собеседник ею не поинтересовался. В соответствии со сложившимися представлениями следователи должны читать исключительно серьезную лите­ратуру.

    Впрочем, майор не собирался ничего спрашивать. Он сел на место, поло­жил перед собой папку в твердом коленкоровом переплете, недоумевающе посмотрел на меня.

    — Очевидно, вы что-то напутали. У нас только два адмирала, я их знаю, но на всякий случай посмотрел по картотеке и для страховки перепроверил­ся у военкома. А он для очистки совести позвонил в областной военкомат.

    Добросовестность и полнота проверки подтверждали прекрасную организа­цию работы военкомата, но я не мог понять, что, собственно, вызвало та­кие затруднения?

    — Не только в нашем районе, но и в городе, и в области адмирал Золо­тов никогда на военный учет не становился!

    Честно говоря, я растерялся. Настолько, что едва не пролепетал по-детски: «Как же так? А кортик?»

    — …На военном учете у нас состоял ныне покойный капитан первого ранга Золотов Иван Прохорович, — четко продолжал майор. — Проживал он по адресу: проспект Чехова, дом шестнадцать, квартира пятьдесят два…

    Адрес совпадал. Валерий Федорович Золотов, адмиральский внук, жил именно там.

    — …Иван Прохорович Золотов умер в позапрошлом году в возрасте шес­тидесяти девяти лет от острой сердечной недостаточности и похоронен с воинскими почестями на аллее Славы городского кладбища.

    Майор закрыл папку.

    — …Согласно существующему положению, холодное оружие офицеров флота может храниться в семье покойного без права ношения.

    Исчерпывающий, предельно конкретный ответ.

    Я поблагодарил, вышел в пустой, чисто выметенный коридор и медленно направился к выходу, переваривая полученную информацию.

    Зачем же ему нужна эта ложь? Ну, положим, звание внука адмирала могло давать маленькие преимущества в детских играх, ну в школе какие-то кро­хотные привилегии, например, «из уважения к дедушке я тебе, Валера, се­годня двойку не поставлю», ведь проверять действительное звание Ивана Прохоровича никому бы не пришло в голову. Но школа-то закончена дав­ным-давно, а он продолжает ходить во внуках! Может, прикрываясь дедуш­кой, Золотовы устраивают решение всяких житейских дел — выписать в обход очереди стройматериал для ремонта дачи или что-то другое в этом роде… Нет, исключено, любое официальное решение принимается только на основе соответствующего документа, слово, да еще лживое, к делу не пришьешь.

    Так ничего и не придумав, я дошел до прокуратуры. Заглянул в канцеля­рию, спросил у Маргариты, не разыскивал ли кто, не звонили ли, получил поступившую почту.

    В кабинете разобрал солидную пачку бумаг, акт судебно-химической экс­пертизы отложил в сторону.

    «Представленная на исследование в опечатанном флаконе под номером один жидкость светлокоричневого цвета является смесью на спиртовой осно­ве сахара, ванилина и растворимого кофе… Способ изготовления и состав компонентов характерны для суррогатированных алкогольных напитков домаш­ней выработки…

    В опечатанном флаконе под номером два находится низкосортное крепле­ное вино, полученное путем переработки яблок…»

    Еще один сюрприз! И это вместо благородного «Мартеля» и загадоч­но-заграничного «Бордо»…

    Вот вам и почтеннейший Валерий Федорович! Человек-блеф! Теперь понят­но, почему Галина Марочникова обычную баню по-черному величает «финс­кой»…

    Ложь громоздится на ложь, все из одного ряда: фальсификация спиртно­го, упоминание о знакомствах с «сильными мира сего»… Скорее всего этот камуфляж — следствие укоренившейся привычки прикрывать собственную нез­начительность близостью к авторитетным людям и организациям. Но может ли эта привычка иметь какую-нибудь связь с преступлением?

    С человеком-блефом нужно держать ухо востро: все, что его окружает, может оказаться фикцией, надувательством, мистификацией. А что, если и та картина преступления, которая мне подсовывается, тоже блеф? Тогда все неясности и неувязки объясняются очень просто…

    Следствие практически закончено, надо получить еще пару-тройку доку­ментов, и можно составлять обвинительное заключение. И если мои сомнения небезосновательны, то этим актом блефу будет придана юридическая сила.

    Но кто может быть заинтересован в такой игре? Как могли развиваться события на самом деле?

    На эти вопросы мозг должен был начать выдавать возможные варианты от­ветов, но он работал впустую, как магнитофон на холостом ходу, и мне по­казалось, что если хорошо прислушаться к себе, то можно различить шелест чистой ленты. Ничего толкового на ум не приходило.

    Рабочий день подходил к концу, срочных дел на сегодня не было, и, ес­ли не подоспеет какое-нибудь происшествие, через полчаса можно будет ид­ти домой.

    Я вышел в коридор и толкнул дверь соседнего кабинета с табличкой «Ла­гин Ю. Л. «.

    — Добрый вечер, Юрий Львович. Как поживаете?

    — Мы поживаем. А ты, вижу, бездельничаешь?

    Так всегда начинались наши диалоги. Лагин — добрый и умный человек, с огромным житейским и профессиональным опытом, но за тридцать лет следственной работы накопил немалый запас сарказма. Впрочем, я уже при­вык к его манере разговора, и мне нравилось общаться с ним. К тому же всегда можно было рассчитывать получить от него дельный совет.

    — Бездельничаю, Юрий Львович. От вас ничего не скроешь.

    — Ну тогда подожди пару минут, я допишу, и побездельничаем вместе.

    Ему было пятьдесят пять. Высокий, плотный, с большой головой, Лагин держался всегда солидно и внушительностью вида мог поспорить с шефом, недаром посетители, встречая в коридоре, часто путали его с прокурором.

    Зато вне стен нашего учреждения его можно было принять за кого угод­но, только не за следственного работника. Интеллигентными чертами лица и пышной, поредевшей спереди, но торчащей в обе стороны над висками шеве­люрой он более всего напоминал композитора, известного скрипача или ди­рижера. Он и в действительности имел некоторое, хотя и специфическое, отношение к миру искусства: специалист по большим хозяйственным делам, расследовал организацию «левых» концертов и сопутствующих им хищений в областной филармонии. Говорят, что однажды толпа жаждущих любителей му­зыки приняла его за администратора и окружила, вымаливая лишний билетик или контрамарку. Хотя скорее всего это чья-то шутка.

    — Ну-ну, так что, ты говоришь, у тебя стряслось? — Лагин закончил пи­сать и откинулся на спинку стула.

    — Стрястись ничего не стряслось…

    — Отчего же тогда тебя гложут сомнения? И что ты хотел спросить у старика Лагина?

    Нет, он не читал мысли. Но, как всякий хороший следователь, умел оп­ределять направление хода размышлений собеседника и его намерения.

    — Странная штука получается, Юрий Львович. По делу практически все сделано, а ясности никакой…

    — Такое бывает. — Лагин неопределенно крякнул, потирая руки и хитро посматривая на меня, ожидая продолжения.

    Я пересказал обстоятельства. Лагин, снисходительно улыбаясь, переби­рал мелкие предметы в объемистом ящике своего огромного, обтянутого зе­леным сукном стола, но по глазам было видно, что он слушает внимательно.

    — И что же тебя смущает? Вначале не говорила, а потом сказала? Такое бывает сплошь и рядом! Для обвиняемого ложь — одна из форм защиты. При­думала, как облегчить свое положение, — и изменила показания. Разве это настолько неправдоподобно?

    — Но такую же версию упорно подбрасывает Золотов! Он и адвоката ори­ентировал на самооборону или неосторожность еще до того, как Вершико­ва…

    — Да ведь это самая выигрышная линия защиты! — перебил Лагин. — Ниче­го удивительного, что и Вершикова, и Золотев, и адвокат склоняются к ней. — Он задумчиво поигрывал стреляной гильзой от «ТТ». — И тебе надо тщательно проверить показания обвиняемой! Изучи акт вскрытия трупа, вни­мательно изучи, описание не из приятных, некоторые брезгуют, заглядывают сразу в заключение, так можно упустить что-нибудь важное…

    Я почесал в затылке — Юрий Львович как в воду смотрел.

    — Может быть, понадобится допросить судмедэксперта…

    Лагин замолчал, обдумывая какую-то мысль…

    — Само по себе то, что Золотов — враль, еще ни о чем не говорит. Ну, хвастался дедом, ну, поил дурех всякой дрянью вместо заморских вин и коньяков — какое отношение это имеет к расследуемому тобой преступлению?

    Я хотел возразить, но Юрий Львович предостерегающе поднял руку.

    — Это с одной стороны. Но…

    Он крутанул гильзу волчком по зеленому сукну.

    — Знаешь, что меня настораживает?

    И сам ответил:

    — Круг лиц, проходящих по делу. Компания Золотова! Внешне все благо­получно: каждый работает, характеризуется наверняка положительно, сло­вом, приличные люди, вносящие свой вклад, ну и так далее. Только все это ширма!

    Он высоко подбросил гильзу и с неожиданной ловкостью поймал ее.

    — Золотов — какой-то полуаферист, прикрывающийся нехлопотной долж­ностью. Эта его подруга, как ее, Марочникова? Скромная продавщица, а одета как дочь миллионера — видел, как она к тебе заходила! Обвиняемая — маникюрша, но небось тоже живет не на зарплату?

    Я вспомнил фирменный вельветовый комбинезон Вершиковой, который на черном рынке стоит рублей двести пятьдесят — триста, и кивнул.

    — Люди с двойным дном, — сказал Лагин. — С этой публикой надо держать ухо востро.

    Он бросил гильзу обратно в ящик и со стуком захлопнул его.

    — Знаешь, что мне не нравится?

    И опять сам ответил:

    — Потерпевший был инородным телом в этой компании, он один занимался настоящим делом. И он убит! Случайность, несчастный случай? Как говорит­ся, все бывает, но лично для меня это крайне сомнительно. И версия само­обороны притянута за уши.

    — Что же остается? — воспользовавшись паузой, вставил я.

    — Как бы здесь не было хитрой, тщательно продуманной инсценировки!

    Слово сказано. Мне неоднократно приходила в голову эта мысль.

    — Стоит обратиться к философии и вспомнить принцип Оккама, — продол­жал Лагин. — «Не умножай без надобностей число сущностей». В переводе на наш язык это означает: не выдвигай версий, если они ни на чем не основа­ны.

    Он откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу.

    — Пока что твои сомнения, равно как и мои догадки, висят в воздухе. Если бы был хоть один факт, один камень для опоры…

    — Попробую поискать этот камень.

    Я встал.

    — Не помню, где это сказано: «Ищущий истину да убоится искушений», — улыбнулся Лагин. — В Евангелии, что ли… Впрочем, неважно! Сейчас ты на развилке: можно закончить дело, не обращая внимания на пустяковые неу­вязки, и с плеч долой — пусть суд разбирается! А можно впасть в противо­положную крайность — раздувать червячок сомнений, бояться очевидного, метаться в поисках новых фактов, запутываться в доказательствах. И в по­исках несуществующей терять реальную цель!

    Когда я вышел на улицу, решение почти созрело. Стоял мягкий теплый вечер, недавно прошел дождь, и воздух был чистым и непривычно свежим, асфальт впитал воду и оттого казался гладким и жирным. Я прошел через аккуратный, с умытой зеленью сквер и собирался повернуть к дому, когда меня окликнули.

    Сухощавый, резкий, отчаянный Саша Крылов, с ним здоровенный Роман По­лугаров и Костя Азаров из ОБХСС. Все трое радостно улыбались.

    — Ты как раз кстати, — Крылов хлопнул меня по плечу. — Пойдем в «Спутник» поужинаем.

    — Чего вдруг?

    — Отдохнуть немного в кои-то веки! Посидим, пообщаемся в спокойной обстановке. Мы с тобой уже какую неделю друг друга ловим?

    Предложение было заманчивым, но кое-что меня смутило.

    — Неудобно, в своем районе…

    — А что туг неудобного? — прогудел Полугаров. — Что мы, не можем в нерабочее время за свои деньги в ресторан сходить? Или мы не люди?

    Это меня убедило. Действительно, раз мы полноправные граждане, то по­чему не можем поужинать в ресторане?

    Мы пересекли вымощенную большими бетонными квадратами площадь, переш­ли бассейн по мраморным ступенькам, между которыми плескалась голубая вода, вошли в просторный стеклянный вестибюль светлого высотного здания и по пологой винтовой лестнице поднялись на второй этаж.

    Несмотря на раннее время, ресторан был почти полон. На низкой эстраде рассаживалась за инструменты четверка длинноволосых молодцов, один из них гулким микрофонным баритоном представил публике певицу — брюнетку лет тридцати в тугом лиловом платье с крупными белыми цветами. Платье плотно облегало массивные бедра и волнистыми складками ниспадало до по­ла, но чрезмерная длина компенсировалась откровенным декольте и огромным выкатом, обнажающим спину до поясницы.

    — Не люблю оркестры, из-за них разговаривать невозможно, — недовольно пробурчал Азаров.

    — Ну этот тебе понравится, посмотри, какая певица, — засмеялся Роман. — Не знаю, как она поет, но выглядит впечатляюще!

    Официантка, приветливо улыбаясь Азарову, принесла закуску.

    — С утра крошки во рту не держал, — сообщил Полугаров, предупреждая возможные шутки по поводу его аппетита, и, быстро расправляясь с сала­том, пояснил: — Целый день мотался по вчерашнему разбою.

    — Раскрыли?

    Он кивнул, пережевывая.

    — Пацаны. Девятнадцать и двадцать два. Деньги на красивую жизнь! Зна­ете гадюшник на Петровской? Наплевано, накурено, смрад, в коктейли чего только не мешают…

    — Двух барменов посадили, — вставил Азаров. — Санитарная инспекция кишечную палочку находила, закрывали, штрафовали — все равно помойка.

    — А им — шикарный бар. Предел мечтаний! Таксиста трубой по голове — и в эту тошниловку, пойло через соломинку сосать! Притащили их в отдел, ведут себя нагло — нет, не были, у товарища музыку слушали… Ах, музы­ку? А пальцы на трубе чьи? А на стекле? Притихли. А можем еще таксистам со стоянки на опознание предъявить, те видели, кто в машину садился! И все — кончилась смелость, напустили в штаны — таксисты поубивают, не на­до опознаний… Вот сволочи! А про потерпевшего и не спросили.

    — Бар этот закроют со дня на день, мы внесли представление в испол­ком, — сказал я. — Ну а другие пацаны куда денутся?

    — Проблема, — вздохнул Крылов.

    — Да бросьте! — отмахнулся Полугаров. — Свинья везде грязь найдет. Вот это проблема. Я не видел грабителей, которые пошли «на дно» из-за того, что закрыта библиотека! Каждый сам выбирает дорогу. Посмотрят два одногодка какой-нибудь детектив и выйдут из кино с разными мыслями. Один решит: стану сыщиком — вон он какого бандюгу скрутил! А пока не подрос — в комсомольский оперотряд запишется. А другой: «Гы-гы, как он его трубой по башке! И в бар — клево!» Да отпилит кусок трубы — и на остановку так­си!

    Роман так разгорячился, что даже дышал тяжело, будто только что гнал­ся за злоумышленником с обрезком трубы в руках.

    — Кстати, про выбор дороги, — вмешался Крылов. — На днях дежурил по отделу, заходит гражданин, рассказывает: сам он приезжий, в командиров­ке, города не знает, забрел в парк, а там его окружила шпана, человек семь, с палками, камнями, и берут в оборот — давай деньги, часы, пиджак скидывай… Место глухое, гады эти пьяные, злые; видит он: дело табак. Деньгами и вещами не отделаешься, как бы на инвалидность не перейти…

    Вдруг откуда ни возьмись четыре парня — трезвые, чистые, вежливые: в чем дело? Ну, хулиганье на дыбы, мать-перемать, и тут, говорит, такое пошло-поехало, в жизни не видел. Как начали их эти ребята молотить! И руками, и ногами, да с прыжками, вывертами разными, только пух и перья полетели. Удар — копыта набок. Какие там палки с камнями… Несколько минут, и все: трое по земле ползают, а кто уцелел — рванули как черт от ладана. А ребята вежливо поклонились — и в другую сторону.

    — Здорово! — восхитился Полугаров и зачем-то сжал огромный кулак. — Кто же они такие?

    Крылов развел руками.

    — Этот командированный затем и приходил. Может, говорит, ваши ребята или знаете их, хочу, мол, руки пожать. Наверное, бывшие десантники или спортсмены. Самбисты, дзюдоисты… Шли мимо и вмешались.

    — Вот бы нам таких, — Полугаров любил смелых и сильных людей. — У них уже все четко определено, в бар да пивнушку их на аркане не затянешь.

    — Вы, ребята, как канадские лесорубы, — улыбался Азаров. — Те в лесу говорят о женщинах, с женщинами — о лесе.

    — Где ты видишь женщин? — с сожалением спросил Роман.

    Азаров кивнул в сторону приближающейся официантки.

    — Проголодались, мальчики, несу, несу горячее, пока зажарили, чтобы свеженькое, — ласково ворковала она, расставляя тарелки с фирменными бифштексами. — Кушайте на здоровье, приятного аппетита!

    Официантка еще раз ласково улыбнулась Азарову и старательно-грациоз­ной походкой направилась к кухне, на отлете держа грязный пустой поднос.

    — Прекрасный сервис в нашем общепите, — елейно проговорил Полугаров. — Правда, Костик? Может, напишешь благодарность в книгу отзывов?

    Азаров поморщился.

    — У тебя сегодня перебор с остротами. Помолчи, хотя бы пока жуешь.

    За столом наступила тишина, только позвякивали о тарелки ножи и вил­ки. Певица низким, чуть хрипловатым голосом повествовала о девушке, со­общавшей матери, что она влюбилась в цыгана по имени Ян. Девушка была примерной дочерью и подробно информировала родительницу о вкусах и зап­росах своего избранника. Ян оказался разносторонней личностью: он любил золотые кольца, дорогие шубы и вина армянского разлива. Н-да… То-то мама обрадуется!

    — Это вам передали с соседнего столика, — на скатерть опустились две бутылки дорогого коньяка.

    — Сразу отнесите назад! — резко бросил Крылов.

    — Но…

    — Немедленно! И больше не вздумайте передавать нам что-либо!

    Официантка, обескураженно разведя руками, унесла коньяк.

    — Это небось твои подопечные? — спросил Александр у Азарова.

    — Да нет, — недоуменно ответил тот. — Моим я, видно, аппетит испор­тил, они сразу смотались. — Он кивнул на опустевший при нашем появлении столик у окна, за которым еще недавно гулеванили трое солидных мужчин с продувными физиономиями. — А больше знакомых лиц не видно.

    — Однако! — Крылов покрутил головой. — И тут загадки.

    — Да никакой загадки нет, — вмешался Роман. — Просто трудящиеся любят свою милицию.

    Сказал он это очень серьезно, и оттого получилось особенно смешно.

    Впрочем, загадка вскоре разрешилась. Мы заканчивали ужин, ожидая, когда принесут кофе.

    «До-ро-ги длин-ной стрела по сте-пи про-легла, как слеза-а по ще­ке-е-е, — брюнетка на эстраде выводила слова медленно, как бы по слогам, но постепенно набирала темп и начинала пританцовывать все быстрее и быстрее, разворачиваясь на месте так, что шнур микрофона черной лентой метался вокруг нее. — …И только цокот копыт, только песня летит о за­мерзшем в степи ямщике-е-е!»

    Из-за столиков поднимались пары и выходили на танцевальную площадку под сплошную россыпь хрустальных многоцветных светильников. На плечо легла чья-то рука, я скосил глаза и увидел тонкие пальцы, на безымянном отблескивал золотой перстень с красным камнем.

    — Можно вас пригласить?

    Сзади стояла Марочникова. Обернувшись, я сразу охватил ее взглядом. Красивое синее платье, кажущаяся простота которого не могла ввести в за­блуждение относительно его цены. Высоченная шпилька, создававшая впечат­ление, что она приподнялась на цыпочки. Чуть больше, чем следует, косме­тики. Надо сказать, что в освещении и обстановке вечернего ресторана она выглядела очень эффектно и уже не казалась пустенькой куколкой. Так ме­няется тусклая елочная игрушка, извлеченная из картонной коробки и вод­воренная на свое место среди праздничной хвои, украшений, блесток «дож­дя» и разноцветных лампочек.

    — Меня? — Придумать вопрос глупее было трудно. Но, честно говоря, я несколько растерялся.

    — Вас, — Марочникова обворожительно улыбнулась. — Можно?

    Я чуть замешкался. Полугаров не удержался от привычки балагурить по любому поводу.

    — Конечно, можно, — очень серьезно сказал он. — Наш товарищ стесните­лен, но он как раз мечтал…

    Я не дослушал и вышел из-за стола.

    На танцевальном пятачке Марочникова положила руки мне на плечи, а я обнял ее за талию, и мы начали раскачиваться в такт музыке, чуть переми­наясь с ноги на ногу, насколько позволяла колышущаяся вокруг масса раз­горяченных людей.

    Лицо Марочниковой было совсем близко, от нее слегка пахло вином и до­рогими духами.

    — Вы, конечно, думаете, зачем я вас пригласила? — Марочникова загля­нула мне в глаза. — Угадала?

    — Нет, — ответил я чистую правду. То, о чем она спросила, я обдумал раньше, в короткие секунды, когда поднимался со стула. Потом, когда мы шли между столиками к эстраде и я поддерживал ее за руку, чуть выше лок­тя, ощущая гладкую горячую кожу предплечья, перепроверил свои выводы и окончательно убедился, что никаких определенных целей Марочникова прес­ледовать не может, скорее всего ею просто руководит интерес экзальтиро­ванной девицы к человеку экзотической, на ее взгляд, профессии. Да еще, может быть, желание завести на всякий случай «нужное» знакомство. В пос­леднем ей, бедняжке, предстоит пережить глубокое разочарование.

    — Удивляюсь, как вы удерживаете равновесие.

    Она хихикнула.

    — Иногда я боюсь бухнуться с этих ходуль. Зато так красивей. Правда?

    Увеличенные серой тушью глаза кокетливо раскрылись.

    — И еще я думаю, по какому поводу и с кем вы пришли в ресторан.

    — Повод? Разве для отдыха нужен повод? — Она откровенно веселилась. — Мы с Валерием часто здесь бываем. Он любит «Спутник», почти каждый вечер — сюда.

    — И зарплаты инженера-озеленителя хватает?

    — Что ему зарплата! Он же как-никак внук адмирала…

    — Кстати, кто вам сказал эту чепуху?

    — Какую чепуху? О чем вы?

    — Что Золотов — внук адмирала?

    — Господи, да это всем известно! Почему же так сразу «чепуху»?

    — Да потому, что дедушка уважаемого Валерия Федоровича никогда не был адмиралом!

    — То есть как — «не был»? Кем же он был?

    — А вы поинтересуйтесь у своего приятеля.

    — Не может быть! — Марочникова даже в лице изменилась. — Какая сво­лочь… И я, дура, — ведь знала, что врет по любому поводу, ложь у него в крови! Но про деда… и подумать не могла… Ах, мокрица!

    Интересно, почему она так остро реагирует? Или притворяется?

    Музыка кончилась, пары возвращались к своим столикам.

    — Можно еще танец? — взвинченно спросила она. — Не хочу сейчас видеть эту падаль!

    Похоже, она не притворялась.

    — Однако! Вы меня удивляете! Вы же… гм, дружите с ним, отдыхаете, развлекаетесь, сейчас вот пришли в ресторан. И такая реакция… Непонят­но!

    Она отвернулась.

    — Разве все объяснишь? Да и к чему?

    — «Поспели вишни в саду у дяди Вани, у дяди Вани поспели вишни…» — радостно сообщала нам певица, по-прежнему колыхался вокруг танцующий на­род, так же руки Марочниковой лежали у меня на плечах, но что-то измени­лось: лицо девушки застыло, взгляд стал каким-то отсутствующим, отрешен­ным. Она будто постарела.

    — Чья это затея с коньяком? — Все было и так ясно, но я спросил, что­бы как-то расшевелить девушку, вывести ее из подавленного состояния, причину которого понять не мог.

    — Ясно чья. Золото не может, чтобы икру не метать.

    — Золото?

    — Это Валеркина кличка, — она презрительно скривила губы. — Только не все золото, что блестит. Дерьмо.

    Последнее слово она произнесла в сторону, одними губами, но я разоб­рал.

    Музыка кончилась, и я повел Марочникову к ее столику, в малый зал, примыкающий к основному под прямым углом. Теперь понятно, почему я не заметил знакомых лиц.

    — Кого мы видим! Почет и уважение! — Золотов был изрядно навеселе и улыбался так, что можно было пересчитать все его зубы. — Ай да Куколка! Молодчина! Такого гостя нам привела.

    Непонятно, объяснялась его аффектация алкоголем или укоренившимся представлением, что именно так бурно надо выражать свои чувства в подоб­ных ситуациях.

    — Познакомьтесь — Эдик и Таня.

    Напротив Золотова сидел крепкий парень с грушевидным, расширяющимся книзу лицом и обвисшими щеками и смазливая, потасканного вида девица, которые притворно разулыбались и угодливо закивали головами. Эдик дер­нулся было, чтобы протянуть руку, но передумал, и правильно сделал.

    — Это уважаемые люди, — продолжал распинаться Золотов. — Эдик — зам­директора магазина, а Таня — его помощница.

    По лицу и манерам Тани нетрудно было догадаться, какого рода помощь она способна оказывать, но я еще раз подивился представлению Золотова об «уважаемости» на замдирекгорском уровне.

    — А что, разве есть зависимость между занимаемой должностью и сте­пенью уважения? — осведомился я.

    — Самая прямая. Как между нехваткой противозачаточных средств и коли­чеством подпольных абортов, — он тоненько, визгливо засмеялся, дурашливо тряся головой. — Да вы и сами это прекрасно знаете. Небось коньяк мой пить не стали, марку выдерживаете, мол, я вот где, — он показал ладонью, — а вы вон тут, — теперь он провел рукой пониже. — У нас свой круг, у вас свой!

    — Еще бы, — вставил Эдик. — Товарищ запросто с обэхаэсэсником сидит!

    Я хотел откланяться и уйти, но Марочникова как стояла рядом, держа меня под руку и прижимаясь к боку, так и осталась стоять, не отпуская.

    — Пить с нами вы, конечно, не будете, — утвердительно сказал Золотов, поднимая фужер. В фужере лежали массивные часы с металлическим брасле­том, шампанское придавало им золотистый оттенок и как линза искажало пропорции. Неправдоподобно толстая красная секундная стрелка резво бежа­ла за облепленным пузырьками газа стеклом.

    — Ну да мы люди не гордые, сами выпьем за ваше здоровье.

    Он широко раскрыл рот и, отставив локоть, одним махом вылил в себя шампанское с миллиардами гнездившихся на браслете микробов. Вино потекло по подбородку, и Золотов поспешно смахнул его платком.

    — Вы рискуете, Золотов.

    Он непонимающе вытаращил круглые, навыкате глаза.

    — Рискуете проглотить часы вместе с браслетом, — я откровенно насме­хался над ним и не скрывал этого.

    — Это не простые часы, — самодовольно проговорил он. — «Ориенг» — «Королевский ныряльщик». Тридцать фунтов стерлингов, а у нас в комисси­онке — четыреста рэ. Идут в любой жидкости — в вине, спирте, керосине — я пробовал. Так что и желудочный сок им нипочем. Да что там сок! — Золо­тов довольно захохотал. — Я их раз в чайнике прокипятил, на спор. Стольник выиграл. А им хоть бы что.

    Он врал. Кипячения не перенесет даже «Королевский ныряльщик». Нагрев нарушит герметичность корпуса, испарит смазку, накипь парализует меха­низм, и часы можно сдавать в утильсырье. Неужели он сам этого не понима­ет?

    — Валера у нас хват, — одобрительно проговорил Эдик, и его голос по­казался мне знакомым. — С ним лучше не спорить. Себе дороже обойдется.

    Довольный Золотов продолжал рассуждать о преимуществах своего «Ориен­та» перед «Риконом» или «Сейкой».

    — По-моему, вы ошиблись в выборе специальности, — сказал я как можно насмешливее. — Наверное, мечтали стать часовщиком?

    — Нет, — Золотов хохотнул и снова залил часы шампанским. — Знаете, кем бы я хотел быть? Купцом. Фамилия у меня подходящая. Купец первой гильдии Золотов! Звучит? Склады, лабазы, мануфактура. Баржи с зерном по рекам ходят. Заводишко небольшой, коптильня, винокурня. — Он мечтательно закатил глаза. — Отпустил бы бороду лопаткой, пароходик бы завел, на корме крупно: «Валерий Золотов и К°». На пароходике, как водится, банька, бильярдная, цыгане… Галку бы с собой возил. Только фамилию бы ей заменил, надо что-нибудь звучное — Глэн Маркизова, танцы на столе! Ножки у нее классные, да и фигурка — все в порядке… — Золотов победо­носно посмотрел на Эдика и, чуть скривившись, выразительно перевел взгляд на Таню. — …Так что была бы вне конкуренции. Полный сбор обес­печен!

    Он опять залпом выхлестал бокал и утерся тыльной стороной руки, а ру­ку вытер о скатерть. Потом придвинул розетку с зернистой икрой и, нама­зав толстый бутерброд, смачно откусил.

    — Вы любите икру? — обратился ко мне, бодро двигая челюстями. И не дожидаясь ответа, продолжил: — А я терпеть ее не могу. — Он развел рука­ми. — Но ем. И знаете почему?

    — Нетрудно догадаться. Это же по-купечески — икру есть. И шикарно: она дорогая, значит, престижу способствует.

    — Ну нет! — Золотов опять хохотнул. — Вы уж совсем меня примитивом считаете! Я вот жую и чувствую, как лопаются на языке, зубах маленькие шарики. Хрусть, хрусть, хрусть… Каждая икринка — осетр! Сколько я съел за вечер икринок! Тысячи полторы? Значит, полторы тысячи осетров. Гро­мадных, тяжелых, в толстой ороговевшей чешуе, с пилообразными спинами и мощными хвостами. Говорят, осетр еще с мезозойской эры сохранился, пере­жил ящеров, динозавров, птеродактилей всяких… Царь-рыба! А я за один присест целый косяк сожрал, семьдесят пять тонн осетрины! А если посчи­тать, сколько бы они икры наметали? Миллионы, миллиарды осетров! А я один! И где все эти миллиарды царь-рыб? Вот здесь! — похлопал себя по отвисшему животу. — Вот когда ощущаешь себя венцом природы!

    Он перевернул бутылку, выливая остатки. Шампанское наполнило бокал и побежало через край, заливая скатерть. Я смотрел на него и думал, что ошибся, считая его амебой. Нет, это совсем иной зверь… Одноклеточна в нем, пожалуй, только мораль.

    Я высвободил руку.

    — Спасибо за танец, мне пора.

    Марочникова сделала нетвердый шаг вперед.

    — Красиво говоришь, адмиральский внучек! — В голосе отчетливо слыша­лись издевательские нотки, и смотрела она зло и брезгливо. — Пароходик, значит… Небось загранплаванье, круизный, высшего класса.

    Очевидно, Золотов через свою толстую шкуру почувствовал и злость, и издевку, потому что отставил недопитый бокал и грубо сказал:

    — Ну, что уставилась? Иди пей, звезда стриптиза!

    — Брехло собачье! Чтоб у тебя брюхо лопнуло от этой икры! — Марочни­кова резко повернулась и пошла к выходу.

    Уходя, я расслышал, как Золотов сказал своим спутникам:

    — Пейте, чего рты раззявили! Никуда она не денется. Перепсихует и вернется.

    Голос у него был искусственно спокойный и деланно благодушный, как будто ничего не случилось.

    Когда я вернулся к своему столику, ребята уже пили кофе.

    — Кто эта особа? — поинтересовался Крылов.

    — Свидетельница по делу Вершиковой. Ну, убийство на даче. Подружка обвиняемой.

    — Чего хотела?

    — Не знаю.

    — Странно. По-моему, она из тех дамочек, которые не приглашают на та­нец без определенной цели.

    — Во всяком случае, о своих целях она не высказывалась, — я поднес чашку к губам.

    Кофе «по-турецки» был сварен из кофейного напитка, а может, хитроум­ные работники обшепита, не мудрствуя лукаво, залили кипятком использо- ванную кофейную гущу.

    — Ну что, встали? — предложил Азаров.

    — Да что ты! — притворно удивился Роман. — Только начались танцы, впереди, можно сказать, самый разгул…

    — Вот и задержись, разгуляйся, — добрым голосом посоветовал Костя. — А я сейчас из первого же автомата позвоню твоей жене и открою глаза бед­ной женщине, думающей, что ее благоверный ловит жуликов по чердакам.

    Это был верный способ сделать Полугарова серьезным.

    — Разве так шутят? — обиделся Роман. И сразу засуетился. — Действи­тельно, давайте собираться!

    Мы расплатились и пошли к выходу.

    У края танцевальной площадки, небрежно придерживая одной рукой обви­вавшую его Таню, вальяжно раскачивался Валерий Золотев, лжеадмиральский внук. Другой рукой он солидно помахал мне. Между пальцами торчала незаж­женная сигарета. Наверняка «Мальборо».

    — А это кто? — настороженно спросил Крылов, как только мы спустились по лестнице настолько, что увидеть с танцплощадки нас было нельзя.

    — Тоже свидетель по делу Вершиковой.

    — Они что, все здесь собрались? — попытался пошутить Роман, с лица которого, впрочем, так и не сошло выражение озабоченности.

    — Он вертелся вокруг Сурена Шахназарова, — задумчиво проговорил Алек­сандр. — А Сурена Костя хорошо знает!

    — Очень темный тип, — кивнул Азаров. — Валютой промышлял, золотыми самородками. Хитрый, увертливый, осторожный. Помучились мы с ним. Да как веревочка ни вьется… Восемь лет получил недавно. Но этого парня среди его деловых связей не было.

    — Может, просто хвосты Шахназарову подносил. Вокруг таких дельцов всегда крутится всякая мелочь, — Крылов взял меня под руку. — Но досто­верность показаний у подобных свидетелей не того… Тут тебе не позави­дуешь.

    Мы вышли на улицу, попрощались. Ребята повернули налево, я — направо. Квартал вдоль небольшого сквера, нырнуть в подземный переход, выскочить на другой стороне — и я дома.

    Аллеи сквера были пустынны, только кое-где в тени уютно устроились влюбленные парочки да несколько собачников, несмотря на запреты, выгули­вали своих четвероногих друзей на аккуратно подстриженных газонах. Впе­реди на ярко освещенной площадке перед памятником сидела одинокая девуш­ка. Что ей делать здесь в поздний час одной?

    Оказалось, что это Марочникова.

    — Почему вы не идете домой? — спросил я, чтобы что-нибудь сказать.

    — Не знаю. Засиделась, задумалась…

    В мертвенном свете ртутных ламп я рассмотрел, что тушь вокруг глаз чуть расплылась. Плакала?

    — О чем же, если не секрет?

    — Так… О том, что в жизни все подло устроено.

    — Да ну! Почему же вы пришли к такому выводу?

    Марочникова досадливо прищурилась.

    — Вы уже привыкли из людей жилы тянуть вопросами. Почему да почему… Потому что врут все! А прикидываются хорошими, чистенькими. На самом де­ле нет ни правды, ни справедливости!

    Я не впервой выслушивал подобные сетования и каждый раз злился. Пото­му что исходили они от тех, кому и слова эти — «правда», «справедли­вость» — произносить должно быть стыдно.

    — Вам-то грех на жизнь жаловаться. Ни забот, ни хлопот. Веселые ком­пании, кутежи на дачах, рестораны. Никаких обязательств ни перед кем, — я говорил спокойно, но чувствовал: еще немного — и сорвусь. — Нарядов и украшений, как у вас, на скромную зарплату продавца и за год не купить! Так нуждаетесь ли вы в правде и необходима ли вам справедливость?

    Последние фразы я выкрикнул. Марочникова осталась невозмутимой и даже чуть заметно улыбнулась.

    — Вы ведь здесь на углу живете? Через переход и налево, вон в том до­мике, квартира первая, вход прямо с улицы. Правильно?

    Я опешил.

    — Что же вы молчите? — Улыбка стала явной и откровенно издева­тельской. Так она смотрела на Золотова полчаса назад.

    — Откуда вы знаете?

    — Вот то-то! А в ресторане комедию разыгрывали… Дескать, я такой правильный и честный, и пить с тобой не буду, и разговариваю свысока! А дома-то у себя пили с ним коньяк, пили! И разговоры разговаривали по ду­шам…

    — Да ты что, девочка, с ума сошла? Откуда эта чушь?

    У меня даже дыхание перехватило от возмущения.

    — Откуда! Да Валерка и рассказал! Все рассказал, подробно… Как ему в справочном ваш адрес не дали, тогда он пошел в книжный магазин, где подписные издания, знакомые девочки квитанцию нашли, он и переписал и улицу, и дом, и квартиру, и телефон…

    Я мгновенно успокоился. Ай да Валерий Федорович! Ведь прирожденный мошенник. С подробностями узнаваемыми, с логикой правдоподобной — ну как ему не поверить? Следователь — человек интеллигентный, должен книжки чи­тать, да и положение небось позволяет дефицитные подписки себе устраи­вать, а в карточке обязательно и адрес, и телефон. Все сходится.

    — Ну а дальше-то что было? — с искренним интересом спросил я и тем озадачил Марочникову.

    — Вам позвонили его друзья из горисполкома, а потом он пришел, с коньяком, икрой, конфетами, цветы принес, — она говорила уже не так уве­ренно. — Вы еще чай заваривали, на стол собирали…

    Я представил эту идиллическую картину и не смог удержаться от смеха.

    — Ну а потом что, потом, зачем цветы, коньяк, чай? Кстати, он вам когда-нибудь дарил цветы? Нет? Я так и думал. Не похож Золотов на роман­тика!

    — К нужным людям он знает как подойти…

    Марочникова запнулась.

    — Я-то ему зачем нужен? Чего он от меня хотел?

    — Выпили, говорит, он просил к Маринке похорошему подойти, статью другую подобрать, неосторожность вроде бы.

    — И я, конечно, согласился?

    Она кивнула.

    — Посоветовали адвоката, через которого все вопросы с Валеркой решать будете, и сказали, что Маринку скоро выпустите и статью замените.

    Вот сволочь! А ведь действительно к тому идет.

    — И когда это он у меня гостевал?

    Марочникова, несомненно, ожидала другой реакции и сейчас выглядела несколько растерянной.

    — Вчера вечером.

    — Вынужден вас огорчить, с восемнадцати часов вчерашнего дня до восьми утра сегодняшнего я находился на дежурстве. И был лишен возмож­ности заваривать чай для Золотова и толковать с ним по душам возле буке­та цветов за коньяком, икрой, конфетами. Кстати, и подписки у меня нет.

    Марочникова молчала.

    — Ваш приятель обычный враль и аферист. Меня удивляет, как легко вы поверили в то, что он наболтал.

    — Как не верить? Он все может! Ну вот это разве справедливо? — за­пальчиво проговорила она. — Ничтожество, а как захочет, так и сделает! И слушают его все…

    — Так уж и все?

    — Пусть он наврал, что у вас был и обо всем договорился, но вы тоже сделаете, как он захочет!

    — Неужели?

    — Увидите!

    Похоже, она действительно убеждена в могуществе Золотова.

    — Он хоть и прохвост, но с головой. Потому и других ни в грош не ста­вит.

    Марочникова опять, как после допроса, странновато посмотрела, как стрельнула глазами…

    — Я вам нравлюсь?

    — Гм… Ну… — Даже мой мгновенного действия компьютер не мог подоб­рать подходящего ответа.

    — Ну вообще-то я ничего себе? Могу мужчине понравиться?

    Она многозначительно улыбнулась.

    — Наверняка, — галантно кивнул я.

    — А для Золотова я только безделушка, которой можно хвастать перед другими так же, как часами! Ему самому безразлично, как выглядит женщи­на! Он так и говорит: «Мне все равно, пусть будет рожа овечья, ничего, прикроем!» Для него главное — тряпки, деньги… Если у какой-нибудь уро­дины двадцать платьев да все руки в кольцах, он ей будет все пятки ли­зать и каждое слово ловить. А мне: «Знай свое место!» Я для него не че­ловек, а лошадь, даже стихи про это написал! Он ведь еще и великий поэт.

    — Какие стихи?

    — О, там тонкая издевка. Мол, кто он и кто я. Если найду, дам вам по­читать.

    Марочникова разволновалась не на шутку, лицо раскраснелось и приняло неожиданно злое выражение.

    — А сам-то… Если бы вы знали, какое он ничтожество!

    Она на секунду замолчала и устало махнула рукой.

    — Ладно, не хочу сейчас об этом говорить…

    — На допросе вы были настроены по-другому. И считали Золотова «нор­мальным парнем».

    — Ну вы же меня спрашивали об убийстве… К этому он отношения не имеет. А мои впечатления и переживания к делу не пришьешь, вас же инте­ресуют факты… И вообще со следователем лучше не откровенничать.

    — Простите, а за кого вы принимаете меня в данный момент?

    — Как за кого? Я с вами просто как с человеком.

    — Так не получится.

    — Все же сейчас мне проще. С вами я почему-то чувствую себя свободно, как с хорошим знакомым, и, мне кажется, могу говорить о чем угодно…

    — Да, я исповедник в силу профессии, — попытался я перевести разговор в шутку. — Только вот грехов не отпускаю.

    — Жалко… Сейчас никто не отпускает грехов. Что же Маринке делать?

    — Как говорится, искупать вину.

    — Искупать… Как она там?

    — Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Ладно? Вот скажите: если вы так расцениваете Золотова, то почему же продолжаете с ним… — я запнул­ся, подбирая слово, — дружить?

    — А куда от него денешься? Он как паук — оплетает со всех сторон.

    На глазах у Марочниковой заблестели слезы. Резкие смены настроения, быстрый переход от смеха к слезам и наоборот выдавали в ней натуру нерв­ную, со слабым типом характера, вынужденную нести в себе какой-то тяжкий груз, который не с кем разделить.

    — Ладно! — Она беспечно махнула рукой и поднялась со скамьи. — Ну его к черту! Давайте отправимся ко мне, чаем угощу.

    Марочникова улыбалась и смотрела весьма обещающе. В согласии она не сомневалась и привычным жестом попыталась взять меня под руку.

    — Спасибо, — я отстранился. — Танца вполне достаточно.

    — Достаточно? — удивилась она. — Для чего?

    — Для выговора! — отрезал я и пояснил: — Какникак, я следователь, а вы — свидетельница по делу, от этого никуда не уйдешь. Да и вообще…

    — Неужели вы такой зануда? По крайней мере проводите даму!

    — Дама, уверен, дойдет сама. До свидания.

    — Вот тебе раз! — Марочникова была в полном недоумении. Очевидно, в ее представлении совсем не так должен себя вести мужчина в подобной си­туации. — Вы же не бросите меня одну? Мне так тоскливо!

    Я вспомнил разговор с Лагиным, когда он предостерегал меня от поджи­дающих следователя искушений. Правда, он не имел в виду плотские…

    — Я не гожусь на роль утешителя.

    Искушение не овладело мною, так что даже не с чем было бороться. Слишком многое стояло между нами.

    — Вам надо найти хорошего друга, и все войдет в норму. И держитесь подальше от Золотова.

    Банальные слова. И вообще — самое бесполезное дело давать советы как жить: умному они не нужны, а дурак все равно не сумеет использовать.

    Я пошел к подземному переходу. Каблуки Марочниковой застучали в про­тивоположную сторону. Дул холодный неприятный ветер.

    У входной двери я оглянулся. Золотов мог просто-напросто пойти за мной от прокуратуры и вон с того угла пронаблюдать, куда я зашел.

    Дома было тепло, уютно. Не зажигая света, я прошел в спальную комна­ту, поцеловал Асю в щеку, она что-то по-детски пробормотала во сне.

    Мне спать не хотелось. Вышел на кухню, поставил на газ чайник, достал принесенную Вальком книгу. Надо дочитать и отдать, неудобно.

    «… Трехпалый Охотник был прав — мелкие детали трансформируются в последнюю очередь. Всякие второстепенные косточки, хрящики, нервные окончания… Все эти мелочи, незаметные по отдельности, в совокупности дают хорошо описанный Карпецким «эффект псевдоса», на который я и среа­гировал, хотя, нажимая спуск, и не отдавал себе в том отчета — механи­ческий рисунок походки: неживые, плохо согласованные движения конечнос­тей, будто движется большая заводная кукла. Ему нужны были еще три-четы­ре абсорбации. С учетом сложной психической структуры Горик мог заменить две… И я две… Так вот почему эта мерзость решила напасть днем и сра­зу на двоих! Слишком лакомые, жирные, вкусные кусочки, жалко упускать!

    И будь он на ступень развитее — не упустил бы. Не стал бы рисковать, рассчитывая на правдоподобное обличье, затаился бы за камнем, как низко­разрядные твари, у которых другого способа-то и нет, пропустил нас, и все…

    Меня передернуло, по телу пробежал озноб, я отошел в сторону и сел на землю рядом с Гориком. Он как увидел звериные уши да заглянул в глаза, так и замолк, втиснул между лязгающими челюстями антистрессовую таблетку и ждал, пока она подействует. Мы просидели молча минут десять, потом на­бежала тень, и, подняв голову, я увидел ребят из аварийной группы.

    Следующие дни были до предела заполнены анализом полученных материа­лов.

    Видеозапись происшедшего автоматически произведена индивидуально но­симыми камерами с разных ракурсов, что позволило воссоздать объемную мо­дель нападения и хронологически совместить ее с нашими ментограммами. На ментограмме Горика имелся отчетливый провал в момент зацепа. На моей — крохотная выщерблинка секундой позже, когда зафиксированный мощной опти­кой фиолетовый луч пропорол надвздошье оборотня.

    Впоследствии эксперты придут к выводу, что нападение на двух человек не было тактической ошибкой недостаточно развитого псевдоса — он оказал­ся вполне способен абсорбировать обоих, просто не учел быстроты реакции существа со сложной психоструктурой и наличия чрезвычайно быстро действующего оружия.

    В его опыте подобных сведений быть, естественно, не могло, потому что он складывался из опыта и знаний простых леданцев, которых эта тварь вначале подстерегала ночью в засадах и одновременно с абсорбацией разди­рала на куски, чтобы утолить физический голод; потом, по мере трансфор­мации и увеличения радиуса зацепа, оборотень подходил все ближе к жилью, выслеживал свои жертвы уже и днем, перестроившаяся система питания не побуждала терзать добычу, он просто убивал их после абсорбации — беспо­мощных и нежизнеспособных…

    Почти против своей воли я подошел к прозрачной камере холодильника и как загипнотизированный смотрел на безобидного фермера в треугольной шапке, грубом кожаном жилете, лопнувшем между животом и грудиной.

    Встреча с нами прервала чудовищную эволюцию, и в специальное хранили­ще Чрезвычайного Совета он так и попадет псевдосом четвертой ступени. А иначе…

    Достигнув третьей ступени, он бы стал маскировать убийства, а на пер­вой делал бы это изобретательно и изощренно. К тому времени исчезли бы сто сорок три отличия от организма обычного леданца, которые мы обнару­жили при внутреннем и лабораторных исследованиях, а абсорбация из необ­ходимой потребности развития превратилась бы в обыденную периодическую подпитку награбленного интеллекта. А если бы в его «копилку» попали сущ­ностные свойства наших с Гориком личностей, он бы превратился в суперп­севдоса, не только недосягаемого для разоблачения, но и осведомленного о Трехпалом Охотнике с его простыми, но действенными методами, обо всех помогавших мне леданцах…

    Мне стало нехорошо, как будто я действительно предал их всех, но по­том стало еще страшнее: он узнал бы о возможностях, открываемых абсорба­цией землян, и код тревожного вызова, и шифр входного люка корабля, и способ включения программы аварийного, в автоматическом режиме, возвра­щения на Землю…

    Никогда в жизни я не испытывал такого ужаса! Эти мысли не давали по­коя не только мне. Горик, оправившись от шока, долго стоял у саркофага с оборотнем, после заперся в каюте и целый день прослушивал мои записи, которые раньше называл бредом сумасшедших, а Трехпалого Охотника слушал много раз подряд, потом спросил: мог ли псевдос трансформироваться в землянина и достигнуть первой ступени уже по нашему уровню? И неужели ничем бы не отличался от человека? И рентгеновские снимки, и анализ кро­ви, и энцефалограмма?

    Что ему ответить?

    И психологические тесты, и компьютерная томография, и сканирование! Бесполезны любые способы инструментального исследования. Разве что… Псевдос не способен к творчеству — награбленный интеллект холоден и не­подвижен, как камень, на который он взобрался, чтобы сравняться с окру­жающими. Но каким прибором измеришь этот дефект?

    — Но тогда он может просочиться куда угодно…

    Я пожал плечами и ничего не сказал.

    Запись про старосту Средней деревни, вокруг которого за последний год произошло восемь загадочных убийств, самоубийств, несчастных случаев и за которым Трехпалый Охотник безуспешно следит несколько месяцев, я уб­рал из общей кассеты и отдам только Председателю Чрезвычайного Сове­та…»

    Закончил читать я около двух часов ночи. Разогрел остывший чайник, натрусил в чашку заварку, залил кипятком. Ожидая, пока чай заварится, откалывал старинными щипчиками от ноздревато-серой сахарной головы ост­рые, искрящиеся на сколах кусочки. Эту мою привычку Золотов, конечно, не мог вплести в свою правдоподобную ложь. Теперь понятно, почему Валек назвал его псевдосом! На первую ступень бульдогообразный фанфарон не по­тянет, но в остальном…

    ПСЕВДОЧЕЛОВЕК ВАЛЕРИИ ЗОЛОТОВ

    В отличие от большинства себе подобных, Золотов знал, что он не та­кой, каким должен быть настоящий человек, что различие между его истин­ным содержанием и внешней, для посторонних глаз, оболочкой таит постоян­ную угрозу разоблачения.

    Началось это еще в раннем детстве. Вечно занятый, раздраженный оглое­дами, норовящими прокатиться за чужой счет, отец, иногда вдруг вынырнув из водоворота вечных неотложных дел, почитал необходимым заняться воспи­танием и, выпытав у матери все его прегрешения: разбитую чашку, опроки­нутый суп, измазанный пластилином стол — сажал на жесткую неудобную та­буретку напротив себя, глаза в глаза (обязательное условие, взгляд отво­дить не разрешалось) и усталым монотонным голосом втолковывал, какой он гадкий и никчемный мальчишка, способный только пакостить и сводить к ну­лю все старания отца навести в доме дисциплину и порядок для благополу­чия самого же маленького неблагодарного негодяя, но раз он неисправим, то отец перестанет гробить свое здоровье и отдаст его в детский дом, о чем уже договорено, и не позднее чем завтра за ним придет эвакуатор.

    В конце отец кричал, Валера начинал плакать и молить о прощении, но напрасно, ночь проходила в слезах, беспокойном метании по родной кроват­ке, с которой предстояло навсегда расстаться, но утром отец объявлял, что дает последнюю попытку исправиться, он бурно радовался и обещал себе стать хорошим мальчиком, но ничего не получалось: разливался клей, из авторучки неожиданно выскакивали на скатерть чернила, падала на кафель эмалированная кастрюля, грехи накапливались, ожидая очередного пробужде­ния у родителя педагогического рвения.

    Он привык ощущать себя преступником, но, когда раз в год семья Золо­товых выезжала в красивый приморский город к деду на летний отдых, все вдруг менялось совершенно волшебным образом!

    Отец не уставал повторять, какой хороший мальчик Валерик, как послуш­но он себя ведет, как любит рисовать и как замечательно учит стихи — расскажи дедушке свой самый любимый, про море и кораблик…

    Зубрежка «любимых» стихов была обязательным элементом подготовки к поездке, так же, как посещение лучшей в городе детской парикмахерской, где отца все знали, а потому улыбались сыну и давали на время неприятной процедуры стрижки играть каким-нибудь замысловатым флаконом; как поход в ателье, где отца тоже знали и быстро, вне очереди, шили Валерику морскую форму и бескозырку с ленточками — на них бронзовой краской изображали всегда одно и то же название: «Отважный» — так назывался крейсер, на ко­тором дед командовал во время войны огневой частью.

    Поскольку в перерывах между поездками с Валериком никто не занимался, зубрежка «любимых» стихов была самым мучительным из подготовительных ме­роприятий: приходилось получать пощечины и подзатыльники, стоять на ко­ленях в углу, сидеть в темном чулане. Но скорее не эти меры из педагоги­ческого арсенала Золотова-старшего, а предвкушение сказочной жизни у де­душки помогали непослушным строчкам уложиться в памяти.

    И когда подходил момент, он читал любимые стихи с выражением, бодрым, веселым голосом — это тоже было обязательным, заранее оговоренным усло­вием, — про штормы и бури, ветры и грозы, сквозь которые идут упорные корабли с бесстрашными матросами.

    Дед светлел лицом, разглаживались суровые морщины, он подхватывал внука на руки, целовал и спрашивал: «Кем ты будешь, когда вырастешь?»

    А он без запинки отбарабанивал: «Конечно, моряком, как дедушка!»

    И взлетал к потолку, кося глазами на отца: все ли правильно, не ошиб­ся ли, не напутал чего? Потому что ошибка — он это отчетливо понимал — была бы самым страшным преступлением, искупить которое невозможно ничем. Но отец весело улыбался, озорно подмигивал сыну и бодро выкрикивал что-то про морскую династию Золотовых…

    Быстро бежала сказочная летняя жизнь. Поездки в большой черной маши­не, за рулем которой сидел настоящий веселый матрос, дававший примерить огромную, сползающую с головы бескозырку, катание на глиссере по гладко­му зеркальному морю, ночевка на берегу в похожем на пряничный теремок домике…

    Но и в прекрасные мгновения этой замечательной жизни он боялся: вдруг дедушка, веселый водитель и другие матросы, отдающие дедушке честь у входа в штаб, как-нибудь узнают, что на самом деле он вовсе не хороший, послушный, любящий морские стихи и мечтающий стать моряком мальчик, а гадкий, подлый, неисправимый негодяй, из которого не выйдет ничего пут­ного и к которому уже много раз протягивал огромные волосатые руки страшный эвакуатор!

    Вдруг отец рассердится и расскажет все этим замечательным, поверившим закоренелому преступнику людям?! Его охватывал такой страх и тоска, что он готов был броситься в море и утонуть, а в случае разоблачения решил так и сделать.

    Когда дедушка приводил его к себе в штаб, показывал огромную карту с двигающимися силуэтами кораблей, огромный глобус, утыканный красными треугольными флажками, и многие другие диковинки: модели крейсеров и эс­минцев, настоящие мины и торпеды, деревянный со множеством ручек штурвал — он так радовался, что вконец растроганный дед, не подозревающий об ис­тинной причине ликования, махнул рукой на запреты и пообещал показать настоящий корабль, после чего Валерик принялся в полном восторге скакать по огромному кабинету. В основе этой восторженной эйфории лежал железный порядок: дед никогда не брал отца «куда не положено», а значит, в штабе и на корабле угроза разоблачения отсутствовала. Если только дедушка сам не разглядит под нарядной матроской его мерзкую натуру…

    Постоянный страх переставал терзать его, лишь когда дивный летний ме­сяц заканчивался и он снова становился самим собой — гадким мальчишкой, правда о котором была скрыта, только чтобы не волновать дедушку. Но в следующий раз…

    Став постарше, он понял: отцу выгодно, чтобы в глазах дедушки внук всегда оставался отличным, смышленым, целеустремленным парнем, каким не получился сын. Он распознал, что дедушка не жалует отца, считает его ле­нивым бездельником, не имеющим в жизни настоящей мужской цели. И напрас­но тот заискивает, заводит «умные» разговоры, бросает многозначительные намеки и даже выбегает по росе в сад — делать зарядку под окнами дедовой спальни, не эти примитивные уловки помогают сохранить до предела натяну­тые родственные связи, а он сам — Валерик Золотов, последняя надежда, продолжатель морских традиций.

    И когда однажды во время очередного летнего отдыха он, тогда уже уче­ник третьего класса, сообщил отцу, что собирается рассказать дедушке про пощечины, темный чулан и эвакуатора, у того отвисла челюсть и пропал дар речи. Он как раз уговаривал готовящегося к уходу в отставку деда переб­раться к ним в город, построить или купить в зеленой зоне дачу, а впос­ледствии имел план организовать обмен полученной пенсионером флота квар­тиры и провернуть целый ряд других выгодных операций.

    Довольный произведенным эффектом, Валерик добавил, что расскажет, как отец ругал дедушку дураком, который при такой должности не получил адми­ральского звания исключительно из-за своего ослиного упрямства и солда­фонской прямолинейности. Память у него была хорошая, и он в точности воспроизводил неосмотрительно употребленные в его присутствии слова и обороты.

    Отец стал что-то лепетать, уговаривая, обещать, лицо покрылось крас­ными пятнами, вспотело, но Валерик помнил эвакуатора и не испытывал ни малейшей жалости.

    — И что жадиной обзывал, расскажу, за то что денег мало давал, — мстительно выпевал он, упиваясь внезапно появившимся могуществом и лег­костью от свалившегося наконец бремени постоянного страха и опасений.

    Придя в себя, отец попытался угрожать, но быстро сдался и перешел к задабриванию, пообещав купить настоящий футбольный мяч, а Валерик со сладенькой улыбкой выторговывал спортивный велосипед. Родитель скрежетал зубами и вслух сожалел, что десять лет назад не стал на одну ногу мер­завцу, а за другую не дернул, но Валерик уже не боялся, он в полной мере вкусил эффективность и безопасность обоснованного шантажа. Это открытие, да еще сделанное в столь раннем возрасте, во многом определило направле­ние дальнейшего развития его характера.

    В разгар торга к воротам подъехал черный лимузин, и отец сразу капи­тулировал — будет тебе велосипед, только смотри не проболтайся!

    Статный, подтянутый, в безупречно подогнанном мундире дед ловко подх­ватил на руки Валерика, с презрением осмотрел медузой растекшегося по скамейке потного краснолицего отца.

    — Да ты пьян?! — брезгливо бросил он.

    — Нет-нет, что ты! — еще больше испугался родитель. — Я вообще никог­да не пью!

    А счастливый Валерик, на лету схвативший новую возможность, повернул к нему возбужденное лицо и бесшумно, одними губами выпевал:

    — И неправда, и неправда…

    Отец понял, запнулся, у него задрожали губы, как у маленького Валери­ка, которого он пугал эвакуатором.

    Дед этого не видел, потому что уже шагал к дому, а Валерик, обхватив его сильную не по возрасту шею и положив подбородок на покалывающий звездочками погон, смотрел внимательно и жадно.

    Во время послеобеденного отдыха он вспомнил и классифицировал грехи отца, а вечером, гуляя с бабушкой по набережной, попросил купить в киос­ке Союзпечати записную книжку и набор карандашей. Выбирая время, украд­кой делал записи разными цветами, книжку старательно прятал в подушке, под наволочкой.

    Несколько раз подходил к отцу и таинственно шептал:

    — А помнишь, как ты с работы пьяный пришел? А как с дядей Петей на­пился? То-то!

    И не слушая возражений, требовал купить часы, бутсы, аквариум…

    По мере того как заполнялась записная книжка в зеленом ледериновом переплете, Валерик все больше входил во вкус, являлось понимание, как надо воспринимать окружающую жизнь, какую роль могут играть давно ска­занные слова и когда-то совершенные поступки, главное — не забыть их, не дать затеряться, и в один прекрасный момент, при определенном стечении обстоятельств, они обретут чудесную силу, сделав того, кто ими владеет, могущественным и непобедимым.

    Выводы, к которым приходил, Валерик тут же испытывал на практике. У отца пропал аппетит, он похудел, осунулся, перестал появляться на пляже и кататься на глиссере, вечером сидел дома, ссылаясь на недомогание. Де­душка озаботился, настаивал на визите к врачу, но отец объяснил, что пе­регрелся на солнце и вдобавок отравился несвежей колбасой в пляжном бу­фете, поэтому ему просто нужен покой.

    Несколько вечеров Валерик гулял с мамой и бабушкой, старшие Золотовы сидели дома, играли в шахматы, беседовали за чашкой чая, отношение Ивана Прохоровича к Федору Ивановичу заметно потеплело, и он дал согласие че­рез годок-другой переехать к ним, обзавестись дачей и сделать из Валери­ка настоящего мужчину, будущего моряка.

    Как раз в это время Валерик вспомнил высказывание родителя, что круг­лый год в море могут болтаться только законченные кретины, а последний рубщик мяса на рынке получает больше первого помощника капитана. Он за­писал каракулями сокращенно: «Про Крит, в мор. ры. «, затем потребовал у отца электрическую железную дорогу — совершенную диковину по тем време­нам, стоившую баснословную, опять же по тем «старым» деньгам, сумму — триста рублей, и поэтому же много месяцев невостребованно стоявшую в витрине центрального магазина игрушек.

    Отец схватился за сердце и отказался, заявив, что немедленно по при­езде домой сдаст эту маленькую сволочь эвакуатору, а если она хоть слово скажет деду, то оторвет голову прямо здесь, не откладывая.

    Тогда Валерик в присутствии отца стал предлагать дедушке спросить у любимого внука, кем он собирается стать, когда вырастет, дедушка спро­сил, и Валерик, привстав на носочки, принялся вытягивать: «Ру-у-у… Па­па, скажи, кем? — и опять: — Ру-у-у…»

    — Рулевым, — вымученно улыбнулся Федор Иванович. — Так и быть, куплю тебе дорогу…

    — Ура! — деланно обрадовался Валерик, который был с самого начала уверен в успехе.

    Но потом уточнил — купит ли отец все, что обещал: и мяч, и велосипед, и часы, и бутсы, и аквариум, и железную дорогу? Отец подтвердил: да, куплю, и отвел взгляд.

    Но Валерик не поверил, ибо понимал — на все попросту не хватит денег, да и глаза у родителя были злыми и ничего хорошего не сулящими. Скорее всего начнет драть еще в поезде, а дома рассчитается сполна за месяц страха и унижений. Надо было срочно застраховаться. И Валерик придумал, как это сделать.

    На вокзале, обнимаясь с дедушкой, громко сказал:

    — Давай с тобой переписываться! Я буду в школе письма писать, а по пути домой отправлять. Ладно?

    Умиленный Иван Прохорович кивнул и отвернулся, чтобы скрыть блеск в глазах — признак, как он считал, старческой сентиментальности. Но внук смотрел не на него, а на своего отца. И остался доволен тем, что увидел.

    Федор Иванович пальцем Валерика не тронул. Купить, правда, тоже ниче­го, кроме футбольного мяча, не купил. Книжку в зеленом переплете отоб­рал, внимательно осмотрел, но разобраться в каракулях и сокращениях не сумел и только спросил:

    — Это все про меня или еще про кого?

    — Все про тебя, — честно ответил Валерик.

    — А почему разными цветами?

    — Чтоб удобней, — пояснил сын. — Красным — то, что дедушке рассказы­вать, синим — что маме.

    — А черным? — мрачно поинтересовался родитель. — Это для кого?

    — Не знаю. На всякий случай, вдруг пригодится…

    Федор Иванович задумчиво взвешивал зеленую книжицу на ладони, потом разодрал в клочки и выбросил в мусорное ведро. Перекурив, подозвал Вале­рика, глянул по-новому, с интересом:

    — А у тебя голова ничего… Варит. — Говорил по-новому, как со взрос­лым. — Только на своих не приучайся катать… Не дело!

    Похлопал по плечу, улыбнулся каким-то потаенным мыслям, вынул из по­тертого кошелька трехрублевку.

    — На, купишь, чего захочешь…

    Такого отродясь не случалось, и Валерик понял, что с этого дня отно­шения отца и сына коренным образом переменились. И точно — ни наказаний, ни упреков; бесследно и навсегда растаял образ зловещего эвакуатора.

    Так закончился первый страх Валерика Золотова.

    Он было хотел купить новую книжку, да передумал: память у него отлич­ная, а отец под боком, весь на виду.

    Правда, лет через пять, в восьмом классе, пришлось-таки завести общую тетрадь (он почему-то снова выбрал зеленый переплет), аккуратно разгра­фить листы и привезенной дедом из Италии четырехцветной шариковой ручкой — невиданным никелированным чудом, приводившим в изумление соучеников, — вести учет их провинностей. Мера была вынужденной: удержать в памяти сведения обо всех тридцати одноклассниках Валерик просто не мог.

    Учился Валерик неровно: то легко повторит запомнившееся на предыдущем уроке и получит пятерку, то проваляет дурака и, поскольку дома учебников обычно не открывал, так же легко схлопочет двойку. Точные науки вообще не осиливал, не скрывал этого, даже кокетничал — дескать, у меня гумани­тарный склад ума! Общественные дисциплины тоже не учил: нахватывался вершков из газет и радиопередач, умел подолгу разглагольствовать и счи­тал, что этого достаточно. Некоторым учителям импонировала его манера держаться, говорить уверенно и свободно, не соглашаться с доводами учеб­ника, затевать дискуссии. Другие искали глубоких знаний, не находили и, раздражаясь, считали его демагогом, пустышкой с хорошо подвешенным язы­ком. В результате Золотов выглядел фигурой противоречивой: двойки со­седствовали с пятерками, иногда в учительской вспыхивали вокруг его фа­милии мудреные педагогические споры.

    Самому ему нравилось выделяться из однородной ученической массы, мо­жет, поэтому и сделал ставку на спорт. В девятом классе подходил к пер­вому взрослому разряду, стал одной из достопримечательностей школы: гра­моты, кубки, статьи в местной газете.

    Несмотря на все достижения, друзей или просто хороших товарищей не было ни одного: одноклассники предпочитали держаться на расстоянии. Зо­лотов злился, про тетрадку в зеленом переплете никто не знает, да и не ведет он ее давно, занят, а главное — необходимости нет… Как же они просвечивают его насквозь? Обидно!

    Заподозрил: все дело в Фаине. Как-то он припугнул ее любимчика Берес­това, напомнив после пропажи классного журнала, что в прошлом году тот грозился сжечь его к чертовой матери. Видно, нажаловался, а она смекну­ла, что к чему… Смотрит презрительно, губы поджимает, будто намекает: подожди, выведу тебя на чистую воду! Вот дрянь! Надо что-то делать…

    Думал, думал и решил применить испытанный способ: достал свою тетра­дочку, да завел листок на Фаину. Тут как раз у отца на работе неприят­ности приключились: сожрать его хотели, да подавились — пришел до­вольный, как таракан, полез в сервант и хоп! — вынимает толстенную ам­барную книгу, бух на стол, чуть ножки не сломал. «Спасибо, говорит, сы­нок, что надоумил, а то бы схарчили, как пить дать! Ан нет!»

    Раскрыл папахен книгу, а там то же самое: фамилии, графы и записи — черным, красным, синим, зеленым. Только порядка больше: странички проши­ты, пронумерованы, записи в рамочках аккуратных, с какими-то стрелочка­ми, условными значками и пояснениями.

    — Все они тут! — торжествовал папахен, размахивая кулаком. — Кто поп­рет против Федора Ивановича Золотова?! Нет, захребетники, кишка тонка!

    И дал на радостях сыну пятерку — уже новыми деньгами.

    Вообще они с папашей хорошо жили, дружно. Вместе ездили дачу выби­рать, вместе письма к деду, будто от Валерика, составляли. На досуге толковали серьезно о том о сем: как много сволочей кругом, так и норовят кусок из руки вырвать да еще палец оттяпать. Свое, кровное, и то просто так не получишь — надо изо рта выдирать, из глотки. В основном отец рассказывал, Валерик иногда вставит чего про Берестова, про Фаину, папа­хен внимательно слушает, выругает их, сволочей, да они еще не страшные, скажет, вот послушай…

    Душа в душу жили. Два мужика в доме, хозяева — как же иначе? Поддер­живать надо друг дружку! И мать — серую тихую мышку приструнивать, без этого порядка в доме не будет!

    Времена переменились, теперь Валерик мог ее грехи собрать: как болта­ла с тетей Маней два часа, вместо того чтобы стирать, как упустила ложку в молоко и рукой вылавливала, как котлеты сожгла, добро в мусор пришлось выбрасывать…

    Если обо всем докладывать, она бы каждый день ревела: папахен любил и ее напротив сажать, поучать, рассказывать, кто она такая есть, только что эвакуатором не пугал.

    Но зачем мать закладывать, родной человек всетаки… Сам ей указывал, поправлял, она попервой возмущалась: молод еще, мало я от отца наслуша­лась! Даже слезу раз пустила. Да потом ничего, попривыкла. Федя, Вале­рик, Валерик, Федя… С одинаковым почтением к обоим. И правильно: поня­ла, что к чему.

    Жил не тужил, мало ли что у кого внутри прячется. Кому какое дело? На Фаину за проницательность злился, но с ней все ясно: графа заведена, с физруком они взглядами прямо облизываются — остальное дело времени.

    Главное, страха не было, он потом появился и сны кошмарные: кто-то страшный, бестелесный тычет огненным перстом, обличает, и открываются глаза у окружающих, перекашиваются рты, клыки вылазят, пальцы когтистые в кожистые кулаки сворачиваются, сейчас крикнет кто: «Ату его!» — и раз­дерут в клочья, бежать надо — двинуться не может, проснуться — тоже не получается.

    «Вия» он не читал, много лет спустя в кино посмотрел и удивился — точно его сон!

    А началось это в выпускном классе, когда раздули не стоящее выеденно­го яйца дело о несчастных двадцати рублях, на которые он собирался сво­дить ту тварь в ресторан.

    Комедия собрания: наученные Фаиной (жалко, не успел с ней разде­латься) серенькие посредственности торопливо, пока не забыли, выплевыва­ли заемные слова осуждения.

    Потом педсовет, бюро комитета комсомола, комиссия по делам несовер­шеннолетних, прокуратура… Судилище за судилищем, каждый раз его, зат­равленного волчонка, распинали на позорном столбе и исключали, исключа­ли, откуда только возможно. Нашли преступника! Будто не двадцать рублей, а миллион, и не хотел украсть, а украл.

    — Так всегда бывает, — сочувствовал отец. — Кто больше других орет и изобличает, тот сам по уши выпачкан…

    А прокурор — толстый боров с астматической одышкой, когда огрызнулся волчонок на вопрос о возрасте: «Шестнадцать с копейками! «, аж посинел весь, ногами затопал, заверещал, будто его уже закалывают:

    — Ничего святого! Все мерит на деньги! В колонию, только в колонию, иначе его ничем не исправишь!

    За этот огрызон папаша выступил сильнее, чем за все остальное, даже замахивался, правда, не ударил — или побоялся сдачи получить, или просто отвык по щекам лупцевать. Но орал зато как резаный, не хуже того боро­ва-прокурора!

    — Попал, так сиди и не чирикай! Кайся, на коленях ползай, прощения проси, чтоб раскаяние на роже написано было!

    Папахен бегал по комнате из угла в угол, никогда в жизни Валерик не видел его таким возбужденным. Он даже немного растрогался: из-за него всетаки переживает.

    — Адвокат что сказал: шестнадцать лет есть, вполне могут под суд от­дать! Но скорей всего пожалеют — законы у нас гуманные. Соображаешь? Мо­гут и так решить, и этак. А ты огрызаешься!

    Отец плюхнулся на стул, отдышался и продолжил уже спокойно, с жалост­ливой ноткой:

    — Если ты загремишь в колонию, от деда не скроешь, он опять за меня возьмется — плохо воспитывал, разбаловал, от жиру беситесь! И чик — ни дачи, ни квартиры, ни наследства…

    У каждого свои заботы.

    В колонию не отправили, бродил по улицам, в кино бегал, к школе при­ходил с независимым видом: мол, вы, дураки, учитесь, а я гуляю! Кому лучше? На самом деле чего хорошего: неприкаянный, никому не нужный, оди­нокий, как взбесившийся волк, — даже свои не подпускают. И времени ва­гон, не знаешь как убить — раз в кино, два, три, а потом что?

    Комиссия определила на завод — с ранними сменами, ржавыми заготовка­ми, острой стружкой да вертящимися станками, которые не только руку, как предупреждали, но голову запросто оторвут.

    Да, плохо было, но тогда он ничего не боялся, наоборот — нашла такая злая бесшабашность: черт с вами со всеми, мотал я ваши души, что захочу — то и сделаю! Как раз познакомился с Ермолаевым — худой, кожа да кости, мордочка лисья, глаза быстрые, прищур блатной, кепочка блинчиком, сига­ретка висячая на слюнявой губе, тусклые фиксы — тот еще типчик! Чуть не утащил с собой на кривую дорожку: словам жаргонным учил, вином угощал, песни пел лагерные, заунывные… Брехал все, сволочь: какая там, в зоне, дружба, какие парни-кремни, своего в обиду не дадут, из любой передряги выручат. И он, Ермолай, там в авторитете. Ежели новенький скажет — друг Ермолая, будет ему не жизнь, а лафа — от работы отмажут, на почетное место посадят, и дуйся целый день в карты да обжирайся салом с колбасой из посылок фраеров.

    А попадет туда фуфлыжник, который ни одного авторитета не знает, — хана ему, будет из параши жрать. «И очень просто, — цедил Ермолай, по-особому кривя губы, — я сам заставлял сколько раз… Вывалишь ему в парашу обед — и жри, набирайся ума-разума! Жрут, как миленькие, там чуть что не так — и на ножи!»

    Врал, гад, страшно, до холода под ложечкой, и противно, до тошноты, не очень заботясь о правдоподобии, потому что если сложить срока, кото­рые он якобы размотал, то получалось, что за решетку он угодил в пяти­летнем возрасте.

    Но что-то в Ермолае притягивало, Золотов долго не мог понять — что именно, потом догадался: какая-то особенная уверенность, будто он уже постиг все тайны этого мира и потому знает наверняка, как именно нужно жить, с небрежной легкостью решая проблемы, недоступные для непосвящен­ных. Со стороны это воспринималось как внутренняя сила.

    Однако чем больше общался Золотов с Ермолаем, тем отчетливее видел, что тот руководствуется своей системой ценностей, шкала которой искажена и совершенно не похожа на общепринятую.

    Дома, с пьющей матерью Ермолай не жил, потому что там его «душил» участковый. Но хвастал, что у него две «хазы», которые и академикам не снились. Золотов сомневался, что обтерханный Ермолай может тягаться с академиками, но тот клялся длинной блатной божбой, щелкая ногтем из-под переднего зуба, размашисто, нарушая последовательность движений, крес­тился.

    А после долгих и мучительных размышлений решился:

    — Я еще никого туда не водил. Но у тебя вид ничего, приличный…

    Они пришли к солидному, старой застройки дому, расположенному на пе­рекрестке главных магистралей города, вошли в просторный подъезд, ста­ринный лифт неторопливо вознесся на последний, восьмой этаж.

    Ермолай подмигнул вконец ошеломленному Золотову: дескать, еще не то увидишь! И деловито предупредил:

    — Только туфли надо снимать.

    Эта фраза добила остатки неверия, оставалось только гадать, каким об­разом Ермолай заполучил такую квартиру.

    Но когда тот вытащил из кармана ключ от навесного замка, все стало на свои места. Они преодолели еще два пролета, Ермолай ловко отпер чердач­ную дверь.

    — Гля! — Торжества он не скрывал и не подозревал, что Золотев сильно разочарован.

    Действительно: огромное сухое помещение, крыша высоко над Головой, много света из аккуратных слуховых окошек, уютный закуток с трубами па­рового отопления. Чего еще желать?

    — Класс? А ты не верил!

    — Туфли-то зачем было снимать? — раздраженно спросил Золотев.

    Ермолай прижал палец к губам.

    — Чтобы не услышали шагов. А то позвонят — и амба!

    После такого разъяснения Золотов немедленно покинул чердак и, не вы­зывая лифта, пешком спустился вниз.

    Ермолай просто-напросто тупица, его уверенность основана на крайней ограниченности и непоколебимой убежденности, что те примитивные истины, которые ему удалось воспринять своим убогим умишком, и есть недоступные «фраерам» тайны бытия. И это твердолобое заблуждение вкупе с несокруши­мым намерением ему следовать он, Валерий Золотов, принял за внутреннюю силу!

    Видеть лисью мордочку с блатным прищуром больше не хотелось, но она маячила у подъезда, скалилась мутными фиксами.

    — Перетрухал! Точняк, хаза паленая! Я здесь редко живу, только когда снегу много или мокро… А вообще-то у меня кильдюм что надо! Я туда матрац притащил.

    Золотова коробило от гнусного слова «кильдюм», и он представлял, ка­ким мерзким должно быть место, которое им обозначают.

    Отвязаться бы от проклятого Ермолая, послать к чертовой матери… Но он заполнил пустоту и единственный из знакомых не осуждает за совершен­ную глупость, даже сочувствует: из-за вшивых двадцати рублей столько неприятностей! Ладно, черт с ним.

    Кильдюм оказался подземной бетонной коробкой, сквозь которую проходи­ли две метрового диаметра трубы теплоэлектроцентрали. Спустившись через люк по узкой железной лестнице, можно было с помощью массивных штурвалов опустить запорные заслонки и перекрыть магистраль.

    Такая необходимость возникала не часто, и никто не мешал Ермолаю про­водить здесь время посвоему: спать, жрать вино, выигрывать якобы тысячи в карты и кейфовать.

    Золотов брезгливо озирался, ему казалось, что в этом мрачном захлам­ленном подполье обязательно должны водиться блохи, зловредные микробы, крысы. ТЭЦ не работала, и он представил, какая духота наступит в непро­ветриваемом каменном мешке, когда по огромным трубам под давлением пом­чится кипящая вода.

    Но после первого стакана вина обстановка отступала на задний план, он расслаблялся, успокаивался. Выпивали каждый день, Золотов спускал подки­дываемые папахеном рубли да трояки, а где берет деньги Ермолай — предпо­читал не задумываться. Много лет спустя он поймет, что именно эти ежед­невные дозы дешевого крепленого вина приучили его к алкоголю.

    Ермолай иногда размешивал в стакане какие-то таблетки, «чтоб сильней развезло», предлагал Золотову, но тот отказывался.

    — Кейфа не понимаешь! — нравоучительно корил Ермолай. — Вот раз, в пересылке…

    Однообразные муторные истории из «зонной» жизни изрядно надоедали, выпив второй стакан, Золотов пытался и сам что-нибудь рассказывать, но перехватить инициативу удавалось редко.

    Однажды Ермолай привел худую дерганую девчонку в мятом линялом платье и с мятым, будто вылинявшим до прозрачной синевы, изможденным лицом. Вначале Золотов подумал, что у них какоето дело, скорей всего девчонка курьер, через которую Ермолай передает что-то своим корешам. Но когда девчонка спустилась в кильдюм, даже раньше, когда она свесила в люк то­щие замызганные ноги, он понял, что сейчас должно произойти, но не пове­рил, потому что тогда еще считал это таинством, невозможным в убогом грязном подземелье, с незнакомой женщиной, да вдобавок при свидетеле — сомнительном уголовном элементе, гнусная улыбка которого не оставляла сомнений в его намерениях.

    Ермолай застелил огрызком газеты грубо сколоченные, покрытые заско­рузлыми потеками краски и известки малярные козлы; разложил хлеб, колба­су, пачку таблеток, достал две бутылки вина. Лишних стаканов в кильдюме не было, и он, порыскав по углам, поставил перед девчонкой слегка прор­жавевшую консервную банку.

    Сердце у Золотова часто колотилось, он украдкой наблюдал, как девчон­ка цыпкастыми руками нервно ломала таблетки, разбалтывала их щепкой в наполненной на три четверти жестянке, заметно вздрагивая, подносила бан­ку к напряженно оскаленному рту, как лихорадочно дергались жилы на тон­кой шее и бежали по коже бурые, оставляющие клейкие потеки, капли.

    Предстоящее пугало и притягивало одновременно, он с болезненным любо­пытством ждал, совершенно не представляя, каким образом произойдет прев­ращение вот этой серой обыденности, как именно будет отдернут занавес, отделяющий от жгучей и постыдной тайны.

    Главенствующую роль в управлении событиями он отводил Ермолаю, насто­роженно следил за ним, чтобы не упустить каких-то особенных, меняющих все вокруг слов, взглядов, жестов. Но тот, лениво допив вино, равнодушно дымил вонючей сигаретой, а девчонка встала, прошла в угол, нагнувшись, переступила с ноги на ногу и плюхнулась на грязный матрац.

    Все действительно изменилось: кровь ударила в голову, стыд и страх мгновенно вытеснили любопытство, больше всего сейчас хотелось отмотать ленту времени обратно. Ермолай требовательно мотнул подбородком в сторо­ну матраца, но он не мог двинуться с места.

    — Ну ты, жирный, долго тебя ждать?!

    Тогда он еще не был толстым — коренастый парень, расположенный к пол­ноте, но удивило его не столько обращение, сколько впервые услышанный голос девчонки и нешуточная злость в этом голосе.

    Потом он сидел на бетонных плитах у люка, слушал доносившийся снизу гадливый смешок Ермолая и не мог разобраться в своих ощущениях, ибо про­исшедшее оказалось не менее заурядным, чем ежедневная кильдюмная пьянка. Представлял он это совсем не так.

    Из люка вылез Ермолай, глянул цепко, длинно сплюнул и заговорщицки подмигнул. Когда выкарабкивалась девчонка, он дал ей пинка, так что она, не успев разогнуться, проехалась на четвереньках, раскровянив локти о шершавый бетон.

    — Какого… — огрызнулась, слюнявя ссадины, а Ермолай визгливо захи­хикал и дурашливо выкрикнул:

    — Служи, дворняжка, жинцы куплю!

    Потом он приводил ее еще несколько раз, молчаливую и тупо-покорную, безымянную, дворняжка и дворняжка — отзывалась, поворачивала голову, подставляла стакан.

    Когда однажды, прибалдев, она коряво и косноязычно заговорила «за жизнь» или про то, что она считала жизнью, — как козел вонючий Колька поставил ей фингал под глазом, из-за чего она не смогла пойти устроиться на работу, и теперь участковый грозит посадить, — Золотов, тоже изрядно пьяный, встал и молча звезданул ее в ухо.

    Дворняжка спокойно переносила пинки и зуботычины от Ермолая, но тут взвилась, схватила бутылку, грохнула о трубу — только осколки брызнули, и нацелила щерящееся стеклянными лезвиями горлышко в физиономию обидчи­ка. Реакция у Золотова была хорошая, увернулся, схватил за руку, а пра­вой гвоздил куда попало, пока Ермолай не вмешался, не оттащил в сторону.

    Дворняжка выла, размазывая кровь, страшно ругалась, сквозь всхлипы и ругань спрашивала: «За что, падла? За что?»

    — А правда, за что? — как-то уж очень внимательно поинтересовался Ер­молай.

    — За жирного! — ответил Золотов первое, что пришло в голову.

    — А-а-а, — протянул Ермолай и расслабился. — Вспомнил…

    Дворняжка, услышав, что получила за дело, тоже успокоилась, но потре­бовала, чтобы за разбитую морду Золотов купил ей бутылку вина и «кали­ков».

    — Вишь, как она теперь! Получила — будет как шелковая! — сказал Ермо­лай. — И всегда так! А ведь ты не верил про парашу, я видел… — Он ост­рым взглядом царапнул Золотова по лицу. — Запомни, Ермолай никогда не врет клиентам! Еще как жрут, очень даже просто… И дворняжка будет, ку­да денется! Хочешь, накормим, чтоб убедился?

    Сейчас Золотов уже не был уверен, что собеседник врет, но дела это не меняло; блатная фиксатая рожа опротивела до предела, он хотел развя­заться с гадким типом, но не знал как. Тем более что Ермолай почему-то не хотел прерывать сложившихся отношений и, почувствовав охлаждение к себе, словно бесценную реликвию принес самодельную финку и как корешу продал «всего за пятерку». Тогда это была сумма немаленькая, пришлось у матери выпрашивать, да у отца незаметно из кошелька трешник свистнуть…

    Финка так себе, рыбка — наборная ручка, тусклый серый клинок, скошен­ный «щучкой», по нему примитивные узоры — чайка, кораблики… С дедовым кортиком, которым поигрался достаточно, не сравнить. Но зато настоящая. И хотя не верил Ермолаю, что он ее в зоне сделал, все восемь лет, пока срок мотал, надфилем рисунки выпиливал и двух фуфлыжников собственной рукой пришил, но, когда держал на ладони, ощутил холодок под сердцем — это не парадная игрушка, это специально для дела, ею и правда можно…

    Потом пили, обмывая сделку, Ермолай нетерпеливо наливал, нервно ломал истатуированными пальцами плавленый сырок да снова вел рассказы свои, путаные, длинные, сводившиеся к тому, что ворье всякое ничего не боится, ему никто не указ, только и ценят пуще жизни честное слово да верную дружбу. И когда застрелили одного налетчика из засады, то тысяча корешей собрались хоронить, фоб через весь город на руках несли, движение оста­новили, а милиция по углам пряталась да не вмешивалась.

    Золотов слушал и вроде даже верил, но неопределенная смутная мысль, дохлой рыбкой разбуженная, билась в сознании все настойчивей. Ведь двор­няжку он избил не за испытанное разочарование — за то, что напомнила бе­зымянная подстилка, с кем были мечты о прекрасной жгучей тайне связаны. А та, другая, пожалуй, и не лучше этой…

    Когда допили, разомлевший Ермолай затянул как обычно:

    Однажды поздней ночью я стал вам на пути,

    Узнав меня, ты сильно побледнела.

    Я тихо попросил его в сторонку отойти,

    И сталь ножа зловеще заблестела…

    Тут мыслишка и оформилась: с этой тварью поквитаться, из-за которой вся жизнь наперекосяк пошла…

    Потом я только помню, как мелькали фонари,

    И мусора кругом в садах свистели.

    Всю ночь я прошатался у причала, до зари,

    И в спину мне твои глаза глядели…

    — А что, очень даже просто. Ермолай, ты мне друг?

    — Спрашиваешь!

    — Живет одна сука как ни в чем не бывало, а у меня из-за нее все ку­вырком…

    Видно, наваждение нашло: то ли бутылка вина на нос, то ли бывалый па­рень-кремень Ермолай с его фиксами и татуировками, то ли песня лихая жа­лостливая, а скорее всего все вместе — как дурман, гипноз какой. Сейчас не веришь, а ведь пошел, и финку в рукав спрятал, как кореш подсказал, друг верный — сам вызвался на атасе постоять и научил, что потом делать.

    Главное — перо выбросить и ручку протереть, и амба — концы в воду! А если все же заметут — не колоться, упираться рогом: знать не знаю, мимо проходил, вы мне дело не шейте, дайте прокурора! — и амба, отпустят! А если все же срок навесят — не страшно, скажи: я от Ермолая, и амба — не жизнь, а лафа! Кому сказать? Всем скажи!

    И звонил, давил знакомую кнопку, руки вспотели у идиота, думал, не удержится в ладони скользкая рыбка, и кулаком стучал, пока соседка не выглянула: уехала, месяц не будет, шляются кобели, то один, то другой… Я от Ермолая! Да хоть от чертовая, иди отсюда по-хорошему, пока милицию не позвала.

    Выкатился из подъезда со смехом, дура бабка, Ермолая не знает, при чем тут милиция, и внезапно гипноз прошел, и накатила дурнота, земля провернулась и булыжником в морду, но небольно, кажется, сейчас горло лопнет, и все потроха выскочат, и друга нет, помочь некому, да какой он друг — сволота приблатненная, под расстрел подвел и убежал, в штаны на­ложил, сука! — скорей в переулок, сюда, через проходняк, черт, забор!

    Тыкался мордой в занозистые доски, на мусорный бак взгромоздился, пе­ревернулся и копошился под забором в куче всякой дряни, пока, ободрав­шись, не протиснулся сквозь собачий лаз на ярко освещенную улицу, инс­тинктивно вытер морду левым рукавом — правой руки как не было: держал на отлете какую-то деревяшку вроде протеза; и нырнул в первую же подворот­ню, темными проулками дотащился до дома, вдруг из кустов парень-кремень: ну, колись, как оно все вышло. Бабка вышла, соседка… И бабку?! Вот что, кореш, закон знаешь — друга не сдавать, я с тобой не был, финарь в глаза не видел, понял? Перо выбросил?

    Вон почему рука как протез — финка все еще в рукаве, в потных пальцах, а ведь не выскочила и в бок не воткнулась, значит, не для той и не для него жадная «щучка» на тусклом клинке! Бросил в водосточную ре­шетку, не попал, звякнула рядом. Ермолай орлом кинулся, схватил, осмот­рел со всех сторон, понюхал… Она же чистая! Ты что, падла, туфту го­нишь, нервы мотаешь?!

    Глаз выпучил — дурной, бешеный, но не страшно: сам, гад, трусость вы­казал, «стремя» бросил, значит, правилку ему да пику в бок, как бре­хал-заливался. Не страшно: ведь ничего не было, примерещилось все, от чего же он так бежал? Как гора с плеч! Достал платок, утерся неторопли­во, постарался ухмыльнуться зловеще в налитый яростью зрачок: сам, пад­ла, с атаса ушел!

    Кто ушел, я?! Задергался в искусственной истерике, забрызгал слюной, завыкручивался. Да я рядом стоял, за углом, просто видно не было! Ермо­лай корешей никогда не продавал, Ермолай за кента под вышку пойдет, он и тебя, слюнтяя, другом считал, потому и не трогает за такие слова, а то бы в куски попорол! Выругался длинно-предлинно, цевкнул через губу струйкой слюны, засунул привычно финку за брючный ремень и покатил раз­болтанной походкой. И к черту, чтоб тебя пополам перерезало!

    Когда повзрослевший Золотов анализировал историю своего превращения, то пришел к выводу: псевдочеловеком его сделал Ермолай! И если бы кто-то сказал, что на самом деле перерождение произошло значительно раньше, он бы с этим не согласился.

    Долгое время не мог понять, что вообще привлекло Ермолая к нему — обычному зеленому фраеру, какой интерес искал тот в его обществе? Деньги на вино? Так чаще тратился сам Ермолай! Компания, чтоб не пить в одиноч­ку, неискушенный слушатель для его бесконечных бредовых историй? Пожа­луй, но только отчасти: ведь та же дворняжка или любая другая шваль за стакан вина будет слушать самую несусветную чушь, да еще кивать и восхи­щаться.

    Наконец догадался: Ермолаю до левой пятки восхищение всякой дряни, ему нужен был именно он, Золотов, порядочный мальчик из приличной семьи, каких не найти в привычном окружении, чтобы ему, а не жалкой дворняжке доказать: Ермолай — парень-кремень, ничем не хуже остальных, чистеньких, и житуха у него замечательная, веселая и разнообразная. В самоутвержде­нии нуждался, хотя и слова-то такого не знал, а вот поди ж ты… И пог­лядывал цепко на кента-приятеля: верно ведь, что все у него, как у лю­дей, — и хаты-кильдюмы, и чувихидворняжки…

    Потому и напрягся, когда Золотов дворняжке в ухо въехал, насторожил­ся: не на образ ли жизни его, Ермолая, рука поднята, не идея ли о «неху­жести всех остальных» в кровь разбита…

    Обо всем этом думалось потом, годы спустя, а тогда прокрался в дом, морду вымыл, утром все равно объясняться пришлось: нос-то распух, сказал — хулиганы избили. Папахен разорался: нечего шляться по ночам, лучше де­лом занимайся да дома сиди. Он и сидел — неделю носа не высовывал, в се­бя приходил.

    Нет, хватит, с блатарями — никаких дел! От них за версту камерной вонью несет, откуда вышли, туда и вернутся, другого пути не знают и знать не хотят. Какая цель в жизни у того же Ермолая? Татуировками, фик­сами, «делами» подлинными, а большей частью придуманными авторитет для зоны заработать! Значит, зона и есть главная и единственная цель! Хотя сам он того и не понимает. Побегает еще немного, погоношится — и туда.

    Только Ермолай по-другому раскрутился. Через пару месяцев выпрыгнул на полном ходу из трамвая, он любил рисковость показать, чтоб все рты пораскрывали, и показал: споткнулся, замахал руками, равновесие удержи­вая, согнулся вдвое на бегу, если б не финка за брючным ремешком, то и удержал бы, выпрямился победоносно, зыркнул бы глазками, усмехнулся с превосходством — чего раззявились? — да воткнулся тусклый клинок с хищ­ным щучьим вырезом в живот, пониже пупка, и дернуло его влево, под коле­со, хрясь! — был Ермолай — стало два, действительно — все рты раскрыли.

    Хоронить Ермолая ни один кореш, ни один парень-кремень да и вообще никто не пришел. Мать на законном основании — с горя — напилась до такой степени, что толку от нее не было никакого. Организовывал все вечный враг — участковый.

    Много лет спустя Золотов понял, что Ермолай сыграл в его судьбе зна­чительную роль, преподав предельно наглядный урок того, как надо жить и к чему стремиться, чтобы четверка небритых пятнадцатисуточников, понука­емая усталым пожилым капитаном, оттащила тебя по узкой, заросшей бурьяном тропинке в самый угол кладбища, к бесхозным просевшим земляным холмикам, на краю оврага, заваленного истлевшими венками и другим клад­бищенским мусором.

    Злую бесшабашность как рукой сняло.

    Пошел в вечернюю школу, отдал направление комиссии, пояснил, что тя­жело болел, потому несколько месяцев не появлялся, потому же пока и не работает. План набора школа не выполняла, лишний ученик был подарком, формальностями его не допекали. Тем более что Золотов проявлял редкую дисциплинированность, занятий не пропускал, исправно сидел в полупустом классе от звонка до звонка, вскоре был назначен старостой и получил по­ручение контролировать посещаемость.

    Стал ходить по домам, теребил прогульщиков по месту работы, требовал объяснения, справки, завел папку, в которую подшивал накапливающийся ма­териал, анализировал его, составлял отчеты, несколько раз выступал на педсовете.

    Вернулся в секцию, но через пару месяцев произошел инцидент с чужим пистолетом, все ребята почему-то решили — он сбил прицел, чтобы обойти соперника, и Григорьев, похоже, поверил… Ну и черт с вами!

    Бесцельное шатание по улицам и бесконечные походы в кино остались в прошлом. Теперь он проводил в школе все свободное время, помогал учите­лям вести учебно-методическую документацию, завучу красиво чертил распи­сание и в житейских просьбах не отказывал — в магазин слетать, врача вызвать, в очереди за билетами постоять.

    Ему было приятно находиться в гуще событий, чувствовать себя нужным и полезным, тем более что нужным и полезным он стал для людей, от которых зависело получение хорошего аттестата и приличной характеристики.

    Но результат превзошел его тайные ожидания.

    Постепенно он превратился в заметную фигуру, соученики рассматривали его как представителя школьной администрации, и незадолго до выпускных экзаменов рябой тридцатилетний сварщик Кошелев, дремавший, если приходил на занятия, в среднем ряду, отозвал его в сторону и предложил магарыч за темы сочинений и вопросы билетов.

    И снова зашевелилась пока не осознанная мыслишка, а во время суббот­ника оформилась четко и определенно. Он взялся за уборку чулана, вытащил во двор и сжег в огромной железной печке три мешка ненужных бумаг, пред­варительно пересеяв и отобрав прошлогодние билеты, а главное — целую ки­пу шпаргалок, изъятых на экзаменах за последние годы.

    Поскольку из разговоров в учительской он знал, что план выпуска под угрозой, а значит, всех, кто есть в наличии, надо вытащить за уши и вы­дать аттестаты, то смело открыл торговлю «вспомогательным материалом», гарантируя на сто процентов успех его применения.

    Наученный горьким опытом, действовал осторожно и осмотрительно: с яв­ными разгильдяями дел не имел, только с обремененными семьями и работой «взросляками», не способными из-за постоянной вечерней усталости осилить школьные премудрости, страстно желающими получить аттестат, искренне благодарными своему благодетелю и наверняка сумеющими удержать язык за зубами.

    Экзамены, как и следовало ожидать, прошли благополучно, радостные «взросляки» пригласили его в ресторан для обмывания долгожданного доку­мента, поблагодарили за помощь, похвалили за отзывчивость и чуткость, только рябой Кошелев мрачнел с каждой рюмкой, а в конце сказал, тяжело растягивая слова:

    — Ты ж еще молодой, а что из тебя получится, когда вырастешь? По-мое­му — большая скотина!

    И даже попытался ткнуть своего благодетеля крупным, с оспинами ожо­гов, кулаком в чисто выбритую и наодеколоненную физиономию, но другие «взросляки» этого не допустили, а Золотов убедился в человеческой небла­годарности и впредь решил иметь дело только с интеллигентными людьми.

    Такими, как школьные учителя, которые тоже пригласили его на торжест­венный вечер по случаю очередного выпуска и наговорили много приятных слов, слушая которые Золотов в первый раз почувствовал, что он не тот, за кого его принимают, и испугался на миг возможного разоблачения.

    Но минутный испуг прошел, аттестат был хорошим, характеристики отлич­ными да плюс рекомендация на работу в гороно методистом по вечерним шко­лам.

    Должность требовала высшего образования и педагогического опыта, а предлагала скромный оклад и значительные хлопоты, преимущественно в ве­чернее время, поэтому желающих занять ее не было. Но завгороно сделал хорошую мину при плохой игре и сказал, что, хотя от специалистов-педаго­гов отбою нет, он считает нужным взять молодого и энергичного парня; ибо главное — желание работать, а опыт придет, и образование — дело нажив­ное.

    Стал работать: дело нехитрое, главное — понять систему, а потом вер­тись себе между запросами и отчетами, указаниями и справками, жалобами и актами проверок. Освоившись в канцелярской круговерти, Золотов легко имитировал активность, удвоив количество входящих и исходящих бумаг и накапливая их в аккуратных папках.

    Начальство сразу оценило трудолюбие и деятельность нового работника, на собрании аппарата его приводили в пример, в личных беседах обещали направление в институт.

    Тут-то и появился страшок — предвестник будущего большого страха. Вдруг встретится в приемной заведующего со своей бывшей директрисой, или столкнется в коридоре с Фаиной, или астматический прокурор окажется в президиуме на совещании по проблемам предупреждения правонарушений среди учащейся молодежи…

    И поднимутся обличающие персты, и раскроются изобличающие уста, и спадет пелена беспечности с начальственных очей, и обрушится праведный гнев на голову обманщика и проходимца!

    Нет, тот настоящий страх, с кошмарными снами еще не появился — ну раскроется и раскроется, что с того? Выгонят со сторублевой ставки — и черт с ними, не велика потеря! Но все же опасение было неприятным: слиш­ком удачно все складывалось и достаточно много — он уже просчитал — обе­щано в дальнейшем.

    Решил подстраховаться, присмотрелся к своему непосредственному на­чальнику — завсектором Собакину, вечно унылое лицо которого оправдывало фамилию — старый усталый пес, чувствующий, что со дня на день его пустят на шапку.

    Подходил, показывал проекты справок и отчетов, советовался, расспра­шивал о тонкостях работы. И вообще у Харитона Федоровича такой опыт — десять лет вращался в «инстанциях», интересно услышать его мнение о том-то, том-то и том-то, да и о жизни товарища Собакина было бы очень поучительно узнать молодому, начинающему трудовой путь человеку.

    Но Собакин глаза прятал, в разговоры не вступал, отвечал односложно, а намек на собственное мнение воспринял как провокацию.

    Золотов чуть ослабил хватку, но из клыков не выпустил, держал осто­рожненько Харитона Федоровича за безвольную складку между шеей и затыл­ком. Почему ты утром хмурый, как родственника схоронил, а притрусил к кабинету, закрылся — и через пять минут другой человек? Рожа-то, конеч­но, кислая, но озабоченность мрачную как рукой сняло!

    А когда перехватили тебя как-то в коридоре — бумагу срочную подпи­сать, так не подписал ведь: руки дрожали, ручка выпадала! А зашел к себе пальто снять — дрожь и прошла…

    Да, кстати, а почему тебя из «инстанций» поперли?

    Короче, как-то под праздник скользнул к Собакину, бормотнул поздрав­ления, булькнул круглым газетным свертком, аккуратно вложил в приоткрыв­шийся кстати ящик стола, тот, как обычно, глаз не поднял, но прохрюкал нечто одобрительное. Так и сошлись.

    А через год с блестящей характеристикой да с направлением гороно пое­хал за тридевять земель в пединститут, поступил вне конкурса на физвос да сразу окунулся в общественную работу: то на собрании выступает, то в общежитии дежурит, то буфет по профсоюзной линии проверяет, Золотов тут, Золотов там, у всех на виду. Преподаватели им довольны, деканат, комитет комсомола… Ба, да он и не комсомолец, как так? Потупился, объясняет: формализму противился, меня на аркане тянули, для «галочки», а я из принципа, может, конечно, и не прав был, да молодой, горячий… Повери­ли, приняли.

    Тогда и стал расти страшок, а вдруг да выплывет все, вдруг раскроет­ся? Успокаивал себя: мол, далеко забрался, кто тебя здесь знает, а при­дет время возвращаться — придумаем что-нибудь…

    Он уже с самого начала определился: назад не возвращаться, здесь кор- ни пустить! И способ придумал: в аспирантуру пролезть да зацепиться на кафедре… Новое место, новая страница биографии, новая жизнь. А старой вроде и не было!

    Да только странное дело — так хорошо все начиналось, а потом не зала­дилось, забуксовало. С учебой не клеилось: науки вроде немудреные, не физика с математикой, шпарил на экзаменах правильные слова газетными фразами, а преподаватели скучали и выводили серенькие «уды».

    И в общественной деятельности не преуспел: суетился, гоношился, делал волну, а интерес к нему вроде пропал — поручений не давали, почетными местами обходили, из одних комиссий вывели, в другие комитеты не избра­ли, к третьему курсу только и осталась одна нагрузка — член комиссии по общественному питанию студенческого профкома.

    Буфетчицы, правда, уважали, колбаску сухую оставляли, помидорчи­ки-огурчики парниковые среди зимы, в столовой кормили сносно, не обсчи­тывали — и то хорошо!

    Хорошо, да мало. С преподавателями пытался сойтись поближе — на кон­сультации приходил, расспрашивал о том о сем, пытливого студента разыг­рывал — бесполезно. Выпросил однажды тему — сообщение на научной конфе­ренции сделать, подготовил докладик — неделю в библиотеке сидел, высту­пил, отбарабанил гладко правильные вещи, которые в учебниках, статьях и монографиях вычитал, а ему стали дурацкие вопросы задавать, и выходило, что ничего правильного он не сказал. Так и остался с носом, зря себе го­лову морочил! И главное, что обидно: другие отсебятину несли, а им апло­дировали, и преподаватели приглашали на кафедру, заинтересованно беседо­вали, обсуждали что-то…

    Нет, не везло Золотову, определенно не везло.

    С кем хотел дружить — не получалось, липли всякие серые посредствен­ности, одному скучно, так и сложилась у них своя компания. В ней-то он верховодил, истории всякие рассказывал, в основном про дедушку-адмирала, аж рты раскрывали. Правда, радости мало, иногда напоминал себе Ермолая и осекался на полуслове — до того тошно становилось!

    Да и с деньгами было туговато: стипендию не получал, отец и дед при­сылали сотню-полторы в месяц, должно бы хватать, ан нет — у серых дру­зейприятелей «капуста» водилась в изобилии, в преферанс резались, по ка­бакам таскались, и он пыжился, тянулся, чтобы не отстать, потому еле сводил концы с концами. Несколько знакомцев «крутились», делали деньги: один джинсами приторговывал, другой заочникам курсовые изготавливал… Но с явной уголовщиной Золотов связываться не хотел, а писать — не полу­чалось, так и страдал, давая зарок, что в будущем еще возьмет свое.

    К выпускному курсу мечты об аспирантуре развеялись сами собой, расп­ределение получил по месту выдачи направления, и наступил день, когда новоиспеченный учитель физвоспитания возвращался в родной город, и страх уже прочно поселился внутри, глодал, жевал внутренности.

    Теперь не отсидеться в методическом кабинете да в полупустых классах вечерних школ, учитель с учителем не разминется, рано или поздно сведет его судьба с Фаиной или еще с кем, и тогда…

    Кинулся на старое место — там большие перемены: заведующий на пенсии, а друг-покровитель Собакин Харитон Федорович в очередной раз шагнул вниз и заседал теперь в горкоммунхозе на скромной должности рядового клерка. Накачивая его в третьесортной забегаловке дешевым портвейном и слушая сбивчивые сетования на несправедливость судьбы — раньше спроси, кто та­кой Собакин, — ого-го! — Золотов тяжело размышлял над собственным неве­зением: ступени лестницы, по которой он рассчитывал подняться вверх, оказывались трухлявыми и подламывались одна за другой.

    Но Собакин свою роль сыграл — позвонил новому завгороно, видно, его имя еще связывали с авторитетом «инстанций», сделал открепление да в горкоммунхоз устроил, по иронии судьбы на собственное место, ибо путь вниз продолжался, и пересадили Харитона Федоровича ниже, казалось, неку­да — заведовать захудалым парком, так что Золотов успел сделать ему нес­колько нахлобучек за некачественные засевы клумб и неиспользование прог­рессивных форм вертикального озеленения, пока Собакин не умер от внезап­но приключившейся прободной язвы.

    Золотов прекрасно прижился в горкоммунхозе — если бы все декоративные посадки, которыми он заведовал, с такой же легкостью и быстротой пускали обширные корни на новом месте, город давно бы превратился в цветущий сад. Он пытался было подобрать ключик к своему начальнику, но тот ока­зался строгим и непьющим, попытки к сближению пресек, и Золотов мгновен­но трансформировался: стал четким, кратким и деловым. Столь явное прев­ращение начальник отнес на счет своего умения работать с людьми, а так как наблюдать плоды собственных способностей приятно любому, он заметно смягчился и начал относиться к инженеру-озеленителю отечески-снисходи­тельно.

    Но окончательный перелом произошел позднее, ибо начальник оказался совершенно неприспособленным решать мелкие житейские проблемы, которые, оставшись нерешенными, перерастают в серьезные трудности.

    Летняя сушь, изнурительная жара, декоративные культуры желтеют и под­сыхают, начальника вызывают на ковер, а он начинает лепетать какието глупости про выбранные фонды на бензин, из-за чего поливальные машины простаивают в гараже.

    Что за чушь! Вы нам здесь голову не морочьте! Неспособны организовать работу, так и скажите, а мы сделаем соответствующие выводы!

    И приходит, бедняга, сам не свой, таблетки глотает, телефон накручи­вает, красный весь — давление подскочило… А всего-то и делов — достать двести литров бензина! Смех да и только…

    Но с почтением, без фамильярности, Боже упаси, осведомиться: мол, я могу повлиять через горисполком, так что если распорядитесь… Тот на Валерия Федоровича как на волшебника — неужто удастся такое дело сдви­нуть с мертвой точки? Трудно, но попытаюсь — опять-таки скромно, но с достоинством.

    А через час-полтора поливалки поливают, травка зеленеет, начальники довольны: подтолкнули, подсказали, разъяснили, резервы изыскал, фонды мобилизовал — значит, умеем воспитывать подчиненных!

    И начальник как на свет народился — голос звонкий прорезался, рапор­тует: да, указание выполнено, решили вопрос, полный порядок! Да к Вале­рию Федоровичу исполнительнейшему с расспросами, а тот, скромняга, сму­щается, плечиками пожимает: мол, я же не для себя, для дела, потому и пошли навстречу, руководители еще дедушку помнят, да и меня Харитон Фе­дорович многим рекомендовал.

    Тут главное не переборщить, не перегнуть палку, остальное сам додума­ет: про дедушку-адмирала слыхивал краем уха, что с Собакиным в гороно работал — знает, вот и выходит: не такая уж простая фигура скромный ин­женер-озеленитель! Скрыта за ним сила немалая, да не пользуется поче­му-то, может, по простоте, а может, до времени приберегает…

    Так и создается авторитет, складывается репутация, мнение формирует­ся. Разве не стоит оно тридцатника, что заплатил Фимке-заправщице? Тем более что водилы — мошенники все на крючке, за графиком он следит жест­ко, и если хочет кто подкалымить — отвезти цистерну-другую воды частнику в сад, — вынь да положь пятерку за каждую ездку! А машин — восемь, и ка­лымят каждый день, так что в летний сезон «капуста» водится…

    И рабочий день теперь у уважаемого Валерия Федоровича жесткими рамка­ми не стиснут, поспать утром можно и днем фактически свободен, позвонишь пару раз, доложишься: я по паркам, и дуй на все четыре!

    Золотова вольный режим устраивает, начальник доволен и спокоен: если вдруг приедут коллеги иногородние по обмену опытом, незаменимейший Вале­рий Федорович в мгновение ока в гостиницу определит, а случится проверя­ющий, комиссия какая, начальство столичное — так и на дачке адмиральской обустроит, и шашлычок организует, и баньку, все сделает, все придумает, не о чем волноваться…

    Дачей Золотов в последнее время свободно распоряжался. Пока дед был, он там почти круглый год жил. Квартира двухкомнатная, которую сразу да­ли, как отставнику, пустая простаивала. Но у отца дальний прицел: давай, говорит, съезжаться, захочешь — будешь с нами вместе жить, все веселей, да и внуку для воспитания, надоест — отселишься на дачу, отдохнешь в одиночестве.

    Дед как овдовел да ушел со службы, помягче стал, посговорчивей. Сог­ласился сразу: у вас две комнаты тесные, да двор колодцем, умру — оста­нетесь в хорошей квартире…

    Папахен подобрал вариант: старое поколение с молодым не ужились, дом профессорский, в самом центре, потолки высокие, по коридору — хоть на велосипеде катайся. Привел деда — то что надо! Ну и провернул обмен в полмесяца.

    Жили все вместе, не тужили, дед смирился, что кончилась морская ди­настия, иногда только с тоской спрашивал внука: «А помнишь, как тебя в детстве море тянуло? Матроску и бескозырку носил, стихи любил морские, на корабль тебя повез — танцевал от счастья. Значит, правда гены свою роль играют!»

    Так и шло все хорошо до тех пор, пока дед не встретил случайно мены­цика-профессора, а тот ему и высказал: не ожидал, мол, морской офицер, а три тысячи доплаты взяли, стыдно, батенька!

    Дед как полотно домой заявился, дрожит весь, хорошо, отца не было, мог и убить стулом или чем под руку попадется, бегал по квартире, кри­чал: «Посажу подлеца! Опозорил, чести лишил!»

    А потом захрипел, повалился на бок, «скорая» его в больницу увезла, да оттуда уже капитан первого ранга Иван Прохорович Золотев не вышел.

    Отец вроде переживал, а может, для людей прикидывался. Младший Золо­тов, шагая в похоронной процессии, вспоминал, как боялся разоблачения перед добрым дедушкой, который верил, что он хороший, неиспорченный мальчик, не замечал угнездившейся в маленькой душе червоточинки, и ему было жаль деда. Хотя три тысячи — нормальная доплата при таком обмене.

    Возможность разоблачения детских грехов умерла вместе с дедом, но большой страх поселился внутри навсегда, подремывал, дожидаясь своего часа, и следователь прокуратуры Зайцев разбудил его, не то слово — разъярил до предела, и теперь он буйствовал, выедал внутренности, не да­вал спать, заставлял глушить его ударными дозами спиртного, подталкивал к действиям. Лучшая оборона — это наступление!

    Когда Зайцев читал ночной порой про инопланетных упырей, не кровь пьющих, а саму сущность человеческую высасывающих, нетрезвый псевдочело­век Золотов старательно вписывал фамилию следователя в аккуратно разг­рафленную тетрадку с зеленым переплетом.

    Надо же, попался такой на мою голову! Будто без него мало неприятнос­тей… Ну ладно, получилось, Федьку не вернешь, Мэри тоже жалко, хорошая девочка, да она скоро выпрыгнет, адвокат сказал — в самом худшем случае — «химия», но чего он копает? И глядит с затаенным презрением — как Фаи­на, словно насквозь видит и нутро его, золотовское, настоящее, от всех скрытое, рассматривает… Может, действительно раскусил, работа у него такая — раскалывать, раскусывать, раскапывать… Если просто разгадал и презирает — черт с ним, а если надумает всем показать? Тогда плохо.

    «… ведет разгульный образ жизни, посещает рестораны, танцевал со свидетельницей Марочниковой, — почерк у Золотова был никудышный, как ку­рица лапой, но в заветной тетради писал разборчиво, буковку за буковкой вырисовывал, аж язык высовывал от напряжения. — После совместного упот­ребления спиртных напитков, к которому принудил Марочникову, злоупотреб­ляя служебным положением…»

    Хмыкнул: ничего, — пусть оправдывается, но ощущение, что события раз­виваются не по закрученному им сценарию, усиливалось. Галка уже давно должна была позвонить! Не остался же он ночевать… Если бы так! Но вряд ли, ой вряд ли… Скорей всего и в дом не зашел, хотя Галка артистка еще та — вцепится в рукав: умоляю, сердце схватило, доведите, там в аптечке валидол, капли.

    «Напоив Марочникову допьяна, он, под предлогом проводить, проник к ней в квартиру, где находился до глубокой ночи…»

    И вдруг сквозь завесу опьянения пробилось воспоминание, подтверждаю­щее его подозрения: откуда у Галки слова издевательские про адмиральско­го внука и про круизный теплоход? И смотрела она по-настоящему зло, это не игра в ссору, как задумано, тут что-то другое.

    Он медленно закрыл тетрадь.

    Ясно что! Крючок прокурорский раскрутил все насчет деда и ей выло­жил… Прости-прощай хрустальная мечта про белый теплоход, разные стра­ны, инвалютный оклад. Мечты про новую жизнь — псу под хвост! А ведь только этими мечтами он ее и держал.

    Золотов выругался.

    Значит, Галка сейчас на него не играет! В лучшем случае. В худшем — играет против. Очень даже просто — заманила этого хмыря и закладывает своего благодетеля Валерия Федоровича с потрохами. Что она знает? Доста­точно, чтобы грязью обмазать. А главное? Не должна. Но догадываться мо­жет, а иногда достаточно только подсказать, идею подбросить, дальше само пойдет разматываться.

    Нет, так не годится, надо восстанавливать контроль за развитием собы­тий! И крючка прокурорского прибирать к рукам не мытьем, так катаньем. Подумаешь, страшный зверь заяц! Не таких видали!

    Золотов хорохорился, взбадривая сам себя, ему казалось, что и теперь удастся удержать в тени свое настоящее нутро, сущность свою омерзи­тельную, что все утрясется, образуется, как обходилось уже много раз ра­нее.

    ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ

    Утром следующего дня я ставил задачи практикантам. Собственно, задач было две: заполнять статистические карточки по оканчиваемым делам, отве­чая на возможные телефонные звонки, и бегать по адресам с длинным спис­ком поручений.

    Петр выбрал первое, Валек — второе. Мы вместе вышли из прокуратуры, по пути я повторил инструктаж, потом он свернул к троллейбусной останов­ке, а я пошел прямо тихими улочками старой части города.

    Через несколько кварталов начинался запущенный сквер, за ним вставало массивное безрадостное здание следственного изолятора. В ИВС до трех су­ток содержались задержанные по подозрению в совершении преступлений, ес­ли подозрения подтверждались, их перевозили сюда дожидаться судебного процесса, но мало кто разбирался в таких тонкостях, и в народе оба уч­реждения называли тюрьмой, что было неправильно, ибо в тюрьмах отбывают наказание уже осужденные опасные преступники.

    На углу, у входа в комнату передач оцепенело застыла унылая очередь со свертками, узлами, посылочными ящиками, в основном женщины. Тротуар узкий — я проходил совсем близко: вдоль блеклых неопределенных одежек и ярких платьев, спутанных посеченных волос и элегантных причесок, запахов кухни, помойки, похмельного перегара, неожиданно перемежавшихся фанта­зийными волнами французской парфюмерии… Череда контрастов!

    — Не толкайся, ослепла, что ли!

    — Подумаешь, цаца какая! Расфуфырилась и воображает!

    — Хамка, лучше бы умывалась как следует!

    В какой очереди, за каким товаром могли оказаться рядом здоровенная бабища с бледным пористым лицом, в застиранной коричневой хламиде, ма­терчатых треснувших по шву тапочках на растоптанных ступнях и тонкая изысканная дама, возраст которой умело скрыт гримом, лиловый шелковый комбинезон расчетливо обнажает грудь и плечи, а изящные золоченые босо­ножки позволяют демонстрировать безукоризненный педикюр? Но общее у них есть — в грубом запачканном мешке и раскрывающейся из кошелечка сереб­ристой японской сумочке лежит одно и то же: сало, масло, сухая колбаса и табак, даже вес одинаковый — по пять килограммов.

    — Ничо, привыкай, ты теперя не лучше меня, — злорадно щуря заплывшие глаза, выговаривала одна, а другая, не успевшая свыкнуться с новым для себя положением, изумленно переспрашивала:

    — Ты что, чокнутая? Посмотри на себя в зеркало!

    — Ничо, зеркала тут ни при чем. Мой по пьяному делу морду набил, а твой небось мильены воровал. Вот и сама смотри, кто лучше, кто хуже! Мо­ему трешник — само много, а твоему? Небось пятнадцать привесят, а то и под вышку подведут!

    Я прошел мимо, но успел услышать торжествующее:

    — Заткнулась? Вот то-то! Брильянты из ушей вынула, а дырок не зарас­тишь! Правда себя кажет…

    У каждого своя правда, свое представление о том, как надо жить на бе­лом свете, и что самое интересное — каждый считает: уж кто-кто, а он жи­вет правильно!

    Квартал вдоль высокого — метров восемь — забора, свернуть за угол, в глухой желтой стене бронированная плита, запрещающе раскалена красная лампочка, вдавить кнопку звонка, приглушенный зуммер, лязг втягиваемого электромагнитом засова, одновременная вспышка зеленого сигнала, с усили­ем поддается тяжеленная дверь, войти в тамбур, подождать лязгающего зву­ка за спиной, предъявить отгороженному решеткой дежурному удостоверение, выслушать традиционный вопрос: «Оружие есть?» — ответить, лязг следующе­го замка, открыть решетчатую дверь, войти туда, лестницы, коридоры, оформление вызова, снова двери, замки, ключи, удостоверение контролеру — и вот я в следственном кабинете, подсознательно ощущая радостное чувство от того, что все эти двери, решетки, замки, посты, сигнализация, двойной контроль — для меня не препятствие, не помешают вернуться в обычную жизнь, как только захочу. В самом начале своей работы я испытывал почти физическое облегчение, выходя из этих давящих стен.

    — Здравствуйте, Юрий Владимирович!

    В кабинет вплыла управдом Рассадина, изображая очаровательную улыбку, которая вызывала какие угодно чувства, кроме очарования.

    — А я прямо из бани! Представляете, если бы я вышла к вам завернутой в полотенце?

    Вот на кого обстановка следственного изолятора не оказывает угнетаю­щего воздействия. Но если Рассадиной сказать об этом, она всерьез оби­дится.

    — Нет, вы представляете: из бани, распаренная, в одном полотенце!

    Маленькая, сутуловатая, похожая морщинистым не по годам лицом на обезьянку, Рассадина считала себя неотразимой женщиной. Укрепиться в та­ком заблуждении ей помогли любовники, на которых она потратила восемь тысяч рублей, добытых хищениями, взяточничеством, а порой и неприкрытым мошенничеством.

    — Давайте не отвлекаться, Лариса Ивановна, Я хочу получить образцы вашего почерка.

    — Да зачем это? Я же и так все признаю…

    Действительно, Рассадина с первого допроса, как говорится на профес­сиональном сленге, «пошла в раскол». Не потому что раскаялась: привыкла плыть по течению и прикинула — так проще, не надо хитрить, держать в па­мяти оправдательные версии, противопоставлять доводам следствия правдо­подобные выдумки, тем более что на них далеко не уедешь, а признание — надежное смягчающее обстоятельство, обязательно принимаемое судом в рас­чет.

    — Порядок есть порядок.

    Хороший следователь, профессионал, не ограничивается голым признани­ем, а всегда подпирает его объективными фактами. Я считал себя професси­оналом, хотя вслух об этом, естественно, не распространялся. И сейчас, глядя на старательно воспроизводящую экспериментальные образцы почерка Рассадину, думал о другой обвиняемой — Марине Вершиковой, в деле которой достоверных доказательств, подтверждающих довольно сомнительное призна­ние, так и не отыскалось.

    — Хватит или еще?

    Рассадина смотрела, как прилежная школьница на строгого учителя.

    — Достаточно. Теперь подпишем протокол.

    Когда с формальностями было покончено, Рассадина откинулась на жест­кую спинку неудобного стула.

    — Угостите сигареткой, Юрий Владимирович, да давайте поговорим за жизнь!

    Специально для подследственных я носил крепкое курево. Рассадина ра­зочарованно поморщилась, вытягивая из пачки «беломорину», но привычно смяла мундштук и жадно затянулась.

    — Гадость, но продирает! Можно еще парочку?

    Она вытряхнула пяток папирос, сунула за пазуху, улыбнулась.

    — У одной новенькой почти полная пачка «Мальборо», никому не дает, по штучке в день смолит. Говорит, на днях выйду под расписку, что останется — вам оставлю. Хорошо, чтоб скорей, а то закончится…

    Я перестал изучать исполненный обвиняемой текст, отложил бланки в сторону. Совпадение?

    — У нас вообще девчонки дружные, веселые, анекдоты рассказываем, смешное сочиняем… Знаете, как мы это место называем? — Она потыкала корявыми пальцами во все стороны. — Санаторий «Незабудка». Правда, смеш­но? Кто здесь побывает, не забудет! — Рассадина хихикнула. — Томке не­давно день рождения справляли, как раз у Люськи передача была, стол сде­лали, попели тихо. Камера хорошая, повезло, все девчонки честные, ни од­на чужого не возьмет. Но вот перевели к нам одну цыганку, ну и стерва! Ворует, сплетни сводит, врет в глаза… — Она возбужденно жестикулирова­ла. — Просыпаюсь утром — жует, спрашиваю что, говорит, хлеб, со вчера полпайки оставила. А Люська хватилась — куска сала нет, вот такого, с ладонь! Где сало? А она свои глаза наглые вытаращила и на меня показыва­ет, божится, будто она меня застукала! Ну где же совесть? Вот я вас спрашиваю, вот как таких людей земля носит?

    Я молча пожал плечами.

    — А Люська вроде и не поверила, но смотрит с презрением… И в обед уже не угощалась, как водится! — Рассадина горестно вздохнула. — Вот так заведется в коллективе один нечестный человек, и никому веры нет!

    — Если все честные, как же под стражей оказались?

    Она поперхнулась дымом.

    — Но ведь это ж совсем другое! Одно дело, когда по работе — у меня в домоуправлении, у Томки — в гастрономе, у Люськи — на базе, химичили се­бе понемногу, но в карман никому не лезли, не били, не убивали, разве ж можно сравнивать!

    Возмущение Рассадиной было вполне искренним.

    — И все девочки так! Правда, у Мэри получилось, кобель один на нож напоролся, так он к ней полез, сам виноват! У нее и статья легкая, и ад­вокат самый лучший… Она попервой, говорит, горевала, думала, забыл ее друг один, а как передал сигареты, поняла — помнит, вытащит, он какая-то важная шишка, все может… — Рассадина опять вздохнула. — Не то что не­которые…

    Денег у нее не нашли, по слухам, она подарила автомобиль своему пос­леднему «другу». И действительно — мордатый смазливый самец разъезжал в вишневой «шестерке», оформленной на двоюродного брата, но дата приобре­тения соответствовала предполагаемому времени дарения. Вызванный в про­куратуру «друг» потел, ерзал на стуле, горбился, уменьшая свой могучий остов, и решительно отперся от Рассадиной, и от автомобиля, и даже, по инерции, от брата, пояснив, что это никакой не родственник — посторонний человек, так как не является родным сыном жены дяди, а усыновлен ею. «Шестерка» у чужого человека действительно есть, он давал ему, самцу, кататься и даже оформил доверенность, но сам самец ни к машине, ни к деньгам на ее покупку, ни тем более к Рассадиной отношения не имеет.

    Я и ожидал такого ответа, но Рассадина болезненно интересовалась ре­зультатами допроса, а узнав их, расстроилась и отвлеченно, поскольку ни­каких официальных показаний на «друга» не давала, высказалась про мужс­кую неблагодарность, бесчувственность и неумение любить. Получалось, она ждала благородного порыва: самец рассказывает правду, облегчая ее поло­жение, отдает машину для конфискации в возмещение ущерба и сам проходит по делу как лицо, причастное к преступлению? Ну разве можно предположить такую сверхнаивность в прожженной и ушлой расхитительнице?

    — В жизни чаще по-другому: с глаз долой — из сердца вон!

    Она расстроенно закурила вторую папиросу, транжиря сделанный запас, глаза повлажнели.

    Следствие как линза открывает в людях глубоко скрытые качества, ока­зывается, и у бесшабашной Рассадиной имеются в душе свои болевые точки. Они есть у каждого человека, только докопаться, достучаться ой как труд­но! Часто и не удается…

    Я отдал ей пачку «Беломора» и нажал кнопку звонка.

    — Когда я уже в суд пойду? — обычным тоном спросила обвиняемая. — В любом санатории надоедает, в «Незабудке» тем более. Девчонки уходят - Томка, Люська, вот Мэри выскочит, с кем мне сидеть? Нужна же хорошая компания, а не ворье всякое!

    — Свой круг?

    — Ну да! — кивнула она, не заметив иронии. — Я же не какая-нибудь ту­неядка, побирушка, наводчица…

    В дверь заглянул выводной.

    Рассадина изобразила на лице то, что, по ее представлению, обозначало очаровательную прощальную улыбку. Глаза сухие с обычным плутоватым выра­жением. Она вошла в норму.

    Снова двери, лязгающие замки, лестницы, коридоры, решетчатые перего­родки… Я шел, машинально выполняя необходимые действия, и обдумывал то, что мимоходом, случайно услышал от болтливой домоуправши. Есть, су­ществует интуиция, и недаром я так потрошил золотовские сигареты! Только искал что-то материальное, скрытое под яркой упаковкой или спрятанное в табак, а информация заключалась в самом факте получения пачки «Мальбо­ро»!

    Дескать, ничего, девочка, все в порядке, к чему привыкла на воле — то и в камере кури, и знай, я о тебе помню, со следователем контакт наладил — сам от меня приветы передает, по-прежнему все в моих силах и в моих руках, я хозяин положения.

    Вот такое примерно послание вручил следователь Зайцев обвиняемой Ма­рине Вершиковой. И сразу объясняется подъем ее настроения, изменение по­ведения и резкая смена занимаемой позиции!

    Но про лучшего адвоката, про «легкую» статью и скорый выход на свобо­ду она таким путем узнать не могла… Разве что еще до ареста получила соответствующий инструктаж и, убедившись — события развиваются по плану, — сделала необходимые выводы.

    Первый раз за годы следственной работы я ощутил дурацкое чувство под­вешенной на ниточках марионетки. Рывок — и дернулась рука, второй — сог­нулась нога, третий — двинулась другая…

    Все обстоятельства дела соответствовали доводам адвоката, и я уже го­тов был сделать шаг, которого с нетерпением ожидали Марочникова, Верши­кова и, конечно, сам Золотов. Изменение меры пресечения и статьи обвине­ния подтвердили бы всемогущество Золотова и укрепили его авторитет в компании себе подобных на многие годы вперед. И если бы ему вздумалось намекнуть или прямо сказать, мол, следователь сделал это не за красивые глаза, никто бы не усомнился, что так оно и есть.

    Вот мерзавец!

    Я буквально ворвался в свой кабинет.

    — Никто не звонил?

    Петр чинно вытащил из-под стекла сложенный пополам листок.

    — Несколько раз вас спрашивал Пшеничкин. Просил с ним связаться…

    Он-то мне и нужен!

    — И из прокуратуры области: их следственный отдел забирает дело по молкомбинату, сказали не затягивать с передачей.

    Вот это подарок! Я немедленно отпечатал препроводительное письмо и отнес дело в канцелярию на отправку, после чего звонил Пшеничкину уже в спокойном состоянии.

    — Вы приняли решение по моему ходатайству? — спросил он после обычно­го обмена приветствиями.

    — Да. Ходатайство отклонено.

    — Отклонено? — В голосе адвоката слышалось неподдельное удивление. — По какой причине?

    — Находясь на свободе, Вершикова может помешать установлению истины по делу.

    — А разве она не установлена? — очевидно, от растерянности «подста­вился» Пшеничкин, и я с удовольствием врезал его же оружием:

    — Истину по уголовному делу устанавливает вступивший в законную силу приговор суда. Следствие потому и называется предварительным, что только проверяет различные версии. На сегодняшний день мне еще есть что прове­рять…

    Телефон несколько секунд помолчал.

    — Спасибо за разъяснение, — ядовито проговорил адвокат. — Вы научили меня очень важным вещам, о которых я и понятия не имел.

    — Рад быть вам полезным.

    Дав себе маленькую разрядку, я с удовлетворением опустил трубку на рычаг. Мальчишество.

    Достал план расследования по делу Вершиковой, написал название новой версии — «Инсценировка», набросал перечень дополнительных мероприятий. Затем стал внимательно вчитываться в акт судебно-медицинской экспертизы трупа потерпевшего.

    Надо сказать, что описательная часть этого документа не для слабо­нервных. Подробная фиксация процесса исследования: как вскрывалась груд­ная полость, какого цвета и вида были внутренние органы, как именно изв­лекался, осматривался, рассекался и изучался внутри каждый из них, затем вскрытие брюшной полости, черепа… Я буквально насильно заставлял себя продираться сквозь бесконечные «… темно-красного цвета, плотной кон­систенции… «, «… мягкие, коричневые, без патологических изменений… «, «… при разделении хрящевой гортани… «.

    Несколько раз начинало казаться, что от листов заключения исходит тя­желый дух, сопутствующий вскрытию, я отрывался и смотрел в окно, пережи­дая ощущение возникающей дурноты, причем старался делать это незаметно, чтобы не привлечь внимания старательно подшивающего дело Петра.

    Самое противоестественное на свете — копаться во внутренностях себе подобного, и, хотя проявлять чувствительность у профессионалов не приня­то, к этому не привыкают. Попадаются, правда, толстокожие особи с атро­фированными эмоциями, насмехающиеся над «сентиментальными слабаками», проявляющими нормальную человеческую реакцию.

    Однажды, когда я выгнал некоего весельчака, рассказывающего анекдоты в квартире, где сорок минут назад произошло убийство, он обозвал меня и Сашу Крылова, пошептавшего ему на ухо подходящие случаю слова, именно так — сентиментальными слабаками. А через год бросил напарника в крити­ческой ситуации и убежал, дав уйти опасному преступнику, задерживал ко­торого впоследствии Крылов, а привлекал к ответственности я. Напарник выжил, набил подлецу морду, но тому как с гуся вода, отлежался и устро­ился на кладбище землекопом, по слухам — вполне доволен своим гнусным существованием.

    К чему это я? Почему мысли побежали по извилинкам старых воспомина­ний? Ах да, понятно, подсознательное самооправдание: я же скрываю свою «слабость» от Петра, хотя прекрасно понимаю, что стесняться нечего…

    Заставил себя вернуться к акту: «… Края раны тупые, направление ка­нала перпендикулярно передней стенке грудной клетки, в непарной грудной кости щелевидное отверстие размерами семнадцать на три миллиметра…»

    Все-таки дочитал до конца, еще раз пробежал выводы. Зацепиться вроде не за что… Ладно, обратимся к специалистам. Я набрал номер Бюро судеб­но-медицинской экспертизы и вызвал на допрос производившего вскрытие врача — эксперта Кобульяна.

    — Задание выполнено! — солидно доложил Петр, демонстрируя прилично, для первого раза, подшитые дела, стопку заполненных статкарточек и из­рядно запущенную книгу учета следственных дел, в которой он сумел навес­ти относительный порядок.

    — Молодец! Избавил от нудной работы, высвободил мне, считай, полдня.

    Он постарался сдержать довольную улыбку.

    — Почему у каждого следователя нет секретаря?

    — Спроси чего попроще. Штаты, фонды… Экономим тысячу, тратим две!

    — А можно посмотреть акт вскрытия?

    — Если есть желание…

    Я продолжал заниматься планом версии «Инсценировка», изредка погляды­вая на практиканта. Ни отвращения, ни брезгливости: спокойно, не торо­пясь, прочел все подряд, невозмутимо отложил прошитые скобкой листы.

    — Что скажешь? — поинтересовался я.

    — Насчет чего?

    — Да нет, это я так…

    Избытком впечатлительности Петр явно не страдал.

    Около четырех появился утомленный, но заметно довольный Валек.

    — Информации полный вагон! — выстрелил он прямо с порога. — Выбил все характеристики, выписал на завтра повестки Марочниковой, двум продавщи­цам из «Фиалки» и сменщице Вершиковой. На разное время, с интервалом, как полагается.

    Он извлек из картонной, с тесемочками, папки от руки написанные ха­рактеристики.

    Петр хмурился, явно не одобряя такой поспешности, принижающей, по его мнению, результаты проделанной работы.

    — Значит, дело было так, — продолжил Валек, устало откинувшись на спинку стула. — Вначале пошел в пароходство, у них бумага уже готова, собирались отправлять. Потом в «Фиалку», Марочниковой нет — то ли забо­лела, то ли отгул, не поймешь. Иду к директору, солидная дама, важная, сейчас, говорит, напишу, все руки не доходили.

    Я, пока суд да дело, с девчонками поговорил, кое-что интересное ра­зузнал.

    Валек замолчал, я подумал — интригует, нет, переводил дух, видно, спешил с новостями, запыхался.

    — Марочникова, оказывается, в пароходство устраивалась, на загранли­нии. Италия, Франция, Турция, валюта, импортные дефициты. А магазин — временное пристанище. Девчонкам, конечно, завидно да обидно, злорадству­ют: что-то долго собираешься, она объясняет: дело непростое, все время анкеты заполняю и автобиографии пишу, уже скоро… В общем, недолюблива­ют ее, и она особняком, ни с кем близко не сходится, так что вряд ли девчонки будут ценными свидетельницами. — Валек опять перевел дух, заго­ворил медленней: — Получил бумагу — и в горкоммунхоз. Характеристика го­това, только без печати, пошел к секретарше, она пока оттискивала, все выпытывала: зачем, почему, да Валерий Федорович такой интеллигентный да солидный, а уж авторитетный! — и почему им интересуются, сколько шпаны, пьяни, у нее сосед — тунеядец, так их не трогают, а порядочного человека таскают… — Валек улыбнулся. — Собрался уходить, а в приемную вкатыва­ется жирняк с бульдожьей физиономией — он и есть Золотов! Узнал, кто я, посмотрел свысока и важно так говорит: «Зайцеву Юрию Владимировичу физ­культ-привет, я к нему загляну на днях, вопросик один решить нужно, а может, прямо к прокурору пойду…» Видно, на публику работал, для секре­тарши старался — раззвонит по всему учреждению, что он со следователем и прокурором на короткой ноге и дела у них общие.

    — Ушлый гусь! — подал реплику Петр.

    — А в парикмахерском салоне вообще комедия, — продолжал Валек. — За­хожу к заведующей, представляюсь откуда, она услышала «прокуратура» и говорит: «Наверху комиссия, сейчас вернусь». Десять минут, двадцать, со­рок — пропала. Только девчонки в кабинет заглядывают, шушукаются, бегают туда-сюда…

    Что любопытно, — перебил рассказчик сам себя. — Парфюмерные девочки и парикмахерские — как из одного инкубатора. Манеры; косметика, краски на мордашках, одежда, ужимки… И начальницы — как сестры-двойняшки, хоть лица и разные.

    Петр понимающе кивнул:

    — Социальная среда. Торговля, сфера обслуживания формируют свой тип. Вот и похожи.

    — Рассказать, как дальше было? — вмешался я. — Обошел салон, заведую­щей нет, выписал ей повестку на завтра, указав, по какому делу, — она тут как тут, будто из-под земли…

    — До повестки не дошло, начал расспрашивать про характеристику, сразу пропавшая и объявилась. «Опозорила нас, уронила честь коллектива», — и другие гневные слова, но характеристику написала хорошую. Да они у всех одинаковые, — Валек хмыкнул. — Порасспрашивал про Вершикову, одни гово­рят — нормальная девчонка, главное — не скандальная, другие — деревенс­кой выскочкой называют, воображалой. И наконец отправился к Марочнико­вой… — Валек встал, прошелся по кабинету. — Что удивительно: живет она на Маяковского, в «золотом» кооперативе — высотный дом, улучшенная пла­нировка и все такое… Снимает по договору, цена соответствующая. Да и попробуй отыщи в центре изолированную квартиру для найма. Ведь не так просто.

    Валек глянул вопросительно, я пожал плечами, но зарубка в памяти ос­талась.

    — …Звоню, открывает, глаза заплаканные, болею, говорит, да не в том дело: спиртным слегка попахивает и вообще… Вручил повестку, напомнил, что стихи вам передать обещала.

    — Какие стихи? — удивился Петр, не знавший о деталях поручения.

    — Вот эти, — Валек снова развязал тесемочки и, вытащив лист синей бу­маги со столбиком машинописных строчек, протянул мне.

    «Валерий Золотов. Моей лошади». Фамилия и название набраны заглавным шрифтом и заключены в жирную красную рамку. У этого псевдоса гипертрофи­рованное и явно неудовлетворенное честолюбие — почва для комплекса не­полноценности. Вот и разъяснение многих несуразностей его поведения.

    — Она пока искала этот листок, ругала своего приятеля на чем свет стоит. Видно, обозлена на него крепко. — Перемерив шагами кабинет вдоль и поперек, Валек подошел к чинно сидящему Петру и кошачьим движением по­ложил ему ладонь на плечо. — А когда я выходил из подъезда, то лицом к лицу столкнулся с вышеупомянутым!

    Валек резко дернул Петра за руку, заломил кисть и взял на болевой прием. Тот слабо и безуспешно отбивался.

    — Перестань дурака валять… Вечно одно и то же… Нашел место… От­пусти!

    — Отставить! — скомандовал я. — Объясни толком, с кем ты столкнулся?

    Валек разжал хватку.

    — Это я так, засиделись, пора и размяться…

    — Здесь тебе не спортзал, — недовольно бурчал покрасневший от напря­жения Петр, заправляя выбившуюся рубашку.

    — Выхожу из подъезда — Золотов, нос в нос! Он отвернулся и проскочил мимо…

    — Может, к кому другому шел, — по-прежнему недовольно бурчала побеж­денная сторона. — Тоже мне сыщик выискался!

    — Да нет, не к другому, — засмеялся Валек. — Пока он ехал в лифте, я мотнул по лестнице и постоял между этажами. Золотев пришел к Марочнико­вой! Та дверь открыла и говорит: «Что, адмиральский внучек, опять надо анкеты заново заполнять? Пошел к чертям собачьим!» А он так смиренно, с печалью: «Не сердись, девочка, я тебе все объясню… Пусти в дом, пого­ворить нужно, у Мэри дела плохие, не выпускают, хотя я и стараюсь…» И все, замок защелкнулся. — Валек похлопал напарника по спине. — Вот так. Петрушка, надо работать! Это тебе не в кабинете сидеть, дела подши­вать…

    Тот досадливо отстранился и подошел ближе ко мне.

    — А что там за стихи?

    — Сейчас прочтем, — я повернул листок, чтобы он тоже видел текст.

    Крикливая, бурлящая толпа.

    Копыта, высекающие гром.

    Таким был этот жаркий день, когда

    Я взял тебя с собой на ипподром.

    Споткнулся конь или ошибся всадник,

    Победа будет равно далека,

    Но одному выигрыш — это праздник,

    Другому — только горсточка овса.

    Обидно за неравенство партнеров,

    Вдвойне обиднее, когда глядишь

    На лошадей красивых и здоровых

    И всадников невзрачных и худых.

    И у тебя мелькнет сама собой

    Мыслишка, затаенная слегка:

    Когда была бы я вон той гнедой,

    Не выбрала б такого ездока!

    Но скажет вам, не подбирая слов,

    И самый завалящийся жокей:

    Не лошадь выбирает ездоков,

    А всадник выбирает лошадей!

    Нет выбора и некуда деваться,

    И не тебе, и не гнедой решать,

    В какой конюшне вам тренироваться,

    Когда, куда, под кем и как скакать.

    Я положил синий лист на серые шершавые бланки протоколов.

    — Ну и что это значит? — спросил Петр. — И какое имеет значение для дела?

    — А то значит, что он ходил на ипподром, играл на тотализаторе, на какие, спрашивается, деньги? — пояснил Валек, поглядывая на меня: пра­вильно ли сделаны выводы?

    — Нет, ребятки…

    Когда формулируешь мысли вслух, они становятся четче и определенней.

    — Здесь заключены интересные штрихи личности Золото па, которые ни­когда не отражаются в характеристиках, даже самых подробных и объектив­ных. Если хотите, его философия… Лошади, женщины, жокей и прочая тол­па, без выделения индивидуальностей, — серая плесень гам, внизу… Копо­шится себе, бежит, напрягается, переживает — и плевать на нее! А он, Зо­лотев, высоко на трибуне, над всей этой биомассой, бесстрастный и хлад­нокровный наблюдатель. А может, не просто наблюдатель, может, вершитель судеб, сверхсущество, держащее в руках сотни уходящих вниз ниточек…

    — Ну и что? — повторил Петр. — Стишки-то к делу не пришьешь!

    — Конечно. Это не официальный документ, не характеристика и в данном конкретном случае — не доказательство. Просто ориентирующая информация, представляющая интерес для изучения личности.

    — А чего его изучать? — не унимался Петр. — Он же не обвиняемый, не потерпевший, просто свидетель.

    Резонный вопрос. Ведь мальчик не догадывается о существовании версии «Инсценировка».

    — Давайте по домам, ребята, спасибо за помощь. Завтра ознакомлю вас с делом, тогда все и обсудим.

    Практиканты, оживленно обсуждая открывающиеся перспективы, выкатились из кабинета.

    Я несколько минут посидел, расслабленно глядя перед собой, затем пе­речитал характеристики всех участников трагической вечеринки. Они действительно были одинаковыми, хотя и написаны разными словами.

    Вершикова «боролась за дальнейшее повышение культуры обслуживания клиентов, внедряла новые виды долговременного маникюра», Марочникова «вносила вклад в перевыполнение плана товарооборота, занимала передовые места в месячниках вежливости», Золотов «добросовестно относился к рабо­те по благоустройству парков и микрорайонов, использовал прогрессивные формы вертикального озеленения». Все трое, безусловно, «активно участво­вали в общественной жизни», проявляли «моральную устойчивость» и «поли­тическую зрелость».

    Если бы эти документы заложили в компьютер с заданием выдать портреты охарактеризованных лиц, мы бы получили расплывчатые фотографии безликих близнецов среднего пола.

    Характеристика потерпевшего была более сдержанной, даже суровой: «Ра­ботал на судах загранплавания матросом второго, затем первого класса, после окончания курсов назначен мотористом, с работой справлялся, дис­циплинарных взысканий не имел. Вместе с тем допускал безответственные высказывания в адрес лиц командного состава, проявлял пассивность в об­щественной жизни судна».

    Да-а… Если сравнить характеристики, то получалось, что Вершикова, Марочникова и Золотов были куда достойней представлять советского чело­века за границей, чем погибший Петренко.

    Но я в этом сомневался и в план расследования по новой версии включил пункты, позволяющие подтвердить или опровергнуть свои сомнения.

    Можно много пакостить тайком, скрываясь от посторонних взглядов, а на людях прятать свинячье мурло под маской благопристойности: улыбаться со­седям, оказывать услуги знакомым, поддакивать начальству, участвовать в собраниях, голосуя как большинство, вовремя платить членские взносы — и считаться вполне приличным, достойным членом нашего общества.

    Только та, вторая, тайная жизнь обязательно оставляет следы. И их можно найти, если поставить такую цель и знать, где искать.

    Я набрал номер Крылова, затем переговорил с Азаровым. Не успел поло­жить трубку — звонок, подумал — ответный: ребята что-то вспомнили.

    — Товарищ Зайцев? На проводе Чугунцов Борис Иванович, заведующий об­щим отделом горисполкома.

    — Слушаю вас, Борис Иванович!

    Голос был солидный, ответственный, вполне мог принадлежать Чугунцову, который действительно заведовал отделом горисполкома. Я не ожидал этого звонка и в первую секунду растерялся, но мой постоянного действия компьютер сработал мгновенно, определил линию поведения и даже внес в тональность ответа нотки взволнованной готовности, присущей реакции не­которых людей на обращения начальства.

    — Вы не могли бы проинформировать меня об обстоятельствах, в связи с которыми ведется расследование в отношении Валерия Золотова? Он у нас активный общественник, а сейчас ходит сам не свой, волнуется… Его, ко­нечно, понять можно — история неприятная, что и говорить… Но к нему лично разве у вас есть претензии?

    Будь я не подготовлен, испытал бы недоумение: какое отношение имеет к нему Золотев? Но сейчас ответил с долей доверительности:

    — К сожалению, Борис Иванович, Золотов оказался изрядным проходимцем. И я думаю, что претензии к нему будут весьма серьезными.

    Трубка настороженно молчала.

    — Весьма и весьма серьезными, — усилил я напряжение.

    — Ну, гм, может быть, ошибка, мы его знаем с очень положительной сто­роны…

    — Я вас буду держать в курсе. Продиктуйте свой телефон.

    Продолжительность паузы была почти неуловимой и все же достаточной, чтобы ощутить замешательство собеседника. Раздайся в трубке короткие гудки, обман сразу стал бы очевидным. Но он назвал номер и авторитетно попрощался, я даже на миг подумал, что ошибся. Заглянул в календарь, от­вернув несколько листиков назад, нашел телефон Чугунцова. Номера не сов­падали. Может, действительно вернулся из отпуска и звонил с домашнего? Но почему эти цифры так знакомы? Медленно набрал их одну за другой…

    — Аварийная «Водоканала»!

    Все стало на свои места. Сразу после разговора с Пшеничкиным я навел справки и выяснил, что Чугунцов уже полмесяца находится в санатории. Но два раза использовать один трюк — это крайний примитив! Сплоховали, Ва­лерий Федорович! А думаете, что, наоборот, схитрили, обвели следователя вокруг пальца, выведали следственную тайну.

    А какой переполох сейчас начнется! Затрясется паутина, забегает бульдогообразный псевдос, потерявший контроль над событиями, задергает все веревочки, которые окажутся под рукой.

    Омшком сильно он суетится! Возможное объяснение этого заложено в вер­сии «Инсценировка», но она пока выстроена исключительно на интуиции, предположениях и повисает в воздухе у не имея ни одного факта, ни одного камня для опоры.

    Я не знал, что первый камень для фундамента новой версии появится уже завтра.

    Допросы девочек из «Фиалки» дали немногое: Вершикова в магазин не приходила, а Марочникова была довольно скрытной и мало рассказывала о своих делах, знакомых, времяпрепровождении. Но если для других молодых продавщиц парфюмерный магазин представлялся конечной целью в жизни — чисто, тепло, тяжестей не таскать, пахнет приятно и дефицит под рукой, то она считала свою работу временной, бесцветной и скучной обязанностью в ожидании лучшего.

    Устраивалась в Аэрофлот, но подвел вестибулярный аппарат, пыталась стать стюардессой на туристских теплоходах, тоже что-то не заладилось, но потом влиятельный человек пообещал помочь и определить сразу на заг­раничные круизы — верой в такое счастье Марочникова жила уже несколько лет.

    Девочки были одеты по одинаковому стандарту, пахли одинаковой парфю­мерией, говорили одинаковыми словами, одинаковым жестом закидывали ногу на ногу и доставали из сумочек одинаковые сигареты. Их очень занимало, почему прокуратура интересуется Марочниковой, и они одинаково нехитрыми способами пытались это выяснить. Когда они ушли, я подумал, что, встре­тив на улице, вряд ли узнаю одну или другую.

    Девочка из парикмахерского салона «Комфорт» на первый взгляд отлича- лась от продавщиц только необычным, с блестками, маникюром, большей ин­формированностью о личной жизни Вершиковой да бойкой скороговоркой.

    — …Наши встретили ее подружку — Галку из парфюмерного, та наплела с три короба: будто Машку кто-то изнасиловать хотел, а она его случайно ножиком пырнула… Надо же придумать такое! Нашли недотрогу! Мы тоже не святые, но чтобы каждую неделю новый кобель — это слишком! На машинах увозят, привозят, сигналят под окнами… Да поглядите, как она одета на свои восемьдесят рэ?

    Я выразительно осмотрел свидетельницу, однако она не смутилась.

    — Ну ладно, чаевые, это понятно, но когда каждый день новая шмотка — никаких чаевых не хватит! Ловко устроилась, сразу и не скажешь, что из деревни… Только не все коту масленица, пусть теперь подумает.

    — Вы ее не любили?

    — Ха, а чего ее любить? Кто она мне? Сестра, родственница?

    Заглаженное косметикой личико излучало нескрываемую злобу и тем за­помнилось: если встречу — не ошибусь. Когда свидетельница вышла, я по­чувствовал облегчение.

    Марочникова в назначенное время не явилась, зато Кобульян пришел ми­нута в минуту.

    Это был полный крепкий мужчина с близко посаженными глазами и мясис­тым носом. Лицо его постоянно имело недовольное выражение — неудиви­тельно при такой профессии. Сейчас его недовольству была еще одна причи­на.

    — Не понимаю, что за моду взяли следователи — по каждому делу допра­шивать! — брюзжал он. — Мало того, что в суд вызывают… Вам разве что-то непонятно в акте? Или есть какие-то сомнения? Нет, надо перестра­ховаться и еще допросить Кобульяна! Ну что я скажу нового, кроме того, что написал в заключении? Скажите, что?

    Он обличающе наставил указательный палец.

    — Может, что-нибудь и скажете, Гаригин Оганесович. Сами понимаете, читать бумагу — одно, а разговаривать с живым человеком — совсем другое, — миролюбиво произнес я. Характер у Кобульяна тяжелый, и излишне раздра­жать его не следовало. Впрочем, предугадать заранее, что может вызвать его раздражение, было невозможно.

    — С живым человеком! — передразнил он меня. — Если бы мы требовали для работы живых людей, то как бы вы расследовали убийство?

    Это уже был черный юмор.

    — Распишитесь, что будете говорить правду, — холодно сказал я, пере­ходя на официальный тон. — И расскажите о результатах исследования.

    Кобульян тяжело вздохнул и, смирившись, начал рассказывать. Он почти слово в слово повторил все то, что написал в акте, и замолчал, ожидая вопросов.

    — Скажите, вы ни на что не обратили внимания? Может, какая-то мелкая деталь, которой обычно не придают значения?

    — Что увидел, то написал, все детали в акте!

    Очевидно, по выражению моего лица эксперт понял, что перегибает пал­ку, и продолжил более мягко:

    — То, что убийца — здоровенный лоб, вы и так знаете, преступление раскрыто и он арестован, насколько мне известно.

    — Подождите, подождите, Гаригин Оганесович, что значит «здоровенный лоб»?

    — То и значит, что пробил грудную кость. Не из пушки же он стрелял! А средний мужчина так не ударит.

    — А женщина? — подчеркнуто безразлично обронил я.

    — Что женщина? — хмуро переспросил Кобульян.

    — Женщина может так ударить?

    — А у вас разве подозревается женщина? — оживился он.

    Я промолчал.

    — Определять, кто нанес удар, — не в компетенции эксперта, это задача следствия, — нравоучительно произнес Кобульян. — Но могу высказать свое неофициальное мнение: за двадцать лет работы я повидал всякого, но чтобы женщина могла так ударить — сильно сомневаюсь!

    Эксперт понял, что вызван не зря, и настроение у него несколько улуч­шилось.

    — И еще одно, — Кобульян взял со стола линейку и зажал ее в кулаке. — Обычно нож держат от себя, в сторону большого пальца, или к себе — в сторону мизинца. Соответственно раневой канал идет снизу вверх, — он взмахнул линейкой, — или сверху вниз, — он опять показал. — А в данном случае клинок вошел под прямым углом! Если потерпевший лежал, то это объяснимо…

    Кобульян замолчал, выжидающе глядя на меня.

    — А если налетел с разбега?

    — Тогда надо, чтобы его толкали паровозом, а оружие зажали в тисках!

    — Каков же механизм причинения травмы?

    — Чего не знаю, того не знаю, — развел руками эксперт. — Я же не яс­новидец. Что мог — сказал, а разобраться во всех тонкостях — ваша зада­ча!

    Проводив Кобульяна, я зашел в пустующий кабинет, где практиканты изу­чали дело Вершиковой и составляли собственные планы расследования.

    — Дайте-ка мне акт вскрытия!

    — Валек чуть в обморок не хлопнулся, когда его читал, по-моему, так до конца и не добрался! — довольно отыгрывался Петр, и по унылому виду напарника было видно, что не преувеличил.

    — Так что не выйдет из тебя следователя!

    Мне было не до того, чтобы обсуждать эти проблемы, взяв документ, вернулся к себе, перечитал допрос Кобульяна, нашел соответствующие места в акте экспертизы: «… в грудной кости щелевидное отверстие размерами семнадцать на три миллиметра… направление канала перпендикулярно пе­редней стенке грудной клетки…»

    Эксперт оказался прав — он описал все, отразил мельчайшие детали. И слабое оправдание, что я не врач и не знаю, какова толщина грудной кости и как обычно располагается раневой канал… Это детский лепет. Должен, обязан был обратить внимание и зацепиться! Нет, торопился избавиться от неприятного текста, запахи всякие мерещились. Вот и проявил непрофессио­нализм! Стыдно, Юра! Это урок на будущее.

    Раздался резкий зуммер внутреннего телефона.

    — Слушаю, Павел Порфирьевич.

    — Зайдите ко мне! — Голос прокурора не предвещал ничего хорошего.

    Выражение лица — тоже.

    — Вы знаете Галину Марочникову?

    — Конечно. Подруга Вершиковой, свидетельница по делу.

    Я понял, что вопрос задан неспроста, вряд ли шеф выборочно утратил феноменальную память.

    — И в ресторане вы с ней находились по служебной надобности?

    — В ресторане я был с…

    Вовремя осекся. Не хватало начать оправдываться, как нашкодивший мальчишка. Я уже догадался, в чем дело. Не разобрал только одного: уст­раивает ли шеф небольшой спектакль в воспитательных целях или действи­тельно подозревает во всех грехах, описанных, а может, сообщенных по те­лефону неизвестным «доброжелателем».

    — И танцевали-выпивали, конечно, тоже по служебной необходимости, — эту фразу прокурор произнес без вопросительной интонации. — И домой к ней пошли исключительно со служебными целями, — Белов сочувственно скло­нил голову набок.

    Теперь стало очевидно — шеф не верит анонимке, но делает вид, что го­тов поверить, значит, надо разубеждать его изо всех сил, получая нагляд­ный урок, что процессуальная независимость следователя от прокурора вов­се не равнозначна независимости подчиненного от начальника.

    Властный по натуре, Белов любил держать в кулаке свое хозяйство, не терпел возражений, «излишней» самостоятельности сотрудников и использо­вал каждый удобный случай, чтобы доказать кто есть кто. «Строптивые» де­журили в выходные и праздники, уходили в отпуск зимой, получали больший объем работы и уроки, подобные этому. Лагин и я вели себя независимо и потому относились к категории «строптивых».

    — Вы же следователь, представитель государственной власти, ваш мо­ральный облик должен быть безупречным.

    Письмо? По почте дойти не успело бы… Можно подбросить в приемную, но почерк, даже чужой — улика, к тому же всегда остается опасность оста­вить отпечатки пальцев. А вот телефонный звонок отработан.

    — Что, по-вашему, я, как руководитель, должен сделать?

    Вопрос не требовал ответа, но я ответил:

    — Получив по телефону анонимное сообщение, порочащее вашего сотрудни­ка, которого вы хорошо знаете и которому, по логике вещей, должны дове­рять, вы должны задуматься: «Кому это выгодно?» И спросить у означенного сотрудника, чей моральный облик до сих пор не вызывал нареканий: «Кто заинтересован вас скомпрометировать?»

    — И кто же?

    Шеф редко позволял себе проявлять эмоции. Лицо его оставалось суровым и неподвижным.

    — Наверняка не скажу, но вчера я отказался изменить меру пресечения Вершиковой и тем самым нарушил планы некоего гражданина Золотова. Вдоба­вок довел до его сведения, что собираюсь заняться им всерьез. Так что выводы напрашиваются сами собой.

    — Кстати, — Белов выудил из груды бумаг листок с машинописным текстом и протянул мне. — Вот жалоба адвоката Пшеничкина на отклонение его хода­тайства. И доводы довольно убедительны. Почему вы не хотите к ним прис­лушаться? И что у вас есть против Золотова? Ведь он только свидетель по делу!

    — Пока! — Я пересказал показания Кобульяна и телефонный разговор с лже-Чугунцовым.

    — Вот видите, — укоризненно произнес прокурор. — Разве можно допус­кать такие ошибки? Надо внимательно читать акт экспертизы и сразу делать соответствующие выводы.

    Шеф прочно и искренне забыл, как торопил, призывал «не мудрить» и скорее заканчивать «простое» дело.

    — А теперь разбираться сложнее. Вы что, подозреваете Золотова? Тогда зачем насторожили его раньше времени?

    — Он и так насторожен до предела. Да и что он может сделать? Начнет дергаться, метаться, наделает, как водится, глупостей — вот и все.

    — Ну-ну, вам решать. И отвечать за исход расследования тоже вам.

    Шеф в упор рассматривал меня, глаза одинаково блестели, и я на миг ощутил привычную неловкость, хотя уже знал, какой искусственный, а какой — настоящий.

    — А по поводу ресторанов и танцев напишите объяснение. Есть факт, я, как руководитель, должен его проверить. Вы сами заинтересованы очис­титься от необоснованных подозрений.

    Действительно, я был очень заинтересован, чтобы по анонимному клевет­ническому доносу шеф перетряхнул мой досуг, выясняя, не переступил ли следователь Зайцев дозволенного в отношениях с глупой куклой, проходящей по делу!

    Отсутствие признаков радости Белов расценил как очередное проявление неблагодарности, потому не перешел, как обычно в конце разговора, на отеческий тон, а бросил отрывисто и сухо:

    — Идите работайте!

    И я пошел, размышляя: а не научена ли глупая кукла подтвердить ано­нимное сообщение? Тогда события приобретут скандальный характер, придет­ся затратить много усилий, чтобы отмыться.

    — Юрий Владимирович! — Голос Крылова остановил меня у двери кабинета.

    По лестнице поднимались трое: молоденький милиционер, за ним — акку­ратно одетый спортивного вида парень, Александр замыкал процессию. Если бы не напряженное лицо сержанта, сторожкие движения Крылова и отсутствие ремня на модных кремовых брюках парня, которые тот поддерживал руками, вряд ли можно было предположить, что конвоиры ведут задержанного.

    — Налево! В угол! Сесть! — резко приказал Крылов, и только когда па­рень, поддернув, чтобы не измять, брюки, опустился на потертую скамью для посетителей у глухой стены в конце коридора, а сержант стал между ним и ближайшим окном, Александр выверенно сделал несколько шагов в сто­рону и вполоборота повернулся ко мне.

    — За санкцией?

    — Да, — кивнул он, не сводя взгляда с задержанного. — Мошенник — тер­ся у магазинов, входил в доверие, брался достать ковер и подменял деньги на «куклу».

    В коридор вышли практиканты.

    — Молодые люди, у вас не найдется закурить? — с вежливой улыбкой спросил задержанный.

    Валек, ощупывая карманы, направился к нему.

    — Стой, назад! — явно подражая Крылову, скомандовал милиционер.

    Валек как об стену ударился, обернулся вопросительно, я махнул рукой, и он, недоуменно пожав плечами, вернулся в кабинет. Следом поспешно юрк­нул Петр.

    — Твоя Вершикова привлекалась к ответственности за спекуляцию, — со­общил Крылов. — Дело прекратили за недоказанностью…

    — Интересно…

    — И Золотов привлекался, только давно, тринадцать лет назад, — про­должал Александр. — За мошенничество, как наш подопечный.

    Он кивнул в сторону мирно сидящего парня в кремовых брюках.

    — С учетом возраста — шестнадцать только исполнилось — передали в ко­миссию по делам несовершеннолетних.

    — Материалы когда подошлешь?

    — Сегодня и передам с кем-нибудь.

    Крылов на миг расслабился и стал обычным Сашкой Крыловым.

    — Как у тебя дела?

    Я чуть замешкался.

    — Нормально.

    — Ну пока!

    В нем опять произошла неуловимая перемена.

    «Встать, прямо!» — конвой вел задержанного мошенника к прокурору.

    Я заглянул к практикантам. Они о чем-то спорили.

    — Это преступник? — спросил Петр. — Совсем не похож!

    — А ты думал, у них рога растут?

    — Не рога, но… Он же обычный человек — симпатичный, располагающий.

    — С его специализацией иначе нельзя. Мошенник и должен вызывать дове­рие. Доверие — его инструмент, которым извлекаются деньги из кармана по­терпевшего.

    — Мы составили планы. У меня подробней — пятнадцать пунктов, а у Валька — десять, — похвастал Петр.

    Довольно хмуро, в соответствии с настроением, я объяснил, что дело не в количестве планируемых мероприятий, а вспомнив, добавил — и не в уме­нии жевать пирожок — дался мне этот пирожок, — читая акт вскрытия трупа, что главное для следователя — способность вникать в суть событий, отыс­кивать скрытые закономерности, постигать психологию чужих поступков.

    Поймал себя на нравоучительности тона и прервал монолог.

    — Давайте ваши планы.

    Просмотрел план Петра. Он предлагал сделать на даче обыск, воспроиз­вести показания обвиняемой на месте происшествия, провести судебно-пси­хиатрическую экспертизу, очную ставку с Золотовым и направить дело в суд. Объяснить целесообразность и необходимость этих следственных действий он не смог, хотя довольно бойко цитировал отрывки из учебника и статьи Уголовно-процессуального кодекса.

    Валек считал, что следует тщательно изучить личность потерпевшего: допросить его друзей, знакомых, участников трагической вечеринки, выяс­няя, как Петренко оказался на даче и что связывало его с остальными. Последним пунктом плана он поставил: «Проверить причастность Золотова к преступлению», не указав конкретных мероприятий.

    Молодец, парень! Уловил, что Петренко явно не вписывается в эту ком­панию!

    — А как ты собираешься проверять Золотова? И почему?

    Валек растерянно потеребил ухо.

    — Как — не знаю… Почему…

    Он напряженно размышлял несколько секунд, потом махнул рукой.

    — Интуиция! Рожа противная, и вообще он какой-то скользкий. Видно, что человек с двойным дном! Псевдос! Уже прочли? Тогда помните — рядом со смертью ищите псевдоса.

    — Этак ты дойдешь до произвола! — сурово сказал Петр. — Мало ли у ко­го какая рожа! Теорию Ломброзо гальванизируешь? И какой такой псевдос?

    Я как раз вручил Вальку книжку, и он тут же передал ее приятелю.

    — Прочти — узнаешь!

    — По лицу судить, конечно, нельзя, — поддержал я Петра. — Но и интуи­цию со счетов не сбросишь.

    Заинтригованные ребята ожидали продолжения.

    — Так прав я или нет? — не выдержал Валек.

    — Поживем — увидим.

    Не то чтобы я не доверял ребятам, но что-то удержало от сообщения о начале работы по новой версии.

    В конце дня в кабинет без стука вошел низкорослый полный мужчина с надменным одутловатым лицом. На кого похож?

    — Добрый день вам!

    Он по-хозяйски осмотрелся, уверенно шагнул к столу.

    — Золотов Федор Иванович, — с достоинством отрекомендовался он, про­тягивая руку. — Я зашел к прокурору, но Павел Порфирьевич порекомендовал обратиться непосредственно к вам.

    Понятно. При теперешнем состоянии дел Белов не стал выслушивать жало­бы Золотова на излишнее беспокойство и предоставил мне возможность раз­бираться с ним самому.

    — Очень хорошо. — Я вытащил из ящика стола бланк протокола допроса свидетеля. — У меня как раз есть к вам вопросы.

    — Собираетесь допрашивать? — оскорбленно спросил Золотов. — А как же презумпция невиновности?

    — Разве вы юрист? — польстил я Федору Ивановичу, и он охотно заглот­нул наживку.

    — По крайней мере в законах разбираюсь!

    — Но недостаточно, — я улыбнулся самым приятным образом. — В качестве свидетеля может быть допрошен любой осведомленный человек. А презумпция невиновности касается подозреваемого или обвиняемого, еще не осужденного судом. Получается, что юридический термин употреблен совершенно не к месту. Хотя на неосведомленных людей мог произвести впечатление.

    Он немного смутился. Но лишь на мгновение.

    — Я пришел не для того, чтобы производить впечатление! Что за возня вокруг моей дачи, почему без конца таскают в прокуратуру моего сына? Вы понимаете, что компрометируете порядочных людей?

    — А вам не кажется, что убийство на даче компрометирует куда сильнее, чем вызовы к следователю? И что в ваших же интересах подробно рассказать о происшедшем?

    Атака захлебнулась. Федор Иванович раздумчиво опустил крупную голову, демонстрируя обширную лысину, бледно просвечивающую сквозь старательно зачесанные от ушей волосы.

    — Да разве я против?

    Он мгновенно перевоплотился в законопослушного гражданина, искренне желающего помочь следствию.

    — Но мне-то ничего не известно. Сын часто ездит с друзьями за город, ночуют на даче, отдыхают. А в этот раз такая трагедия! Подробностей и Валерий не знает, а я тем более. Видно, спьяну паренек напоролся!

    Он нервно похлопал себя по шее, сдавил затылок.

    — Давление, — пояснил. — Особенно когда нервничаю. — Тяжело вздохнул. — А как же не нервничать? Сам в органах работал, всю жизнь ловлю наруши­телей…

    Я так и застыл над незаполненным протоколом. А Золотов кивнул чуть заметно, поджал многозначительно губы, прижмурился пару раз: мол, пра­вильно поняли, коллега, и не удивляйтесь — никакой ошибки тут нет!

    — Кем же, если не секрет? — внутренне замирая, поинтересовался я.

    — Вначале в детприемнике, эвакуатором, пока один бандит за руку не укусил. Ну я его немного… Потом контролером — «зайцев» в трамваях от­лавливал. А там публика известная — и ножом могут, и под колеса бро­сить…

    — Понятно, — я облегченно перевел дух.

    — Да нет, сейчас на руководящей работе, — неверно истолковав мою реп­лику, поспешил добавить Золотов. — Начальник группы линейного контроля! И вообще… — Он приосанился, так же, как делал его сын. — По юридичес­кой части многих консультирую, меня весь город знает! Хоть диплома не имею, могу любой вопрос объяснить!

    — Тогда объясните, почему Валерий известен всем как внук адмирала?

    Федор Иванович улыбнулся.

    — Молва вечно преувеличивает. Отец был красивый, представительный, в семье его звали Адмиралом. В шутку. Кто-то когда-то чего-то недопонял, вот и пошло. Мы-то этому значения не придавали — посмеивались, и все!

    Объяснение легкое, изящное и правдоподобное. Надо отдать должное Фе­дору Ивановичу — и произнес он все совершенно непринужденно. Но я ему не поверил.

    Новая версия

    ПЕТРЕНКО

    Этот окраинный поселок в просторечии именовался «Нахаловкой», хотя только старожилы помнили времена, когда он оправдывал свое название. Че­рез десяток лет здесь пройдут бульдозеры, расчищая место для нового мик­рорайона, а пока разномастные домишки, среди которых немало самостроя, бессистемно наезжают один на другой, путают улицы, переулки и тупики.

    Минут двадцать блукали мы с Вальком по издолбленным ухабами дорогам, пока не отыскали наконец нужный адрес. Пожилая женщина с добрым усталым лицом осторожно выглянула в дверь, зажимая под горлом ворот цветастого некогда халата.

    — Петренко здесь… живет?

    Слово «живет» я произнес с усилием.

    — А нету Феди, и куда делся, не знаю, — озабоченно сообщила она. — Как ушел пятого дня, так и нету. Может, уехал?

    — Следователь прокуратуры Зайцев, — привычным жестом я предъявил удостоверение. — Нам надо осмотреть его комнату.

    Язык не повернулся произнести слово «обыскать».

    — Из милиции, что ли? — удивленно спросила она, как бы отстраняя ру­кой документ. — Я в этих книжках не понимаю… Заходите, коли надо, только платок накину.

    Когда хозяйка появилась снова, я опешил, а Валек издал неопределенный звук — настолько неожиданным оказался на ней темно-синий с люрексом пла­ток — последний крик моды, с боем расхватываемый в комиссионных магази­нах в первые же полчаса после открытия.

    — Федя привез, — пояснила она. — Соседка просила продать, да мне и ни к чему такой красивый, только как можно, ведь обидится…

    Хозяйку звали Клавдией Дмитриевной, жила она со старшей сестрой, ко­торая вышла в таком же платке бордового цвета.

    — Расфуфырились старые, как на праздник, — прикрывая ладонью улыбку, сказала Клавдия Дмитриевна. — Люди-то к нам редко ходят… Только ключа от комнаты у меня нет, когда убирать, я просила, чтобы он свои оставил.

    — Этот? — Я показал на ключ.

    — Да, этот… — Она как-то с опаской протянула руку. — А где он сам-то? Неужто подрался? Милиция зря не приходит. — Так же нерешительно она отперла замок.

    Маленькая комнатка, стены оклеены желтыми обоями, старинный розовый абажур с бахромой, круглый стол, накрытый плюшевой скатертью. Характер­ный для такого типа жилья запах сырости.

    На столе небольшая стопка книг — учебники. Я полистал «Физику» для десятого класса.

    — Готовился в мореходку поступать, — пояснила Клавдия Дмитриевна. — Вдруг загорелся на штурмана выучиться… Так что стряслось-то с ним?

    Не вдаваясь в подробности, я сказал, что Федор Петренко погиб, идет расследование, и необходимо сделать обыск в этой комнате. Переждав пер­вую реакцию на печальное сообщение, попросил сестер быть понятыми, объяснил их права и обязанности, дал расписаться в документах, после че­го приступил к делу.

    Старый платяной шкаф со скрипучей дверцей. Пиджак, брюки, рубашка и плащ. В карманах ничего интересного.

    Под кроватью — шикарный импортный чемодан с хромированными замками. Огромный, солидный, матово блестящий натуральной кожей.

    — Сколько времени он у вас прожил?

    — С годочек, может, поболе. Да какое житье — только когда не плавает. Вот месяца полтора подряд, пока пароход в ремонте. Крышу чинил, бед­ный… По вечерам, бывало, втроем чай пили, о жизни беседовали.

    — О чем именно?

    — Да обо всем. Я свою судьбу вспоминала, как бедствовала в войну, как одна детей поднимала. Глаша за свое — она на фронте лиху хлебнула. Он про плавания рассказывал, про страны ихние… Парень неплохой, ничего не могу сказать. Главное — выпимши редко бывал, и то в последнее время. А девиц этаких, — хозяйка сделала неопределенный жест, — вообще никогда не водил.

    Я открыл чемодан. Английский шерстяной свитер, джинсовый костюм в пластиковом пакете, кипа ярких маек с броскими рисунками, два платья, несколько мотков мохеровой пряжи, очень красивые женские туфли и две па­ры босоножек, отрез переливающейся всеми цветами радуги ткани.

    — Шерше ля фам, — многозначительно проговорил Валек.

    — А может — обычная спекуляция, — предположил я.

    — Упаси Боже! — замахала руками Клавдия Дмитриевна. — Глаша, скажи! Не спекулировал он! Соседка просила: «Морячок, продай какие-нибудь хоро­шенькие вещички для дочери, все равно, мол, привозишь». А он ответил: «На продажу не вожу».

    — Вообще-то все вещи — одного размера, — сказал я. И обратился к хо­зяйке: — А девушка у него была?

    — Чего не знаю, того не знаю, врать не буду.

    На дне чемодана — несколько открыток со стереоэффектом, россыпь шари­ковых ручек, значки, магнитофонные кассеты, блоки жевательной резинки. Больше, кажется, ничего. Хотя вот, в углу… Странно!

    Я с недоумением рассматривал вытянутый колбаской мешочек из необычной зеленой ткани — плотной, упругой, напоминающей клеенку или тонкий плас­тик. «Молния», тесемочки, крючки, петельки… Похоже, самодельный.

    — Что это такое? — спросила молчаливая сестра хозяйки.

    — А это товарищ Федора принес… — ответила Клавдия Дмитриевна. — А для чего — не знаю.

    — Какой товарищ? — перехватил я инициативу.

    — Такой представительный, из горисполкома. Валерий! Вот отчества не помню.

    — Почему «из горисполкома»?

    — Он же сам и говорил.

    — А почему вы думаете, что это он принес?

    — Да я как раз заглянула спросить что-то, вижу, он разворачивает, крутит перед лампой, вроде Феде показывает, дверь скрипнула — сразу уб­рал. А для чего она?

    — Часто он приходил к Петренко? — рискуя прослыть невежливым, я оста­вил вопрос без внимания.

    — В последнее время частенько.

    — А не знаете, что у них за дела?

    — Дела взаимные. Федя перед экзаменами волновался: желающих много, конкурс большой. Валерий помочь обещался, говорил, на заочном отделении у него есть свои люди. Но ему тоже от Федора чего-то надо было — все его уговаривал, коньяком угощал, золотые горы сулил. Дескать, совсем по-дру­гому жить будешь, хозяином жизни станешь, тогда Зойка сама к тебе прибе­жит! А тот в ответ — ей совсем другое нужно, не в деньгах дело и не в тряпках. Валерий смеется: ничего, другие набегут, целая толпа, отбою не будет, останется только выбирать!

    — А о чем шла речь?

    — Вот этого не скажу. Я же только отрывки разговора слышала.

    — И какое впечатление производил на вас Валерий?

    — О, видать, человек влиятельный, со связями. Такой если захочет — все, сможет. И за нас обещал похлопотать, чтоб скорей квартиру дали.

    Ай да Золотов! Услышь он эту восторженность в тоне Клавдии Дмитриев­ны, был бы на седьмом небе от счастья. Меня так и подмывало разочаровать ее, но я сдержался.

    Оформил протокол обыска, потом записал показания Клавдии Дмитриевны и, прогнозируя дальнейший ход событий, предупредил, что придется ее еще побеспокоить и вызвать в прокуратуру. Дверь в комнату запер и опечатал.

    Вернувшись на службу, мы с Вальком и исправно отдежуривший на телефо­не Петр принялись рассматривать зеленый мешочек. Я сжал его в кулаке, потом бросил на стол — ткань расправилась, принимая прежнюю форму. Расс­тегнул «молнию», пошарил внутри, нашел шов, с усилием — упругий материал пружинил — отрезал ножницами небольшой кусочек, положив в пепельницу, поднес спичку. Ткань оплавлялась, но не горела.

    — «Молния» и крючки пластмассовые, — сказал Петр, рассматривая непо­нятный предмет. — А если эту штуку свернуть и завязать тесемки, то крюч­ки совпадут с петельками, застегнуть — и получается вот что…

    Мешочек напоминал теперь кружок колбасы, болтающиеся веревочки усили­вали сходство.

    — Такой запах я когда-то слышал, — Валек поднес к лицу пепельницу, принюхался, потом обнюхал мешочек.

    — Да, точно! В техникуме после третьего курса проходили практику на радиозаводе, там стенд с токами высокой частоты огорожен ширмой из диэ­лектрической ткани. Однажды случайно прижег паяльником — вот и запомнил запах! Она только другого цвета была и потолще.

    — Раз ты такой опытный, объясни, для чего эта штука нужна, — въедливо спросил Петр.

    Валек передернул плечами.

    — Наверное, чехол какого-то прибора или детали… А может, изолирую­щий пакет…

    — Разберемся! — Я быстро отпечатал короткий запрос.

    — Сейчас Петр сходит в НИЛСЭ, и физики дадут точную справку!

    Действительно, ответ был получен в тот же день: «Представленное изде­лие изготовлено из синтетической ткани, применяемой в электро — и радио­технической промышленности для защиты от вредных излучений».

    Но зачем такое «изделие» понадобилось Золотову и Петренко?

    Последние восемь лет из своих двадцати девяти Федор Петренко плавал. Вначале в каботаже, потом стал ходить за границу. Сейчас его сухогруз заканчивает профилактический ремонт, значит, была возможность допросить членов команды.

    После бесед с замполитом и старпомом я вызвал тех матросов, которые близко знали убитого.

    Начальство недолюбливало Петренко: его называли анархистом и демаго­гом, это означало, что держался он независимо, чинов и рангов не призна­вал, позволял дерзкие шуточки, любил «резать правду-матку». Товарищи по команде отзывались о нем, в общем, хорошо: душа нараспашку, смелый, рис­ковый, немного склонен к авантюрам. Слов на ветер не бросает, уживчив — для дальних рейсов это немаловажно.

    Больше всего рассказал о Федоре его сосед по каюте Василий Егоров — здоровенный парень с красным, задубелым от ветра лицом.

    — Я с Федькой давно плаваю, жили всегда дружно. Отца у него не было, мать два года как умерла, дворником работала, выпивала. В газетах пишут — неполная семья с ненормальной обстановкой — причина преступности под­ростков. А причина-то вот где… — Егоров постучал кулаком в грудь. — В самом себе причина-то. Каждый сам себя делает. Федька речное ПТУ закон­чил, на баржах, буксирах плавал, потом курсы всякие, открыли визу. Но парень заводной, из уличных, я таких люблю, хотя лез на рожон, сам нары­вался на неприятности. Замполиту при всех сказал: «Вот вы нас агитируе­те, капиталистов критикуете, а почему в инпортах все чемоданы ихними то­варами набиваете?» — Он недоуменно покрутил головой. — К чему такое го­ворить! Раз — и прилепили ему «безответственные высказывания»! Грозились вообще списать… — Егоров вздохнул. — Вот вы не говорите, что с ним случилось, ну да, может, правда нельзя…

    — Скажите, Петренко собирался учиться дальше?

    — Появилась у него такая идея. Ни с того ни с сего. У него случались завихрения всякие… Раз зашел в каюту, а он панель отвинчивает. Снял, посмотрел и на место поставил. Я говорю: «Ты чего?» А он отвечает: «Смотрю, нет ли здесь тараканов».

    Свидетель округлил глаза и сделал паузу, чтобы я тоже почувствовал всю нелепость такого поведения.

    — А вы?

    — А я говорю: «Ты лучше пойди в трюм, крыс погоняй, если больше за­няться нечем. А тараканы у нас пока еще не завелись». В общем, чудакова­тый был парень, ну а кто совсем без причуд? У каждого ето-то свое. Ку­рить можно?

    Егоров достал пачку иностранных сигарет, щелкнул диковинной зажигал­кой. В рабочих, со сбиты — ми пальцами руках эти атрибуты «красивой жиз­ни» смотрелись совершенно чужеродно.

    — Я думаю, учиться он из-за Зойки надумал, — вслух размышлял свиде­тель, выпуская дым. — Вначале вроде все у них складывалось, а потом… Мамаша воду мутила, графиню из себя строила, да и сама Зойка начала но­сом крутить. Она пединститут заканчивает. Федька и решил ее догонять.

    Найти девушку Федора не составляло большого труда. Институт, имя, размер одежды — сорок шестой, обуви — тридцать седьмой. Правда, занятие хлопотное, но я располагал двумя помощниками, которые с энтузиазмом за­нялись розыском и нашли Зою уже к полудню.

    В тот же день ее мама нашла меня.

    Когда в кабинет вошла увядающая женщина с надменным лицом и положила на стол повестку, я несколько удивился: по возрасту и внешнему виду она не походила ни на одного из вызванных свидетелей.

    — Что это такое? — грозно спросила она.

    — Повестка, по-моему, — разобрав написанную почерком Валька фамилию и имя — Крольченко Зоя, я уже понял, в чем дело, и мог детально предска­зать дальнейший ход этого визита.

    — На каком основании моя дочь вызывается в прокуратуру? — Тон мамаши по-прежнему не предвещал ничего хорошего. — По какому праву вы собирае­тесь ее допрашивать?

    Зоина мама относилась к категории людей, которые очень хорошо знают свои права, но даже думать не хотят об обязанностях. Больше того, счита­ют, что все окружающие чем-то обязаны им.

    — Вы отдаете себе отчет, что подобные вызовы компрометируют молодую девушку? Тем более — она студентка! Я пожалуюсь Первакову!

    Этим она продемонстрировала, что знает фамилию прокурора области и шутить не намерена. Одета неожиданная посетительница была дорого и кри­чаще. В ушах посверкивали бриллианты, на шее — массивная золотая цепь с кулоном, толстые пальцы обильно унизаны разнокалиберными кольцами и перстнями. Чувства меры она не знала. И полагала, что блеск дорогих ук­рашений компенсирует неряшливую прическу, грубо наложенную косметику и облупившийся маникюр.

    Мое молчание ее озадачило, и она на минуту умолкла, чем я воспользо­вался.

    — Простите, как вас зовут?

    Она взглянула с таким недоумением, будто бы я заговорил по-японски.

    — Калерия Эдуардовна, ну и что?

    — Где вы работаете?

    Калерия Эдуардовна саркастически улыбнулась.

    — В гастрономе, заведующая секцией. Еще вопросы будут?

    Следующий вопрос напрашивался сам собой, но я сдержался — начнет жа­ловаться во все инстанции, придется отписываться, будут дергать, отры­вать от дела, да и жаль непроизводительно тратить нервные клетки… Я отвел глаза от ювелирной выставки. Не время. Но ответить ей все равно придется, надо будет позвонить Грибову.

    — У меня есть вопросы к вашей дочери. И связаны они с Федором Петрен­ко.

    Это имя сыграло роль искры, попавшей в бочку с порохом.

    — У нее нет ничего общего с этим проходимцем! Если он попался на контрабанде и говорит, что делал это для нее, — ложь! Какой мерзавец! А еще в родственники набивался! Сволочь и больше никто!

    Маска интеллигентности слетела с нее, как шелуха с арахиса, в изоби­лии продававшегося в гастрономе.

    — Ведите себя прилично, Калерия Эдуардовна! Не забывайтесь, вы не у себя на работе!

    Резкий тон подействовал, она сбавила тон, но останавливаться не соби­ралась.

    — Помолчите и послушайте меня! — Если не поставить ее на место, можно потерять несколько часов и работоспособность на остаток дня. — Во-пер­вых, Петренко нет в живых и поливать его грязью, основываясь на собственных домыслах, по меньшей мере непорядочно. Вы знаете, что такое порядочность?

    Крольченко обмякла на стуле.

    — Во-вторых, по закону следователь имеет право вызвать и допросить в качестве свидетеля любое лицо. Любое! Для вашей дочери исключений не предусмотрено. Вы знаете, что такое требования закона?

    Вопрос был риторический, но она кивнула головой.

    — И в-третьих, уклонение от дачи свидетельских показаний является преступлением. Это вам известно?

    Она снова кивнула, не выходя из оцепенения.

    — Прекрасно. Тогда быстренько идите домой и пришлите ко мне Зою. Она и так задержалась. Вам все ясно?

    Калерия Эдуардовна еще раз кивнула и встала.

    — Было приятно с вами побеседовать. Если надумаете, заходите еще. Всего доброго.

    — До свидания, — ошеломленно пискнула она и пулей вылетела из кабине­та.

    Зоя совсем не походила на свою мамашу. Изящная, красивая, со вкусом одетая. Известие, принесенное Калерией Эдуардовной, произвело на нее уг­нетающее впечатление.

    — Он покончил с собой? — В широко открытых глазах поблескивала влага. — Из-за меня? Он оставил записку?

    — Почему вы говорите о самоубийстве?

    — Мы расстались… Собственно, я порвала с ним… Он очень переживал, писал, давал радиограммы… Из последнего плавания привез целый чемодан вещей… Я, конечно, не взяла, хотя мама советовала — отдай деньги и ни­чем не обязана, а в магазине такого не купишь… Но ни к чему, раз все кончено… Он приходил в институт, встречал на улице, даже заходил до­мой, хотя они с мамой терпеть друг друга не могли…

    Она нервно комкала кружевной платочек.

    — Потом вроде успокоился, во время последней встречи сказал: «Есть два лекарства от любви — пуля в висок или другая любовь. Стреляться мне рановато, а лечиться надо. Попытаюсь влюбиться». Старался говорить бод­ро, а получилось как-то грустно, натянуто. И слова чужие. Мне его даже жалко стало.

    А сейчас мать пришла и говорит: «Впутал тебя Федька в историю! В про­куратуру вызывают! Видно, руки на себя наложил и записку оставил, что из-за тебя…»

    — Если вы волнуетесь только из-за этого, то напрасно. Ни в какую ис­торию вы не впутались.

    — Ну зачем вы так… — Она действительно обиделась. — Как бы ни было, а Федора нет в живых. Ужас! Какой ужас! — Зоя сжала пальцами переносицу. — Что с ним случилось?

    — Петренко убит. Сейчас ведется расследование, и вы должны нам по­мочь.

    — Убит… Как же так… Кто мог его убить? — Она недоумевающе смотре­ла на меня. — Я готова вам помочь, но я же совершенно ничего об этом не знаю…

    — Расскажите о Федоре. Что он был за человек, с кем дружил, почему вы расстались.

    — Расстались? Не знаю… Мама его не любила: он ей как-то нагрубил.

    Я вспомнил Калерию Эдуардовну — немудрено!

    — …И вообще мама считала, что он мне не подходит: без образования, человек не нашего круга.

    Я представил «круг» Калерии Эдуардовны. Тут она была права.

    — К тому же, говорила, он девять месяцев в году в море, так и будешь вдовой при живом муже.

    — Значит, она вас убедила?

    — Ну почему?.. Я и сама разбираюсь в жизни.

    — А как вы, вы лично относились к Федору?

    — В общем-то, он парень неплохой… Но потом присмотрелась и поняла: мама права.

    — Вот как?

    — Ну представьте, каково одной сидеть по полгода? И потом, пока он плавает, вещи всякие привозит, материальный достаток есть. А если что — травму получит, спишут на берег или визу закроют… Не сможет ходить за кордон — и все. Без специальности много не заработает.

    От этих слов повеяло железным рационализмом Крольченко-старшей.

    — Понятно… А кого из знакомых Федора вы знали?

    — Только Валерия Золотова.

    Мне удалось сохранить невозмутимое выражение лица.

    — Кто такой?

    — Он где-то в горисполкоме работает. Федор как-то зашел к нам с ним, а, оказалось, мама его хорошо знает — он ее постоянный покупатель. Так она мне все уши прожужжала — вот это тебе пара, человек солидный, обсто­ятельный, со связями, и деньги имеет.

    Что ж, Золотов действительно по всем статьям вписывался в «круг» за­ведующей секцией гастронома Калерии Эдуардовны Крольченко.

    — Потом Золотов еще несколько раз к маме заходил, они сидели, разго­варивали.

    Я представил содержание этих светских бесед.

    — Что общего у Федора с Золотовым?

    — Честно говоря, не знаю. Люди они совсем разные. Но мне казалось, Золотов в Федоре заинтересован… Хотя, с другой стороны, маме говорил, что Федя долго на загранрейсах не продержится — с дисциплиной слабовато и на руку вроде нечист, дескать, вот-вот визу закроют… Непонятно как-то… Если дружишь с человеком, разве будешь про него сплетни рас­пускать?

    — Скажите, как Федор вел себя с женщинами?

    — Что вы имеете в виду? — вскинулась Крольченко.

    — Обвиняемая утверждает, будто он напал на нее, пытался изнасиловать.

    — Ложь! Гнусная и грязная ложь! — возмущенно выкрикнула Крольченко. Кровь ударила ей в лицо, медленно краснели уши. — Федор мог ввязаться в драку, мог выругаться сгоряча, но такое… — Она отвернулась. — В этом отношении он был очень деликатен. Даже странно: казалось бы — моряк, резкий, несдержанный парень, но вел себя как джентльмен и никогда, ни­когда, слышите — никогда не позволял себе ничего лишнего! Эта дрянь, эта стерва врет!

    Крольченко замолчала и подозрительно посмотрела на меня.

    — Вы, надеюсь, ей не поверили?

    — Работа следователя предполагает веру только в факты. А они пока та­кого заявления не подтверждают.

    Порыв прошел, Зоя опустила голову.

    — Сижу, разговариваю, отвечаю на вопросы… А человека нет. Так вне­запно, дико, нелепо… Почему? Виновата ли я? Ничего сейчас не понимаю. Да и не верится. Не могу осознать… Можно мне уйти?

    ВЕРШИКОВА

    — Почему меня до сих пор не выпустили? — враждебно спросила она с по­рога следственного кабинета.

    — А почему, собственно, вас должны освободить?

    Я сделал вид, что не замечаю злого тона и нескрываемой взвинченности собеседницы.

    — Потому что статья легкая, потому что призналась, потому что женщи­на, потому что не привлекалась, потому что не скроюсь никуда! — с нена­вистью цедила Вершикова.

    — Все вами перечисленное — ложь, — холодно сказал я. — Кроме того, что вы женщина. Но это не основание для освобождения из-под стражи обви­няемой в тяжком преступлении.

    — Почему «в тяжком»? — настороженно перебила она.

    — А каким вы считаете умышленное убийство?

    — Неосторожное, при самозащите! — с надрывом выкрикнула Вершикова. — Я же рассказывала!

    — Ваш рассказ не подтверждается ни одним доказательством. Зато опро­вергается многими фактами.

    Я говорил сдержанно и спокойно, не поддаваясь эмоциям.

    — Где вы их набрали, факты-то? — скривилась обвиняемая. — Кто видел? Я и он, а те двое — наверху. Чего на пушку берете?

    — Вы книжки читаете? Ну хотя бы в кино ходите? Видели, как расследуют преступления?

    Сохранять вежливо-официальный тон удавалось с трудом.

    — Ну подумайте — неужели убийства, грабежи и прочие мерзости творят при свидетелях? Нет, скрываются, осторожничают, концы в воду прячут. И что? Удается избежать наказания?

    — Конечно, — презрительно усмехнулась она. — Дураки попадаются, а ум­ные гуляют на свободе и плюют в потолок!

    — Это вас соседки по камере научили такой премудрости?

    — А хотя бы! Не все же такие растяпы, как я!

    — Значит, соседки ваши умные?

    — Еще бы! Ларка-управдом кого захочет вокруг пальца обведет. Да и другие девчонки.

    — Почему же они не гуляют на свободе и не плюют в потолок?

    Вершикова запнулась, но тут же оправилась.

    — Вы меня не путайте да на словах не подлавливайте, знаем эти штучки! Есть факты — выкладывайте, нет — нечего голову морочить!

    — Ну что же… — Я раскрыл дело. — Показания людей, хорошо знавших потерпевшего, его характеристики, моральный облик не подтверждают вашего заявления о нападении с его стороны…

    Вершикова слушала внимательно.

    — Судебно-медицинский эксперт исключает возможность неосторожности, несчастного случая… Поэтому ваше так называемое «признание» ровным счетом ничего не стоит. И я предлагаю рассказать правду!

    — Больше мне нечего рассказывать!

    Я молча смотрел на нее, и она не отводила взгляда, в котором отчетли­во читался вызов.

    — Ну хорошо. Тогда объясните, пожалуйста, как вам удалось нанести та­кой удар? — Я положил на стол протокол допроса Кобульяна.

    Читала Вершикова долго, и на лице ее отражалась растерянность.

    — Ну, что скажете?

    Обвиняемая долго молчала.

    — Не знаю, не помню… Налетел с разбегу. А как все получилось, не могу сказать.

    — Придется проверять! Что такое следственный эксперимент, знаете?

    — Проверяйте, — упавшим голосом сказала она.

    Вершиковой было двадцать два года. Уроженка сельской местности, после окончания школы приехала в областной центр с мечтой поступить в училище искусств. Попытка окончилась неудачей, но домой она не вернулась — сняла угол на окраине и устроилась в парикмахерскую кассиром. Пять лет спустя в ней уже нельзя было узнать прежнюю скромную деревенскую девочку.

    Работала маникюршей, имела «своих» клиентов, обзавелась обширными связями. Жила на широкую ногу, переехала в изолированную квартиру в центре. Обилие и разнообразие нарядов в ее гардеробе явно не соот­ветствовали скромной зарплате.

    Намек на разгадку такого феномена можно было найти в милицейских про­токолах, где Вершикова неоднократно фигурировала под прозвищем Хипповая Мэри. Впервые она выступила в подобном качестве два года назад, пройдя вскользь по крупному делу о спекуляции. Часть товара сбывалась через па­рикмахерскую, и она тоже прикладывала к этому руку, но в незначительной мере, что помогло остаться свидетельницей и не угодить на скамью подсу­димых.

    Но урок не пошел впрок. Вершикова продолжала вертеться в сфере «чер­ного бизнеса»: штраф за мелкую спекуляцию, два предупреждения, уголовное дело, прекращенное за недостаточностью доказательств.

    Родители Вершиковой, простые работящие люди, потрясенные арестом до­чери по подозрению в убийстве, объясняли подобное перерождение тлетвор­ным влиянием городской жизни.

    «Никогда она такой не была, — говорил отец, горестно глядя запавшими покрасневшими глазами. — Чтобы жадность или там наряды. Никогда. Да и в городе тоже вначале все нормально. Мы с матерью часто приезжали, да она к нам ездила по воскресеньям. Жила как все. Хотела на портниху учиться, швейную машинку покупать. И вдруг будто отрезало. К нам наведываться пе­рестала, мы приедем, ее никогда дома нет, порой и на работе не найдешь. И приходила поздно, иногда вовсе не ночевала. Это и вовсе стал, у нее парень в армии. Только и разговоров стало: платье достать, костюм, туф­ли. Что, носить нечего? Нет — шифоньер битком набит! Друзья другие ста­ли, подруги — фасонистые, с гонором, при деньгах… А откуда деньги?

    И у Машки деньги завелись. Мы ей говорили: «Одумайся, мол, не по той дорожке идешь! Выходи замуж, девка интересная, а семья появится — сразу дурь из головы выйдет…» А она смеется: «Замуж мне еще рано, пока моло­дая, погулять надо хорошо. Один раз живем!» Вот и догулялась».

    — Скажите, Вершикова, за что вас привлекали к уголовной ответствен­ности год назад?

    — Никто меня не привлекал, — с оттенком оскорбленности ответила она. — Подозревали в спекуляции, потом разобрались, что ошиблись. У вас ведь тоже ошибки бывают!

    Я читал дело, о котором шла речь. Вершикову задержали, когда она про­давала по астрономическим ценам импортное дамское белье. При себе у нее оставался целый ворох бюстгальтеров, трусиков и комбинаций. Вершикова заявила, что все приобрела на толкучке, с рук. Сейчас понадобились день­ги, поэтому стала продавать по той же цене. Никакой выгоды для себя не извлекала. Почему белье разных размеров? Приобретала для подружек, а те отказались.

    Следователь допросил названных Вершиковой подруг, они полностью подт­вердили сказанное Мариной, и дело было прекращено. Да… Стоило подверг­нуть эту обычную спекулянтскую версию более тщательной проверке, и она лопнула бы как мыльный пузырь.

    — Бывают, — согласился я. — В вашем случае ошибка состояла в том, что дело поручили неопытному следователю, стажеру.

    Вершикова потупилась и промолчала. Она прекрасно понимала, что в прошлый раз ей просто повезло.

    — Когда мы делали у вас обыск, я нашел письма. Много писем…

    Подозреваемая встрепенулась.

    — Все от одного человека — Игоря Филатова. Уж извините, я их прочел — работа такая… Хорошие письма, серьезные. Даже предлагал замуж за него выйти, как отслужит. И вы ему, наверное, такие же письма писали. Как же увязать их с вашим образом жизни, времяпрепровождением, сомнительными компаниями, пьянками?

    — Это к делу не относится!

    — Прямо, может быть, и не относится.

    — Вот и не лезьте, — грубо перебила она.

    — Как хотите. Тогда скажите, давно ли вы знаете Золотова?

    — Не очень. Месяц-два.

    В голосе чувствовалось напряжение.

    — А у меня складывается впечатление, что вы знакомы гораздо дольше. Около трех лет.

    — Почему это? Нет, вовсе нет! — Она говорила чуть быстрее, чем требо­вала ситуация.

    — И что вы можете сказать о нем?

    — Да что вы ко мне пристали! Ничего я вам больше не скажу! Слышите, ничего!

    — Отчего же? Вопрос вам неприятен?

    — Отстаньте наконец! Хватит! Я устала! — Вершикова закрыла лицо рука­ми.

    Из мутного графина налил в стакан теплой воды, протянул обвиняемой. Стекло звякнуло о зубы. По-деревенски, тыльной стороной руки она вытерла мокрый рот.

    — Раз так, будем заканчивать.

    Я собрал бумаги.

    — Сколько еще мне сидеть? — с трудом сдерживая, истерику, спросила Вершикова. — Сколько, я вас спрашиваю?

    — Не знаю, наказание определяет суд. А статья предусматривает до де­сяти лет.

    Лицо обвиняемой окаменело. Только подергивался глаз и дрожали губы.

    — Ха-ха-ха! — пронзительно засмеялась она. — Десять лет! Ха-ха-ха!

    Смех перешел в визг, запрокинув голову, она раскачивалась на крепко прибитом стуле, и вдруг, резко наклонившись, ударилась о крышку стола. Хорошо, что папка с делом лежала у самого края и смягчила удар, а под второй я подставил руку и, удерживая Вершикову за плечи, локтем нажал кнопку.

    МАРОЧНИКОВА

    Она пришла без вызова, во всяком случае, я ей повторной повестки не направлял. Подождала, пока вышел посетитель, заглянула, приоткрыв дверь.

    — Можно?

    Голос был тихий и неуверенный. Так же неуверенно села на краешек сту­ла, глянула куда-то в сторону.

    — Я тут ни при чем.

    — О чем речь? — не сразу понял я.

    — Прокурор вызвал, допрашивал про ресторан и вообще… Вы можете по­думать на меня.

    — А надо на Золотова? Он учил вас, что сказать в этом случае?

    После долгой паузы Марочникова кивнула.

    — Почему же вы не послушались?

    Она как будто сплюнула.

    — Надоело… Поплясала на задних лапках, хватит! — Она нервно хруст­нула пальцами. — Он мне всю жизнь испортил! Вначале нарисовал картины всякие: синее море, белый теплоход, да морочил голову — анкеты приносил заполнять, автобиографию заставлял переписывать… И все толок: у дедуш­ки, знаешь, какие связи были! А я, говорит, как близкий родственник ад­мирала могу к любому начальнику войти! Здесь не получится — в минис­терство поеду!

    Марочникова усмехнулась.

    — И ведь верила. Знала, какой он брехун, но верила!

    Мне давно хотелось задать вопрос не для протокола, а для души, и я его задал.

    — Скажите, Галина, а если бы не обманул вас Золотов. Если бы и правда мог устроить на заграничные рейсы… Или если бы до сих пор вы не дога­дались об обмане… Подтвердили бы про меня, как он учил?

    Она опустила голову. Молчание затягивалось.

    — Нет, конечно, как можно.

    Уверенности в голосе не было. Понятно. Я так и думал.

    — Галина Васильевна, Вершикова способна убить человека?

    — Да нет, что вы! — искренне отмахнулась она.

    — А Золотов?

    Марочникова на миг задумалась.

    — Тоже нет, — тон был убежденный. — Сподличать, сплетню свести, нав­рать… Может быть, украсть. Но убить — кишка тонка! Он трус в душе, только строит из себя.

    Я постукивал ручкой по столу.

    — А факт убийства — налицо!

    — Несчастный случай, я уверена. А что Машка говорит?

    Я оставил вопрос без ответа.

    — Золотев сильный физически?

    — Толстый, жиром заплыл, — презрительно сморщилась девушка. — Какая в жире сила.

    — А кроме вас четверых, был кто-нибудь на даче?

    — Нет, — удивленно посмотрела Марочникова. — Больше никого.

    — Точно?

    — Совершенно.

    — Какие отношения у Золотова с Вершиковой?

    Марочникова помедлила с ответом.

    — Ладно. Плевать я на него хотела! — Она сосредоточилась. — Машка у него была до меня. Уже несколько лет. Он хвастался, что в люди ее вы­вел…

    — Каким же образом?

    — В маникюрши устроил, квартиру хорошую снял — у него знакомые где-то в жилуправлении. Приучил делишки разные обделывать… И мне предлагал: «Займись делом — всегда при деньгах будешь!» Но я на Машкином опыте уче­ная — она из-за этого чуть в тюрьму не села. И держал он ее «на крючке», чуть что — сразу: «Смотри, со мной тебе лучше не ссориться!» Боялась она его. И зависела. Пугал: «Из квартиры выселю, пойдешь опять углы сни­мать…»

    Я вспомнил, что Марочникова тоже живет в комфортабельной квартире, снятой по договору.

    — Он вообще умеет окрутить, запутать, так что никуда не денешься. Па­утина!

    Она задумчиво смотрела в угол между стеной и сейфом.

    — Продолжайте, я слушаю.

    — Когда такое на даче получилось, он мне перед допросом сказал, как говорить и что… Скрывал почему-то, что с Машкой знаком давно… И что с Федей отношения поддерживал. Вообще, говорил, меньше языком болтай, а то у всех неприятности будут, а у тебя — в первую очередь.

    — Зачем ему эта ложь?

    — Не знаю. Он же все время врет. Феде голову морочил, обещал в учили­ще устроить. Да и многих дурил. «Приходите ко мне в горисполком, ждите в вестибюле, я спущусь…» А сам за полчаса до встречи зайдет туда — и в туалет. К назначенному времени спускается важно по лестнице. Цену себе набивал, чтобы за важную персону принимали. И многие верили.

    — А что он от Федора хотел? — У меня создавалось впечатление, будто я пытаюсь составить словесный портрет невидимки.

    — Не знаю. Раньше Федор пару раз привозил ему вещички кое-какие, больше по мелочи — белье, косметику. Потом не захотел. Так Золото Машку научил, чтобы она Феде голову закрутила, влюбила в себя, чтобы он ее слушаться стал…

    — Зачем?

    — Этого сказать не могу. Нужен, видно, ему был парень.

    — А во время вечеринки Золотов ничего об этом не говорил?

    — Ничего.

    — Как ведет себя Золотов после происшедшего? Что говорит о следствии?

    Я монотонно задавал вопросы и записывал такие же невыразительные от­веты.

    — После того вечера в ресторане я его не видела… А вообще напуган: на даче, говорил, засада, за всеми нами следят.

    — Почему он так решил?

    — Да приятель его, Эдик, позвонил туда — ему ответили, показалось, Валерка, а подошел — знака нет… Еле ноги унес.

    — Какого знака?

    — Условный сигнал: на ручку калитки подкову надевал. Значит, все в порядке, ждет в гости. А если подковы нет — и идти нечего: или родители там, или еще что… Подкова эта обычно с обратной стороны на заборе ви­села.

    Я вспомнил человека, который направлялся к даче Золотовых в день ос­мотра, но так и не вошел во двор. Сказанное Марочниковой объясняло этот факт. Но картина происшедшего запутывалась еще больше.

    — Скажите, Галина, с кем дружил Золотов?

    — Да есть некоторые… — Она презрительно сморщилась. — Работают, на собраниях выступают, правильные речи произносят… А сами спекулируют, пьянствуют, развратничают… Как оборотни. Только разве это дружба? При случае один другого с потрохами продаст!

    Марочникова назвала несколько фамилий, я записал. Сейчас она держа­лась совсем иначе, чем на предыдущем допросе, кажется, начала выходить изпод влияния Золотова.

    Я попросил девушку подождать несколько минут в коридоре, произвел не­обходимые приготовления, потом прошел к кабинетам помощников прокурора и пригласил сидящих в очереди на прием мужчину средних лет и молодую жен­щину поприсутствовать в качестве понятых при проведении опознания.

    Вернувшись к себе, объяснил понятым, что от них требуется, и, позвав Марочникову, откинул покрывавшую стол газету. Под ней лежали в ряд су­мочка из ткани болонья, зеленый пластиковый пакетик, полотняный мешочек и еще несколько однородных с ними предметов.

    — Галина Васильевна, есть ли здесь знакомая вам вещь?

    — Конечно, — Марочникова взяла зеленый, с тесемочками, мешочек, изъятый на квартире Петренко. — Я сама шила эту штуку, все пальцы иско­лола.

    Честно говоря, я не очень надеялся на успех, просто делал то, что требуется, выполнял рутинную работу следствия, но скрыл радостное удив­ление.

    — Понятно, так и отметим в протоколе, — бодро сказал я, будто другого результата и не ожидал. — А товарищи понятые распишутся, подтверждая факт опознания.

    Товарищи понятые расписались и ушли, чтобы внести свой вклад в леген­ду о всезнающих сверхпроницательных следователях, не знающих сомнений и не умеющих ошибаться. Я повернулся к Марочниковой.

    — Значит, сами шили?

    Она кивнула.

    — Валерий принес кусок ткани, хвастал, что очень редкая, еле достал. Вначале Машку просил, но у нее руки не из того места растут, да и лени­вая… А меня мама хоть и из-под палки, но научила немного. Нарисовал чертежик, я выкройку сделала — как раз на два чехольчика. Стала кроить — намучилась, потом две иголки сломала, пришлось сначала шилом прокалы­вать.

    — А для чего предназначена эта вещь?

    Марочникова покачала головой.

    — Не знаю. Для каких-то опытов.

    — Для опытов?! — На этот раз я не смог сдержать изумления. — Неужели Золотов похож на естествоиспытателя?

    Она задумалась.

    — Действительно… Но делал опыты — сама видела. Гвоздь внутрь закла­дывал, гайку, а снаружи магнит подносил.

    Девушка усмехнулась:

    — Правда, физиономия у него при это была очень глупая!

    Оставшись один, я стал наносить на чистый лист бумаги факт за фактом в аккуратных рамочках, выстраивая линию нового направления расследова­ния.

    Мнение судебно-медицинского эксперта о силе и направлении удара про­тиворечит нарисованной Вершиковой версии убийства.

    Вершикова полностью зависит от Золотова и подчиняется всему, что он скажет. Похоже, что картина преступления тоже придумана Золотовым.

    И Марочникова до недавнего времени зависела от Золотова.

    Федор Петренко был связан с Золотовым какими-то взаимными интересами. Именно Золотов принес ему непонятный предмет из диэлектрической ткани.

    Золотов, Золотов, Золотов…

    Прослеживается влияние, которое он оказывал на судьбы окружающих лю­дей: скромная деревенская девочка Марина Вершикова превратилась в Хиппо­вую Мэри, долго балансировала на грани закона и сейчас арестована по по­дозрению в убийстве.

    Он подчинил себе Марочникову, пытался использовать для своих темных махинаций, поставил перед ней ложную цель, к которой она плыла по воле волн. Мутных, грязных, разящих дешевым портвейном.

    Наконец, Петренко, которым он играл как игрушкой: через Калерию Эду­ардовну вбивал клин между ним и Зоей, свел с Вершиковой и подстраховался еще тем, что выступил в роли благодетеля, искренне заинтересованного в судьбе старого товарища. И в результате такой заботы Петренко убит.

    Линия квадратиков и прямоугольников наглядно подтверждала новую вер­сию: Петренко убит не Вершиковой, а кем-то другим. Может быть, самим Зо­лотовым. Впервые так определенно сформулировалось подозрение, неоднок­ратно мелькавшее в сознании. Но подозрение, даже обоснованное, не значит ровным счетом ничего, если его не подтвердить доказательствами. Чтобы разобраться во всех неувязках и противоречиях этого дела, необходимо проникнуть во внутренний мир Валерия Золотова, будто через увеличи­тельное стекло заглянуть ему в душу.

    Я знал, что ничего хорошего там не увижу, предстояла грязная, непри­ятная работа, и если бы можно было ее избежать, я бы с удовольствием это сделал.

    ЗОЛОТОВ

    — Штука в том, что понимать под словом «любовь», — он картинно взмах­нул рукой. — Если определить содержание термина, все сразу станет на свои места и никаких вопросов не возникнет.

    — Это уже пытались сделать и классики художественной литературы, и отпетые циники. Вы же не надеетесь дать какое-то качественно новое объяснение?

    — Представьте, надеюсь. И очень простое. Вы, конечно, считаете меня циником и ожидаете услышать нечто непотребное. Напрасно. Я не собираюсь затрагивать физиологическую сторону, нет, будем рассуждать с позиций обычной человеческой психологии. — Золотев сел посвободнее и даже поло­жил руку на край стола. — Есть люди замкнутые, есть общительные, одни быстро сходятся с окружающими, другие — нет. Стеснительные мужчины не уверены в себе, оттого держатся скованно, боятся даже спросить что-ни­будь у незнакомки, не то что заговорить или в кино позвать. Им нравятся красивые, стройные, веселые и независимые женщины, но они их панически боятся и не рассматривают как реальную для себя пару.

    Но вот попадется такому какая-то замухрышка — случайно, то ли работа­ли вместе, или ехали куда-то в одном купе… Познакомились, гулять ста­ли. Это уже синица в руках, реальная спутница! И вот наш скромник жизни без нее не представляет! В любви объяснился, замуж зовет! Пошла — верный муж. Не пошла — драма, неудачная любовь. Может даже утопиться! — Золотов чуть заметно улыбнулся. — Вижу ваше разочарование. Действительно, до сих пор я не сказал ничего нового и открытия не совершил. Но не торопитесь с выводами. Давайте препарировать дальше тончайшую трепетную материю чувства. Итак, с робкими все ясно, но парадоксальный факт — то же самое, хотя и в несколько другой форме, мы наблюдаем и у вполне нормальных, развитых, смелых людей!

    Да, да, да! Смотрите: он и она. Познакомились. Первый поцелуй. Приз­нание в любви. Близкие отношения. Все хорошо, все нормально. Но вдруг разрыв — и для нашего героя он оборачивается трагедией! Помилуйте, поче­му? Ты же мужественный парень, с сильным характером, уверенный в своих силах, достаточно контактный, хорош собой! А вокруг столько женщин и де­вушек — брюнеток, блондинок, худых и полных, темпераментных и холодных! Среди них так легко найти замену отвергнувшей подруге. Они не хуже ее, многие даже лучше!

    А он отвечает: «Я ее люблю, других мне не надо!» Что же такое любовь? Вонзаем грубый скальпель исследователя еще глубже, в святая святых…

    И что окажется? Влюбленный находится в плену иллюзий! Коль он объяс­нился своей избраннице, стал близок ей, так сказать, раскрылся, то этим связал себя по рукам и ногам. И теперь его помыслы только о той, с кото­рой достигнуто единство душ.

    Искать замену для него оказывается труднее: надо начинать все снача­ла, заново устанавливать контакт, вновь открывать душу. Человек натыка­ется на психологический барьер и, сам того не подозревая, приобретает комплекс, низводящий его до уровня того самого стыдливого неудачника! Как вам нравится такой подход к проблеме?

    В голосе его чувствовалась скрытая гордость.

    — По-вашему, любовь сродни комплексу неполноценности?

    — Безусловно. Человек без предрассудков никогда не застрелится из-за несчастной любви! Да у него и не может такого быть, у него всегда любовь удачная — не с той, так с этой!

    — Вот вы и свели все к физиологии.

    — Вовсе нет! — Золотов вошел в азарт и говорил быстро и самозабвенно, как токующий глухарь. — Знаете поговорку: «Ни одна женщина, даже самая красивая, не может дать больше того, что у нее есть»? А есть у всех одно и то же. Нимб необыкновенности, исключительности, чистоты и Бог знает чего еще каждый влюбленный остолоп сам навешивает на свой идеал. И идеа­лов этих получается ровно столько, сколько самих остолопов. Они совер­шенно непохожи друг на друга, и все — идеалы! Все — лучшие в мире, все — единственные! Это что, по-вашему, не ограниченность? Вот и получается, что любовь — это привычка, этакое самоограничение, искусственное, а по­тому противоестественное!

    Он сделал паузу.

    — Но вернемся к нашим баранам. Простите за неудачный каламбур. Федор привязался к Зойке, и в этом была его беда. Когда она дала ему отставку, надо было найти другую — и дело с концом! Но ему проще идти протоптанной дорожкой. Переживал, конечно, здорово. Я когда на это посмотрел, сразу понял: девка, в которую он влюбится, сможет из него веревки вить.

    — Поэтому вы и познакомили его с Вершиковой, на которую имели влия­ние?

    Золотев поперхнулся и остро глянул на меня.

    — Что вы хотите этим сказать? Во-первых, ни с кем я его не знакомил, во-вторых, с Вершиковой у меня нет никаких отношений… С чего вы взяли про влияние?

    — Мне известно, что у вас были какие-то дела с Петренко. Расскажите о них подробнее.

    — Дела? — вначале он удивился. — Ах да… Ну, «дела» это слишком громко сказано. Федор надумал наконец в училище поступать. Блеск шевро­нов, фуражка с «крабом» и прочая мишура. Ну хочет — его дело. А я обещал помочь немножко — программу достать, учебники, про конкурс там узнать или проходной балл… Успокаивал его, одним словом.

    — А что хотели получить взамен?

    Вопросы у меня сами собой получались короткие, напористые и злые. Обычно я не прибегаю к такой манере допроса. Видно, рассуждения Золото­ва, хотя и небезынтересные с точки зрения характеристики его личности, но довольно противные, вывели меня из обычного равновесия.

    Он опять удивился.

    — О чем вы просили Петренко? Даже уговаривали его?

    — Ну, знаете, — Золотов изобразил полнейшее недоумение. — Своими до­гадками вы ставите меня в тупик.

    Недоумение выглядело убедительно. Артист! Видно, сказываются долгие годы репетиций. Начал он тринадцать лет назад: позвонил в соседнюю шко­лу, представился инструктором райкома комсомола и объявил, что надо соб­рать с учеников по тридцать копеек на защиту зеленых насаждений. Ему по­верили, и деньги были собраны даже раньше намеченного срока. Это обстоя­тельство и погубило тщательно продуманную операцию: из школы позвонили в райком, и обман раскрылся. Когда в условленный день Золотов пришел за добычей, его ждала милиция.

    Наверное, мои мысли как-то отразились на лице, потому что Золотов вдруг умолк и тут же широко и дружелюбно улыбнулся.

    — Впрочем, что это я? Задача следователя и состоит в том, чтобы выд­вигать догадки. У вас они называются версиями, правда?

    — Догадка отличается от версии так же, как содержимое вашего бара от этикеток на бутылках.

    Открытая улыбка исчезла в мгновение ока.

    — А задача следователя — доказывать определенные явления, события, факты. Выдвижение версий — только способ достижения этой цели. Хотя, признаться, я не способен придумать ни одной версии, объясняющей все ва­ши фокусы.

    Есть люди, которых невозможно смутить самыми очевидными, убийственны­ми фактами, так же, как невозможно уложить на лопатки куклу-неваляшку. Золотев относился к их числу. Минутная растерянность прошла, и он вновь улыбался как ни в чем не бывало.

    — Что делать — грешен! Но это не моя вина. Я сам — жертва экономичес­ких и психологических противоречий. Судите сами: люблю, чтобы все было красиво. Сигареты — фирменные, спиртное — из известных подвалов. Словом, определенный уровень. Но сталкиваешься с суровой действительностью: все­го этого так просто не купишь, а на толкучке — дорого! Получаются своего рода «ножницы».

    Он растопырил средний и указательный пальцы.

    — Говоря по-простому, возможности не соответствуют желаниям. А если придерживаться психологической терминологии, у меня повышенный уровень притязаний. Что же делать?

    Дверь приоткрылась. Валек бесшумно прошел в угол, сел возле стены, утвердительно зажмурился: дескать, встретил, проводил, ждет в соседнем кабинете.

    Золотев покосился настороженно, чуть не сбился с мысли, но взял себя в руки.

    — Что же мне остается? — Золотов наставил на меня указательный палец, можно было бы сказать, «как пистолет», но толстый, с обгрызенным ногтем, он больше напоминал сардельку. — Приходится прибегать к компенсации. В красивую заграничную бутылку наливаю дешевого, имеющегося в изобилии ви­на… И волки сыты, и овцы целы. Конечно, испытываешь некоторое недо­вольство, этакий дискомфорт. Но что делать… Как-то успокаиваешь сам себя: дескать, «это в последний раз» или там «ничего, наступят лучшие времена».

    — А вы не думали, что компенсация подобного рода перейдет в привычку? И с каждым разом неприятных ощущений будет все меньше и меньше, а когда появится возможность купить настоящий «Камю», вы предпочтете налить в испытанную бутылку все тот же суррогат? Ложь рождает только ложь, и по­томство ее плодится в геометрической прогрессии. И вполне закономерно, что от фальсификации спиртного совсем недалеко до фальсификации чувств, принципов, идей, отношений между людьми.

    Я ожидал увидеть прежнюю бесшабашную улыбку, но реакция Золотова нео­жиданно была другой.

    — Представьте, думал. — Он стал печальным и, по-моему, на этот раз не притворялся. — Такие игры засасывают, как омут. И есть риск превратиться в дешевого фраера, скаредного, ничтожного и жалкого. Я знаю много подоб­ных людишек. Но мне такое не грозит.

    — Так думает каждый. Упомянутые дешевые людишки тоже были уверены — уж кого-кого, а их в омут не затянет!

    — Я понимаю. Человеку свойственно примерять на себя только успех, славу, ордена, почет и уважение. Болезни, слабости и неудачи всегда про­ецируются на других. И все же! — Он опять взбодрился. — Я рассчитываю на выигрыш. И эти проделки с портвейном — для меня дело временное. Настанет момент, и я смогу угощать своих гостей самым лучшим, качественным и до­рогим. Только что это изменит? Для них — ничего, они и сейчас с удо­вольствием жрут «чернила» да еще нахваливают. Свинье все одно — желуди или кетовая икра, лишь бы брюхо набить. Для меня — да! Другая самооцен­ка, другое ощущение жизни.

    — Вы считаете себя на голову выше окружающих?

    — К сожалению… Не знаю, как вас, а меня окружают далеко не лучшие представители человеческого рода. Можно сказать — отбросы!

    Я несказанно удивился.

    — Но вы же их сами выбираете!

    — Ошибка. Распространенное заблуждение. Вопервых, настоящих людей во­обще мало, гораздо меньше, чем подонков. Во-вторых, окружение обусловле­но привычками, образом жизни, кругом повседневного общения.

    Да и мне удобнее со всякой швалью — не надо церемониться, можно вести себя как захочется, к тому же они послушны. Правда, иногда бывает про­тивно.

    — И что же тогда?

    — А ничего. Противно, но привычно. Дашь по морде кому-нибудь для раз­рядки — и все. А тот еще боится, как бы я зла не затаил. У них ни ума, ни фантазии, поэтому со мной и интересно.

    В кабинет зашел Петр, чуть заметно кивнул. Значит, второй свидетель тоже на месте. События развиваются по плану.

    — Можно закурить?

    Золотов совсем освоился, протянул пачку мне, предложил ребятам. После первой затяжки с силой выпустил тонкую струю дыма и тут же разогнал его рукой.

    — Честно говоря, надоело мне все. У человека очень узкий диапазон удовольствий. Еда, выпивка, женщины… Все уже было, все приелось. Есть фармазоны, щеголяющие присказкой: «Воровать — так миллионы, спать — так с королевами!» А сами сшибают копейки и мятые рубли, таскаются с грязны­ми шлюхами. Да и где их взять, королев? Утонченность, внутренняя культу­ра, изыск — этого не купишь, как платье, дубленку или туфли. Ну, поло­жим, — он доверительно наклонился ко мне, — буду иметь возможность иску­пать какую-нибудь в шампанском. Так надо еще, чтобы она это поняла и оценила! А то, может статься, скажет: «Вот хорошо, можно еще неделю в баню не ходить!»

    — У вас болезненная ненависть к женщинам. И давно?

    Золотов хмыкнул.

    — С тех пор, как первый раз посмотрел порнографический журнал.

    Теперь он выпустил целое облако дыма.

    — Там в уголке — личико: юная девушка, хорошенькая, скромная, глаза чистые, честные. А на развороте… Эффект контраста!

    Лицо стало злым и ожесточенным.

    — Да и в жизни сколько хочешь таких примеров: гуляет она с трепетным юношей, в кино с ним ходит, ручки позволяет целовать… А с другим — в кабаки и в постель ложится! Знаю, насмотрелся!

    Я опустил левую руку в приоткрытый ящик стола.

    — Скажите, Золотов, о каком выигрыше вы говорили? После чего жизнь другая настанет и портвейн в прошлое уйдет?

    Он опять остро взглянул мне в глаза.

    — Да это же абстракция! Аллегория! Может, на скачках выиграю.

    Золотов снова стал самим собой — веселым и добродушным рубахой-пар­нем, улыбнулся, приглашая к ответной улыбке.

    Я вытащил сшитый Марочниковой чехол.

    — Что это такое?

    Он плохо владел собой. В глазах метнулся испуг, и лицо исказила гри­маса, которой он придал видимость удивления.

    — Не знаю! Можно посмотреть?

    Даже руку протянул — плохой актер всегда переигрывает.

    Я кивнул Петру, он вышел из кабинета, провожаемый настороженным взглядом Золотова. Через минуту Петр вернулся вместе с квартирной хозяй­кой Федора Петренко.

    — Проводится очная ставка, — объявил я. — Клавдия Дмитриевна, при ка­ких обстоятельствах в ваш дом попал этот мешочек?

    — Та я же говорила! — удивленно взглянула она. — Валерий принес Федо­ру!

    — Вы что-то путаете, — холодно сказал Золотов. — Я ничего не прино­сил.

    — Как же не приносил? — Клавдия Дмитриевна обернулась к практикантам, будто за поддержкой. — Я вот этими глазами видела: развернул газетку, достал и Феде показывал!

    — Вы подтверждаете показания свидетельницы? — обратился я к Золотову.

    — Нет, не подтверждаю! — официальным тоном отрезал он.

    Клавдия Дмитриевна растерянно пожала плечами.

    Когда Валек пригласил Марочникову, Золотов покрылся красными пятнами.

    — Таких чехольчиков я пошила два из материала, принесенного Золотовым и по его просьбе, — с расстановкой, обстоятельно ответила она на вопрос, злорадно, в упор рассматривая бывшего «друга».

    — Подтверждаете показания?

    Золотов подавленно молчал.

    — Да или нет?

    Он кивнул головой, но севшим, сиплым голосом сказал:

    — Нет. — Прокашлялся и добавил: — Она вообще неуравновешенная осо­ба… На почве алкоголизма и аморального поведения. Доверять ее бредням нельзя — любой психиатр подтвердит.

    Говорил он с угрожающим подтекстом, но на Марочникову это не произве- ло ни малейшего впечатления.

    Подписав протокол, Золотов попытался оставить за собой последнее сло­во.

    — Не понимаю, чем вы занимаетесь, товарищ Зайцев? У меня на даче та­кая неприятность, и меня же терзаете, ерунду всякую выясняете: кто по­шил, кто принес?! Или это запрещено? Засады на даче устраиваете, слежки, наблюдения всякие! — Он покосился на Валька. — Я буду жаловаться!

    — Пожалуйста, это ваше право. — Не удержавшись, я доброжелательно по­советовал: — Только не анонимным звонком. И не от имени людей, не подоз­ревающих о вашем существовании. — Выдержав короткую паузу, жестко доба­вил: — И не думайте, что следствие так легко ввести в заблуждение, подс­тавив мнимого преступника вместо настоящего!

    Последняя фраза была лишней: Золотов хотя и хорохорился, но находился в крайней степени растерянности и испуга.

    Когда он затарахтел вниз по лестнице. Валек пружинисто вскочил:

    — Давайте я прослежу, куда он пойдет!

    — Зачем? У нас же не частное сыскное бюро.

    — И чего следить за свидетелем, — развеселился Петр. — Или больше де­лать нечего?

    Валек снисходительно посмотрел на приятеля, потом испытующе глянул на меня.

    — Вы же подозреваете Золотова?

    Я сделал вид, что занят протоколом.

    — С чего ты взял? — продолжал веселиться Петр. — Если у человека неп­риятное тебе лицо, значит, его надо подозревать?

    — Если ничего не понимаешь, сиди и помалкивай! — раздраженно огрыз­нулся Валек и снова обратился ко мне: — Сейчас вы вывели его из равнове­сия, подтолкнули к активным действиям. Не случайно же! Значит, надо про­наблюдать, куда он пойдет, что будет делать. Разве не так?

    — Надо иметь терпение, — философски ответил я. — Рано или поздно все становится на свои места.

    Мне хотелось похвалить Валька: он уловил, как следствие свернуло на новые рельсы, разгадал мой замысел, и первое побуждение у него было вер­ным. Но сейчас не время хвалить паренька и объяснять, что ожидающий на улице Саша Крылов и несколько его коллег сделают все необходимое грамот­нее и профессиональнее, чем пятикурсник юрфака, пусть даже сообрази­тельный и с задатками хорошего оперативника.

    Бывшего завуча Золотова я допрашивал у нее дома, чтобы не беспокоить вызовом в прокуратуру. Маленькая сухонькая старушка с белыми волосами пытливо рассматривала меня внимательными глазами.

    Мария Петровна Алехина уже пять лет на пенсии, воспитывает внуков, и, наверное, мой приход должен был показаться ей странным и неожиданным, но она восприняла его как должное. Жизнь каждого ученика как бы вошла сос­тавляющей частью в ее собственную, поэтому интерес к кому-нибудь из них казался ей вполне естественным.

    — Помню этого мальчика, впрочем, я всех помню, — задумчиво говорила она. — Неглупый, общительный, сообразительный, учился неплохо. И вел се­бя хорошо, со старшими вежлив. Дружил с Толей Вороновым. За девочкой ухаживал, она на два года старше была, уже закончила школу. В общем, все нормально. И вдруг эта история с деньгами… Как гром среди ясного неба! Скандал был страшный, из школы исключили, ушел в вечернюю. Как это могло получиться — ума не приложу.

    Алехина скорбно покачала головой.

    — А почему вы им интересуетесь? Если не секрет, конечно. Я вроде слы­шала, что у него все хорошо, даже начальником каким-то стал. Или опять натворил чего?

    — Да нет. Просто в связи с расследованием проверяем ряд лиц. А Золо­тов входит в их число.

    — Ну и замечательно. А то я уж подумала… Сейчас он, конечно, совсем другой стал. В нем хорошего много было, с годами-то еще больше стано­виться должно. А плохого — убавляться. Так ведь?

    «Еще бы!» — подумал я.

    Мария Петровна заметно повеселела.

    — Валера одно время вообще был гордостью школы. Спортсмен! Грамоты получал!

    — Спортсмен? — Я искренне удивился. — Вот уж непохоже! Чем же он за­нимался?

    — Пятиборьем. Тренировался у Григорьева. Тот, кстати, тоже мой уче­ник. И надо сказать, — она понизила голос, — в школе звезд с неба не хватал и дисциплинку, бывало, нарушал. — Алехина опять помрачнела. — На­рушал, нарушал. И довольно крепко. А теперь — заслуженный тренер, из­вестный в городе человек. — Она прислушалась к каким-то своим мыслям. — С первого класса мы внушаем детям: хорошая учеба и поведение — залог благополучного будущего… А в жизни всякое бывает.

    Мария Петровна ожидала ответа, чувствовалось, что ей хочется погово­рить.

    Но времени у меня было в обрез, поэтому, закруглив разговор нес­колькими фразами, я стал прощаться.

    — А с Фаиной Борисовной вы не беседовали? — уже в дверях спросила Алехина. — Она вела класс Валерия, и наши мнения о мальчишке сильно рас­ходились… Да, очень сильно. — Старушка просветлела. — Хорошо, что жизнь показала, кто из нас прав!

    Я представлял Фаину Борисовну похожей на Марию Петровну, но она ока­залась миниатюрной хрупкой блондинкой, на вид моложе своих тридцати восьми.

    — Знаете, хотя педагогу и стыдно в этом признаваться, но к Золотову я испытывала неприязнь…

    Заходящее солнце, замерев напротив широкого окна химического кабине­та, золотило легкие волосы учительницы, отражалось в стеклянных дверцах медицинского шкафчика, дробилось на многочисленных банках, флаконах с притертыми пробками, длинных рядах пробирок, яркие зайчики прыгали по строгому, с тонкими чертами лицу.

    Она поморщилась и до половины задернула штору.

    — Он отличался от других детей. Не по возрасту расчетлив, высокого самомнения при полной посредственности… И еще — была в нем какая-то затаенная угроза, хотя и спрятанная глубоко, да нетнет и проглянет. Од­ноклассники это чувствовали, дружить с ним никто не хотел.

    В дверь заглянул крепкий мужчина в спортивном костюме с секундомером на шее.

    — Мы закончили. Приму душ, и можем идти.

    — Муж преподает физкультуру, — пояснила Фаина Борисовна, начиная со­бираться.

    — А Воронов разве не был его другом? — спросил я.

    — Воронов? — удивилась учительница. — Воронов задолжал Золотову деньги, уже не помню за что, и должен был месяц носить за ним портфель да рассказывать всем, как весело они проводят время. Если это называть дружбой…

    Вообще у Золотова был специфический круг общения. Например, Хохлова — наша выпускница, девица не слишком примерного поведения. Мягко говоря! — Фаина Борисовна сделала выразительную паузу. — А уж после исключения увидела его на улице с явным уголовником! Даже на другую сторону переш­ла… — Она встала. — Так что ничего неожиданного в этой афере для меня не было. Хотя многие и удивлялись. Двуличие, как и другие подобные свойства натуры, с годами не проходит, скорее разрастается. Если чему и можно удивляться, так это тому, что он избежал тюрьмы, выплыл и, по-мое­му, неплохо устроился под солнцем. Во всяком случае, несколько месяцев назад видела в «Лотосе» — непохоже, чтобы он был слишком удручен жизнью.

    ПАУТИНА

    Фаина Борисовна ошибалась. За четыре месяца до того, как в неописуе­мой панике выскочить из прокуратуры, Валерий Золотов, сидя на открытой веранде кафе «Лотос», мрачно подводил итоги двадцати девяти лет жизни.

    Погода стояла хорошая, иссушающая жара еще не наступила, солнце све­тило мягко и ласково. Пузырилось в бокале полусладкое шампанское, ждал своей очереди маленький графинчик с коньяком, но настроение было сквер­ным.

    Тягостные размышления появились после того, как он принял идущего следом прохожего за человека от Шаха. Почему вдруг в голову пришла такая мысль? Черт его знает! Тот вроде смотрел как-то необычно: пристально, подозрительно… Хмурое лицо, потрепанная одежда. Чушь собачья! Струсил без причины, и это угнетало больше всего. Как шестерка!

    Впрочем, если смотреть правде в глаза, то он и есть шестерка. Хотя и не для всех. Эдик, Таня, Мэри, Куколка — они все у него в руках. А есть шушера, которая вообще считает его боссом. Только что из этого! Сам-то он знает истинное положение вещей.

    Золотов отхлебнул шампанского, бросил в рот квадратик шоколада, поме­шал ложечкой тающее мороженое. Окружающих обманывать гораздо легче, чем самого себя. Он успешно играет роль хозяина жизни, но является рабом обстоятельств, зависит от прихотей фортуны, воли и усмотрения других лю­дей. У него есть мальчики на побегушках, но сам он выполняет те же функ­ции для стоящих чуть повыше. Из-за этого можно было не переживать — за­кон жизни: одному ты авторитет, другому — холуй. Но если стоишь на самых нижних ступеньках…

    На лестнице показалась Вершикова. Облегающие брюки зеленого велюра, тугая броская маечка. Ничего девочка… Жалко отдавать. Ну да ради дела.

    Подойдя к столику, она лениво взмахнула рукой.

    — Приветик!

    — Опаздываешь, Мэри!

    — Что делать, я всегда опаздываю. Следовало бы привыкнуть.

    Вершикова села напротив, облокотилась на спинку стула и, положив ногу на ногу, вопросительно посмотрела на Золотова.

    — Зачем звал?

    — Соскучился.

    Тонкой струйкой он разлил коньяк по стопкам и поднял свою:

    — За успех и процветание!

    Они выпили.

    — Так что тебе надо?

    — Почему обязательно «надо»? Сказал же, соскучился!

    — Знаю я, как ты скучаешь. Нечего мне шарики вкручивать. Выкладывай, зачем понадобилась?

    — Шампанского?

    Золотов наполнил фужеры.

    — Выпьем за то, чтобы встречаться по велению души, а не по требованию дела.

    — Что-то ты сегодня поешь как соловей… — Вершикова смаковала шам­панское, ела шоколад, не спуская прищуренных глаз с собеседника. — Не иначе хочешь втравить в какую-то гнусность.

    — Мне не нравится твое настроение, красавица. — Глаза Золотова остек­ленели. — И тон твой тоже не нравится. Ты что, вышла замуж за начальника ОБХСС? Нет? Отчего же так осмелела?

    Он выпил еще коньяку.

    — Надо же совесть иметь. За все хорошее, что я для тебя сделал…

    — Ты мной хорошо и попользовался!

    — Не преувеличивай. Забочусь о тебе, вот жениха сделал…

    — Жениха? — Она зло рассмеялась. — Значит, опять хочешь кому-то в постель подложить? Так я и знала!

    — Дурой ты была, дурой и осталась. Сказано — деревенщина! Во-первых, я тебя никому не подкладывал — сама у Сурена осталась. Во-вторых, тебя не убыло. А в-третьих, сейчас о настоящем женихе речь! — Золотов разлил остатки коньяка. — Так что слушай внимательно. — Он остановил пробегаю­щую официантку. — Верочка, принеси пачку сигарет и рассчитай нас.

    Выпитое подействовало: исчезло внутреннее беспокойство, забылся да­вешний испуг. Снова в мозгу роились десятки новых идей, которые перепле­тались, складываясь в головоломные комбинации.

    — Есть парень, старый мой знакомый, моряк. Непьющий, влюбчивый. В загранку ходит, будешь всегда прикинута по последней моде. А пока он плавает — можешь себя особенно не ограничивать. Ухватываешь? Это то, что надо! Загвоздка в одном: переживает он из-за несчастной любви. Рана в сердце, страдания и все такое прочее. А ты ему понравься, голову вскру­жи, он и отойдет.

    — У меня же вроде есть жених! Не знаешь, что ли?

    — Солдатик? Ему еще служить и служить, а потом — какой с него толк? Он небось твоих финтилей не потерпит, так что придется сидеть на зарпла­те. А ты уже к другой жизни привыкла, к другим деньгам… Не так?

    Вершикова молчала.

    — Сама понимаешь, заставлять я тебя не собираюсь — дело-то твое. А посмотреть — посмотри. Парень видный. — Золотов закурил. — Допивай. Че­рез полчаса у меня с ним встреча — познакомлю. Пообедаем вместе, а там — как у вас получится. Я тут никакого навара не имею.

    Они спустились вниз, прошлись по тенистому парку мимо качелей, автод­рома и других аттракционов, посидели у большого пруда, в котором плавали две пары белых лебедей, потом вышли на центральную площадку с фонтаном.

    — Вот и он.

    Возле солнечных часов, широко расставив ноги и заложив руки за спину, раскачивался с пятки на носок широкоплечий, приземистый парень.

    — Здорово, дружище, — широко улыбаясь, сказал Золотов. — Знакомься, Марина.

    — Федор.

    Ладонь была сухой и горячей.

    — Значит, так, время идет к обеду, — затараторил Золотов. — Поступило предложение: с учетом этого отправиться в «Сторожевую вышку». Кто за? Против? Воздержался? Принято единогласно. Вперед, труба зовет!

    На улице Золотов стал без разбора останавливать все, что двигалось, начиная с «Запорожцев» и кончая огромными «Икарусами».

    — Брось дурачиться, Валера, — Федор потянул его за рукав. — За углом стоянка такси.

    — Не беспокойся, все будет в норме, — с апломбом ответил тот. — Пое­дем с комфортом, как короли!

    Ехали они в белом фургоне с надписью на борту «Гордезслужба», с невы­носимым, выедающим глаза запахом карболки внутри.

    «Черт бы побрал этого дурака!» — подумала Вершикова, а Федор высказал свое мнение вслух:

    — Ты здорово придумал, вместо рвотного! Мне уже и есть не хочется.

    — Ерунда. Сейчас выйдем, пройдемся пешочком по воздуху, вмиг аппетит нагуляем, — степенно ответствовал Золотев. — Шеф, останови у моста!

    До «Сторожевой вышки» отсюда было метров восемьсот.

    — Ничего, приключения полезны, — бодро вещал Золотов. — Посмотрите по сторонам, красота-то какая! Когда бы мы это увидели! Правда, Федя и не такое повидал во время странствий по белу свету! Расскажи нам что-ни­будь.

    — Неохота, — вяло ответил Петренко. — Настроения нет.

    — Дело поправимое! Сейчас по двести граммов водочки под ушицу, потом еще — под цыплят на вертеле, и жизнь радужными красками заиграет.

    Федор мрачно усмехнулся.

    — Если бы так! Выпил, пошел — и счастлив… Вот была бы красота! Все просто, никаких проблем.

    — А их и не стоит создавать! Ты не думаешь, что большинство проблем — дело наших собственных усилий? Надо смотреть на окружающий мир проще. А то ведь что получается? Куда-то стремимся, выдумываем для себя идеалы, поступаем как нужно и как правильно, ставим общественное выше личного… Крутимся, бежим, и вдруг — бац! Инфаркт! Или автомобильная катастрофа! Или нож в пьяной драке!

    Мы живем так, будто имеем в запасе вторую жизнь — для себя, для своих удовольствий, жизнь, в которой все будет хорошо, спокойно и красиво. Но на самом-то деле ее нет! Значит, надо, чтобы каждый сегодняшний день приносил радость! Не переживай, Федька, «все пройдет, как с белых яблонь дым»!

    Впереди показалась плетенная из гибких ивовых веток изгородь, за ней — несколько крытых камышом глинобитных хат и срубленная из бревен высо­кая сторожевая вышка.

    — Вот и добрались! Может, теперь немного развеселитесь! Вы пока погу­ляйте, а я пойду закажу столик.

    Территория ресторана была оформлена с явным смешением стилей. Рядом с казачьими домиками — сложенная из больших каменных глыб шашлычная, за ней — деревянный сруб колодца с торчащим вверх журавлем, неподалеку — водонапорная башня, замаскированная под ветряную мельницу. Асфальтиро­ванные дорожки, европейские клумбы.

    — Давайте поднимемся на башню!

    Идея пришла к Вершиковой неожиданно и, как всегда, была сразу приве­дена в исполнение. Не ожидая ответа, она быстро взбежала по крутой дере­вянной лестнице. Первая обзорная площадка, вторая… На третьей ее дог­нал Федор.

    — Дальше полезем?

    Лестница закончилась, и подняться выше можно было по вертикальному толстому бревну с вырубленными углублениями и прибитыми на расстоянии полуметра досками.

    — Конечно, я же в брюках!

    Перехватываясь руками за доски, она ловко карабкалась по импровизиро­ванным ступеням, и ей нравилось, что по пятам следует человек, готовый подстраховать в случае чего.

    Протиснувшись в узкий люк, они оказались на крохотной треугольной площадке, огороженной грубо обтесанными перилами.

    — Осторожно, не занозите руки, — предупредил Федор. — Не страшно?

    Под порывами ветра вышка ощутимо раскачивалась, земля была далеко внизу, а широкие щели между плохо подогнанными досками под ногами наво­дили на мысль о ненадежности всего сооружения.

    — Нет, мы с Валерием выпили понемногу, это придает храбрости. А вам? Впрочем, вы привыкли лазать по мачтам!

    Федор промолчал, осматриваясь. Справа и слева теснились, утопая в зе­лени, многочисленные базы отдыха, растянувшиеся вдоль берега на нес­колько километров. Впереди река раздваивалась, огибая густо заросший де­ревьями и камышом остров, на высоком правом берегу раскинулся город — старые, обреченные на снос кварталы: частные домишки, бесконечные забо­ры, сады, огороды, приусадебные участки. Сзади лесополоса, а потом, до самого горизонта — голая степь…

    — Почему вы такой невеселый?

    Он молча пожал плечами.

    «Скрытен», — отметила про себя Вершикова.

    — Расскажите что-нибудь! Хотя бы новый анекдот!

    Вершикова откровенно разглядывала своего спутника. Крепкий, пра­вильные черты лица, круглые зеленые глаза, как у большого внимательного кота. Даже в вылинявшей клетчатой рубашке и в старых джинсах он выглядел неплохо. А если приодеть по высшему классу… Интересно, почему он не привезет себе шмоток? Неужто все сбывает барыгам? Вряд ли, непохоже. Мо­жет, Золото не брешет на этот раз и действительно привел стоящего жени­ха? Солдатик-то как возможный муж совершенно неинтересен, тут Валерка прав. Да она его почти забыла: много всякого было за эти годы, а тот да­леко, в казенной шинелишке. Переписка шла больше по инерции, да и про запас надо кого-то иметь.

    — Хотите пожевать резинку?

    Федор протянул Марине яркую пачечку. Она кивнула и энергично зарабо­тала челюстями.

    — Приходит муж домой, а у жены любовник. Она ему: «Прыгай в окно!» — «Так ведь восьмой этаж…» — «Если любишь меня, прыгай!» Ну, он прыга­ет…

    — Знаю, — со смехом перебила Вершикова. — Она высовывается и кричит: «А теперь отползай подальше!»

    — О, слышу, здесь веселье!

    В проеме люка показалась голова Золотова.

    — Держите, — он протянул бутылку шампанского, на горлышко которой бы­ли надеты три картонных стаканчика, и довольно ловко выбрался на площад­ку. Втроем они еле разместились.

    Золотев приложил ладонь козырьком ко лбу, над бровями, пристально ос­мотрелся и тонким голосом закричал:

    — Вижу вражеские струги! Тревога! По местам стоять! Огонь! — Хлопнула откупоренная бутылка. — За успешный исход битвы!

    Скомканный стаканчик он швырнул под ноги.

    — А теперь — все вниз!

    Ресторанный зал был полупуст, но Золотов направился к столику, за ко­торым сидел смуглый худощавый человек в белом джинсовом костюме.

    — Познакомьтесь, мой товарищ, гость нашей страны, Хамид. Он случайно оказался здесь, и я пригласил его присоединиться.

    «Ну и лиса, — подумала Вершикова. — Не иначе что-то задумал». В слу­чайные встречи она уже давно перестала верить.

    — Выпьем за дружбу и сотрудничество между народами!

    Золотов умело разлил водку, потом, чтобы не сбавить темп, произнес еще два тоста, рассказал несколько анекдотов. Атмосфера стала свободной, завязалась общая беседа. Хамид говорил почти без акцента, держался рас­кованно, громко смеялся, одним словом, вошел в компанию.

    Раскрутив веселье, Золотов отошел в тень и, хотя не забывал наполнять рюмки и продолжал участвовать в разговоре, погрузился в размышления.

    Если для всех остальных участников застолье было просто развлечением, то для него — ответственным и важным мероприятием, от которого зависела реализация дальнейших планов. Во-первых, Федор познакомился с Хамидом. Теперь они знают друг друга в лицо, что значительно упрощает будущие контакты. А во-вторых, Федька, кажется, заглотнул наживку — вон как он рассматривает девочку, так бы и съел глазами. Это хорошо, очень хорошо.

    — А где, наш друг Сурен? — обратился к нему Хамид. — Что-то я его давно не видел.

    При упоминании имени Шаха Вершикову передернуло.

    — Он… э-э-э… уехал, — выдавил из себя Золотов. — Уехал отдыхать на море.

    — На Белое, — ядовито рассмеялась Вершикова. — Но скоро вернется. Че­рез каких-нибудь восемь лет!

    Золотов напрягся, но Хамид продолжал улыбаться и понимающе кивал го­ловой, отнеся несуразность ответа на счет своего незнания нюансов языка.

    Вот идиотка! Золотов, не меняя равнодушного выражения лица, сильно наступил Марине на ногу. Так и сгорают на мелочах. Одно лишнее слово мо­жет спугнуть партнера, и с огромным трудом налаживаемый канал закроется, не успев открыться.

    — Что с тобой, Машенька? — участливо спросил он. — Нехорошо стало? Пойдем на улицу…

    Он помог Вершиковой выйти из-за стола, бережно придерживая за локоть, провел к двери.

    — Сдурела, стерва? Не знаешь, когда тебе можно пасть открывать? — Зо­лотов говорил тихим голосом, выпучив бешеные глаза. — Ты со своими кури­ными мозгами можешь мне все карты спутать в большой игре! Знаешь, что за это бывает?

    — Хватит пугать! Я уже устала бояться, надоело участвовать в твоих аферах, думать над каждым словом! Когда ты оставишь меня в покое? Я уже ничего не хочу, только отвяжись!

    — Ничего не хочешь? Врешь, милая! А австрийские сапоги на зиму? А ка­надскую дубленку? А югославское белье? А французскую косметику? Обой­дешься? Нет, дорогая, ты уже порченая, к дорогим шмоткам приученная, к дармовым деньгам! Посади тебя на зарплату и одень в ширпотреб, и все — сразу же увянешь! Да и вид товарный потеряешь, а это ведь единственное, что у тебя есть!

    Золотов немного успокоился и теперь наслаждался, хлеща Вершикову сло­вами, на которые она не могла ничего возразить.

    — Никакой путной специальности ты не выучилась, даже лаком ногти ма­зать и то я тебя пристроил. За душой ничего нет. Делать бизнес тоже не способна. Что же остается? Сниматься в кабаках — по четвертаку за ночь? Ну, годик покрутишься, примелькаешься, истаскаешься, цена и упадет! А потом?

    Вершикова молчала.

    — Или я не прав? Тогда возрази, выложи свои козыри!

    — Да чего ты взъелся? Что я такого сделала?

    Воля у нее была сломлена уже давно, она привыкла приспосабливаться к обстоятельствам, к тому же прекрасно понимала, что в чем, в чем, а в этом Золотов прав.

    — Не твоего ума дело! Лишнее сболтнула, а потому заруби себе на носу: про знакомых, про дела при посторонних ни звука! Ясно?

    — Ясно…

    Вершикова высморкалась, глядя в зеркальце, поправила расплывшиеся глаза.

    — То-то. Ну как жених, нравится?

    — Ничего. Но он на меня не реагирует.

    — Ты просто к такому не привыкла. Медленно загорается — дольше горит. Глаз на тебя положил, еще пару раз встретитесь, и все в порядке!

    Когда они вернулись к столику, Федор и Хамид беседовали как давние знакомые.

    — Ну что? — участливо спросил Петренко.

    — Нормально, — Вершикова как ни в чем не бывало села рядом. — Почему не пьете? И у меня пустая рюмка!

    — Но… Может быть, вам хватит?

    — Ерунда! Давайте выпьем за любовь! Вы верите в любовь, Федя?

    — Как сказать… Иногда да, иногда нет.

    — В зависимости от настроения? — лукаво засмеялась она. — Или от жен­щины?

    — Даже не знаю, что вам ответить.

    Федор растерянно подергал мочку уха.

    — А почему мы до сих пор на «вы»? Живо брудершафт! — Вершикова выста­вила согнутую полукольцом руку со стопкой.

    Преодолевая неловкость, Федор выпил через переплетенные руки и замеш­кался.

    — Ну! — Марина ожидающе подняла лицо, и он поцеловал плотно сжатые губы.

    «Молодец девка! — подумал Золотев. — Умело работает. По-моему, мальчик уже готов. Или почти готов. Но надо контролировать дальнейший ход событий. Если они вдруг и впрямь надумают пожениться. Тогда плохо. Перемкнутся друг на друга, и все — теряю обоих! Этого допустить нельзя. Ну да ладно, видно будет… Используем старую любовь — солдатика служи­вого, или еще что-нибудь придумаем. Не впервой…»

    Золотов на миг взглянул на себя со стороны. «А ведь я привык вертеть людьми, распоряжаться чужими судьбами. Даже испытываю удовлетворение от этого. И неплохо получается. А как расценить такую привычку с позиций общепринятой морали? Безусловно, однозначно: значит, я мерзавец, отщепе­нец и негодяй! Так? Лично я не считаю себя негодяем. Правда, ни один мерзавец не признается в этом. Подсознательный барьер ограничивает пре­делы самокритики. Можно сказать: «Ах, я недостаточно усидчив!» Или: «Я ленив!» В чем еще не стесняются признаваться? «Грешен — люблю хорошо по­есть (выпить, одеться, погулять)!» То есть в мелочах, подразумевая, что в случае необходимости эти недостатки легко преодолеть…

    А кто посмеет сказать: «Я глуп, жаден, подл, труслив»? Какая женщина произнесет: «Я развратна»? Даже не произнесет, подумает? Нет таких! Пе­ред собой всегда находится тысяча оправданий, объяснений, уважительных причин и веских аргументов, чтобы задрапировать голую правду, сделать ее более привлекательной и не такой стыдной. А если всетаки это не удается, можно махнуть рукой и не держать ответа перед собой, а окружающим нет­рудно замазать глаза, запудрить мозги, заткнуть рты. И все в порядке. Как легко быть чистым, честным и порядочным! Мало кто занимается самоко­панием.

    Но я же не принадлежу к серой массе! Правда, так думают все — каждому человеку свойственно оценивать себя выше остальных. Но я могу доказать это очень просто: признаться себе в том, в чем рядовой середнячок приз­наться не способен: да, если исходить из объективных критериев и общеп­ринятых оценок, то иначе как негодяем меня не назовешь! То, что я это понимаю, и возвышает меня над толпой!

    Я не всегда был таким, и моя беда, а не вина, что я таким стал. Бытие определяет сознание. Точно! Окружающим пришлось немало постараться, что­бы сделать из меня того, кто я есть. Так что теперь пусть не обижаются».

    — Валера, ты что, заснул? — Голос Федора вывел его из задумчивости.

    — Да вроде задремал — разморило. По-моему, засиделись мы здесь.

    Когда они вышли на улицу, оживление спало — то, что связывало этих четверых людей, осталось в ресторанном зале. Первым откланялся Хамид, потом засобиралась Вершикова, а Федор вызвался ее проводить.

    — Счастливо, — улыбнулся им Золотов. — С Федей я не прощаюсь, вечером зайду, поговорить надо.

    Он шел в сторону лесополосы, и мягкая рыхлая земля приятно подавалась под ногами. Между молодыми деревцами Золотов лег на траву и, заложив ру­ки за голову, закрыл глаза. Хотелось безмятежности и абсолютного покоя, но мысли о Деле продолжали терзать мозг.

    О Деле он начал думать давно.

    Достойного места под солнцем добиться не удавалось: крах честолюбивых планов в институте положил начало цепочке аналогичных неудач. Он так и топтался у подножия лестницы, в которой следующими ступеньками были от­дельный телефон, отдельный кабинет, несколько телефонов, двойная входная дверь, селекторная связь и длинный приставной стол для совещаний, прием­ная с симпатичной секретаршей и персональный автомобиль с исполнительным водителем. Все — предел!

    Каждый человек имеет свое представление о внешней стороне успеха в жизни. Для Золотова атрибуты высшего преуспевания связывались с водите­лем, и секретаршей — людьми, обязанными за государственную зарплату обс- луживать его персону, заботиться об удобстве, спокойствии, комфорте, из­бавлять от прозаических житейских забот и ограждать от назойливых посе­тителей.

    Он прекрасно понимал, что не обладает способностями или талантом, позволяющим шагнуть вверх от стола в комнате на четверых и трижды запа­раллеленного телефона, но это не обескураживало: мало ли посредственных середнячков важно перетаскивают геморроидальную задницу с пружинистого автомобильного сиденья в мягкое кресло и обратно!

    Главное — обзавестись нужными связями, проникнуть в определенный круг, заручиться поддержкой, и все пойдет как по маслу!

    Не получалось!

    Одни шарахались от контакта, не подпуская обаятельнейшего и милейшего Валерия Федоровича на пушечный выстрел, видно, чувствовали, сволочи, в нем настоящее…

    Другие были доступнее: охотно ездили на дачу, парились в баньке, жра­ли на халяву водку, травили анекдоты, но вот беда — чем ближе сходились с услужливым хозяином бесформенные жирняки, чем больше обещали, тем ско­рее сгорали синим пламенем: Кузьмича сняли с треском, Федотыча посадили, а Исайкин и вовсе помер от инфаркта.

    Как рок какой преследовал! А деньги-то нужны: угощенья устраивать в немалые суммы вылетает, а зарплаты иногда и на такси не хватало.

    Преодолевая страх, начал вертеться. Кое-какие каналы имелись, потом закупал дефицит и через своих людей сбывал в розницу. Хлопотно и не очень выгодно: со многими приходилось делиться. А потом еще Мэри, дура, залетела, запахло жареным — нет, грубые игры надо кончать.

    Пробовал заняться «самолетом»: в пору вступительных экзаменов через посредников находил ловкачей, стремящихся обойти конкурсные барьеры, устраивал небольшой спектакль в вестибюле горисполкома, придирчиво изу­чал документы, особое внимание аттестату и стажу. Говорил значительно, дескать, попробую, но ничего не обещаю и вперед ничего не прошу, нет-нет, никаких авансов! Если получится, тогда…

    Один раз теория вероятностей ему подыграла, и растроганный родитель принес увесистый конверт, но потом пошли неудачи: абитуриенты провалива­лись, а когда один все-таки поступил, папа «забыл» выполнить свою часть обязательства.

    Персональный автомобиль и приветливая секретарша не светили по-преж­нему, и постепенно выкристаллизовалась мысль: а на фига? Были бы деньги, проживем не хуже! Но денег нужно много…

    Он почти влюбился в Валентину Степановну — администраторшу гостинич­ного комплекса «Молодежный», с которой жил почти два года. Она была старше на семнадцать лет и весила под девяносто кэгэ, дарила к праздни­кам дорогие подарки и давала деньги на расходы — сотню-полторы в месяц.

    Однажды в люксе «Молодежного», разомлев от особо старого коньяка и цыпленка табака, он предложил ей сойтись по-настоящему.

    — Расписаться, что ли? — с непонятной улыбкой спросила Валентина Сте­пановна, расправляя на округлых плечах яркий шелковый халат.

    — Ну да, — Золотов тоже улыбнулся и допил очередную рюмку.

    — А тебе что, мало? — Она ткнула пальцем в японские часы на столе, туфли под креслом, кожаный пиджак на спинке стула. — Насухо отжать меня хочешь? Не выйдет, миленький!

    Валентина Степановна отобрала бутылку и демонстративно вылила остатки коньяка в раковину. Вскоре она дала ему отставку.

    «Испугалась», — понял Золотев, но не обиделся. Всяк по-своему думает. Как узнать, что у другого на уме?

    Самое смешное, что испугалась она напрасно: предлагая брак, он вовсе не гнался за материальной выгодой, во всяком случае, напрямую не ставил целью прибрать к рукам состояние подруги. Он действительно был очарован. Обилие золотых зубов, драгоценностей, поражающий воображение гардероб — одних дубленок три! — воспринимались Золотовым как физическая красота, у него просто дух захватывало, когда он в мечтах видел шикарную женщину, манекенщицу или кинозвезду, спешащую к нему на свидание.

    Если бы грузная, страдающая одышкой и прогрессирующим плоскостопием Валентина Степановна разгадала впечатление, которое она производит на молодого партнера, возможно, их жизни резко бы изменились. Но гостинич­ный администратор не умела строить иллюзий, напротив, отличалась чрезвы­чайной практичностью, рационализмом и недоверчивостью.

    В памяти Золотова она так и осталась идеалом женщины, правда, вспоми­нал он ее всегда в одном, зимне-уличном варианте: серые, на низкой тан­кетке сапоги, серая дубленка с пушистым, закрывающим нижнюю часть лица воротником, отсвечивающие дымчатыми стеклами очки в модной красивой оп­раве и белая норковая шапка.

    Марочникова и Вершикова, как ни пыжились, не шли с ней ни в какое сравнение. Однажды рассказал Галке, пооткровенничал, так она, дура, чуть в глотку не вцепилась… Мол, для тебя главное — золотые коронки на гни­лых зубах да деньги. Мало тебе того, что есть? Да ты весь нафарширован бабками!

    Золотов довольно улыбнулся, поерзал на прохладной траве, перекатился на бок, устраиваясь поудобней, насколько это возможно на жесткой земле.

    Пустить пыль в глаза и создать нужное впечатление он умел! Однажды, сидя без копья, занял у папахена двести рублей, обменял на две коричне­вые купюры, вложил между ними девяносто восемь листиков журнальной бума­ги такого же формата, оклеил выуженной из урны в кассовом зале банка бандеролькой, получилась тугая и внушительная «кукла», ни дать ни взять — пачка «стольников»!

    Потом ходил утомленно-озабоченный, пояснял приятелям, мол, крупное дело наклеивается, невзначай перекладывал из кармана в карман толстую коричневую пачку в банковской упаковке, вздыхая: свободных денег нет, развлечься не на что… И встречал полное понимание — в кабаки водили, угощали, развлекали да рассказывали потом друг другу, как Золотов жалу­ется на бедность с десятью тысячами в кармане, вот, дескать, акула!

    А в действительности — ни денег, ни Дела, так, делишки. Но молва свою роль сыграла, когда случай и услужливый посредник свел Золотова с Суре­ном Шахназаровым, тот многозначительно присвистнул: слыхал, слыхал, ну и осторожный ты парень — слух про тебя идет, да никто не видел! С кем же ты дело имеешь?

    Он, дурачок, насмешки не распознал, захлопал крыльями, весь свой ап­ломб в ход пустил. Туманно намекнул про межреспубликанские каналы, про­дал Шаху одну из четырех имевшихся монет, которые изредка показывал ко­му-нибудь для подтверждения своего богатства, — дескать, срочно наличные понадобились.

    И такими детскими штучками думал матерого волчину обмануть!

    Тот прикидывался, будто поверил, а сам забрасывал: «Жду посылку с приисков — песок, самородки, могу взять в долю. Твой пай — пять штук, через месяц вдвое обернется!»

    Кто откажется?

    А он надувал щеки, морщился: «Курьер сгорел, деньги пропали, сейчас не могу…»

    Сурен кивал понимающе. Интеллигентный, деловой человек. Такой же пристойный, как Калерия Эдуардовна, только с ней Золотов беседовал в тесной, пахнущей мылом подсобке, а с Шахом — в шикарном пункте скупки золота ювелирного магазина «Алмаз». И выглядел Шах более импозантно: от­ливающий синевой белый халат, толстая линза под жгуче-черной бровью, хо­лодновато-корректный тон со сдатчиками, совсем другой с ним, уважаемым Валерием Федоровичем.

    «Сгорел? — сочувственно переспрашивал, цокал языком. — Давно? Ай, как неприятно! Далеко отсюда? Жалко курьера… Кто такой, я его не знаю? А шел к кому?»

    Доброжелательная заинтересованность обязательна в светской беседе.

    Но когда по дороге на дачу Шах свернул с привычной тропинки и повел в лес, будто позагорать у дальнего озера, Золотов вдруг ощутил смутное беспокойство. Вокруг не было привычных магазинных стен, успокаивающе-бе­лого халата, респектабельной, напоминающей монокль линзы, и маячивший впереди Шах, с бесшумной звериной походкой и непонятной, пугающей уст­ремленностью в самую чащу, где не было никакого озера, не походил уже на благочинного дельца — незнакомый человек, в облике которого угадывалось что-то давнее, забытое, неприятное.

    Исподволь зародилось предчувствие, что если этот чуть сутуловатый, но сильный и быстрый незнакомец обернется, то и лицо у него будет другим — чужим и страшным. Золотов прогонял глупую мыслишку, но безуспешно, и с каждым шагом она не казалась такой уж глупой.

    Идущий впереди молча сел на поваленное дерево у края густо заросшего оврага, знакомым жестом приклеил к нижней губе сигарету, и Золотова буд­то по сердцу резануло: Ермолай! Угловато-ломаная линия спины и плеч, пренебрежительный наклон головы, манера не глядя кидать сигарету в угол рта.

    И овраг показался знакомым, даже как будто рассмотрел под густым кус­тарником полуистлевшую груду навитых на проржавевшие проволочные каркасы бумажных цветов, траурных лент с размазанными желтыми буквами и грубые листики из зеленого целлулоида.

    Когда зловещий незнакомец обернулся, Золотов чуть не вскрикнул, да спазм перехватил горло: конечно, не воскресший Ермолай сидел рядом со своим последним убежищем — Сурен, но другой, страшный, с ермолаевской нехорошей улыбкой и тяжелым пистолетом в нервно прыгающей руке!

    Даже сейчас, вспоминая, Золотов ощутил холодок под сердцем, а тог­да…

    Отнялись руки и ноги, пропала речь, вылетели все мысли из головы, кроме одной: «Не может быть, только не со мной».

    — Что же ты, Валера, хочешь деньги иметь и ничего не делать? — уко­ризненно спросил Сурен. — За чернуху денег не платят! Могут только в яму положить.

    Он мотнул головой в сторону оврага, щелкнул пистолетом, поднес сига­рету к выскочившему из окошечка затвора язычку пламени, прикурил.

    — Раз ты выдаешь себя за того, кем на самом деле не являешься, зна­чит, подослан, — рассудительно продолжал Сурен. — А коль так — разговор короткий, разбираться тут нечего. Об этом ты не подумал?

    Золотов машинально, поддавшись утвердительному тону, кивнул, тут же опомнился и лихорадочно затрясся в отрицании.

    — Да ты садись, — пригласил Сурен. — Чего такой белый? Никак испугал­ся?

    Золотов понял, что убивать его не собираются. Но спокойный тон Шаха не мог обмануть. Не случайно выбрано для разговора это глухое место воз­ле похожего на могилу оврага, не случайно изящный позолоченный «Ронсон» заменен боевым пистолетом, переделанным в зажигалку и ясно дающим по­нять, что найдется и не переделанный.

    Шах хотел, чтобы он прочувствовал, с кем имеет дело.

    И он прочувствовал.

    — А я все же разобрался, — похвалился Шах. — Для подосланного работа­ешь ты грубо и неумело, значит, просто глупый, жадный фраер. Не обидел­ся? — как будто спохватившись, перебил он сам себя. — И правильно. Лучше живому правду неприятную слушать, чем мертвому — красивые похвалы.

    Золотов плюхнулся на землю там, где стоял.

    — Мечтаешь много денег зашибать, а рисковать не хочешь. Так не быва­ет! А вот то, что ты адмиральский внук и кое-какие связи имеешь — это хорошо. И внешность представительная… В общем, будешь меня слушать — без «капусты» не останешься!

    И правда, подбрасывал по мелочи — от двадцати пяти рублей до полусот­ни, в основном за один и тот же несложный спектакль: в назначенное время Золотов важно выходил из высоких дверей горисполкома, неторопливо спус­кался по ступенькам к Сурену, около которого почтительно переминался с ноги на ногу какой-нибудь ходатай, и барственно цедил всегда одно и то же: «Все что можно сделал. Если не случится чего-то чрезвычайного, воп­рос будет решен в ближайшее время». И проходил мимо, к нанятой заранее белой или черной «Волге», на которой за счет Шаха уезжал по своим делам.

    Один раз пришлось сыграть более ответственную роль: Шах доставал зем­ляку, близкому другу дальнего родственника, новый автомобиль, и достал по своим черным каналам, но «для авторитета» хотел придать сделке види­мость законности. Золотов встретился с ними в вестибюле, пожал вялую ру­ку толстяку с усами-стрелочками, как у злодеев в страшных кинофильмах, дал два пальца Сурену, а тот горячо проговорил: «Дорогой, я тебя никогда не просил, сейчас прошу — помоги моему брату! Фондов нет, лимит исчер­пан, подпиши у председателя письмо в порядке исключения!»

    Толстяк оценивающе разглядывал Золотова и вежливо кивал.

    Золотов взял солидное, на фирменном бланке, письмо, аккуратно вложил в папку, с сомнением покачал головой: «Не знаю, все наряды выбраны… Но ради вас постараюсь! Может быть, удастся в счет следующего года…» Во­шел в приемную, угостил шоколадкой знакомую секретаршу, поболтал с ней минут десять, пригласил как-нибудь сходить в кино и вышел, доставая на ходу второе письмо, с разрешающей визой и замысловатой подписью.

    Толстяк в полном восторге тряс ему руку и чтото спрашивал у Сурена на своем языке, тот снисходительно улыбался: «Ни в коем случае, это от чис­того сердца, просто мы с Валерием Федоровичем большие друзья!» А вечером вручил стольник, не пожадничал.

    Золотову нравилось разыгрывать такие представления, да и Шах был в восторге от его артистических способностей.

    — С тобой фармазонить хорошо, — скалил он крепкие белые зубы. — Нап­ример, бриллианты найденные продавать. Знаешь этот прием?

    И подробно рассказывал, как работающие в паре мошенники по-крупному обирают доверчивых людей. Золотов неодобрительно качал головой и брезг­ливо морщился.

    — Чего кривишься? Все одинаковы! — раздражался Шах. — Каждый занима­ется чем может!

    Золотов был не согласен: бизнес — это одно, а уголовщина — совсем другое. Когда Шахназаров рассказывал про знакомого дельца Семена Федото­вича по прозвищу Полковник, свободно оперирующего суммами, которые ему, Сурену, и не снились, Золотов слушал как зачарованный и искренне распо­лагался к собеседнику. Но когда сквозь пристойный облик деловика прогля­дывала уголовная физиономия Ермолая, Золотов пугался, вспоминал лес, мо­гильный овраг, пистолет и начинал жалеть, что вообще связался с этим че­ловеком.

    Все кончилось неожиданно. Шах встретил его утром возле работы, завел в проходной двор, сунул в «дипломат» небольшой, но тяжелый пакет из пе­рехваченной шпагатом газетной бумаги.

    — Пусть у тебя побудет пару дней. Если… — Смуглое лицо отливало се­рым, голос напряженный. — В общем, пусть пока полежит, как в сберкассе, до востребования… Никому не болтай. Отдашь мне или человеку, которого я пришлю. Да, и еще… — Он пристально посмотрел Золотову в глаза. — Я тебя не предупреждаю, это и так ясно, но за сохранность отвечаешь голо­вой. Понял?

    Золотев кивнул.

    — А что случилось, Сурен?

    — Да, может, и ничего. Предчувствие у меня скверное. Или просто нервы разгулялись. Ну, я пошел!

    Предчувствие не обмануло Шаха — в ту же ночь его арестовали.

    Когда стал известен приговор, Золотов развернул пакет. Он знал, что в нем, но хотел убедиться, насколько велик капитал, волею судьбы попавший к нему на целых восемь лет. Капитал оказался значительным, и он позволил себе запустить в него руку, позаимствовать на время малую толику. Раз, другой, третий… Азартно поиграл на скачках, погудел с восхищенной его щедростью компанией в лучших ресторанах, где улыбчивые знакомые офици­антки, не особенно скрываясь, обсчитывали самым наглым образом, но изоб­ражали такое внимание и почтение к дорогому гостю, что еще получали щед­рые чаевые.

    Хотел заполнить выпивкой и закусками погреба баркентины «Кейф», но решил пересчитать казну и обнаружил, что спустил уже много. Пришлось ос­тановиться, задуматься. Ничего страшного, восемь лет — долгий срок, все можно возместить. Но вдруг уже завтра в дверь постучит человек от Шаха? Или, чего доброго, он сам?!

    Страх заставил вернуться к мысли о Деле. Он придумал сложную многохо­довую комбинацию, которая могла поправить положение, вернуть утраченное и принести немалый доход. Но… Только в том случае, если каждый участ­ник сработает точно, умело, четко.

    Началось самое трудное. Упрямо не давался в руки Федя, уходила из-под влияния Марочникова, даже Вершикова время от времени пыталась бунто­вать… Чтобы держать их в повиновении, приходилось все время изобретать новые способы, что-то придумывать, постоянно плести интриги. Это раздра­жало, возбуждало глухую, затаенную злобу…

    Прямо над ухом послышалось надрывное жужжание. Золотов открыл глаза. В толстой, геометрически правильной паутине отчаянно билась большая на­возная муха. Видать, погналась за запутавшейся здесь же мошкой. Едят му­хи мошкару? Впрочем, теперь она сама попадет на обед… Ишь как дергает­ся… Чувствует что-то, соображает… Или просто инстинкт? А где же хо­зяин?

    Паук не спеша спускался из левого верхнего угла сложной ажурной конструкции. Желто-коричневого цвета с белым крестом на жирной спине. Огромный: между кончиками передних и задних лап не меньше трех сантимет­ров. Мерзость!

    Все как в жизни! Муха гонится за мошкой, паук сжирает муху. А есть кто-то еще более сильный и могущественный.

    Он подобрал сухую, с палец толщиной ветку и сильно ударил, размозжив крестовика и сорвав паутину. Вот и все.

    Он засмеялся над собой. Глупо! Ну а ты, Валерка, кто: мошка, муха или паук? Крутишься, ловчишь, старательно плетешь хитроумную паутину, опуты­вая тех, кто тебе нужен. Но и сам запутан в еще более крепкой и липкой, дрожишь, прислушиваясь к ее подергиванию, потому что есть пауки крупнее, сильнее и опаснее. А еще есть люди, которые могут разорить паучиные гнезда, разорвать все их сети, а самих посадить в банку и отправить ку­да-нибудь далеко-далеко на север, где они — и большие, и маленькие, опасные и не очень, будут заниматься непривычным для себя делом: валить лес, пилить дрова, дробить камни.

    Черт возьми, те же самые мысли! Вот тебе и расслабился, отдохнул, отвлекся! Но, в общем, день прошел хорошо, одновременно сделано нес­колько дел. Осталось кое-что подшлифовать.

    Золотов отряхнулся и вышел на трассу. Первый же частник притормозил и довез его до города. Нащупав монету, Золотов вошел в кабину телефонаав­томата.

    — Мэри? Жених уже ушел?

    — Он и не заходил. Проводил до подъезда, и все.

    «Ну и дурак», — подумал Золотов.

    — Не скучаешь?

    — Мне не до этого: голова раскалывается! И вообще, ты меня вытащил из постели.

    — Дело поправимое. Жди, через пару часиков загляну.

    Молчание.

    — Слышала?

    — Слышала.

    Голос бесцветный, без интонаций, обреченный. Ну да плевать.

    Федор лежал на кровати в одних трусах, бессмысленно глядя в потолок.

    — Опять в меланхолии? Я надеялся, что сумею тебя расшевелить!

    — Тошно, Валера. Все равно тошно.

    — Так лечись, дурачок! Я же тебе и лекарство нашел. Или не понрави­лась Маринка?

    Федор поднялся.

    — Понравилась. Только… Какая-то она чересчур свободная, развязная, что ли.

    Вот черт! Такую реакцию надо было учесть.

    — Видишь ли, Федя, — печально начал Золотов, — к сожалению, это пе­чать современной молодежи. Мы с тобой такими не были. А сейчас соблазнов много: бары, рестораны, танцульки. Все это налагает определенный отпеча­ток.

    Он прошелся по комнате, озабоченно поглаживая затылок.

    — Но у Марины все это внешнее, наносное. Она приехала из деревни, стала приспосабливаться к городской жизни и, боясь в чем-то отстать, че­ресчур активно копировала окружающих. А окружение — сам понимаешь. Так что она по-своему несчастная — мечется, ищет чего-то, найти не может. Ей бы помочь надо.

    Краем глаза Золотов наблюдал за реакцией Федора. У того на лице отра­зилось сочувствие. Еще подлить маслица.

    — Оденься, Федя, пойдем воздухом подышим, а то ты опять закиснешь.

    — Верно, — Петренко начал натягивать брюки. — Хорошо, что зашел. Од­ному совсем тоскливо.

    — Да, кстати, — сказал Золотов, когда они вышли из дома. — Ты Марине понравился. Такой мужественный, говорит, самостоятельный, надежный. Ее можно понять: одна в городе, опереться не на кого.

    Федор промолчал. Значит, достаточно на эту тему, иначе можно перег­нуть палку.

    — Когда у тебя рейс?

    — Через пять дней уходим. Короткий конец, за месяц обернемся. А потом судно на ремонт станет.

    — Ну ничего, хоть по твердой земле походишь. А то все волны, волны кругом. Небось скукотища?

    — Да нет. Привык.

    — А что ты вообще думаешь дальше делать? В училище поступать, тут я тебе помогу железно, а потом? Зарплату прибавят на полсотни, а остальное все то же: три-шесть месяцев в море, коротенькая передышка и опять. Не успеешь оглянуться — старость подошла. А что ты видел, кроме штормов, штилей да торговых кварталов иностранных портов? Да ничего!

    — Прямо-таки и ничего? А что я вижу здесь, если на то пошло?

    — Здесь? Посмотри сам!

    Они проходили мимо стеклянной стены молодежного кафе. Хлопнули дверцы кофейной «Лады», выпуская двух молоденьких, едва ли достигших совершен­нолетия прехорошеньких девушек. Следом с достоинством выбрались усатые молодцы в кожаных пиджаках и, оглаживая своих подруг, повели их к откры­той двери, откуда вырывались бурные ритмы. Посередине зала на небольшом возвышении весело прыгали нарядно одетые пары.

    — Как видишь, жизнь бьет ключом!

    — Да-а-а, — скептически произнес Федор. — Кабаки, машины, девочки… На все это нужны деньги, и немалые!

    — Ну уж тебе грех жаловаться!

    — Имеешь в виду инвалютный оклад и импортные шмотки? Это, конечно, кое-что, но особенно не разгуляешься!

    — Пожалуй. Есть у меня один знакомый, так он завез себе на дачу гру­зовик шампанского…

    Такую байку Шах рассказывал про Полковника, насколько она достоверна, Золотов не знал, но говорил уверенно, как человек вполне осведомленный.

    — …Однажды собралась у его веселая компания, шашлычки пожарили, коньячку выпили, все как полагается. А потом хозяин послал четверых ре­бят в погреб, и они вытаскивают ящиков десять шампанского. Гости в хо­хот: «Зачем столько?» А они — в дом, выносят ванну, на клумбу ставят… Хлоп, хлоп, хлоп — целый час бутылки откупоривали… Хозяин своей даме — прошу! А та была красавица, избалованная, неприступная, надменная… Но тут не устояла — разделась и бултых! Ну как! Что скажешь?

    — Наверное, этот парень большой жулик!

    — Да уж не маленький. И все?

    — И девка, конечно, шлюха. Порядочная на виду у всех купаться не ста­нет. Даже в шампанском.

    Что же, тоже верно.

    — Может быть, ты и прав. Но согласись — красиво! Кипение жизни, бур­леск! Будет что вспомнить в старости!

    — Это да. Но нам так не жить.

    — Почему? Все зависит от тебя!

    Петренко засмеялся.

    — Даже наш капитан, если будет всю жизнь инвалюту копить, и то так шиковать не сможет!

    — Э, Федя, да ты узко мыслишь! Систематическое пересечение границы, разная конъюнктура рынков, перепады цен — да это же золотое дно!

    — Контрабанду вертеть, что ли? На это намекаешь?

    — А почему бы и нет? Это же не грабеж, не разбой и даже не кража — использование экономических законов!

    — Знаю, — презрительно сплюнул Петренко. — Недавно на одном сухогрузе за такие штучки… пересажали.

    — Потому что дураки. Если все хорошо продумать, риска практически не будет.

    — А ты все хорошо продумал?

    Золотов насторожился, почувствовал подвох.

    — Чего я буду за тебя думать? У тебя своя голова на плечах. — Он про­тянул Петренко распечатанную пачку сигарет. — Но на добрый совет всегда можешь рассчитывать. Жизнь-то я знаю получше.

    Они закурили.

    — Корабль большой?

    — Не корабль, а судно, — перебил Федор. — А говоришь — что-то знаешь!

    — Какая разница! — удивился Золотов. — Разве это не одно и то же?

    — Конечно, нет. Военный корабль, но торговое судно. Каждому видна разница!

    «Ах ты умник! — зло подумал Золотов. — Послать бы тебя к чертовой ма­тери!»

    А вслух сказал:

    — Пусть будет так. Судно большое, ты в рейсе посмотри внимательно, может, и найдешь какоенибудь укромное местечко. Обязательно найдешь. И подумай на досуге между вахтами, что жизнь человеческая проходит очень быстро.

    Они шли по центральной улице — оживленной, нарядной, шумной. С Золо­товым многие здоровались, он отвечал — сухим кивком, широкой улыбкой или почтительным полупоклоном, в зависимости от каких-то неведомых посторон­ним критериев оценки значимости того или иного лица.

    Федор по-прежнему был мрачен.

    — Да хватит страдать! — Золотов хлопнул его по плечу. — Самое лучшее для тебя — выбросить Зойку из головы! Все равно у вас ничего не получит­ся! И сам ты в этом виноват!

    — Это еще почему?

    — Потому, что кончается на «у»! Она привыкла к достатку, а что ты ей можешь предложить? Ну привез бельишко, пару платьев, это хорошо, но ма­ло! Надо было ее на море свозить, развлечь как следует, встряхнуть. Тог­да другой разговор. Ну да не жалей! Маринка ничем не хуже. Если ты с ней поладишь, живо Зойку забудешь. Только не повторяй прежних ошибок!

    Посмотрев в задумчивое лицо Федора, Золотов решил, что на сегодня хватит. Понемножку, исподволь ему можно будет внушить задуманное. Капля камень точит! Но чересчур нажимать не стоит. Пусть он думает, что сам пришел к такому решению, которое будет вложено ему в голову.

    — Сколько там времени? А то мои стоят.

    Федор ответил.

    — Ого! — для убедительности Золотов даже хлопнул себя по лбу. — Сов­сем забыл, у меня же деловая встреча, опаздываю! Счастливо, Федор, изви­ни!

    Он поспешно протянул руку.

    — Послушай, — Федор замялся, — дай телефон Марины.

    Вот и чудесно!

    — Пожалуйста.

    Золотов продиктовал.

    — Только сегодня ты ей уже не звони. — Он сдержал ухмылку. — Девочка перепила, устала, плохо ей было, пусть отдыхает. А завтра звякни, она будет рада. Лады?

    Федор кивнул.

    — Буду хватать машину. Тебя подбросить?

    — Да нет, пройдусь…

    — Ну погуляй, развейся, может, в кино попадешь. Счастливо!

    ВЫПАД ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ

    Роль потерпевшего играла борцовская кукла, подвешенная на четырех растяжках к стойкам и перекладине турника. Проволока соединялась с дина­мометрами, показания которых лягут в основу расчетов экспертов.

    Техник-лаборант областной прокуратуры готовил съемочную камеру видео­магнитофона, у раскрытого окна покуривал фотограф. Валек с Петром боро­лись на матах, я заполнял вводную часть протокола.

    Время от времени в дверь заглядывала Варвара Петровна — директор шко­лы — с полушутливым вопросом: «Еще не продырявили инвентарь?»

    Если раньше я думал, что она разрешила использовать спортзал для следственного эксперимента с учетом моего скромного вклада в правовое воспитание учащихся, то теперь понял, что не последнюю роль сыграло и обычное женское любопытство.

    Внизу громко хлопнула стальная дверь спецавтомобиля.

    — Привезли, — фотограф перегнулся через подоконник. — Молодая…

    — Всем приготовиться, сейчас начинаем, — объявил я. — Варвара Петров­на, если желаете, можете присутствовать. И пригласите еще кого-нибудь из учителей.

    Милиционер в портупее и сапогах и коренастая женщина-сержант ввели Вершикову.

    — Для чего в школу? Я тут отродясь не была, — бормотала она, непони­мающе глядя по сторонам.

    Увидев меня, на миг запнулась.

    — Здрасьте! Прогулку устроили? Давно выпускать пора!

    Жеваный, в пятнах сарафан потерял «фирменный» вид; да и сама Вершико­ва выглядела не лучше: мятое лицо, растрепанные волосы, тусклые, беспо­койные глаза.

    Возле манекена остановилась, хмыкнула, передернув плечами, но, заме­тив висевший рядом кортик, потупилась.

    — Проверять будете?

    Она зачем-то поднесла руки к глазам, нервно потерла ладони.

    — Я же сказала — не помню… Может, так и не выйдет…

    Уверенности в голосе не было.

    — Попробуем, как получится, — сказал я, после чего объяснил условия и цели эксперимента. Конвоиры недовольно переглянулись и придвинулись поб­лиже.

    — Начали!

    Обвиняемая стояла в растерянности, неуклюже растопырив неумелые руки.

    — Пожалуйста, Вершикова, мы ждем.

    Она помедлила еще несколько секунд, потом, решившись, сделала шаг, другой. Сейчас имело значение каждое движение, каждый жест. Едва слышно зашумела камера, щелкнул затвор фотоаппарата. Фотографии и видеозапись помогут запечатлеть то, что может не успеть схватить человеческий глаз: направление удара, угол наклона клинка, траекторию его движения.

    Но до удара не дошло, что-то не получалось. Вершикова тяжело дышала, и чем дольше она возилась с кортиком, тем очевиднее становилось: она не знает, что клинок заперт в ножнах и освободить его можно, только нажав кнопку замка, маленькую незаметную кнопочку, о существовании которой она не подозревает.

    Понимая, что беспомощная возня фиксируется бесстрастной пленкой и ложь предыдущих показаний становится до неприличия наглядной, она все сильнее дергала неподдающуюся рукоятку и наконец, оборвав тесемку, на которой висел кортик, бросила оружие под ноги.

    — Поясните свои действия! — сказал я для записи.

    Закусив губу, Вершикова молчала. Оператор крупным планом снимал лицо — сосредоточенное, отражающее мучительные размышления.

    — Хватит! — Она закрыла лицо растопыренной ладонью. — Скажите, чтоб перестал.

    Последние слова она выкрикнула фальцетом.

    Вершикову отвели в кабинет директора. Милиционер стал под окном, жен­щина-сержант заняла пост в коридоре возле двери. Мы остались наедине.

    — Эксперимент показал, что вы не умеете даже вытащить кортик из но­жен, — я говорил размеренно и спокойно. — Как это увязывается с вашими показаниями?

    У нее дернулось веко.

    — Да-а-а, не в цвет. А я-то старалась — в петлю влезла и своей рукой затягивала. — Она скверно выругалась. — Значит, есть справедливость. Пусть сам сидит десять лет! И так всю жизнь испортил, веревки вил, что хотел, то и заставлял! На десять лет тоже бы, дуру, устроил, да, видно, не судьба…

    Она засмеялась. Это был нехороший, зловещий, с надрывом смех — пред­вестник близкой истерики.

    — Давайте по существу! — намеренно резко оборвал я ее. — Что произош­ло на даче?

    Она опомнилась.

    — Что там было — не знаю, потому что с Галкой наверх пошла. Они вдво­ем долго сидели, потом вроде шум. И вдруг Золото влетает в спальню, гла­за вытаращил, челюсть отвисла, слюни бегут: «Скорей, — говорит, — Федька на нож напоролся». А потом запел: «Если на меня подумают — карьере ко­нец, тогда и вам с Куколкой худо придется, скажи так и так, тебе ничего не будет, дадут три года условно, в крайнем случае посидишь недельку, я лучшего адвоката возьму, и вытащим тебя под расписку…» Пугал, золотые горы сулил. Я и согласилась: мало дерьма хлебала, что ли? Разом больше, разом меньше. Да слишком большая ложка выходит — пусть сам жрет!

    Закончив допрос, я оформил необходимые документы, Вершикову увезли. На улице дожидались истомившиеся практиканты, открывшие наконец для себя новый поворот дела и выработавшие «верную» версию.

    — Значит, так, — азартно говорил Валек, забегая вперед и заглядывая мне в лицо. — Надо проверить все окружение Золотова, найти среди его друзей физически сильного человека и начать его отработку. Где был в тот вечер и прочее. Сейчас ясно, что на даче находился пятый, тот, кто спо­собен нанести сильнейший удар!

    — Точно, — значительно кивнул Петр. — Классическая детективная схема — убийство в численно ограниченной компании очень часто разрешается именно так — кроме известных лиц, в месте совершения преступления нахо­дился еще один. Он и оказывается убийцей!

    — Думаете, надо искать новых подозреваемых? — рассеянно спросил я, думая о другом.

    — Конечно, — кивнул Валек, а Петр помедлил и задал встречный вопрос:

    — А вы как считаете?

    — Полагаю, что вам пора по домам. А я зайду еще в одно место.

    «Одним местом» был городской Дом физической культуры. Стенд спортив­ной славы напротив входа открывался фотографией легендарного Рогова. Его еще называли экс-чемпионом, но сам он уже считал себя бывшим. Огромная разница! И хотя для массы болельщиков, поклонников и поклонниц, много­численных друзей-приятелей все выглядит вполне благополучно, в нашем профессиональном кругу известно про две пьяные драки, означающие, что он поставил на себе крест. И нетрудно предугадать развязку, как моряку оп­ределить судьбу ходко идущего судна с не замеченной никем пробоиной в трюме.

    В углу большого, с колоннами, вестибюля, закрывая спиной застекленную доску, на которой висели разнокалиберные ключи, сидел пожилой вахтер с могучей шеей борца.

    — Григорьева? — переспросил он. — Поднимитесь в пятый зал, у него как раз тренировка.

    В зале пахло пылью и разгоряченными телами. Спортсменов было немного, человек десять, они усердно гнули друг друга, приседали с небольшой штангой, «качали» пресс. За всем этим наблюдал сухощавый подтянутый че­ловек средних лет, в потертом красно-синем трико. Он оглянулся, когда я появился в дверях, потом посмотрел еще раз, уже внимательнее, и, убедив­шись, что случайный посетитель не собирается уходить, медленно подошел.

    — Что вы хотели?

    Лицо загорелое, волевое, целеустремленный взгляд, белые полоски мор­щин на скошенном лбу.

    — Вы Григорьев?

    Человек кивнул, спокойно заглянул в мое удостоверение, жестом пригла­сил в зал и указал на длинную низкую деревянную скамью, стоящую у стены.

    — Одну секунду, — Григорьев отошел к спортсменам и что-то сказал. Они начали высоко подпрыгивать на месте, подтягивая колени к груди. Тренер вернулся и сел рядом.

    — Итак, чем обязан интересу со стороны следственных органов?

    — Когда-то у вас тренировался Валерий Золотев. Хотелось бы знать, что вы можете о нем сказать.

    Григорьев не выразил удивления.

    — Парень был перспективный. Из него мог толк выйти. Во всяком случае, сейчас уже наверняка стал бы мастером.

    — Почему же не стал?

    Он зачем-то потрогал шнурки «ботосов».

    — Много причин. Склонность к полноте, надо стараться форму держать: тренировки, диета, парная… Чуть ослабил режим — три-четыре килограмма и набежали. А он регулярности не признавал.

    Тренер вновь отлучился, отдал распоряжение, несколько человек продол­жали общефизическую подготовку, а четверо облачились в костюмы для фех­тования и стали в позиции.

    — Давайте пока сами, без меня.

    Лязгнули клинки.

    — Интереса настоящего у него к спорту не было, — продолжал Григорьев. — Толкаешь в шею — занимается. Перестал — бросил. Это любительство, что­бы жиром не заплывать, и только. Настоящих результатов так не достиг­нешь.

    Зал был старый, с потрескавшимися стенами и давно не беленным потол­ком, стекла в окнах тусклые, почти не пропускающие света, поэтому лам­почки горели даже днем. Фехтовальщики теснили друг друга, наступали и отступали, обменивались ударами, плели блестящими иглами тонкое кружево атак и защит. Мне зрелище нравилось, Григорьеву — нет.

    — Саша, это не работа. У тебя нет резкости! Выпад делается синхронно, всем телом! Иди к зеркалу. Витя и Гриша по очереди работают с Сергеем. — Он повернулся ко мне. — Я ему много раз говорил — хочешь добиться че­го-нибудь, старайся изо всех сил. Он всегда соглашался, не спорил. Но сосредоточиться не умел. Стрелять любил, фехтовать. А плаванье или бег — не по нем. Да потом еще одна история получилась.

    Григорьев подошел к Саше, который, стоя перед зеркалом, резко припа­дал на согнутую в колене ногу, одновременно выбрасывая вперед руку со шпагой.

    — Корпус ровный, рука — перпендикулярно оси туловища, вот так, ви­дишь? И — раз! Как стрела из тетивы! Чтобы пробить любую защиту!

    — Какая история?

    — Отборочные соревнования. Два кандидата в сборную области — Золотов и Марцев. Идут голова в голову, вдруг по стрельбе Марцев почти все пули пустил «в молоко». Говорит: пистолет разлажен. А накануне Золотов оста­вался в тире позже всех и имел доступ к оружию. Я, конечно, ничего ска­зать не могу, но ребята решили — его рук дело.

    — Почему? Какие основания для таких подозрений? — перебил я.

    Тренер замялся.

    — Понимаете, было в нем нечто неприятное. Вот смотрит, а впечатление, будто думает про тебя чтото нехорошее. Ребята его не любили, старались держаться подальше. Может, поэтому? А оснований, в общем-то, никаких.

    — Ясно. А что потом?

    — Да ничего. Обиделся и ушел из команды. Иногда встречались в городе. «Как дела?» — «Нормально». В последнее время важный стал. Он что, в го­рисполкоме работает?

    — Около него. — Я встал. — Спасибо за информацию. Не буду больше отв­лекать.

    — Не думаю, чтобы я вам здорово помог, — улыбнулся Григорьев. — Вы же его не тренировать собираетесь. Но что знал — рассказал.

    По дороге домой анализировал собранные данные, пробовал их на проч­ность и пришел к выводу, что работа подходит к концу. Не хватало лишь нескольких деталей, последних штрихов, которые превратят версию «Инсце­нировка» в безупречно логичную конструкцию обвинения.

    Додумать мысль не сумел — разболелась голова, ныло под ложечкой, как всегда, когда оставался без обеда. Печальный опыт старших коллег подт­верждал мнение врачей о губительности для желудка нерегулярного питания и нервных перегрузок: язва во все времена была профессиональной болезнью следователей.

    Завернул в молочный за кефиром, двадцать минут протолкался в раздра­женной очереди и окончательно потерял охоту размышлять о деле.

    После ужина лежал на тахте, читал газеты, журнал и разговаривал с Асей, точнее, говорила она, а я вставлял реплики и междометия, имитирую­щие диалог. Спать лег рано, с ощущением, что среди ночи раздастся теле­фонный звонок, «выдергивающий» на происшествие. К счастью, оно не оправ­далось.

    Утром я чувствовал себя значительно лучше, даже сделал некоторое по­добие гимнастики и, следуя устоявшемуся стереотипу, выпил «для бодрости» чашку кофе, хотя никогда не ощущал его бодрящего действия.

    На работу шел не спеша, стараясь дышать «понаучному»: на четыре шага — вдох через нос, на три — выдох через рот. Возле юридической консульта- ции, дожидаясь открытия, толпились родственники арестованных, обвиняе­мых, ожидающие суда под подпиской о невыезде. Все они крепко надеялись на адвокатов, обсуждали способности каждого, пересказывали байки о блес­тяще выигранных делах, жаловались друг другу на несправедливость следствия или превратность судьбы. То и дело слышалась фамилия Пшенички­на. Нескольких человек я знал, но поздоровался только один, остальные отворачивались и замолкали.

    Когда я отпирал кабинет, зазвонил телефон. Без четверти девять, кому так не терпится?

    Не терпелось Крылову.

    — Отоспался? У меня был соблазн вытащить тебя из постели на рассвете. Скажи спасибо, что сдержался!

    Я в очередной раз подивился верности предчувствия.

    — Ну, выкладывай.

    — Твой подопечный у нас. Давай быстро в отдел!

    В райотделе шла обычная утренняя суета: дежурный передавал смену, со­бирались на развод милиционеры патрульного взвода, готовились к отправке в суд покаянно-похмельные хулиганы. Звякали ведра, разило гуталином и карболкой.

    По широким каменным ступеням с вытоптанными в середине полукруглыми углублениями я поднялся на второй этаж старого здания, свернул в аппен­диксом прилегающий к основному коридору тупичок уголовного розыска, без стука толкнул дверь, за которой слышалось знакомое жужжание.

    Крылов брился, неустойчиво пристроив на двух спичечных коробках круг­лое дамское зеркальце.

    — Вчера вечером он поехал на дачу, — как бы продолжая только что прерванную мысль, встретил меня Александр. — И заночевал. И нам приш­лось… Холодно, доложу тебе, в лесочке, и сыро!

    Он выключил бритву, привычно сунул в ящик стола, вытряхнул на ладонь и вбил в щеки несколько капель дешевого одеколона с резким цветочным за­пахом, поморщился.

    — Черт, никак не соберусь принести приличный лосьон!

    И без всякого перехода продолжил:

    — На рассвете вышел, и не на станцию, а в лес, у него там тайник в дупле, только собрался закладку делать, тут мы его и взяли!

    — А что прятал?

    Саша озабоченно провел рукой по щекам.

    — Интересную штуку.

    Крылов не торопясь отпер сейф, вытащил газетный сверток, медленно развернул. В руках у него оказался зеленый мешочек из плотной, энергоза­щитной ткани с застежками, крючками и тесемочками, точно такой же, как изъятый в квартире Петренко, только туго набитый.

    — Ознакомься! — Зеленая колбаска тяжело шлепнулась на стол.

    Я распустил «молнию» и извлек из скользкого нутра три прозрачных цел­лофановых пакета, сквозь которые хорошо просматривалось содержимое: свернутые в трубку иностранные банкноты, золотые монеты, тусклое приис­ковое золото — песок и самородки.

    — Тысяч на сорок?

    — Пожалуй, — кивнул Крылов и зевнул. — Вот мой рапорт, вот протокол изъятия, вот объяснение Золотова.

    Рядом с золотом и валютой легли исписанные неровным почерком листы грубой, почти как оберточная, бумаги.

    — А я пошел спать.

    — Как он все объясняет? — спросил я, не прикасаясь к материалам.

    — Как обычно: беззаконие, провокация, подкинули.

    Крылов слегка улыбнулся.

    — Поначалу трепыхался, сила в нем есть, хотя с виду не скажешь. Потом скандалил, телефон требовал, грозился всех с работы поснимать. Скукоти­ща.

    Он снова зевнул.

    — Ну, я пошел.

    — А кто будет со мной работать?

    Александр задумался.

    — Волошин после суток. Полугаров сидел со мной в засаде, от Трифонова толку мало, Гусаров на учебе…

    Он махнул рукой.

    — А что делать? До обеда я продержусь…

    Я объяснил.

    — За два часа справишься.

    Крылов вздохнул.

    — Считай — уговорил. Деваться-то некуда.

    Вернувшись к себе, я оформил постановление о производстве обыска, за­шел к прокурору, доложил обстановку.

    — Вот видите, что получается, — нравоучительно проговорил шеф. — Простое на первый взгляд дело оказалось разветвленным и запутанным. — Он размашисто расписался, подышал на плоскую печать со складной ручкой-пе­телькой. — Потому они и хотели вас скомпрометировать, вывести из игры. Так?

    — Так, — я кивнул.

    — Значит, надо быть осмотрительным, проявлять бдительность, избегать двусмысленных ситуаций. — Белов оттиснул печать на своей подписи, протя­нул постановление. — Делайте выводы, Юрий Владимирович!

    И когда я уже шел к двери, сказал:

    — Будьте внимательны, у валютчиков бывают довольно хитроумные тайни­ки!

    Этому меня учили еще на третьем курсе университета, но шеф искренне верил, что дал чрезвычайно ценный совет.

    На обыск я взял практикантов. Золотовы жили в центре — десять минут ходьбы от прокуратуры. Крылов скрупулезно выполнял задание — когда мы подошли к добротному пятиэтажному зданию, нас уже ждал участковый — мо­лодой младший лейтенант в неловко сидящей форме.

    На третьем этаже я позвонил в пятьдесят вторую квартиру.

    Открыл Золотов-старший. Узнав о цели нашего прихода, он страшно воз­мутился и бушевал минут десять, крича, что нет закона, по которому можно измываться над людьми, если у них в доме произошел несчастный случай. Он угрожал самыми ужасными карами, называл фамилии ответственных должност­ных лиц, предрекал мне скорое увольнение с работы и привлечение к от­ветственности за злоупотребление властью.

    Слушая гневный монолог, я подумал, что звонить от имени Чугунцова вполне мог сам глава семейства, все необходимые для этого качества у не­го имеются.

    — Жаловаться вы имеете право, куда сочтете нужным, — прервал я его, улучив момент. — Я несу полную ответственность за свои действия. Так же, как и вы за свои. А теперь ознакомьтесь с постановлением и распишитесь.

    Мать Золотова — серая, невзрачная женщина — испуганно наблюдала за происходящим, но в разговор не вмешивалась: в семье она не имела права голоса.

    Валерий Федорович занимал отдельную комнату. На ковре над кроватью висела фехтовальная маска, под ней, наперекрест — рапира и шпага. Много фотографий хозяина, в основном портреты, глаза картинно прищурены, обя­зательно присутствует сигарета. Несколько безвкусных ваз отражали предс­тавление Золотова о прекрасном.

    Обыск продолжался несколько часов. Почти ничего интересного, кроме нескольких обрезков плотной зеленой ткани, обнаруженной в шкафу за ряда­ми книг. Участковый заметно удивился, когда я включил их в протокол, а Золотев презрительно скривился: «Она же по рублю за метр, тут всего-то копеек на пять! При всем желании дело не раздуете!»

    В письменном столе полнейший беспорядок, уйма всяких бумаг, навалом — альбомов с фотографиями.

    — Валера любит фотографироваться, — тихо пояснила мать, когда я пере­листывал толстые картонные страницы. — Одно время вообще только этим и занимался.

    На всех снимках красовался вальяжный и значительный Валерий Федорович в окружении легкомысленного вида девиц или преданных сотоварищей. Разно­образия он, похоже, не признавал.

    Между альбомами затесалась общая тетрадь в зеленом переплете. Я раск­рыл первые страницы.

    «20 февраля на большой перемене Большаков сказал, что Алехина дура. Слышали Минеева и Дозорцева».

    Что это такое? Я бегло просмотрел все девяносто шесть листов.

    «Громов курил в туалете… На вечере Зайцева и Китаев заперлись в пустом классе и целовались… Фаина целый урок просидела в спортзале с физруком, домой пошли вместе… Ермолай рассказывал, что в шестьдесят втором украл кольцо из комиссионки на Ворошиловском… Вершикова получа­ла товар у Нюськи, продавала в «Комфорте», часть через Марочникову сда­вала в «Фиалке»… Шах говорил про Семена Федотовича, кличка Полковник, который миллионами ворочает…»

    Сплетни, слухи, обрывки подслушанных разговоров записаны аккуратным почерком, разными чернилами, очевидно в соответствии с какой-то системой классификации. На последних страницах в основном мелькают фамилии Верши­ковой и Марочниковой.

    — Пиши, — сказал я ведущему протокол Петру. — Тетрадь в зеленой об­ложке девяноетошестилистовая, на первой странице фраза «5 сентября Воро­нов прогулял химию, ходил в кино на «Великолепную семерку», последняя запись: «После Нового года Шах показывал Вершиковой камни, в скобках — бриллианты, вопросительный знак, она, дура, не определила — какие и на какую сумму. Где они сейчас?»

    Золотов-старший никак не комментировал находку, глянув на его застыв­шее напряженное лицо, я не стал класть тетрадь на стол, а дал держать участковому.

    В нижнем ящике секретера под ворохом всякого хлама лежал плоский, за­вернутый в ватман пакет. Когда я его развернул, с глянцевых листов уда­рили в глаза розовые груди, колени, ягодицы… Те самые журналы, о кото­рых говорил Золотов. Рядом — красная пачка из-под фотобумаги. Ну-ка, посмотрим…

    Вот сволочь! Я бросил пачку обратно. Еще один из многочисленных крюч­ков, которыми он держал своих подруг. Веселая вечеринка, «заморская» вы­пивка, «финская» банька, оргии на манер древнего Рима плюс увлечение фо­тографией и скрытая камера.

    — Что там? — полюбопытствовал участковый.

    — Фотографии в пачке, опечатанные на месте обыска печатью следователя и скрепленные подписями понятых, — продиктовал я Петру, заклеивая пакет и опечатывая бумажную бандерольку. — Распишитесь вот здесь.

    — Делать нечего, вот и забирают все подряд, — снова подал голос Золо­тов-старший. — Ничего, сейчас я сяду и напишу везде, куда надо.

    Он брюзжал до тех пор, пока из шифоньера в гостиной я не извлек толс­тую амбарную книгу, прошитую, с тщательно пронумерованными страницами.

    «Мамонов вернулся из командировки семнадцатого, а на работу вышел двадцатого, билет выпросил на вокзале… Черноплавский выписал матери­альную помощь Ивашиной, деньги она отдала ему на угощение комиссии из министерства… После субботника Черноплавский с Мамоновым заперлись в кабинете, вышли навеселе, за углом к ним в машину села Ивашина…»

    Опять досье для доносов! В отличие от сына Золотов-старший не разбра­сывался: выдернутые из жизни факты и фактики выстраивались целенаправ­ленно и били в одну точку. Ну и семейка!

    — На каком основании забираете мои документы? — сипло выдавил Золо­тов-старший. — Это записи о непорядках в нашем учреждении, перечень зло­употреблений некоторых должностных лиц. Разве советский человек должен мириться с подобными явлениями? Или вы не одобряете гражданской актив­ности простых тружеников?

    — Активность мы одобряем и очень приветствуем, — я качнул на ладони увесистый гроссбух. — А потому тщательно изучим ваши записи и примем нужные меры.

    Я сложил в портфель изъятые вещи, взял изготовленный Петром под дик­товку протокол.

    — А если оснований для вмешательства прокуратуры не окажется, напра­вим ваш труд в коллектив…

    У Золотова обмякло лицо, и он безвольно опустился на стул.

    — Потому что накопление недостатков вовсе не признак гражданской ак­тивности. Их надо выносить на обсуждение общественности, давать оценку и устранять. Так?

    Я поймал себя на мысли, что перенял нравоучительные интонации проку­рора.

    Золотов ничего не ответил. Подписывать протокол он не стал, по моей просьбе это сделала супруга, покосившись предварительно на главу семьи и не получив явно выраженного запрета.

    В гулком опрятном подъезде молчавший до сих пор участковый обрел дар речи:

    — Ну и динозавр на моей территории живет! Я сюда и не заходил никогда — профессорский дом, ни жалоб, ни заявлений. Да и боязно как-то ученых беспокоить… — Он смущенно улыбнулся и, очевидно, чтобы скрыть смуще­ние, спросил: — Этот на ученого не похож… Небось сынок? — И ответил сам себе: — Наверняка! Такие всю жизнь в детках ходят, папашиным автори­тетом живут… Надо записать: Золотов, квартира пятьдесят два. — Он по­лез было в планшетку, но тут же одумался. — Какой толк — не пьяница, не скандалист. А сутяжниками и кляузниками милиция не занимается.

    Мы прошли по зеленому двору, искореженному свежевырытой траншеей, че­рез высокую арку вышли на оживленную улицу.

    Справа, у булочной, стоял мощный зеленый «Урал» с коляской.

    — Могу подбросить до отдела, — предложил участковый.

    Как раз кстати. Дав практикантам задание изучить изъятые «досье» и выбрать факты, представляющие интерес для следствия, я первый раз в жиз­ни прокатился по центральной улице города в коляске милицейского мото­цикла.

    В райотделе царило дневное затишье, особенно ощущаемое в дежурной части. На стуле у входа сидел один-единственный человек — ресторанный спутник Золотова.

    — Добрый день, Эдик!

    Он поднял голову.

    — Так это вы на меня опера натравили? А чего я такого сделал?

    — Пойдем, поговорим, — я пригласил его в комнату для допросов — кро­хотный, с голыми стенами и зарешеченным матовым окном кабинетик: стол, два стула и телефон.

    — Для начала познакомимся, а потом вы расскажете о себе, — я предста­вился.

    — Гришаков, — буркнул Эдик.

    Из путаного и туманного рассказа, который приходилось многократно уточнять, можно было понять, что Гришаков всю жизнь работал в торговле, выдвинулся до замдиректора магазина, тут Золотов не соврал, но потом пал жертвой интриг, уволился и последние полгода «временно не работает», су­ществуя на скромные сбережения и добиваясь восстановления справедливос­ти.

    — Вы знаете, где ваш друг Золотев? — мягко поинтересовался я.

    Гришаков напряженно улыбнулся.

    — Не знаю. И почему сразу «друг»? Мало ли у меня знакомых?

    — Он здесь, рядом, — я постучал ручкой по стене. — В комнате для за­держанных.

    — А я при чем? Чего ко мне пристали? — почти выкрикнул Эдик.

    — Потому что вы могли оказаться на его месте.

    — За что? Объясните, что я сделал!

    Нервы у него были не в порядке. Судя по красным прожилкам на носу, темным мешкам под глазами и дрожащим пальцам, причиной тому являлось за­пойное пьянство.

    — В ресторане я вас не узнал, — не обращая внимания на истерические вопросы, продолжал я. — Хотя и тогда голос показался знакомым.

    — А вы чего, меня раньше видели или слышали?

    — И видел, и слышал. На даче. По телефону с вами говорил, потом в ок­но смотрел, как идете со станции. Но так и не дождался. Куда делись-то? Мы и вокруг все осмотрели.

    — Хочу иду, хочу не иду, — растерянно буркнул он.

    — Кстати, та вещь, за которой вас посылали, и послужила основанием к задержанию Золотова.

    Гришаков дернулся на стуле.

    — Не знаю, что за вещь! Мое дело маленькое — Золотев сказал: вынь нижний ящик стола, за ним зеленый пакет колбаской, принесешь — получишь червонец… И все! Не в чужой дом лезть. Он сказал, все проверит, дож­дется звонка, потом уйдет. Вот гад! А сам следователя на телефон поса­дил.

    Да, мой визит на дачу основательно спутал карты Золотову.

    — К чему такие предосторожности, звонки, проверки? Почему сам Золотов не вынес из собственного дома свою вещь?

    Растопыренной пятерней Гришаков провел по волосам.

    — Ясно, почему, раз его за это посадили! Только тогда я этого не знал, так бы и залетел! — Он зло скрипнул зубами. — Любит чужими рука­ми… Ему мы все «негры», мальчики на побегушках. Пусть за свое сам си­дит!

    — Петренко тоже был мальчиком на побегушках? — стараясь сохранить безразличность тона, спросил я.

    — А то! Золото старался дружбу с иностранцами завести: туда — металл, оттуда — шмотки, аппаратуру, валюту. Перевозчик понадобился, вот и стал морячка приручать. — Гришаков осекся. — Только это не для протокола, все равно не подпишу.

    — Ваше право. Но подписать обязательство о трудоустройстве придется. И в ближайшее время приступить к работе. Иначе будем привлекать за туне­ядство. Ясно?

    — Да уж тут за вами не заржавеет.

    Бывший торговый работник уныло уткнулся взглядом в выщербленный пол.

    Когда он ушел, я вызвал Золотова.

    — Это произвол и беззаконие! — начал с порога «адмиральский внук». — Знаете, что с вами будет? Я требую дать мне телефон!

    — Вообще-то задержанным звонить не положено. Но раз вы так настаивае­те…

    Я развернул к нему телефонный аппарат.

    Золотов сорвал трубку, но это была стремительность инерции — вторая рука зависла в воздухе, потом медленно, будто преодолевая сопротивление, опустилась на диск. Охватившая его неуверенность чувствовалась даже в подрагивании набиравшего номер толстого, с обгрызенным ногтем, пальца.

    — Сергей Степанович? Золотов…

    Тон у него был искательно-напряженный, и лицо под взглядом невидимого собеседника приняло откровенно подобострастное выражение.

    — Да вот так и пропал. Неприятности у меня. Травят, преследуют. И насчет несчастного случая, и другое. Знаете же, какие есть ретивые ра­ботнички в наших славных органах…

    Напряженность в голосе исчезала, он выпрямился, перевел дух и загово­рил совсем свободно.

    — Конечно, надо разобраться. До чего дошло — провокацию устроили. Са­мую настоящую провокацию! Золото подбросили, валюту. Да от них и говорю. А как же, — он победоносно глянул в мою сторону. — Следователь Зайцев сидит напротив. Алло, алло!

    Он нервно ударил по рычагу, спешно набрал номер.

    — Сергей Степанович! Разъе… Алло!

    — Попробуйте еще раз, — предложил я. — Может, что-то с линией?

    Но в выпуклых глазах подследственного проступило понимание.

    — Трубку бросает, не хочет говорить, — упавшим голосом пояснил он сам себе.

    — Может, кому другому позвоните?

    — Все одинаковы! — зло выдавил Золотов. — Каждый держится за кресло и трясется за свою шкуру!

    Он обессиленно откинулся на спинку стула, закрыл глаза, просидел так около минуты.

    — Что за беззаконие? Почему меня арестовали? Где санкция прокурора?

    — Санкция будет, — заверил я. — А пока вы задержаны по подозрению в совершении нескольких преступлений. В частности — незаконных валютных операциях, об остальных поговорим позднее. Расскажите, откуда золотые монеты, валюта, как вы собирались их использовать?

    Золотов скривил губы.

    — У меня золото — только фамилия. А если бы и были монеты, использо­вал бы их очень просто: вставил зубы и закатился с хорошей девочкой в круиз по Дунаю, а на валюту развлекался в баре.

    — А изъятые ценности?

    — Подумаешь! Да ваш дружок и подкинул. Он шустрый, этот опер. Теперь понятно, зачем вы ему меня в ресторане показывали!

    Мне стало смешно.

    — Там тысяч на пятьдесят добра. Кто и где может раздобыть такую сумму для вашей компрометации? Прикиньте сами!

    — Не знаю, как вы свои делишки обделываете, — огрызнулся он. — И знать не хочу! На вопросы больше не отвечаю, требую прокурора. Все!

    — Что же, дело хозяйское. — Я заполнил протокол задержания, собрал бумаги и встал. — Мы вернемся к этому разговору. Подумайте, как вести себя, чтобы не выглядеть смешным.

    Из райотдела я зашел домой пообедать, затем вернулся в прокуратуру, доложил Белову результаты работы.

    — Развели аферистов, — недовольно бурчал прокурор, будто именно я за­нимался столь неблаговидным делом. — Маскируются под порядочных, вводят в заблуждение честных людей! Мне уже звонили некоторые товарищи, к кото­рым этот проходимец втерся в доверие. Вы должны критически подходить к его показаниям, — шеф многозначительно постучал по столу ребром металли­ческой линейки. — Он может умышленно опорочить тех, кого обманул…

    — Сами обманывались! Небось на даче гулеванили, в баньке парились, а теперь в кусты?

    Белов нахмурился.

    — У него же на лбу не написано, что он? фохвост!

    — А по-моему, как раз написано, и крупными буквами. Для тех, кто хо­чет прочесть.

    Мы с шефом опять не сошлись во мнениях. В последнее время это случа­лось все чаще. Пожалуй, у меня два пути: стать внутренним оппозиционе­ром, как Лагин, или уходить. В другой район, в городскую, а может, вер­нуться к мысли об аспирантуре?

    В моем кабинете Лагин беседовал с практикантами. На коленях у него лежала знакомая книжка в яркой обложке.

    — …не советчик, прочел, чтоб дежурство скоротать. И вообще не люблю фантастику.

    — Да при чем здесь фантастика? — горячился Валек. — Это форма, а суть вполне реальна!

    — Глупости. Выдумка — она выдумка и есть, — изрек Петр.

    Валек повернулся ко мне.

    — Давайте спросим Юрия Владимировича, он тоже читал.

    — О чем спор?

    — О псевдосах, — буднично, будто разговоры о кошмарных обитателях вы­мышленной планеты велись в прокуратуре каждый день, ответил Лагин. — Ва­ля считает, что наши подследственные и есть псевдосы.

    — Не все, — уточнил Валек. — Хулиганы, грабители, блатата всякая не в счет — их за версту видно, с ними все ясно. А вот замаскированная сво­лочь, чистенькие оборотни — куда опасней! Не только обворовывает нас — души высасывает, уродует людей, калечит…

    — Преувеличиваешь, — снисходительно отмахнулся Петр. Лагин слушал внимательно, я видел, что Валек его заинтересовал.

    — Скорей преуменьшаю! Сколько пацанов завидует барменам, кладовщикам, закройщикам! Не летчиками мечтают стать, не космонавтами, там учиться долго надо, математику проклятую осиливать, мозги напрягать и вообще — риск, перегрузки… А здесь — раз, и в дамках!

    — Хочешь сказать, что раньше кумиром был летчик-испытатель, а теперь — жирный торгаш в красной «Ладе»? — хитро прищурился Лагин.

    — Именно так! А что, не правда?

    — Но не для всех же, — Петр говорил как умудренный родитель с глупым несмышленышем.

    — Даже если для одного! Значит, его и высосал псевдос! Про что книж­ка? Космические приключения? Черта с два! Рыжее солнце, бластеры, блоки­рующие спутники — это антураж, условность. Главное — псевдосы среди лю­дей! И неважно где — на далекой планете или на Земле. Если хотите, Леда и есть Земля!

    — Ну ты загнул! — Петр засмеялся.

    — Может, и так, — серьезно сказал Лагин. — У меня было дело: научный руководитель довел аспиранта до самоубийства, присвоил идеи, женился на его невесте.

    — Сколько ему дали? — перестал веселиться Петр.

    — Наказание неотвратимо? Только никакого преступления я не доказал, слишком тонкие материи пришлось хватать грубыми юридическими щипцами. Получил он выговор «за неэтичное поведение», через пару лет защитил док­торскую, развелся, опять женился.

    Потом был в центре институтской склоки — группа на группу, анонимки, комиссии. Студентки жаловались: «неэтично» ведет себя профессор: доста­ет, домогается.

    — И чем кончилось? — не утерпел Валек.

    — Проводили с почетом на заслуженный отдых, — Лагин качнул пышной се­дой шевелюрой.

    — Вот, пожалуйста! — приглушил вырвавшееся ругательство Валек. — Про то я и толкую! Получается, псевдосы неуязвимы? Эта, например, семейка, — он ткнул в лежащие рядом зеленую тетрадь и амбарную книгу. — Копили ма­териал для доносов на знакомых, может, пописывали втихую анонимки, млад­ший следователя грязью облил, а с виду — обычные люди. Что мы можем сде­лать таким? Попробуй их разгадай.

    — Элементарно, — пренебрежительно хмыкнул Лагин. — Птицу видно по по­лету!

    — Чего ж ваш профессор остался безнаказанным? — съехидничал Валек.

    — Это другой вопрос! — Лагин резко наклонился вперед. — Я спросил у декана: почему не дадите принципиальной оценки? А он мнется: раз следст­вием вина не доказана… Мы-то что можем сделать? Да отторгнуть негодяя, не общаться с ним, руки не подавать — испокон веку известно, как обхо­диться с проходимцами! Он взгляд отводит: сейчас так не принято…

    Не штука — отличить, нужно желание — отличать! А оно, вишь, «не при­нято»! Вот и жируют расхитители в открытую, никто не спрашивает: на ка­кие деньги, подлец ты этакий? Ждут. Когда арестуем, конфискуем, осудим — тогда прозреют!

    — Ну а как распознать тех же золотовых и им подобных? — настаивал на своем Валек. — Тысячными тратами не выделяются, смердят потихоньку…

    — Вот по запаху и распознавай, — поддержал я Ладно — давая ему время успокоиться. Сердчишко у Юрия Львовича барахлило, и нервничать лишний раз ему совершенно ни к чему.

    — Манеры, речь, запросы, интеллект, круг общения… Десять минут с человеком поговори — и он весь как на ладони. Поэтому и сбиваются в стаи. И выкобениваются друг перед другом: я книжку достал про интриги французского двора, а я попал на закрытый просмотр, а я с писателями на охоту ходил… Вот, мол, какие мы умные да способные, а что аттестат в тройках да в каждом слове ошибку делаем — ерунда, с оценок не пить, не есть, не развлекаться, пусть отличники себе глаза портят да язву нажива­ют, а мы ничуть не хуже! Только карлик и на ходулях — карлик!

    Наблюдая за мной, Лагин успокоился и улыбнулся, как бы подтрунивая над собственной горячностью.

    — Если бы кучковались в своем стаде — полбеды. Но им надо с нор­мальными людьми перемешаться, чтобы не бросаться в глаза, внимания не привлекать, да и для самомнения… Чего только не придумывают! — Юрий Львович улыбнулся шире, с обычным сарказмом. — Один завмаг держал в ка­бинете портрет Дзержинского. Спросят — объясняет: я, мол, старый чекист, двадцать лет в органах, вышел в отставку, послали на укрепление торгов­ли… Врал, конечно. Но действовало. На недовольных покупателей, общест­венных контролеров, корреспондентов. Даже на молодых сотрудников ОБХСС! — Лагин подмигнул мне. — Старый стал, болтливый, завожусь с пол-оборота. Но это я для них, — он кивнул практикантам. — Помните, заманивает такая нечисть нормальных людей в свою стаю. Лестно им с актерами знаться, пи­сателями, журналистами, а особенно с нашим братом. Ничего не пожалеют: улыбаться будут, приятные слова говорить, услуги оказывать, дефицит предлагать… Психологи великие: слабости отыскивают, пристрастия и иг­рают на них умело!

    Лагин снова стал серьезным, даже мрачным.

    — А палка копченой колбасы из-под прилавка, даже за свою цену — это первый крохотный шажочек… Второй, третий, все безобидно, а оказывается — повязан накрепко! — Юрий Львович встал. — Заболтался, пойду работать. А вы, ребятки, имейте в виду: собрались заниматься следствием — думайте, чьими услугами пользоваться, с кем дружбу водить, к кому в гости ходить. — Фраза прозвучала слишком официально, и Лагин смягчил ее шуткой: — А то ваш наставник, Юрий Владимирович, повеселился в одном зале с Золотовым, а потом неделю оправдывался да отписывался!

    …Когда через несколько дней я вызвал на допрос Золотова, он тоже начал с ресторанных воспоминаний.

    — Нехорошо, гражданин Зайцев! Вместе пьем, гуляем, а потом вы меня в клетку… Как на это посмотрит начальство?

    Бравада объяснялась просто: он смирился с новым положением, продумал линию поведения и держался как человек, которому нечего терять.

    — А вы черкните для памяти, при случае и просигнализируете. Письмен­ные принадлежности имеются, времени много, прокурору писать разрешается. Правда, тетрадочку вашу я изъял, придется завести другую.

    Золотев на миг запнулся.

    — Давайте ближе к делу!

    — Пожалуйста, — я положил на стол обрезок плотной зеленой ткани. — Обнаружен у вас дома. Марочникова шила из нее некие предметы. Один пред­мет вы принесли Петренко, квартирная хозяйка подтвердила это на очной ставке. Второй, начиненный золотом и валютой, изъяли у вас работники ми­лиции.

    Рядом с зеленым лоскутом я выложил хитроумные чехольчики с кнопками, застежками, тесемками — пустой и наполненный.

    — Цепочка доказательств опровергает объяснения о «провокации». Воп­рос: откуда у вас ценности?

    — Объясняю: нашел. Возвращался из города на дачу, под кустом — газет­ный сверток. Принес, развернул. Как честный человек решил сдать властям. Для большей сохранности упаковал в этот чудесный мешочек. Утром увидел в лесу каких-то людей, подумал — грабители, попытался спрятать ценности в дупло. Оказалось, советская милиция. Извините, ошибся. Прошу официально зарегистрировать находку и выплатить мне причитающееся по закону вознаг­раждение. Ясно?

    Золотев издевательски ухмыльнулся.

    — Не вполне. Есть некоторые неувязки. Их придется прояснить с помощью Шахназарова и Гришакова.

    Будто жесткая губка прошла по лицу подследственного, стирая не только ухмылку, но и естественный цвет кожи: передо мной застыла безжизненная гипсовая маска.

    — Выяснив происхождение ценностей, мы должны будем объяснить, для че­го изготовлялись из специальной ткани эти… как бы их лучше назвать? — Я похлопал по зеленым чехольчикам. — Контейнеры для контрабанды!

    Золотов заметно вздрогнул.

    — Кстати, сколько у вас было по физике? Эта ткань от металлоискателя не защищает, не стоило и стараться. Вообще, извините, у вас детские представления о государственной границе!

    — Пьете вино из моего бара, — голос у него был хриплым и напряженным. — Да еще нахваливаете.

    — То есть?

    — Принимаете догадки за факты. Я запомнил вашу метафору.

    — Почему же догадки? — Я вытащил из портфеля журнал, открытый на нуж­ной странице. — Вот пожалуйста: «Граница на замке», репортаж с таможни. И фотографии тайников, всевозможных контейнеров. Сравните этот снимок с вашими изделиями — один к одному.

    Золотов молчал.

    — Разматываем цепочку далее, к моряку загранплавания Петренко, кото­рого вы усиленно обхаживали последнее время, которому принесли контейнер для контрабанды и который убит на вашей даче. Не слишком ли много совпа­дений?

    — М-м… Мало ли какие бывают совпадения, — с трудом выдавил он.

    — Есть и факты. Вершикова рассказала, как вы старались прибрать к ру­кам Петренко, как знакомили его с иностранцем, как просили взять на себя убийство. Следственный эксперимент ее первоначальные показания не подт­вердил. Судмедэксперт отметил необычную силу и технику удара. Фехто­вальщик вполне может его нанести. О ваших занятиях спортом я говорил с Григорьевым. Это еще не все, но попробуйте опровергнуть хоть что-нибудь.

    — Н… не об… за… н. В… ввы… док… вайте.

    Речь у Золотова стала почти нечленораздельной.

    — Хотите воды?

    Он кивнул.

    Я набрал две цифры на разболтанном диске черного, образца пятидесятых годов аппарата, привыкший ничему не удивляться старшина принес алюминие­вую кружку. Золотов, давясь и обливаясь, выпил воду.

    — Значит, кругом обложили? — ощерился он. — И Григорьева отыскали!

    — Не только Григорьева. Следствие — это серьезно. Особенно по таким преступлениям. Допрошены ваши учителя.

    — И Фаина? — зло перебил Золотов. — Представляю, что она наболтала. Хоть сразу к стенке!

    — Как раз нет. Ваши бывшие товарищи, соученики, отзывались более рез­ко. И ваша приятельница… — Золотов весь подобрался. — Валентина Хох­ло…

    — Какого черта! — Золотов вскочил. — Может, вскроете мне череп и ста­нете копаться в мозге?

    — Сесть! — резко приказал я, и подследственный медленно опустился на потертый табурет.

    — Собираете всякое, чтобы меня обмазать, — Золотов говорил спокойно, своим обычным тоном, но я уже представлял, какое у него было лицо в мо­мент смертельного выпада. — Даже эту дрянь спросили! Да если хотите, из-за нее у меня жизнь сломалась! Застрелиться хотел! Утащил Марголина с тренировки, лег на землю в лесочке возле дачи и сунул в рот дуло. Зади­раю повыше, как в книжке читал, чтобы не искалечиться, а наверняка мозги вышибить. Мушка высокая, небо царапает, не пускает, масло горькое, про­тивное, короче, вырвало меня, валяюсь в блевотине с разбитой мордой.

    Голос Золотова прервался. Сейчас он искренне верил, что именно так все и было, а перевернутый мусорный контейнер, затхлые отходы под рука­ми, узкий собачий лаз, скользкая финка в одеревеневшей руке — это кошмар из чужой жизни, страшный сон, неведомо как затесавшийся в сознание.

    — Значит, все на меня! И валютчик я, и контрабандист, и убийца! Мне и говорить ничего не надо, вам уже все ясно, все расписано.

    — Внешняя картина действительно ясна. А вот мотив. Из-за чего вы его убили? — Этот вопрос действительно занимал меня больше всего. — Неужели потому, что Петренко отказался участвовать в контрабанде?

    Золотев провел рукой по лицу.

    — Вас послушать — все хорошие, один я плохой. Несчастный случай вы­шел, понимаете, несчастный случай!

    Он откинулся назад, прислонившись к холодной грязно-серой стене, и закрыл глаза. Из-за чего?

    Федун раздражал независимостью, ослиным упрямством, нежеланием приз­навать его, Валерия Федоровича, авторитет. Но не из-за этого же? Не надо было брать морячка на дачу…

    В конце вечеринки, когда свет стал мягким, расстояния неопределенны­ми, очертания предметов зыбкими, а тело легким и сильным, девочки разош­лись по спальням, он учил эту дубину уму-разуму, вместо признательности натыкался на колкости и насмешки и допивал, не чувствуя вкуса, остатки спиртного, а поток сознания бежал по причудливому, с неожиданными пово­ротами руслу.

    Тезка папахена. Тот, сволочь, мало издевался в детстве, надо же при­думать — «эвакуатор», правдоподобно до жути, и сам-то без дела полный ноль, даже машину купить не может, как собирался, гараж впустую простаи­вает, а этот осел от верного дела нос воротит да умничает, фуфлыжник, а что делать с фуфлыжниками, известно, где та железка, дохлая рыбка, узна­ешь, как из параши жрут, чего он там молотит?

    — А если надумаю, то зачем мне с тобой связываться? Или сам не справ­люсь? Навар больше, а риска меньше. И обойдется дешевле: не будешь кровь сосать да душить в своей паутине!

    Не показалось, действительно фраер позорный его обзывает, а вот в морду, нет, уклонился и сам, по щеке! На кого руку поднял, кранты, сле­дом прет, ага, на ковре, раз — она, рыбка снулая, тусклая, как фиксы Ер­молаевы, только сидит ловчее, отскочит, но пусть опасается — раз! Не отскочил, повалился, крови нет, притворяется? Рукоятку вытереть, вста­вай, хватит! Умыться, все пройдет, лента отмотается обратно, как тогда. А-а-а-а-а!

    Золотов вернулся в следственный кабинет ИВС.

    — Не из-за чего мне было его убивать. Несчастный случай! — механичес­ки повторял он.

    Я дописывал протокол.

    Золотов попросил сигарету, затянулся, без обычного форса выпустил дым.

    — Не повезло.

    — Кому? — не понял я.

    — Мне… — Он стряхнул пепел на пол. — Кому же еще? Люди живут в свое удовольствие — и ничего.

    — Что за люди?

    — Да мало ли. Скромная завсекцией Крольченко — руки в перстнях, серьги бриллиантовые, дома чешский хрусталь, финские гарнитуры. И все нормально. Потому что умеет жить! И везет.

    — Неужели золото на пальцах и финская мебель — показатель настоящей счастливой жизни? Ее главная цель?

    Губы Золотова скривились в презрительной усмешке.

    — Знаю, знаю! Главное — чистая душа и спокойная совесть! А счастливая жизнь — честная работа с самоотдачей до седьмого пота, потом полезные развлечения: лекторий, шахматный павильон, библиотека… Да? — Он сплю­нул прямо на ноги. — Преснятина и серость! Когда я слышу подобные рас­суждения, меня начинает тошнить!

    — Вам не жалко Федора? — неожиданно спросил я.

    Золотов смешался.

    — Чего об этом толковать… Назад-то не вернешь. Живых надо жалеть. — Он тяжело вздохнул и пальцами загасил окурок. — Мне себя жалко: влип как дурак! Потому что с дебилами связался. И не повезло с этим убийством. Я же не такой. Ну покрутиться, деньги сделать. Зачем убивать? И в мыслях никогда… Не повезло! Тот же Гришка-мясник, ворует, аж хребет трещит, и живет припеваючи!

    — До поры!

    — Бросьте! Все на свете до поры. А ему на это наплевать, о будущем не думает, катается как сыр в масле и в ус не дует!

    — Интересно познакомиться с таким счастливцем.

    — Тут я вам не помощник. Знакомьтесь, если достанете. Но вряд ли, ру­ки коротки.

    Я начал злиться.

    — Достанем, Золотов, обязательно достанем! Неужели вы не чувствуете, что происходит вокруг вас? Наступает время ответственности, и мы повы­таскиваем за шиворот всякую нечисть из щелей и темных углов, как бы она ни хоронилась! И Гришку вашего извлечем на свет Божий, и Крольченко, а когда такая публика оказывается на виду у всех, то быстро скисает, теря­ет радость от воровской жизни и завидует тем, у кого чистая душа и спо­койная совесть, хотя вы говорили об этом с издевкой!

    — Вы-то чему радуетесь? — бесцветным тоном спросил Золотов. — Ну по­садите одного, другого… Зарплату небось не добавят, только хлопот больше.

    — Этого вам не понять.

    — Ну почему же… Чувство долга, удовлетворение результатами труда. Читал. Неужели, правда, бывает такое? И не хочется бросить все к чертям, развеяться, отдохнуть?

    Бывало, мне хотелось разругаться с Беловым, хлопнуть дверью и пожить с недельку на необитаемом острове или вообще написать заявление и уйти на обычную канцелярскую работу с нормированным рабочим днем и обяза­тельными выходными. И иногда я доставал тонкую запыленную папку с над­писью на обложке: «Психолого-юридические аспекты построения следственных версий» — и несколько дней проводил в библиотеке, чтобы, дополнив содер­жимое еще одним листком, вновь уложить папку на дальнюю полку. Такое случалось, когда я сильно уставал, но неизбежно проходило, и снова тяну­ло назад, в водоворот событий.

    Не говорить же об этом Золотову, который сделан из другого теста и совсем по-другому понимает работу, развлечения, по-другому оценивает жизнь. Теперь для него настало время переоценки ценностей. Я нажал кноп­ку вызова конвоира.

    У практикантов был отгул, я заперся в кабинете и, ничего не делая, сидел за пустым столом.

    Внизу галдели дети, ударялись о забор брошенные камни, недовольно кричала воспитательница. Эти звуки действовали успокаивающе, и я попы­тался воспользоваться ими, чтобы изменить настроение.

    Когда распутываешь клубок хитроумных загадок, отыскиваешь замаскиро­ванные следы, расставляешь тактические ловушки, каждая клеточка тела ох­вачена охотничьим азартом: раскрыть, установить, изобличить, доказать. Но вот цель достигнута. И что же?

    В психологическом поединке с Золотовым победил я, хотя он был серьез­ным противником. Но удовлетворение не приходило. Я чувствовал себя уста­лым, измотанным и опустошенным. Скверно на сердце. Так бывает всегда, когда сталкиваешься с изнанкой жизни, глубоко проникаешь в тщательно скрываемые от окружающих тайны, заглядываешь в дальние закоулки темных чужих душ, обнаруживаешь под внешней благопристойностью гнусные и стыд­ные побуждения.

    Я в очередной раз подумал, что следователю плоды его труда не могут приносить радость.

    Позвонил Пшеничкин: Федор Иванович Золотов просит защищать сына. Не входят ли в противоречие интересы Вершиковой и Валерия Золотова?

    — Входят! — коротко ответил я, но для опытного адвоката этого было достаточно.

    — Я так и думал. Что остается у моей подзащитной?

    — Укрывательство убийства, возможно, спекуляция.

    — С учетом изменения ситуации я подам повторное ходатайство об осво­бождении из-под стражи.

    — Подавайте, рассмотрим.

    По внутреннему позвонил Белов.

    — Как дела, почему не докладываете?

    — Нормально.

    — Что означает «нормально»? — раздраженно спросил шеф, недовольный малопочтительным ответом.

    — Золотов признал себя виновным частично. Необходимо провести еще ряд следственных действий. А пока все идет нормально.

    В моем голосе было не меньше раздражения.

    — Имейте в виду, что вы запустили остальную работу. Нельзя концентри­ровать внимание на одном деле. Параллельное расследование всех находя­щихся в производстве…

    Я отставил трубку в сторону, выждал, вовремя сказал в микрофон: «По­нял, приступаю», посидел еще несколько минут и извлек из сейфа дело Рас­садиной.

    Золотов получил десять лет.

    На оперативном совещании я удостоился похвалы прокурора, отметившего, что, несмотря на некоторые ошибки, я правильно понимал его указания и потому добился успеха в расследовании сложного, замаскированного прес­тупления. Я побывал в отпуске, отдохнул и вскоре забыл об этом, потому что появились другие дела, другие подозреваемые, обвиняемые и свидетели, новые переплетения человеческих судеб, в которых предстояло разбираться мне, Юрию Львовичу Лагину, Саше Крылову и бывшему практиканту Вальку, ставшему вначале стажером, а потом оперуполномоченным уголовного розыс­ка. Насчет Петра мой прогноз не оправдался — он поступил в аспирантуру и частенько заходит ко мне за практическим материалом.

    И лишь фотография кортика капитана первого ранга Золотова, которую кто-то из ребят засунул под стекло на столе, напоминает время от времени о драме, происшедшей в узком кругу обитателей баркентины «Кейф».

    Изд. МОСКВА, «ЭКСМО-ПРЕСС», 1998 г.
    OCR Палек & Alligator, 1998 г.

    Подготовлено для публикации в интернете © Илья Тихомиров, последние изменения: 3/III–MMVI