Особые литературные тексты

Данил Корецкий

  • Оперативный псевдоним
  • Подставная фигура
  • Оперативный псевдоним–2
  • Трилогия

  • 1. Пешка в большой игре
  • 2. Акция прикрытия
  • 3. Основная операция
  • Дилогия

  • 1. Расписной
  • 2. Татуированная кожа
  • Повести

  • Ведётся розыск
  • Вопреки закону 
  • Задержание
  • Привести в исполнение
  • Принцип карате
  • Свой круг
  • Секретные поручения
  • Смягчающие обстоятельства
  • Вопреки закону

    Данил Корецкий

     

    Глава первая

    Центральный райотдел находился на шумном проспекте, упиравшемся в мост через Дон, за которым начиналась южная трасса: Краснодар, Черное море и кавказские республики, а потом — Закавказье… Когда-то Коренев проехал с приятелями от Тиходонска до Баку, и воспоминания о том отпуске были самыми приятными. Сейчас на этом маршруте они схлопотали бы по пу­ле.

    Сегодня поездка предстояла недальняя: по мосту на тот берег, но вари­ант с пулей был не менее вероятным. И цела ли его квартира? Лис ночевал у Натахи и был готов услышать от дежурного, что его собственную хату спалили или разнесли гранатой.

    Но он сдержал себя и в дежурку не пошел, а зашел во двор РОВД, в глу­бине которого располагался изолятор временного содержания, ранее назы­вавшийся более откровенно — КПЗ.

    Пройдя через стальную калитку в высокой каменной стене, Коренев мино­вал тесный, оплетенный сверху «колючкой» двор и погрузился в мрачный, провонявший и затхлый мир неволи.

    — Интересовался кто-нибудь Сихно, который числился за мной? — спросил он у пожилого дежурного с усталым измочаленным лицом.

    Тот ответил.

    — Ясно! — Под тусклым взглядом невыразительных глаз человека, провед­шего восемь лет — треть службы — за решеткой, Коренев покинул изолятор и направился в дежурку райотдела.

    Гремя ведрами, мелкие хулиганы мыли полы, краснолицый Челков дописы­вал суточную сводку.

    — Где ты был? — вскинулся дежурный, увидев Лиса. — Телефон молчит, послал помощника — дома никого…

    «Значит, не взорвали», — мелькнула мысль. А вслух Лис спросил:

    — С чего переполох-то? — Голос был убедительно обыденным.

    — Ты протокол задержания выписывал? — раздраженно напирал Челков. — А где человек? В ИВС-то никто от тебя не поступил!

    Похоже, фамилии Сихно он не знал, значит, интерес не личный, служеб­ный, а кто дергает за ниточку?

    — Человек — где надо. Давай машину, сейчас на выводку повезем.

    — Зайди к Савушкину, он с шести утра здесь. Раз пять тебя спрашивал!

    Опять ясно!

    Поднимаясь на второй этаж, Лис взглянул на часы. Восемь тридцать.

    Савушкин — высокий плотный мужик с чуть выпуклыми бычьими глазами ­сидел, зарывшись в бумаги с красными полосками наискось и грифом «Совер­шенно секретно» в правом верхнем углу.

    — Куда ты дел задержанного Сихно? — Рокочущий бас внушал страх и от­петым уркам.

    — »Соседи» попросили к ним определить. У них какой-то свой интерес имеется, — выдал Коренев хорошо продуманную «заготовку». Голос был поп­режнему обыденно равнодушным. Если замнач вознамерился вытащить ублюдка из камеры, то сейчас наверняка задумается. Да и «волна» пойдет: Комитет, Комитет… До сих пор Конторы опасаются. Вот и пусть раздумывают…

    — А они нам что, указ? — раздраженно спросил Савушкин. — Им надо, пусть сами и задерживают!

    Еще три года назад он бы так не сказал.

    Коренев пожал плечами.

    — Тут уже телефоны оборвали: спортсмен, не судимый, за что забрали… — откровенно объяснил начальнику УР первый замнач РОВД. В выпуклых гла­зах краснели прожилки, словно отражались красные полосы сверхсекретных документов. Немудрено. Звонить могли только ночью. А ночью беспокоят лишь друзья и близкие люди.

    — Что думаешь делать? — Савушкин словно прочел мысли Лиса, потому что резко оборвал доверительный тон.

    — Повезу на выводку.

    В кабинете повисла долгая пауза. Что бы ни собирался сделать Савушкин по делу Сихно, сейчас он был связан по рукам и ногам. Раз дело на конт­роле у безопасности, раз фигурант признался и осталось только закрепить это признание… Обстановка для любого вмешательства крайне неблагопри­ятна.

    — Ну-ну… — неопределенно прогудел Савушкин. — Смотри, не облажайся, тут вполне можно голову сломать. — И, поняв двусмысленность угрозы, пос­пешно добавил: — Прокурор-то не дремлет…

    Глава вторая

    В «УАЗе» было душно, воняло бензином и табачным дымом. Сихно курил одну за другой, неловко держа сигарету двумя руками: запястья у него бы­ли скованы наручниками. Бобовкин предупредительно забирал окурок, выки­дывал в окно и, несмотря на прижимистость, тут же раскрывал пачку «Мальборо», дружески щелкал зажигалкой. Он знал, что, когда отрабатывае­мый объект в «расколе», его надо «гладить». Кнут и пряник — вот основные инструменты всех раскрытии. А экспертизы, психология, интуиция сыщика ­фуфель для непосвященных. Они-то тоже играют роль, но не главную, они бы ни писали искренние в своем прекраснодушии журналисты.

    Ну какая экспертиза установит сейчас, скольких баб замочил этот пес да куда он их спрятал? И от психологии тут помощи с гулькин хрен. А ин­туицию к делу не пришьешь и обвинительного приговора на ней не постро­ишь. Да что приговора — санкции на арест не получишь! Надо, чтобы он, падла, ответил: когда, почему, чем, куда дел, с кем делал да кто зна­ет… Да чтоб показал трупы, орудия, вещдоки. Тогда и эксперты развер­нутся, и следователь свои психологические штучки-дрючки применит, и по­катится дело по наезженной дорожке в суд. А про те, самые первые, вопро­сы все вроде как и забудут. Ну задал их опер — большое дело!

    Эти главные вопросы Коренев задавал вчера, поздним вечером. И сумел сделать это настолько убедительно, что Сихно ответил. Лопнул, как гово­рится, до самой жопы. Сейчас покажет все на месте, задокументируем вы­водку — и все! Уголовный розыск свое дело сделал, раскрытие дал, теперь ваше дело, товарищи следователи, прокуроры, судьи, адвокатишки всякие. Сумеете, не сумеете свою игру сыграть — как получится. А мы свое срабо­тали.

    Собственно, сработал один Коренев, а Бобовкин сейчас просто примазы­вается. И то удивительно — обычно ему все раскрытия пофигу. Другой бы и года в розыске не удержался, а этот — до старшего опера дослужился, ма­йора получил, шли они с Кореневым ноздря в ноздрю, хотя показатели были разными: Коренев Крота взял, а Бобовкин — дом поставил себе и Савушкину, Коренев цепь серийных убийств «Черные колготки» раскрыл, а Бобовкин пол­ковнику Пастушенко новую «Волгу» достал, Коренев группу «врачей» снял, а Бобовкин Симакову свадьбу дочери «обеспечил». И неизвестно, какие пока­затели оказались весомее: когда должность начальника розыска освободи­лась, их кандидатуры на равных рассматривались. Но разница уж слишком в глаза бросалась, скандальное решение никто взять на себя не захотел, по­тому и выдвинули Коренева. А Бобовкину Пастушенко после охоты, когда жа­рили свежатинку на костре, под водочку, сказал: «Ты не обижайся, но ина­че нас бы никто не понял. Дружба дружбой, на поддержку всегда рассчиты­вай, но по работе тебе надо очки набирать».

    Кореневу разговор передали почти дословно, в лицах, агентурнист он был хороший и умел свои щупальца в самые узкие компании запускать.

    Пастушенко веско сказал, вроде как с отеческой суровостью, и Бобовкин мигом хмурость с лица убрал, разлил всем сноровисто, мяса дымящегося притащил и почтительнейше тост предложил: мол, не в чинах и должностях дело, главное — отношения человеческие, за которые он всем присутствую­щим и благодарен. Такое смирение понравилось, старшие одобрили, выпили, и все — неловкость вроде как исчезла. А в конце Симакин Бобовкина обнял и пробубнил прямо в ухо: «Ты своего часа еще дождешься. Мы о тебе пом­ним. Правильно полковник сказал: набирай очки!»

    Вот он и набирает. Сам вызвался ехать, хотя Коренев хотел Ерохина взять, и «гладит» всю дорогу подозреваемого, сигареты дорогие переводит. И, кстати, войдет в раскрытие. Все войдут: и эксперт с видеокамерой, и понятые — студенты с юрфака, и милиционер-шофер. Все будут рассказывать: как же, я это дело и раскрывал…

    Коренев отвлекся от происходящего в машине, и его мысли приняли дру­гое направление.

    Глава третья

    Вышел он на это дело случайно. Впрочем, почти все раскрытия случайны, задача профессионала эту случайность подготовить. А для этого надо топ­тать ногами землю, пожимать множество рук, в том числе и давно не мытых, пить водку на конспиративных квартирах, в гостиничных номерах, захлам­ленных подсобках, притонах и других самых неожиданных и малоподходящих для этого местах. Надо без конца сдаивать информацию, сортировать, на­капливать сведения, казалось бы, совершенно далекие от интересов уголов­ного розыска.

    Помирился Колька Крюк с Нинкой из мебельного? Какое до этого дело ми­лиции, тем более что Крюк уже год как мотает десятку строгого! Вроде бы так, и непонятно, зачем начальнику УР копаться в личных проблемах реци­дивиста, надолго сгинувшего с горизонта. Но вот Колька ушел в побег, да при этом замочил конвоира, да забрал автомат. И Нинка уже не просто ша­лавистая бабенка с крашенными перекисью волосами, а связь разыскиваемо­го! И сейчас к ней уже не подъедешь: насторожилась, замкнулась, не то что опера — старого приятеля на пушечный выстрел не подпустит, ни крупи­цы информации из-под нее не получишь! А Лису ничего и не надо — он и так что надо знает. Поставил засаду на Природной, 17, у Нинки — ной матери, и взял Крюка без особых затей.

    Блатные не только друг другу клички дают — и ментам навешивают. Поче­му Лис? Может, обликом похож? Вряд ли… Сто семьдесят семь, сухой, жи­листый, прическа короткая, чтоб за волосы нельзя было ухватить, брюнет с заметной сединой, хотя вроде рано еще для тридцати пяти… Нос и вправду лисий — длинный, тонкий, хрящеватый, будто вынюхивающий мышиный след. И ведь действительно вынюхивает, не мышей, правда, зверей покрупней и поо­пасней обычных. Здесь хитрость нужна, осторожность, чувство опасности обостренное. Может, поэтому и Лис.

    Коренев в Тиходонске родился и всю жизнь прожил в центре — на Богатя­новке. Пай-мальчиком никогда не был: учился прилично, школу не пропус­кал, но лет с пятнадцати тянул с пацанами в Клиническом сквере пиво пря­мо из горлышка, которое предварительно припасенной солью обмазывалось ­мода такая была. С кильдюмскими ходил драться, кастеты в гипсовой форме отливал, попался бы — спецучилище или колония обеспечены, времена тогда суровые были, нынешним не чета, когда все можно. Сейчас многие друзья детства по второй-третьей ходке срока мотают, кто-то уже откинулся, при встрече руку придерживают: вдруг не захочет гражданин начальник с зеком ручкаться…

    Но Лис всегда с корешами здоровается, про жизнь разговаривает, детство вспоминает. И они отмякают, оживляются: «А Крыса-то пятнадцать разматывает, особо опасным признали» — и головами качают с осуждением. Игорь Кривсанов — сосед, пожалуй, самый близкий школьный товарищ. Нор­мальный парень, да и все вроде были нормальные.

    Жили они тогда на Нижне-Бульварной, тянувшейся по-над Доном дряхлыми домишками частного сектора — полусараями, и почти все мужики здесь, да и некоторые бабы имели судимость, и это тоже считалось нормальным. И все пацаны, достигая возраста, УХОДИЛИ в зону, только он, Коренев, да Сереж­ка Сисякин выскочили — тот мединститут окончил, врачом работает. «Лепи­лой, — как сказал Валерка Добриков, щеря наросшие один на другой зубы. ­А ты вот в уголовке… Разошлись наши дорожки…»

    Коренев подумал, что дорожки у них с самого начала были разными. Ког­да по уличной моде все наколки кололи, и он себе перстень с крестом сде­лал. Но ему такую баню дома устроили, что больше и мыслей татуироваться не было. А у Крысы все сидели: и отец, и мать, и старший брательник. По­тому он беспрепятственно сначала руки расписал, потом грудь, ягодицы. И вина-водки Коренев в те годы не любил. А Крыса с Кривозубым пиво быстро проскочили и стали креплягу стаканами засаживать. Бухие любили приключе­ния искать: «Аида на Державинский фраерам морды бить!» — «Да вы что, му­дилы, а если вам морды понабивать от не хер делать?» Ему с ними неинте­ресно, им с ним делать нечего. Палатку грабить его уже не позвали.

    В семнадцать Кривсанов и Добриков ушли в зону, вскоре Коренев приз­вался в армию. А дембельнулся, его стали в милицию агитировать, золотые горы сулили: учебу, офицерские погоны, квартиру. Хамов и блатоту всякую не терпел, а потому и согласился охотно. Вместо золотых гор он получил возможность таскать пьяных, сворачивать в бараний рог хулиганов, вести нудные разборки с бытовыми правонарушителями. Три года отпахал в пат­рульно-постовой службе, поступил на заочное отделение «Вышки», на втором курсе действительно получил офицерскую звездочку и одиннадцать лет прот­рубил в розыске.

    Жизнь менялась, менялась и работа. Раньше из-за пропавшего пистолета ставили на уши всю область, теперь в газетах буднично сообщалось о кра­жах и захватах стволов, а суточные сводки наполнились небывалыми фактами автоматно-гранатометных расстрелов. Раньше авторитет блатного определял­ся громкостью сделанных «дел», количеством судимостей, местом в крими­нальной иерархии. Теперь изо всех щелей лезли не нюхавшие лагерной пох­лебки, а оттого особенно наглые молодчики, которые по организованности и дерзости заткнули за пояс традиционные кодланы. В отличие от своих пред­шественников они не прятались и не маскировались, наоборот, завели уни­форму — спортивные костюмы вызывающей расцветки, кожаные куртки, стан­дартную стрижку «под горшок». Опять-таки, в отличие от воров, они плева­ли на законы, ни в грош не ставили милицию. Они вертели сумасшедшими «бабками» и знали, кому и сколько «отстегнуть», чтобы власть не ставила препятствий, а, наоборот, помогала во всех начинаниях.

    Через неделю после того, как Коренев занял должность начальника уго­ловного розыска, к нему в кабинет зашли двое из «новой волны», накачан­ные, уверенные, непривычно доброжелательные. Они предложили дружбу, ус­луги и долю в их бизнесе — сто штук ежемесячно (пока, а там будет больше с учетом инфляции).

    Коренев повел себя неблагодарно и для гостей очень неожиданно. Выдер­нув из плечевой кобуры «макар», он поставил их мордами к стене, вызвал по селектору Ерохина с понятыми и обшарил карманы спортивных штанов и кожаных курток. В одной нашелся автоматический нож, а во второй — «паке­тик с веществом буро-зеленого цвета и запахом конопли», что и было не­медленно задокументировано. Мгновенно потерявших уверенность «гостей» закрыли в камерах, а через два часа взволнованный Бобовкин прибежал уз­навать об их судьбе.

    — Это ошибка, большая ошибка, — повторял он, утратив обычную вальяж­ность. — Они из группировки Шамана, а с ним лучше отношений не пор­тить…

    — А чего он мне сделает? — презрительно спросил Лис, зная, что содер­жание разговора станет известно и Шаману, и многим другим «заинтересо­ванным лицам». — Я любому могу ребра переломать, а надо будет — башку прострелю! На моей территории я хозяин, и «бабками» меня не купишь. — Он немного помолчал. — А этих двоих я заагентурю, пусть Шамана «освещают». Давно пора ему на нары…

    Уголовное дело лопнуло, так и не успев раскрутиться. В ноже оказался неисправным фиксатор клинка, а потому экспертиза не признала его холод­ным оружием. Вещество, похожее на анашу, было названо безобидным порош­ком растительного происхождения. Задержанных приходилось освобождать. Лис сделал это лично. На прощание он поговорил с каждым наедине, потом, обняв за плечи, проводил спортсменов до дверей райотдела и дружески поп­рощался за руку. И хотя беседа носила безобидно-нейтральный характер, а дружеское прощание — явный наигрыш, больше эти люди на Шамана не работа­ли, и у других «авторитетов» доверия к ним не было.

    А Коренев вернулся в кабинет и составил список тех, кто имел доступ к вешдокам, а следовательно, мог сломать нож и подменить наркотик: следо­ватель, эксперт, Бобовкин…

    Больше его подкупить не пытались. Вопрос о новом начальнике УР расс­мотрели «авторитеты» во главе с Шаманом и решили обходиться без его пок­ровительства, а те дела, где «крыша» милиции необходима, переносить в другие районы. Всего в Тиходонске было восемь районов.

    Хотя слово «коррупция» не сходило, с газетных страниц и телевизионных экранов, о подкупе в милицейской среде говорилось мало, да и то шепотом. Дело скрытое, а выступать с голословными обвинениями против мощной и страшненькой системы смельчаков не находилось. Но сами-то сотрудники знали, что к чему: кто честный мент, кто с гнильцой, а кто — купленный с потрохами. Тем более что скрытые дела имели весьма недвусмысленные внеш­ние признаки.

    Много лет назад, в юности, Коренев посмотрел первый и последний в своей жизни новозеландский фильм про тамошнего полицейского Пепе Гереро. Тот быстро бегал, смешно вскидывал коротенькие ножки, смертным боем луп­цевал противников, а особо злостных расстреливал из крупнокалиберного револьвера, пуля которого отбрасывала тело не меньше чем на три метра, выбивая из него сноп кровавых ошметков.

    В перерывах Пепе Гереро произносил страстные монологи о честности и справедливости, со всех сторон обкатывая основной тезис: при нищенской зарплате честный полицейский и должен быть нищим. А если полицейский жи­вет в шикарной вилле и ездит на дорогом лимузине — значит, он куплен преступниками. В подтверждение Пепе разувался и показывал желающим рва­ные носки — символ честности и неподкупности.

    В те годы настоящие полицейские ленты на наш экран не попадали, а Пе­пе Гереро был пропущен, очевидно, во имя идеологических интересов — по­мощи развивающемуся кинематографу или чего-то в этом роде. Наверное, по­тому он и запомнился, как и прямолинейная поучительность, сводящая чест­ность полицейского к рваным носкам.

    За время службы Коренев неоднократно вспоминал носки Пепе Гереро. Зарплату все сотрудники получали одинаковую, двадцать-тридцать рублей разницы в те времена или двадцать-тридцать тысяч в эти годы погоды, ко­нечно, не делали. А жили как будто на разные. Было время, когда «преус­певающие» боялись выделяться из общей массы, маскировались, рассказывали басни про богатую тещу да про внезапное наследство, про умение жен доро­го продавать старые вещи и дешево покупать новые, про постоянные долги, лотерейные выигрыши и прочую туфту.

    Потом пришел новый министр, самый крутой за послевоенные годы, он провел чистку органов под лозунгом борьбы с нечестностью и хозяйственным обрастанием. Прекрасный лозунг, воплощенный в жизнь, как и все предшест­вующие, через жопу, а потому трансформировавшийся в свою противополож­ность: со службы уволили тех, кто случайно подвернулся под руку, а ушлые ловкачи, как и всегда, остались «при своих».

    Коренев помнил: из розыска выгнали Берестнева, жена которого владела дачным участком и небольшим домиком, и Песочникова — за то, что он пользовался машиной отца по доверенности. Оба, кстати, операми были хо­рошими. Бобовкин в то время строил дом как раз «для тещи», все об этом знали, но официальных заявлений он не делал, а разоблачать его желающих не нашлось: с кадровиками и с начальством он всегда дружил.

    Через несколько лет грозного министра отправили на пенсию, а потом и вовсе наступило время вседозволенности, и уже никого не удивляет отделе­ние по борьбе с экономическими преступлениями, не возбудившее за годы напряженной и многогранной деятельности ни одного уголовного дела. Как не удивляет и экономическое процветание сотрудников во главе с начальни­ком. И никто не сопоставляет результаты служебной деятельности отделения и высокий уровень жизни оперов, не отыскивает взаимосвязей между этими факторами и не делает никаких выводов. А кто будет их делать? Некому, у всех свои дела, свои заботы вплоть до самого верха…

    Как же работать в таком беспределе честному менту? Да и не такой уж он кристально честный, этот Лис… Когда нашел угнанную «Ауди», хозяин двести штук принес в благодарность. Помялся-помялся — неудобно… Но взял. Зима скоро, ему самому ботинки нужны да Натахе пальто, сапоги ­зарплаты не хватит, а тут вроде премия… Да когда из бара Акопа Варта­няна выгнал блатную шелупень, что по вечерам пакостила, клиентов отпуги­вала, Акоп тоже принес сотню. Потом на того рэкетиры наехали, Лис их от­вадил, Акоп опять конверт в карман засунул. Не нравилось ему это, но де­ваться некуда — не ходить же в рваных носках и в дырявых ботинках. Да и за информацию платить надо, на те копейки, что выделяются для этого, только фуфло какое-нибудь и купишь. Рынок, в рот им ноги!

    Хотя успокаивал себя: мол, я не прошу, сами дают за то, что я так и так сделаю, да и у блатных не беру, преступников не отмазываю, а жить-то надо, но понимал — он, в отличие от многих коллег, в «Вышке» хорошо учился, — что как ни крути, а по закону никакая это не «премия» и не «благодарность», а самая настоящая взятка. И от понимания этого так пар­шиво и тошно делалось, что выть хотелось. Раньше он коммунистов не лю­бил, теперь этих, нынешних, жизнь такую устроивших, ненавидел.

    А изливал ненависть на блатоту — и старую, и новую, на всех, кто пы­тался в районе «погоду делать». Это неверно, что они ничего не боятся. Кулака под дых, ноги в промежность, пистолета под ребро — очень даже бо­ятся. К примеру, группа кавказцев из вновь прибывших в баре «Спаса­тельный круг» свою штаб-квартиру устроила. Весь тротуар заставят машина­ми и тусуются до глубокой ночи — дела свои обсуждают, анашу курят, в нарды играют, в карты, в подсобке девок трахают. Посторонних не пускают — нескольким морды набили, теперь сами не идут. Гаишники с машинами ни­чего сделать не могут, участковый дурачком прикидывается: мол, там все спокойно, жалоб нет. Тогда берет Лис Ерохина и Волошина — тоже надежный парень, и под полночь закатывается в этот притон.

    Как в кино: стволы вынули, уперли восьмерых руками в стенку, ошмона­ли. Две пушки, четыре ножа, нунчаки, анаша, опия немного… А в подсобке еще двое девчонку на ящиках раскладывают, с улицы затащили, сволочи, та орет, вырывается, губы кусает, ну да вовремя успели — Лис обоих на инва­лидность перевел по мужской части, наручники накинули, а потом всю банду в отдел.

    В былые времена, лет этак с десяток назад, всех бы сразу под замок упрятали, а через трое суток двух-трех бы выпустили, если бы, конечно, ничего на них не раскопали, пустили бы свидетелями, и те худо-бедно проблеяли бы на суде свои показания… А дружки их до суда за решеткой бы сидели, а потом лет на пять, шесть, восемь по зонам разъехались.

    Бы… Если бы да кабы. Савушкин — зам по опер — поглядел устало: за­чем тебе это? Шум на весь район, прокурор про нарушения законности пого­варивает, как же, облава, массовое задержание. Толку-то все равно не бу­дет… Действительно, шестерых сразу отпустили, тех, с разбитыми яйцами, в больницу отвезли, двоих, правда, закрыли на семьдесят два часа крат­ковременного задержания, но потом тоже освободили под подписку о невыез­де.

    Ясно, что до суда дело не дойдет — поразбегаются все к чертовой мате­ри! Выходит, зря Лис операцию проводил? Нет, не зря! Во-первых, девчонку спасли, хорошая девчонка, симпатичная. Во-вторых, те двое из подсобки, может, и будут еще что-то нехорошее делать, но насиловать точно не ста­нут, тут профилактика стопроцентная. Втретьих, пока вся заваруха шла, кто-то (а Лис знал — кто) кирпичом лобовые стекла побил всем машинам, что на тротуаре стояли. Это поубедительней гаишного штрафа. В-четвертых, труппа из «Спасательного круга» убралась, все они теперь засвечены, на учет поставлены. А самое главное — почувствовали, мерзавцы, что закон ­это не только правильные слова по телевизору. И другие узнают, тоже пое­жатся…

    Таковы основные итоги, а есть еще и побочный результат. Эдик — бармен «Спасательного круга» — на крючке у Лиса оказался. Замазан по уши: и притон содержал, и пособничал. Оправдывается: мол, не по своей воле, звери насильно бар захватили, его вообще прогнать хотели. Скорей всего так и было, но для убедительности надо свою лояльность к милиции проя­вить, и Эдик старался изо всех сил — Лис с ним долго беседовал, и тот на все вопросы отвечал.

    — Девчонки к ним в основном сами ходили, — широко раскрывая рот и жестикулируя, рассказывал толстый, плешивый, так и не обретший отчества Эдик. — Те им приплачивали, ликерами угощали, шампанским. Раз с одной как-то не так обошлись в подсобке, она давай подружке жаловаться: персы, мол, персы и есть, лучше с ними дела не иметь. А та отвечает: они хоть платят, а наши тоже разные… Вот Галку, подружку, один замочил и зако­пал на Левом берегу. И все дела…

    — А что за девчонки? — зевая, спросил Лис тем же тоном, каким задал уже сотни две уточняющих вопросов.

    — Одна беленькая, Тамара, в зеленых лосинах ходит, а та, что жалова­лась, — рыжая, с кудряшками, в джинсовой юбке. Они часто здесь бывали, думаю, зайдут на днях. Так что если надо…

    — Не надо ничего, — по-прежнему брезгливо ответил Лис. — Мало ли кто что болтает…

    Выдержки Лису было не занимать, он поговорил с Эдиком еще минут двад­цать, затем рванул в отдел. На линии розыска без вести пропавших работал Реутов. Перелопатив толстую пачку розыскных дел в поисках подходящего имени и возраста, извлек коричневую папку с неровной надписью: «Павлова Галина Ивановна, 19 лет». Лис быстро просмотрел объяснения родственников и знакомых. Вот она: Федотова Тамара, 19 лет, временно не работает, не замужем. «С Павловой мы знакомы со школы, отношения поддерживали дружес­кие, иногда ходили в кино, кафе. 15 июля я ее не видела, куда она соби­ралась идти, не знаю… Больше добавить ничего не могу…»

    Значит, врет, сучонка! Лис на мгновение задумался. Реутов не проходил в списке причастных к сомнительным делам и странным совпадениям.

    — Вот что, Саша, здесь убийство, и эта телка знает все или многое, ­медленно сказал он, и Реутов не удивился, потому что все в отделении считали Лиса великим мастером добычи информации. — Раз она ничего не сказала, значит, сама замазана или боится. Даю тебе два дня, чтобы взять ее на крючок. Она путанит, шляется по барам с кавказцами, значит, зацеп­ки будут. Давай!

    Тамару Федотову задержали вечером следующего дня в пятьсот двенадца­том номере гостиницы «Интурист», где она занималась сексом одновременно с двумя гражданами независимой с недавнего времени кавказской республи­ки.

    Реутов сработал четко. Дежурная своим ключом тихо отомкнула дверь, опер с нештатником, держащим наготове автоматический фотоаппарат со встроенной лампой-вспышкой, осторожно вошли в прихожую, а поскольку кай­фовавшие гости Тиходонска и добросовестно трудящаяся Тамара были в из­рядном подпитии, то нештатник без помех сделал несколько снимков, и только при третьей вспышке блица живая картина стала распадаться на час­ти. Тамара визжала и скромно прикрывалась руками, кавказцы начали с воз­мущения и плавно перешли к предложению денег, но больше всего негодовала дежурная.

    — Ну надо же, сука какая, сразу двоим дает! Мне скоро сорок стукнет, так и в голову ни разу такое не пришло! — В ее голосе явно слышалась гордость.

    Через полчаса Реутов работу закончил. Кавказцы написали объяснения о том, что познакомились с Тамарой в гостиничном баре, угостили ее кофе и ликером, а потом пригласили к себе, пообещав по пять тысяч за сексу­альные услуги. Деньги она взяла вперед. Факт проституции подтвердили письменно дежурная и нештатник, после чего Тамару отвезли в отдел. Это называлось профилактическим мероприятием по предупреждению вензаболева­ний и борьбе с проституцией. А также незаконным вторжением в жилище и нарушением тайны частной жизни. Смотря с какой стороны смотреть.

    Поскольку Реутов денег не взял, а по кавказскому обычаю, пока бакшиш не принят, возможность неприятностей не устранена, гости засунули откуп­ное дежурной. Правда, та не особенно и сопротивлялась.

    Вначале Тамару прессовал Реутов. Проституция, вензаболевания, связь с преступной средой и все такое. Та вяло защищалась: по этой жизни денег иначе не заработаешь, к врачам хожу, проверяюсь, с уголовниками никаких дел, и вообще лучше бы дали официальное разрешение, я бы налог плати­ла… Потом опер перешел к последствиям, и девушка стала более заинтере­сованной.

    Штраф ее не очень-то пугал, а вот обязательное двухнедельное обследо­вание в вендиспансере с курсом профилактического лечения портило не только репутацию: уколы болючие, девчонки желтые выходят, еле ноги воло­чат… А особенно тревожили фотографии. По нынешним временам, глядишь, ­повыставят или в газете… А может, опер местным пацанам покажет, что она с черными вытворяет, а те ее начнут каждый день на «хор» ставить да морду бить…

    К концу второго часа Тамара была готова.

    — Давайте по-хорошему, начальник, — в двадцатый раз повторяла она, выкатывая «для искренности» большие бессовестные глаза. — Хотите, я вам все, что надо, буду делать прямо здесь или еще где… Девчонки к вашим ходят, я знаю, те довольны…

    В это время и вступил в игру Лис.

    — Как же с тобой по-хорошему, сука, — заорал он, распахивая дверь ка­бинета, — если у тебя подругу угрохали, а ты молчишь, как падла, и туфту нам гонишь!

    Ярость его была наигранной, но Тамара этого не знала и сжалась на стуле, ожидая увесистой оплеухи.

    — Ты нас что, за дураков держишь? — Лис действительно замахнулся, но ударил по столу так, что звякнул телефонный аппарат. — Думаешь, мы про тебя ничего не знаем?! Как ты в зеленых лосинах в «Спасательном круге» табуретки попой полировала да что в подсобке делала! Ты думаешь, про убийство не раскопаем?!

    Найдется немного людей, способных выдержать конвейерный допрос с уси­лением обвинений, и Тамара Федотова не относилась к их числу. Она «лоп­нула — и, плача и сморкаясь, рассказала, что в июле познакомилась в баре «Встреча» с парнем по имени Сергей — из крутых, в «Адидасе», коже, ездит на красной «восьмерке». Выпили, покатались по городу, остановились на пустыре, она хотела ему сделать что обычно, но у него ничего не получа­лось. Сергей отвез ее домой, проводил до дверей, попросил, чтобы про се­годняшнее никому не рассказывала, и дал две штуки.

    Она рассказала Галке Павловой, та и говорит: «Познакомь, если он ни за что две штуки платит, так, может, я его и на большее раскручу…» Пятнадцатого пришли во «Встречу», он там с друзьями, как всегда, си­дит… Ну, познакомились. Галка к нему и так, и эдак — то прижмется, то колено погладит, то обнимет. Он вроде тоже разгорелся… Короче, повез он Галку покататься, а на другой день пришел к ней, к Тамаре, и говорит: «Будут спрашивать, ты ни меня не знаешь, ни про Галку ничего… И я ее никогда не видел. А иначе — хана тебе!» И глянул так, что мороз по коже. А Галки нет нигде, вечером пошла во «Встречу», он пьяный, злой, вроде как не в себе. «Явилась, — говорит и улыбается как-то неестественно, страшно. — Думаешь, пошутил? Ну гляди… — И вынимает из кармана Галкины сережки и перстенек с красным камешком. — Сама виновата, сука! Завела меня, спровоцировала. Теперь лежит в яме на Левом берегу, а ты рот отк­роешь — рядом ляжешь…»

    — И положат в яму, — всхлипывала Тамара. — Они что хотят, то и дела­ют. Сколько девчонок насиловали и парней калечили, а им хоть бы что. У них все куплено, они рынок контролируют. Это Шамана группировка…

    «Дожили, — думал Коренев, пока Федотова медленно, будто по складам, читала протокол-заявление. — Весь город знает руководителя местной ма­фии, а тот и в ус не дует. Уважаемый человек, учредитель пяти или шести фирм, генеральный директор, офис в центре Тиходонска… Везде вхож, со всеми дружен. И вроде никто не может его за жопу взять! Вроде какой-то особый закон им нужен об организованной преступности или черт знает ка­кой! Да возьмите взрыв «Ротонды», поджоги коммерческих ларьков, перест­релку на рынке и другие делишки шамановских ублюдков, объедините их в одно дело — о банде Шамана, привяжите его самого ко всем этим эпизодам, а сейчас и телефоны слушать можно, и записывать на видео, магнитофон… А при бандитизме для всех ответственность одинаковая — и для того, кто взрывал и стрелял, и для всех причастных — организаторов, пособников, подстрекателей. А санкция — до расстрела! Вот и устройте процесс над бандой Шамана да расшлепайте самых активных, и никаких новых законов вам не понадобится!»

    Под «вами» Коренев имел в виду власть. Не просто районный уголовный розыск или даже милицию в целом, не взятые в отдельности прокуратуру и суд, а государственную власть, если она есть в этой стране, потому что власть не мирится с преступным произволом, не ждет каких-то идеальных законов и уж тем более не сетует на их отсутствие.

    «Народ так и думает, что все куплено до самого верха. Вот, например, законы на кого работают? Суды — на кого? Убийств с каждым годом все больше, а смертных приговоров — все меньше! А исполняется и того с гулькин хрен! Новая профессия появилась — наемный убийца, а высшую меру вообще собираются отменить. Это к чему приглашение? Преступные группи­ровки в силу входят, их разобщать надо, а ссылку и высылку из кодекса убрали. Для кого послабление? Или последнее новшество: колонии усиленно­го режима ликвидировали. Туда кто шел? Кто раньше срок не мотал, а со­вершил тяжкое преступление. Теперь они на общий режим пойдут. А все эти, из «новой волны», как правило, не судимы, а в зону идут по тяжелым статьям. Значит, кому подарочек? Как ни верти, получается, что законы на преступников работают, под их нужды подлаживаются! А если закон ментам подмотает, то начальники свои же, ментовские, его укорачивают! Сейчас всем ментам, не только оперативникам, закон разрешает оружие постоянно носить и права на применение расширил. Кому хорошо? Ясно, нам, а банди­там плохо.

    Но начальники как не давали разрешение на постоянку, так и сейчас не дают. Что ж они, курвы, все бандитами куплены? Да нет же, наш Симаков не о бандитах заботится, он о своей жопе печется: вдруг потеряет кто писто­лет или выстрелит не туда. Только Витьке Еремееву, которого в прошлом году шпана ножами заколола, все равно, по каким таким соображениям на­чальник его безоружным оставил. А объективно начальник райотдела банди­там поспособствовал, а своего парня закопал. А если интересы начальников милиции с интересами бандитов совпадают, то при нормальной власти их на­до гнать к чертовой матери да самих за решетку прятать!»

    Лис выругался и стукнул кулаком по столу.

    — Да я уже подписала! — испуганно дернулась Федотова, и внезапно Лису стало жаль ее. Молодая, дурная, чем может, тем и торгует. И живет, как в джунглях, — что захотят, то с ней и сделают. Подружку грохнули, а она молчит. Потому что и ее могут. Запросто причем. Лис ей защиту пообещал, да как защитить-то… Ни людей, ни средств. Походят с ней опера по оче­реди с неделю… Да и то днем. А что сложного ночью в дом войти?

    — Вот что, Тамара, мы тебя на несколько дней в вендиспансер опреде­лим. — Лис успокаивающе поднял руку. — Обследоваться так и так надо, ес­ли все нормально, уколов тебе делать не будут. А потом спрячем тебя ку­да-нибудь…

    Когда Федотову увезли, Лис долго сидел неподвижно, оцепенело глядя перед собой. Так ли уж неуязвим этот знаменитый Шаман? Да нет, просто никто не хочет взять его за вымя. А может, попробовать?

    Лис позвонил своему институтскому приятелю Карнаухову — начальнику оперативного отдела Управления МБ.

    — Выручай, Коля! Как бы нам договориться, чтобы вы один телефончик послушали. Да и вообще одного человечка надо бы пофиксировать…

    — Что за человечек? — сразу ухватился эмбэшник.

    — Вначале давай решим в принципе, — уклонился от ответа Лис.

    — А чего решать? Есть закон — вы теперь сами можете и слушать, и фик­сировать…

    — Закон-то есть, а аппаратуры ни хрена нет и специалистов нет. Я у тебя не совета прошу, а содействия! Мы же должны взаимодействовать по организованной преступности!

    — Это да, — без эмоций отозвался Карнаухов. — Но надо решать по инс­танциям. Ты пишешь рапорт своему начальству, оно связывается с моим, я получаю указание, и мы с тобой взаимодействуем.

    Лис, прикрыв телефон, выругался.

    — Если бы наше с тобой начальство хотело бороться с преступностью, я бы не звонил с такой просьбой.

    — А партизанщиной заниматься я не могу. Времена-то нынче не те…

    — Раньше вы здорово «занимались партизанщиной»! — Лис бросил трубку.

    Когда армия держит глухую оборону, отдельный боец не способен вести наступательные операции. Но он может ходить в разведку и остро отточен­ной финкой резать глотки вражеским солдатам, бросать гранаты в блиндажи и другими подобными способами успокаивать свою совесть.

    Сергея из бара «Встреча» установили легко: Сихно, двадцать четыре го­да, не работает, не судим, контролер рынка багатяновской бригады группи­ровки Шамана.

    Фотографию Сихно на бланке, в окружении других снимков, показали Фе­дотовой, та опознала его как «парня по имени Сергей, о котором я ранее давала показания».

    Лис начал тщательную разработку нового фигуранта. «Подвел» к нему несколько независимых друг от друга «источников», установил наружное наблюдение и стал напитываться поступающей информацией.

    Третий разряд по борьбе, окончил ПТУ, плиточник-мозаичник, год рабо­тал в стройуправлении, потом занимался фарцовкой, короткое время переп­родавал наркотики. Отбывал пятнадцать суток за мелкое хулиганство, был оштрафован за неповиновение работнику милиции. Последний год — в бригаде рэкетиров, «держащей» рынок. Замкнут. Близких друзей нет. Постоянной де­вушки нет. Предположительно, у него проблемы по женской части. «Группо­вуха» у этой публики — дело обычное, сколько раз во время разгульных ве­черинок в саунах и на загородных дачах друзьяприятели пускали девочек «в круг»: то «ромашку» устроят, то «девятку», а то без затей — «паровозик», «двустволку» или простой «очередняк». А Сихно пьет вместе со всеми, «ко­сяки» забивает, а как до этого дела — раз, и в сторону…

    Как-то раз умелая базарная бикса на спор взялась за него двумя рука­ми: мол, у меня и мертвый кончит, заприте нас на часок — увидите! И действительно, увидели! Вся в фингалах вышла, в покусах. «Псих», — ска­зала, и это было единственное цензурное слово, которое произнесли разби­тые губы. А Сихно напился до блевоты и три дня бухал не просыхая. Изред­ка у него случались запои, последний как раз в середине июля. Тогда же продал Генке Божкову женские серьги и перстень. Объяснил: «Одна сука по­дарила, а у меня от них тошниловка».

    Эту часть информации Коренев дважды подчеркнул.

    И еще: сестра Сихно является любовницей Шамана, тот оказывает ему покровительство и пообещал сделать бригадиром.

    Последнее сообщение Лис не записал и никому не доложил. Потому что это красный свет, сигнал «стоп». Одно дело бросить в камеру рядового «быка», а другое — взяться за близкого боссу человека. Это уже личный выпад, неуважение, подрыв авторитета, а значит — обязательные ответные меры. А кто из командиров окопавшейся в обороне армии способен совершить действия, неминуемо вызывающие прицельный огонь? Никто. Разве что голо­ворез-одиночка, которому нечего терять…

    Лис вызвал Реутова и Ерохина, отдал нужные распоряжения.

    — Только смотрите, чтобы контакта между ними не было, — подчеркнул он, а Ерохину добавил: — Сними его тихо, на улице или возле дома, чтоб никто из дружков не видел.

    Через пару часов Реутов принес дешевые сережки и тонкий золотой перс­тенек с красным камнем. Коренев прочел протокол добровольной выдачи и объяснение гражданина Божкова о том, что эти вещи он купил за двенадцать тысяч у своего знакомого Сихно с целью подарить невесте. Потом он прочел протокол опознания, в котором гражданка Павлова В.Н, опознала серьги и перстенек как принадлежавшие ее дочери Галине.

    — Как мать держалась? — неожиданно спросил Лис.

    Реутов пожал плечами:

    — Причитала, плакала… Она надеялась, что девка загуляла, уехала ку­да-то, а тут поняла…

    Потом Коренев стоял и смотрел в окно. За пыльным, замызганным стеклом лежал город, в котором он родился и вырос, который когда-то любил, го­род, миллионы жителей которого устраивали свои дела так, как это им нуж­но, выгодно и удобно, не вспоминая о законе, потому что он, вопервых, повсеместно не выполнялся, а во-вторых, от него не было никакого толку. Закон не мог дать им еду и одежду, не мог защитить от грабителей, не мог воскресить мертвых и воздать по заслугам убийцам. Сегодняшней ночью, по среднестатистическим прикидкам, обворуют несколько квартир, дач, автома­шин и гаражей, двух-трех человек ограбят, столько же искалечат, нес­колько десятков изобьют или оскорбят, может быть, кого-нибудь убьют.

    И он, майор Коренев по прозвищу Лис, и все его отделение УР, и все многочисленные милицейские службы не в состоянии этого предотвратить. Они будут идти вслед за событиями: кого-то задержат на месте, кого-то через некоторое время, кого-то не задержат никогда. Да и задержание ни­чего не значит, потому что в обществе, где родственники и друзья подоз­реваемого, ничем особенно не рискуя, могут подкупать и запугивать свиде­телей и потерпевших, а свидетели и потерпевшие тоже без всякого риска могут изменять как хотят свои показания, где государственным чиновникам по большому счету все равно — будет сидеть преступник в тюрьме или снова начнет гулять среди людей, в таком обществе редкое дело кончается обви­нительным приговором.

    Ведь когда гражданку Федотову вежливо и культурно спросили о судьбе подруги, она, не моргнув глазом, сказала, что ничего не знает. И в прин­ципе это всех устроило, и тонкая папка розыскного дела могла пылиться в архиве до истечения срока давности, как и сотни ей подобных.

    И собранные материалы по Сихно можно уже сейчас передать следователю прокуратуры, а тот вызовет его и спросит: «Скажите, вы убивали Галину Павлову?» А Сихно, естественно, ответит: «Что за ерунда! Конечно, не убивал!» — и добросовестно подпишет протокол, и все на этом закончится, потому что косвенные улики в данном случае ничего не стоят. И следова­тель спокойненько приостановит дело, а то и прекратит его за отсутствием состава преступления: труп-то не обнаружен.

    Вот и выходит, что, раскрывая преступление, надо действовать не по закону, а вопреки ему, рискуя в лучшем случае служебной карьерой, а в худшем — собственной шкурой и не получая ничего взамен. И если пораски­нуть мозгами, то спокойней не дергаться… Что многие и предпочитают.

    В кабинет стремительно вошел Ерохин:

    — Привез, он в дежурке!

    — Спусти его в бомбоубежище…

    Лис медленно прошелся от сейфа к двери и обратно. Задержанному поло­жен адвокат, но если вызывать адвоката, то не стоило затевать всю эту канитель.

    Через минуту Лис спускался в бомбоубежище. В кармане позвякивали се­режки и перстенек. Он шел задать ранее не судимому и в соответствии с принципом невиновности ни в чем не виноватому гражданину Сихно вопросы, правдивые ответы на которые подведут преуспевающего рэкетира под расстрельную статью. Абстрактное чувство долга и надежды вполне реальных людей — матери Павловой и ее измятой жизнью подружки — требовали, чтобы он добился правдивых ответов. Закон предписывал, чтобы при этом он «не допускал насилия, угроз и иных противоправных действий по отношению к допрашиваемому, а также не оскорблял его и не унижал его человеческое достоинство». Если бы у Лиса спросили, каким образом он собирается сов­местить эти требования, начальник УР смог бы ответить лишь маловразуми­тельной нецензурной фразой.

    Глава четвертая

    «УАЗ» уже давно, потряхивая на ухабах, катился по левобережью вдоль бесконечной лесополосы, а сексуальный психопат с садистскими наклоннос­тями никаких сигналов не подавал. Вчера он «взял» один эпизод — Павлову, но Лис был готов поспорить с кем угодно, что за ним есть еще трупы.

    — Ну что, заблудился, что ли? — грубо спросил Коренев и локтем ткнул подозреваемого в бок. Тот вздрогнул.

    — Кажется, здесь…

    Хотя Ерохин задержал Сихно без свидетелей, дальновидный Лис определил подозреваемого не в милицейский изолятор, а во внутреннюю тюрьму Управ­ления МБ — в этом пустяке Карнаухов помог ему охотно. И недаром: за ночь дежурному милицейского изолятора трижды звонили, осведомлялись о наличии в камерах задержанного Сихно, а ранним утром еще один интересовавшийся приехал лично. Разыскивавшие Сихно были работниками милиции, и Лис запи­сал их фамилии в свою тетрадку.

    Вслед за «УАЗом» притормозил «воронок», в нем везли рабочую силу ­четырех пятнадцатисуточников с лопатами и набиравшихся опыта практикан­тов.

    — Вот здесь! — Сихно ковырнул носком кроссовки мягкую землю и отвер­нулся. Заскрипели лопаты. Эксперт снимал происходящее японской видеока­мерой с торчащим вперед остронаправленным микрофоном. Напряженно смотре­ли в открывающуюся яму студенты.

    Лис в упор разглядывал задержанного. Клоунский костюм — «Адидас» с кожаной курткой, стрижка «горшком», стандартная наглая харя: глазки-пу­говки, округлые щеки, нос как молодая картофелина, мощный торс, короткие ноги.

    Чуть левее стоял Бобовкин. Как всегда, в строгом официальном костюме, крепкий, с непроницаемым мясистым лицом. Лоб почему-то вспотел, и он вы­терся тыльной стороной ладони, не отрывая настороженного взгляда от рас­копок.

    И вдруг Лиса пронзила догадка. Если дружки ищут Сихно, то все раскла­ды известны. А значит, Бобовкин не стал бы участвовать в выводке для то­го, чтобы «набрать очки» по службе и примазаться к раскрытию, не такой он смельчак. Он здесь совсем для другой цели и, скорее всего, уже достиг ее: жестом, взглядом, сказанным шепотом словом или как-то еще. И раскоп­ки ничего не дадут!

    — Долго еще рыть? — Один из пятнадцатисуточников зло воткнул лопату в изрядный холмик земли. — Нету тут ничего!

    — В чем дело, Сережа? — почти ласково спросил Лис.

    — Не знаю… — Сихно смотрел в сторону. — Может, ошибся…

    Они стояли в лесополосе на небольшой прогалинке, посередине которой зияла свежая яма.

    Лис поймал взгляд, коротко брошенный подозреваемым на Бобовкина. Он уже знал, что будет дальше. Еще две-три «ошибки», а потом истерика под видеозапись: «Не делал я ничего, ничего не знаю!..» И все. Косвенные улики и убедительные показания без трупа ничего не стоят.

    — Возвращаемся к машинам, — скомандовал Коренев и крепко взял Сихно за предплечье. — Мы с Сережей чуть задержимся, пусть вспоминает…

    На лице Бобовкина явно отразилось несогласие, он сделал шаг вперед и раскрыл рот… Лис ждал, криво улыбаясь.

    — Правильно, а мы пока покурим…

    Что бы ни собирался сделать Бобовкин, он явно передумал. Быстро изв­лек пачку сигарет, закурил, угостил эксперта, приобнял его за плечи и пошел сквозь деревья вслед за остальными.

    Лис смотрел на выкопанную яму и ждал, пока шаги по хрустящим листьям смолкнут вдали.

    — А мы чего стоим? — нервно спросил Сихно, но Лис ничего не ответил.

    Дул легкий ветер, шелестели деревья, где-то каркала ворона. Свежевы­рытая яма была похожа на могилу.

    — Ошибся, значит, — медленно произнес Лис и, повернувшись, с ног до головы осмотрел закованного в наручники человека. — Ладно!

    Ловким привычным движением он выхватил пистолет, передернул затвор, и металлический лязг отдался эхом под кронами деревьев. Щелкнув предохра­нителем, Лис сунул «ПМ» за поясной ремень, пошарив в кармане, нашел ключ от наручников.

    Сихно шарахнулся в сторону, но он схватил его за запястье, отпер за­мок и разомкнул браслеты.

    — Беги! — Лис с силой толкнул задержанного в грудь, так что тот отле­тел и с трудом удержался на ногах. — Беги, сука!

    За пару последних лет начальник УР Коренев применял оружие трижды: один убитый, двое тяжелораненых. Подучетный элемент об этом хорошо знал, и когда Лис брался за пистолет, вряд ли кто-то усомнился бы в том, что он выстрелит. И хотя сейчас Лис блефовал, Сихно поверил, что мент хочет замочить его «при попытке к бегству».

    — За что? Не надо! Наденьте наручники, ну пожалуйста! — зачастил за­держанный. — Я все покажу, правда…

    — Думал, только ты людей убивать можешь да в землю закапывать?! ­зловеще процедил Лис, и пистолет будто прыгнул ему в руку. — А сам в яму лечь не хочешь?

    Девятимиллиметровое отверстие уставилось Сихно в грудь. Он упал на колени.

    — Пожалуйста, наденьте наручники, ну пожалуйста…

    Лис секунду подумал и презрительно сплюнул.

    — Ладно… В последний раз… Если еще раз выделаешься — вот в эту яму и закопаю!

    Когда браслеты защелкнулись, Сихно счастливо улыбнулся и перевел дух. Но на него вдруг напала икота и по пути к машинам тело била крупная дрожь.

    Через десять минут подозреваемый Сихно указал другое место. Четыре лопаты разгребли землю, и все сразу ощутили сладковатую вонь разлагающе­гося трупа.

    Одного практиканта вырвало, пятнадцатисуточники матерились.

    — Тихо, а то все на пленку ляжет, — пробурчал эксперт, не отрываясь от камеры. Лису показалось, что он взвинчен и напряжен.

    — Слышали, заткнитесь! — рявкнул Бобовкин. Он тоже был не в своей та­релке. Впрочем, происходящее вряд ли могло подействовать на кого-то ус­покаивающе.

    Глава пятая

    На следующий день дело ушло в прокуратуру. Лис ждал ответного хода: гранаты в окно, выстрела в спину или чего-то в этом роде. Две ночи он ночевал у Натахи — про нее не знал никто. Пистолет носил в кармане гото­вым к бою и мог выстрелить в ответ практически мгновенно. Он понимал: меры предосторожности мало что значат.

    Если человека хотят убить, его убивают. Пусть даже он хитер, изворот­лив и опасен, пусть повышается риск для исполнителей — это ничего не ме­няет. Разве что цену…

    Но опасность пришла совсем не с той стороны, с которой Лис ее ждал. Позвонил человек, один из многих, которые были Лису обязаны, и один из немногих, которые об этом помнили. Восемь лет назад, в самый разгар ан­тиалкогольной кампании, его, в то время капитана КГБ, задержали выпившим после какого-то семейного торжества. Коренев вытащил его из дежурки и вычеркнул фамилию из сводки, тем самым спас чекисту погоны, партбилет и карьеру. Сейчас подполковник МБ решил отдать долг.

    Они встретились в проходном подъезде, многократно проверившись по всем правилам конспирации.

    — Значит, так, — без предисловий начал чекист. — К нам на экспертизу пришла видеопленка. Определение подлинности, отсутствие монтажа и все такое. На ней ты под пистолетом колешь какого-то хрена. В лесу, возле могилы. Запись подлинная, очень четкая и звук хороший — каждое слово слышно. Признаков монтажа нет… Эге, что с тобой?

    Лис прислонился к грязной, исцарапанной ругательствами стене. Его бросило в жар, ноги стали ватными.

    — Кто назначил? — с трудом спросил он.

    — Горский. По возбужденному уголовному делу. Оперативное обеспечение осуществляют наши…

    — Карнаухов?

    — Да, его люди. — Чекист хлопнул Лиса по плечу. — Больше я ничего не знаю. И никаких советов дать не могу. И встречаться больше — сам понима­ешь… Пока.

    Сильная рука стиснула вялые пальцы Коренева, и он остался в подъезде один.

    — Спасибо… — тихо выдавил он в сторону хлопнувшей двери. Он пони­мал, чем рисковал подполковник, решившись встретиться с объектом разра­ботки, чьи телефоны могут быть взяты на прослушку, а по следу идти топ­туны. Обычно свои же шарахаются от таких, как от зачумленных.

    Лис сел на облупленный подоконник и закурил. «Подставили, сволочи! Да как красиво!» Он попытался вспомнить лицо эксперта, но не вспомнил — тот был из новых. Зато хорошо вспомнил непроницаемое лицо Бобовкина.

    Нахлынувшая злость вытеснила растерянность и замешательство. «Мы еще посмотрим, кто кого!» — мелькнула задорная мысль, но в глубине души он понимал, что просто хорохорится по привычке.

    Горский — осанистый, с величавыми манерами важняк городской прокура­туры. На местах происшествий избегал близко подходить к трупам. А когда на межведомственном совещании Коренев критиковал прокурорских за то, что расчленяют дела о бандитизме на отдельные преступления: разбои, убийства, вымогательства, хранение оружия, — он оборвал: дескать, ваше дело — раскрытия, а с квалификацией мы сами как-нибудь разберемся!

    Но он был хваткий и обычно додушивал того, за кого брался. Сейчас он взялся за Лиса. Получит экспертизу, допросит участников выводки, Сихно уже напел, что мог… Видеозапись — главный козырь, останется допросить майора Коренева, предъявив ему обвинение, и… А ведь вполне может взять под стражу! За Лиса-то гранату в окно не бросят, а для карьеры хорошо ­разоблачение нарушителя закона в рядах милиции… Накрутят две-три статьи и вкатят лет шесть с учетом хорошей характеристики… И все по закону!

    Лис медленно вышел в узкий, заставленный мусорными баками проходной двор.

    Глава шестая

    Прошло несколько дней. Слежки за собой Лис не обнаружил, а поскольку был он в таких делах достаточно опытен, можно было предположить, что ее и нет. Решив определить длину поводка, на который его посадили, он поз­вонил Карнаухову и предложил выпить водки. Однокашник холодно ответил, что его с кем-то спутали, и быстро положил трубку. Зашел к Савушкину, попросился в командировку. Тот отказал: мол, сейчас не время, здесь мно­го работы. Значит, поводок натянут достаточно коротко.

    Потом начали инвентаризацию оружия. Понимая, что дело идет к развяз­ке, Коренев сдать отказался: «Вот он, в наличии, вот номер — сверяйте. А с пустыми руками я ходить не могу, ко мне Шаман личные счеты имеет…»

    В тот же день вызвали к руководству. Савушкин и Симаков, холодные и официальные, объявили: на него поступила серьезная жалоба, от должности он отстраняется до результатов проверки, дела пусть передаст Бобовкину. Оружие тоже надо сдать.

    Это было начало конца. Медленно переставляя ноги, он вернулся в пока еще свой кабинет. За многие годы он привык чувствовать себя представите­лем власти, сейчас же ощущал себя муравьем, которого эта самая власть готовится раздавить.

    Он снова стоял у окна, за которым копошились в повседневных делах и заботах более миллиона других муравьев. Он знал все ухищрения, к которым прибегают отдельные особи для того, чтобы затеряться среди себе подоб­ных. Он знал все способы и приемы, разоблачающие эти ухищрения. И он знал, что несколько сот двуногих муравьев находятся в бегах, и неизвест­но, окажется ли их розыск успешным. И еще он вспоминал пропахшие потом, испражнениями и карболкой коридоры следственного изолятора и семьдесят шестую камеру, предназначенную как раз для таких, как он.

    Резко зазвенел телефон, и Коренев снял трубку. За треском и плачем слышно было плохо, но он разобрал, что это несчастная проститутка Федо­това.

    — Его выпустили, выпустили! — выла она в звериной безнадеге. — Люська передала: сказал, что меня закопает… И не найдет никто…

    Лис взвесил трубку на ладони.

    — Не бойся. Ничего он тебе не сделает. Я обещаю!

    Потом набрал номер Горского, сдерживая себя, спокойно поздоровался.

    — Вы-то мне и нужны, — строго отозвался важняк. — Завтра в девять ноль-ноль вам надлежит явиться ко мне для допроса.

    — А почему освободили Сихно? — по-прежнему сдерживаясь, спросил Коре­нев.

    — По закону. Как раз об этом завтра пойдет речь. Он заявляет, что вы выбили из него самооговор.

    — А труп тоже я закопал?! — заорал Лис. — Или труп и есть самооговор?

    — Не опаздывайте, — сухо бросил следователь и положил трубку.

    Несколько минут Лис в бессильной ярости метался по кабинету. Нелепо болталась под мышкой специальная кобура с пластинчатой пружиной, зажи­мавшей пистолет рукояткой вперед и отпускавшей при рывке, экономя драго­ценные секунды. Без оружия Лис чувствовал себя голым.

    Если бы он не знал про видеозапись, то завтра в девять пришел бы к Горскому без особых опасений: мало ли поступает на оперов вздорных жа­лоб! Если бы не позвонила Федотова, он бы все равно пошел, зная, что идет на Голгофу. Но сейчас он понял, что это было бы ошибкой. Ибо если лихой боец-одиночка уйдет с нейтральной полосы, то враг уверует в окон­чательную победу.

    Лис отпер сейф, из секретного отделения извлек «ПМ» — точно такой же, как час назад сдал начальнику. Его нашли в бесхозной сумке в камере хра­нения. Лис проверил ствол по пулегильзотеке и убедился, что он «чист». Дослав патрон в патронник, он автоматическим движением вставил оружие в кобуру. Порывшись в глубине «секретки», нашел несколько паспортов, пе­ресмотрел, отобрал два и спрятал во внутренний карман. Знакомых специа­листов по документам у него было много, несколько — вполне надежных. Ос­мотревшись напоследок, Лис захлопнул за собой дверь.

    Глава седьмая

    На следующий день следователь по особо важным делам прокуратуры горо­да Тиходонска Горский не дождался гражданина Коренева и не смог предъявить ему обвинение и постановление об аресте. Без дела остались и три «волкодава» из оперативного отдела Управления МБ, зря просидевшие в приемной. Еще через несколько дней бесследно исчез гражданин Сихно. Пос­кольку розыском скрывшихся обвиняемых и лиц, без вести пропавших, зани­мался один человек — капитан Реутов, розыскные дела на Коренева и Сихно оказались рядом, в одной пачке, и вскоре начали покрываться пылью. Шаман получил какую-то испугавшую его информацию, удвоил количество телохрани­телей и перестал появляться в ресторанах и казино. Бобовкин исполнял обязанности начальника УР недолго — около месяца. Потом его уволили по служебному несоответствию. Говорили, что генерал получил пачку фотогра&фий, запечатлевших майора в весьма компрометирующих ситуациях и с чрез­вычайно сомнительными людьми. Кто мог сделать такие снимки и как ухитри­лись положить их прямо на стол начальнику УВД, осталось загадкой.

    Хотя определенные соображения у оперов имелись.

    Переделкино, 1993

    Подготовлено для публикации в интернете © Илья Тихомиров, последние изменения: 3/III–MMVI