Особые литературные тексты

Дмитрий Вересов  

  • Чёрный Ворон
  • Полёт Ворона
  • Крик Ворона
  • Избранник Ворона
  • Скитания Ворона
  • Завещание Ворона
  • Искушение Ворона
  • Знак Ворона
  • Тень Заратустры
  • Отражение Ворона
  • Созвездие Ворона
  • Загадка Белой Леди
  • Белая Ночь
  • Невский проспект
  • Летний сад
  • Медный Всадник
  • Чёрный ворон

    Книга 12

    Навигатор глав

     ↑ 

    Загадка Белой Леди

    Хотите узнать, что стало с героями популярного сериала Дмитрия Вересова «Черный Ворон»? Им всем придется начать свою жизнь заново, с чистого листа…

    На пустынном побережье острова Кипр находят женщину, чудом спасшуюся из морской пучины. Вода не приняла ее, подарив Жизнь. Значит, ее миссия на этом свете не завершена… Но кто она? Она не помнит ничего о своем прошлом.

    Таинственную незнакомку помещают в лучшую клинику. Теперь ее зовут миссис Хайден. Пытаясь восстановить свою утраченную личность, она начинает писать роман. И мистические сюжеты ее книг таинственным образом воплощаются, неся в жизнь гибель и разрушения

    Допустим, человек во сне побывал в раю и в знак того, что душа его действительно была там, получил цветок, а проснувшись, обнаружил этот цветок в руке… Ах! А что дальше?


    Сэмюэл Тейлор Кольридж
    <p>Пролог</p>

    1

    Никогда не замерзающие морские волны одна за другой мерно набегали на побережье. Мощное дыхание исходило от них, словно ритмично вздымалась чья-то необъятная грудь. Но кто этот великан, незримо присутствующий в каждом движении бескрайнего пространства? Какие желания, устремления и мысли таятся под его податливой и в то же время неприступной поверхно-стью? Кто может ответить на эти вопросы? Кто знает его? И кто в этом мире знает — самого себя?

    Глаза женщины снова закрылись. Она лежала на жестком и одновременно мягком, холодном и тем не менее теплом песке, и ее обнаженные ноги ласкали упругие волны, не знавшие ни усталости, ни насыщения.

    «Сколько времени я уже лежу здесь? День? Два? Вечность…

    И сколько еще предстоит мне пролежать? Пока окончательно не угаснет сознание? Или пока рыбы и птицы не расклюют мою плоть? Или пока кости не растащат дикие звери?..

    Но тогда куда же денется мое «я»? Да и что оно такое, это мое «я» — сознание, плоть, кости? Или что-то еще?..

    У меня нет сил даже пошевелиться, но при этом что-то внутри меня все еще мечется, действует и… живет. Что это мечется? И что значит — внутри меня?

    Нет, не может быть, я не могу исчезнуть совсем. Даже когда истлеют мои кости, я все еще буду где-то существовать. И кто знает, не в этом ли ветерке, что сейчас так ласково касается моего тела, дышит моя бессмертная душа?..»

    Женщина открыла глаза, увидела устремленный на нее напряженный взгляд и подумала, что уже слилась с ветром…

    Однако в следующее мгновение ее слух прорезал грубоватый гортанный голос и до сознания донеслось странно знакомое слово «сократес».

    Но дальше все опять слилось в оглушающую тишину, и сознание уплыло в неведомую даль. И там, в этой дали, уже закачались стройные кипарисы на фоне ярко-синего неба, зажурчал ручей, весь в неверных солнечных бликах, а огромный платан щедро раскинул тень по песчаному берегу.

    — Какой райский уголок выбрал ты, Феодор, — звучал голос, принадлежавший, казалось, не человеку, но самой природе. — Как хорошо здесь укрыться от жары, наслаждаясь прохладой ручья и тенью от широких платановых листьев…

    И женщине виделся круглый благообразный старик с бородой и в белых одеждах, который, блаженно потирая ноги, сидел на берегу моря и лучистыми, голубыми, нежно улыбающимися глазами смотрел вдаль.

    Но о чем он говорил с тем, кого ей было не дано увидеть? Слова, по отдельности звучащие вполне внятно, сливались в неуловимый нерасчленимый поток, и ее сознание, то засыпая, то просыпаясь, беспомощно качалось в волнах света и тьмы.

    Но вот женщина снова открыла глаза и с удивлением обнаружила, что белый бородатый старик со странно знакомым именем Сократес превратился во вполне реального господина в туго накрахмаленном халате. И если бы она могла помнить, то непременно назвала бы его настоящим доктором Дулитлом из старой английской сказки.

    И слова его были теперь совершенно простыми и доступными:

    — Ну, как вы себя чувствуете?

    Однако шок, вызванный такой подменой, таким чудовищным обманом, не позволил женщине понять, чего именно от нее ждут. И вместо ответа она снова, уже нарочно, закрыла глаза, пытаясь отогнать неприятное наваждение и опять вернуться на блаженный древний берег Средиземноморского побережья.

    «Медитераннее, медитераннее, медитераннее…», — начало медитировать ее сознание, вновь проваливаясь в спасительную бездонную темноту.

    2

    — Известно ли вам, док, что за пациентка находится у вас в клинике?

    — Нет, господин… — Старый врач еще раз бросил беглый взгляд на человека в безукоризненном сером костюме, наводившем на мысль о голливудских «парнях из Лэнгли», и решительно закончил: — Смит. Надеюсь, вас устраивает такое обращение. Так вот, мы пытались выяснить это при помощи местной полиции. Но они сообщили только то, что четыре дня назад неподалеку от Капри потерпел крушение самолет «Пан Америкэн Эйрлайнз». А поскольку на женщине был спасательный жилет с эмблемой именно этой авиакомпании, они сделали запрос…

    — Результаты запроса в авиакомпанию?

    — К их и нашему величайшему удивлению и… сожалению, они ответили, что личность женщины, соответствующей нашему описанию, им неизвестна.

    — И они никого не прислали для опознания?

    — Как ни странно, господин Смит, нет. Они заявили нам вполне определенно, что в той катастрофе не выжил никто.

    — Прекрасно, — совершенно равнодушным тоном подытожил свои расспросы коренастый господин в сером костюме и после непродолжительного молчания твердо сказал: — Господин доктор, подготовьте пациентку к немедленной отправке в аэропорт.

    — Я протестую, — невысокий доктор порывисто встал, и круглая борода его заходила ходуном. — Сейчас ее совершенно нельзя беспокоить даже разговорами, не говоря уже о транспортировке. — Однако серый господин даже не повел бровью и продолжал молча смотреть на врача так, словно перед ним был ноутбук или пальма в кадке. — Да и кто вы такой, в конце концов, господин Смит?! — не выдержал столь жестокого бесстрастия доктор. — Или вы забыли, где находитесь?! Это вам не частная лавочка — это Domus Infirmorum!

    Однако господин Смит спокойно достал из карманов два удостоверения и, развернув их, поднес прямо к защищенным внушительными очками глазам доктора.

    Очки успели выхватить и отчетливо увеличить три буквы для одного глаза и три — для другого, после чего белый халат безвольно обвис на плечах, а вспотевшие пальцы принялись механически протирать платочком линзы тотчас снятых очков.

    — Я жду в машине, — равнодушно сообщил Смит и вышел.

    — Как вам будет угодно, — ответил доктор уже ему в спину и тоже вышел, но в противоположную сторону.

    Перед стеклянной дверью палаты он на мгновение остановился и усилием воли стер с лица выражение растерянной обиды, после чего зашел и уже спокойно обратился к дежурному брату:

    — Брат Лиль, подготовьте, пожалуйста, пациентку «Эйрлайнз» к отправке…

    — Что?! — Светловолосый стройный юноша вскинул руки, словно защищаясь от удара, и, не веря своим глазам, посмотрел на старого доктора. — Но… — наконец обрел он дар речи.

    — Никаких «но», — неожиданно резко ответил обычно интеллигентный и мягкий доктор. — Через пять минут она должна быть в машине.

    На лице его не было и тени привычной улыбки, и брат Лиль, поняв, что случилось нечто экстраординарное, по-военному подобрался под тугим белоснежным халатом.

    Доктор поспешно ушел в свой отдаленный кабинет, не предназначенный для приема посетителей. Там он подошел к вделанному в стену шкафу, достал коньяк, чего с ним давно уже не случалось среди рабочего дня, налил в бокал изрядную порцию и тяжело опустился в кресло.

    Пригубив любимый напиток под названием «Сократес», он снял очки, положил на стол и принялся устало тереть глаза.

    Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошел высокий смуглый мужчина с гладко зачесанными волосами над высоким лбом.

    — Я видел, как выносили из палаты только вчера поступившую пациентку. Братья сказали мне, что действуют по твоему приказу. Что происходит, Эльмо? Как ты мог? Как смел? — Он решительно подошел к доктору, выхватил у него бокал и, презрительно глядя на светившуюся изнутри жидкость, сурово произнес: — Служить рабами и слугами своим господам и повелителям, каковыми являются все слабые и больные… Эльмо!

    Но старый доктор только беспомощно ткнулся головой в раскрытую на столе книгу, и плечи его беззвучно затряслись. Смуглый спокойно ждал, не торопя старика ни словом, ни жестом, и спустя несколько минут Эльмо действительно взял себя в руки и выпрямился.

    — Не спрашивай меня ни о чем, брат, не спрашивай ни о чем сейчас, — беспомощно прошептали его влажные от слез губы.

    И жесткие черты вошедшего смягчились. Гневные слова, уже готовые было сорваться с твердо очерченных губ, замерли на полуслове, ибо он знал, что сидевший перед ним плакал только тогда, когда был не в силах предотвратить происходящее на его глазах зло.

    Он подошел еще ближе и положил смуглую руку на легкие седые волосы плакавшего, и в то же мгновение под окнами раздался звук мягко запускаемого мотора большого джипа, а затем шуршание шин по мостовой…

    <p>Часть первая</p> <p>С.О.Н. ИЛЛЮЗИЯ ЖИЗНИ</p>

    1

    Солнце медленно поднималось. Ночные снега прощались со своим бесцветьем, окрашиваясь в десятки оттенков, от пепельно-серого до ярко-золотого. Где-то высоко парила птица, но был это орел, кречет или блистательный сапсан, разглядеть не удавалось.

    Среди нагромождения скал вился узкий, крутой проход, едва различимый в неверных лучах рассвета. На вершине почти отвесного утеса эффектно лепились темные каменные стены, и от них звонким эхом отражался неумолчный поток горной речушки, уже сотни, если не тысячи лет легко несшей свои воды неизвестно откуда и неизвестно куда.

    Свет разливался все сильнее. Через несколько минут уже можно было рассмотреть четыре фланкирующие башенки, уже изрядно потрепанные временем, и массивные ворота, обращенные на юг. Ворота были плотно закрыты, и ни одного звука не проникало из-за мореных досок неизве-стной породы дерева. А птица все чертила и чертила свой прихотливый узор в небе, ставшем теперь синим, как море.

    И только она своими круглыми янтарными глазами хищника видела, что старая крепость на самом деле полна жизни — жизни, отделенной от остального мира высокими стенами. И хотя на башенках давно уже нигде не видно было грозных часовых, а ров перед воротами зарос копытником, недоступность этой внутренней жизни выглядела гораздо более убедительной, чем сто, и двести, и триста лет назад. Древние стены были буквально нашпигованы электроникой, дисплеями, микрофонами, тепловыми, магнитными и ультразвуковыми сенсорами. Однако все это скрывалось под шпалерами роз, цветущих в местном климате почти круглый год, пряталось в боскетах, фонтанах, беседках и гротах. И непосвященному взгляду было даже странно предположить здесь такое обширное пространство, ухоженное не только стараниями десятков людей, но и благодатным климатом. Даже сам воздух казался освежающим напитком, а гуляющие среди прихотливой растительности люди, среди которых мелькали представители как Европы, так и Азии, напоминали обитателей рая. Впрочем, последнее впечатление складывалось скорее всего благодаря некой странной отрешенности их лиц.

    По верхней террасе сада медленно шла стройная женщина с коротко, как после тяжелой болезни, остриженными волосами. Было видно, что она уже не очень молода, но сквозь отсутствующее выражение на ее лице то и дело упрямо пробивалось пламя жизни. Оно озаряло губы, вспыхивало в глазах, но спустя несколько секунд, словно не найдя себе пищи, гасло. И женщина снова покорно смотрела куда-то за неровные края каменных стен.

    Немного погодя она свернула к чугунному кружеву беседки и нервно посмотрела на часы. Было без пяти восемь. Женщина присела на край скамейки и огляделась с таким выражением, словно видела все окружающее в первый раз.

    — Впрочем, я, наверное, сделала глупость — он, конечно, не придет в такую рань, — неожиданно прошептала она по-французски. Выговор был безукоризненным, но интонации все-таки выдавали в ней не француженку.

    В то же мгновение на аллее, соединявшей беседку с главным зданием, появилась внушительная мужская фигура. Женщина вспыхнула, появившийся живой огонь на мгновение окрасил ее щеки, но тут же снова погас. Она быстро отвернулась и сделала вид, что заинтересована распускающимися бутонами вигелии.

    Мужчина приблизился и остановился, откровенно рассматривая грациозную фигуру на фоне бело-зеленых растительных кружев. Но во взгляде его не было ни любования, ни одобрения, ни радости — в серых глазах читался лишь холодный интерес экспериментатора и, может быть, еще нечто, чего он не позволял себе показывать.

    — Доброе утро, миссис Хайден, — негромко, профессионально мягким голосом окликнул он. Женщина устало и неохотно подняла голову. — Я радуюсь вашим нарушениям режима как проявлению улучшения вашего общего состояния, но категорически против них, как безусловно тормозящих этот же процесс. В вашем положении глубокий сон в эти утренние часы — необходимость, а не мой каприз.

    — В каком таком моем положении? — довольно грубо спросила миссис Хайден, тоже перейдя на английский.

    — О, мадам, к чему эти детские игры? — упрекнул он ее без всякой укоризны, явно лишь для проформы. — Мы все делаем здесь одно общее дело.

    — Вы, доктор Робертс. Вы, а не мы. И кто это «мы»? Я — это понятно, но «мы»? — Миссис Хайден порывисто и по-юношески гибко потянулась всем телом. На обнажившихся руках мелькнули светлые полоски шрамов. — О, как я устала от этой внутренней глухоты, хромоты! Не на что опереться, не с чем сравнить! Идите, доктор Робертс, идите, я сейчас же вернусь и, обещаю вам, буду спать до одиннадцати.

    Доктор Робертс быстро наклонил голову и ушел в сторону противоположную той, откуда появился.


    * * *

    Смерть как С. О. Н.

    (Санаторий особого назначения)

    Какое время года встретило его на дороге? Оно не поддавалось определению. Повсюду разливалась мутная предрассветная серость. Кусты и деревья, раскинувшиеся вдоль трассы, живущей многочисленными бегущими огоньками, были подернуты каким-то серовато-влажным флером. Да и время суток не выдавало себя ни восходящим, ни заходящим солнцем. Весь мир вокруг воспринимался через серое, запотевшее от легкой измороси стекло.

    «Скорее прочь, прочь, прочь отсюда, прочь из этого города», — словно запертая в клетке птица, бесконечно билась в мозгу у Глеба неотвязная фраза. Кто-то сказал однажды: «Париж был бы прекрасен, если бы не французы». И еще — если бы не алжирцы, африканцы, китайцы, американцы… И русские. Да-да, именно они!.. Так скорее прочь из этой страны… Прочь, прочь, прочь… из этого мира», — неожиданно сама собой вильнула в сторону уставшая от однообразия мысль. На какое-то мгновение это странное своеволие поразило Глеба, нервно сжимавшего оплетенный кордовской кожей руль. А что, если это не случайный кульбит нейронов, а всего лишь неизбежный логический вывод бытия? «L’enfer, c’est les autres![1]» — устами своего персонажа воскликнул великий экзистенциалист в знаменитой комедии. Все люди — другие, не такие, как я. И все они воистину слуги ада. По крайней мере — для меня. А самые страшные слуги этого ада — поборники справедливости!..

    Однако раздумывать о неожиданных выводах и странностях собственного мышления было теперь некогда — Глеб торопился не на шутку. Самолет на Афины вылетал через двадцать пять минут, а до Орли оставалось еще целых двадцать пять километров. «Опять двадцать пять, — вспомнившееся детское присловье наконец освободило, видимо, уставшую биться о прутья клетки птицу, но лишь для того, чтобы завести свою, столь же однообразную карусель. — Двадцать пять, двадцать пять, двадцать четыре…»

    — Que diable![2] — вдруг в сердцах выругался Глеб.

    Неизвестно откуда прямо перед ним посреди шоссе выросла ослепительно-белая, глухая стена. По привычке наблюдая больше за тремя зеркалами заднего вида, чем за пространством перед собой, и занятый не— отвязной мыслью о необходимости во что бы то ни стало успеть на самолет, он как-то упустил из виду, что едет по трассе быстрее всех — и что несущийся на ста двадцати рефрижератор для его летящего «Опеля» может оказаться практически стоящим на месте даже при самом легком торможении.

    Однако металлическая громада неожиданно оказалась стеклянной.

    Лишь на какое-то мгновение Глеб ощутил неприятную, норовящую слиться с его телом плотность стекла. Но уже в следующий миг раздался оглушительный раскат грома, в мозгу одновременно сверкнула тысяча молний, и огромное теплое стекло вдруг разлетелось мелкими брызгами во все стороны, освобождая плоть от всего лишнего, надоевшего и мешающего.

    Ехать вдруг стало неимоверно легко; настолько легко, что на мгновение машина даже показалась ему большой хищной птицей, не знающей преград и парящей в восходящих потоках воздуха. Ничто больше уже не сдерживало его неудержимого стремления вперед. Но тут, к своему несказанному удивлению, Глеб вдруг понял, что самолет потерял для него всякую значимость, став абсолютно ненужным. Теперь он сам в мгновение ока мог улететь куда угодно без всякого самолета.

    Но куда? Куда было ему угодно?!

    О, жалкое земное мышление! Неужели теперь помехой осталось лишь ты одно?! И только ты одно сдерживаешь неудержимый полет души, не позволяя ей просто раствориться в блаженстве собственного парения? Только ты, беспомощно привязанное к земле, тупо норовящее разложить все по полочкам, стремишься даже райский уголок Вселенной непременно назвать каким-нибудь броским именем. Что значат для души все эти названия?

    — Стокгольм, Москва, Калькутта или Рио, когда везде будет один и тот же ад — ад беспросветного земного существования.


    * * *

    В хитросплетении террас тут и там были раскиданы маленькие коттеджи с именовавшими их табличками. Робертс постучал в дверь коттеджа под названием «Коррадин» и по-хозяйски, не дожидаясь приглашения, вошел в небольшой, но благодаря почти полному отсутствию мебели просторный холл. Навстречу ему поднялся смуглый господин лет сорока с ярко-синими глазами, словно позаимствованными с другого лица. На вид мужчина казался довольно хрупким, но Робертс, как всегда, слегка поморщился от его железного рукопожатия.

    — Рад вас видеть, Виктор.

    — Не могу порадовать вас тем же, Оливер, ибо вы оторвали меня от текста на самом интересном месте.

    — Черт, я уже жалею, что решил предоставить вам право первенства.

    — Не жалейте, вам, как психиатру, будет гораздо лучше прочесть повесть целиком.

    — Почему?

    Виктор рассмеялся.

    — Да только потому, что история болезни всегда полнее эпикризов отдельных специалистов.

    — И все-таки — что скажете?

    — Вы действительно не имеете никаких предположений о ее национальности?

    — А у вас они появились?

    — В общем — да, если только это не остатки литературщины, которой она могла увлекаться в юности в каком-нибудь интеллектуальном колледже, вроде леди Маргарет Холл. И если, конечно, она вообще не филолог. Помните, как это у Данте:

    Littera gesta docet, quid credes allegoria;

    Moralis, quid agas; quo tendas, anagogia.

    — Постойте, постойте, как все-таки превосходно сказано! Ведь, насколько я помню итальян-ский, это можно интерпретировать так, что литература учит нас примерами действий, аллегория укрепляет веру, мораль наставляет в поступках, а целеустремленность — и вот это самое великолепное — способствует нашему вознесению. Нет, все-таки Данте был великим человеком.

    — Пожалуй, вы правы. Это только такие скептики, как Вольтер, могут смеяться над величием ума. А нам с вами пристало преклоняться перед великими. Segui il tuo corso, e laskia dir le genti![3]

    — Совершенно справедливо. И все-таки, возвращаясь на землю, — неужели в ее происхождении есть что-нибудь экзотическое? Ведь внешность у нее совершенно европейская.

    — Не торопите события, Оливер, и не забывайте африканскую поговорку: те, кто торопятся, уже мертвы.

    Робертс понимающе усмехнулся.

    — Она, кстати, опять ждала вас около беседки ни свет ни заря. А вы так откровенно манкируете такой возможностью. — Доктор без приглашения сел, закурил и уже в сотый раз повторил: — Странно, физически — восстановление полное, интеллектуально — тоже, но память! память!

    — А не кажется ли вам, доктор, простите меня, профана, что именно полная амнезия и явилась залогом ее полного физического восстановления? В противном случае ей было бы просто не выжить?

    — Возможно, возможно, но не делать же ее снова калекой или имбецилом! Да это уже и бесполезно. Кстати, а общаетесь ли вы здесь еще с кем-нибудь? Например, этот русский дипломат — в их состоянии есть некоторые общие моменты. Или другие женщины?

    Виктор чуть прикрыл глаза.

    — Вы, конечно, имеете в виду эту малышку Воланж?

    — Волендор.

    — Ах да, простите невольную аллюзию на «Опасные связи». Увы, за исключением нашей авторессы, все здешние дамы — аутички. И все же, Робертс, мне осталось уже совсем немного. Дайте мне дочитать, и мы благополучно встретимся с вами в коктейль-холле, предположим… в половине первого. Тем для разговора у нас будет гораздо больше, уверяю вас. — И Виктор демонстративно поднес к глазам очередной исписанный лиловыми чернилами листок.


    * * *

    Машина продолжала бесшумно нестись вперед, хотя Глеб отчетливо помнил, как до упора нажал педаль тормоза и резко переложил руль вправо. Почти рассеянным взглядом продолжая следить за тремя и на этот раз не обманувшими его зеркалами, он с удивлением увидел вокруг какую-то обволакивающую сознание голубовато-лиловую пустоту. Впрочем, пустотой это показалось только на первый взгляд, на самом деле все пространство вокруг быстро заполнялось картинами безлюдного морского побережья, окаймленного угрюмыми, словно неживыми кипарисами и торжествующим в своей чистоте куполом неба.

    Машина мчалась, не меняя скорости, и руки Глеба сами, совершенно помимо его воли, мягко помогали ей проходить поворот за поворотом так, будто дорога эта была известна ему всегда. Он, убаюканный счастливым ощущением уверенности, даже начал впадать в сладкое полусонное оцепенение, но тут справа, на белесом от жары пустынном берегу, что-то блеснуло. В первое мгновение Глебу показалось, что это вспыхнул огромный костер — так разителен был всплеск красного и черного. Однако, подъехав поближе, он обнаружил двух лоснящихся от воды лошадей, которые всхрапывали и добродушно покусывали друг друга, пробуя молодые силы. В их спутавшихся гривах рождалось и умирало солнце, и призывное ржание летело, многократно отражаясь в тяжелой неподвижности моря, становясь уже не столько звуком, сколько светом.

    Глеб невольно провел рукой по глазам, а когда снова открыл их, то оказалось, что пустота вокруг него обрела еще более реальное, хотя и несколько смутившее его наполнение. Все чаще вокруг темнели груды непонятных предметов, а слух пронзали звонкие крики неведомых птиц или животных. Кипарисы и уже начавшие сменять их лавры были грубо иссечены, словно кто-то долго хлестал их огромными железными прутьями. Дома, вдруг открывшиеся на склонах, стояли в оспинах выбоин, а кое-где и вовсе скалились черными провалами окон. А почти у самой дороги, изуродованной рваными рытвинами, призрачно белел то ли мавзолей, то ли зиккурат, и над ним вяло шевелился кусок полотнища, на котором еще можно было разобрать обрывки слов: «…тья…о наш… род!…ы…или!»

    «Что за бред!» — подумал Глеб, подавляя желание снова поднести руку к глазам, чтобы убрать это нелепое видение, почему-то напомнившее ему Испанию времен генерала Франко, как ее описывали все без исключения авторы. Однако своевольная рука против всех его ожиданий вдруг резко переложила руль влево, и машина поползла вверх, путаясь в виноградниках и каждую секунду рискуя пропороть колеса о ржавый сор. Синие, словно тронутые изморозью кисти висели, почти касаясь прихотливо изогнутых железяк, повсюду разбросанных на земле, а кое-где уже лежали прямо на них. На сгнивших шпалах узкоколейки, неожиданно бросившейся под колеса его «Опеля», безмятежно лежала корова, своей худобой и прекрасными томными очами напоминавшая страдающую обитательницу гарема. Красавица ничуть не удивилась появлению машины, а наоборот, только призывно скосила глаз, и волна дрожи пробежала по ее нежной, отливавшей перламутром спине. Наконец они оба — ибо «Опель» уже давно ехал совершенно независимо от Глеба, хотя вроде бы и слушался своего хозяина, — выбрались на тенистую улицу, утопающую в зарослях барбариса, упругие ветки которого были усыпаны прозрачными розовыми леденцами. Рот Глеба сразу наполнился кисло-сладкой слюной, напомнившей о школе, о прогулах, о чтении запрещенных книг из отцовской библиотеки, и, словно в ответ на его воспоминания, леденцы тут же тонко и льдисто зазвенели, несмотря на то что воздух вокруг застыл тяжелой неподвижной массой. Небо стало совсем лиловым, как перед грозой, а «Опель» все тянул и тянул вперед, хотя уже медленнее. «Что ж, пусть выбирает дорогу сам», — неожиданно для себя решил Глеб, но машина тут же ткнулась бампером в густую темную жесткую зелень. Он вышел и огляделся.

    Узкая, явно пригородная улочка, убегавшая от него в неуловимую даль, курилась полдневной жарой. Сначала ему показалось, что в той стороне, откуда он приехал, темнеет какое-то массивное здание, вроде парижского Центрального рынка, но, обернувшись туда во второй раз, он уже ничего похожего не увидел. Зато гораздо ближе, наверное, всего в паре сотен метров, вспыхнул золотом не то католический, не то православный крест. Внутри золота горела какая-то ослепительная белизна. Глеб, давая видению возможность смениться, снова посмотрел влево, где прежде нависали горы, но, как и ожидал, не увидел их и поспешно вернулся взглядом к кресту. Однако тот не исчез, и Глеб решительно пошел прямо на это ровное, несколько тускловатое по краям в свете южного полудня сияние.

    Однако дойти до него он так и не успел. По правую руку заскрипел гравий, застонало железо открываемых ворот, и жалобно затрещали придавливаемые ими кусты. И прежде чем ржавые, выкованные в югенд-стиле ворота окончательно распахнулись, Глеб успел заметить на них белую, будто больничную табличку с грубо намалеванной цифрой «7» и несколько букв, вероятно, оставшихся от названия улицы. Сложить их в нечто вразумительное не удалось. Уже втянувшись в эту странную игру и ожидая дальнейших, еще более заманчивых предложений, он смело шагнул за ворота, стараясь при этом не смотреть по сторонам. Что подарят ему на этот раз? Гроты и лужайки английского парка, фешенебельную клинику для умалишенных, мрачную Кана-хену Бухары или снова пустынное марево шоссе?

    Но Глебу пришлось немедленно разочароваться: навстречу ему по неухоженной дорожке, не спеша и не выказывая никаких признаков радушия, шел пожилой человек в неопределенного цвета и фасона халате и валяной, с кожаным кантом, шапочке.

    Вид его совершенно разочаровал Глеба, а весьма нелюбезное обращение служителя это чувство только усилило.

    — Что ж это вы так задержались? Завтрак давно прошел. Впрочем, если желаете, можете поговорить с Эдерой — она, вероятно, еще не…

    — Поставьте мою машину, она здесь в двух шагах, — прервал невежливого привратника Глеб, приняв условия новой игры, которая, вероятно, называлась «Дом отдыха», и, пытаясь по наружности встречавшего и произнесенному им имени определить свое теперешнее местонахождение, двинулся вперед.

    — Какую еще машину? — искренне удивился сторож, все больше вызывавший у Глеба сомнения в своей причастности к персоналу. — Интересно, кто это вам сказал, что сюда приезжают на машинах? Глупости какие! Ступайте, молодой человек, и не капризничайте.

    — Мой номер? — Не оборачиваясь, бросил Глеб, уже проходя мимо потрепанного полосатого тента над бетонным подиумом с колченогой пластмассовой мебелью. Этот странный загон, судя по всему, служил столовой.

    — Это удивительно! Вы что, номера своего не знаете?! Прямо, прямо, а там налево и на второй этаж, третья дверь. Не волнуйтесь, не ошибетесь. — Неопрятный субъект, вероятно, неуверенный в своих последних словах, почему-то все продолжал идти вслед за Глебом.

    Но Глеб уже не обращал на него внимания: он с любопытством разглядывал как из-под земли возникшее перед ним здание. Оно было желтоватое и пористое, как слегка подмоченный во вчерашнем чае рафинад, но его зубчатые навершия, причудливые колонки террасы и отмеченные временем ступени невольно наводили на мысль о внутренних двориках Альгамбры и домах-крепостях медины[4]  Феса. Глебу даже почудился струящийся в воздухе запах отлично выделанной старинной кожи и сигар. Впрочем, благородство аромата тут же сменилось неделикатным напоминанием о дешевой кухне. И, стараясь больше ни о чем не думать и ничего ни с чем не сравнивать, Глеб взлетел на второй этаж, где была терраса. Там он на секунду задержался, чтобы посмотреть вокруг.

    В окруженном карамельными кустами парке вовсю кипела жизнь. Множество людей и самых разнообразных животных слонялось в высокой сочной траве, причудливо сплетаясь в пары и тройки, образуя сложные геометрические фигуры, переливавшиеся при этом всевозможными цветами радуги. Это напоминало некий странный магический танец, над которым Глеб не стал сейчас особо задумываться, но, толкнув легко подавшуюся дверь своей комнаты, он вдруг со звонкой ясностью в голове осознал, что трава под ходившими не то чтобы поднималась сразу, а не подминалась вообще.

    Комнатка, в которой он оказался, ослепила его сумраком и прохладой. У окна с занавесками из той же полосатой ткани, что и тент, стояло видавшее виды кресло, а к стене одиноко жалась кровать с примятым покрывалом. «Ну хоть покрывало примято самым естественным образом», — с облегчением отметил Глеб и шагнул к окну — но там, сидя на ручке кресла и едва удерживаясь неприятными виляющими движениями, расположился худощавый, небольшого роста старичок с окладистой седой бородой, закрывавшей всю грудь. Костлявые плечи прикрывал махровый халат в сочную желто-синюю вертикальную полоску, в точности повторявшую расположение полос тента и занавесей. Маленькие темные глазки старичка живо поблескивали.

    — Вы русский? — неожиданно спросил он, даже не поздоровавшись.

    — Я?.. — на мгновение растерялся Глеб, не в силах определить, на каком языке они разговаривают.

    — В таком случае зовите меня просто Фока Фокич.

    — Весьма польщен… — начал вдруг засомневавшийся в собственном имени Глеб, но после непродолжительной паузы все же неохотно представился: — Глеб.

    — Были за границей? — все так же весело и с любопытством поглядывая на него, потребовал старичок.

    — Я хотел… — тут Глеб опять засомневался, в самом ли деле хотел он вылететь в Афины, и неожиданно для самого себя ответил вопросом: — Хотел узнать, а где я, собственно, сейчас нахожусь? — Он окончательно перестал понимать, что и относительно чего следовало ему теперь считать заграницей.

    — В гостинице, молодой человек, всего лишь в гостинице! — весело воскликнул Фока Фокич и немного погодя добавил безапелляционным тоном: — Отныне мы с вами будем жить в этом номере вдвоем.

    — А разве здесь нет одноместных номеров? — осторожно поинтересовался Глеб.

    — Почему нет, есть. Здесь все номера одноместные, — спокойно сказал старичок, достал из кармана платочек и аккуратно вытер выступившую на лбу капельку пота. — Так вы, я вижу, человек мысли, а не дела. Но все же, прошу вас, бросьте выдавливать из меня пот, заставляя шевелить мозгами. Вдвоем в одноместном номере намного веселей, уверяю вас. Да и что вы этим хотели сказать? Вы знаете, я тоже человек развитой, читаю разные замечательные книги…

    — Я хотел сказать только то, уважаемый Фока Фокич, что лично против вас я ничего не имею, но, видите ли, иногда человеку необходимо побыть одному… — тоже почему-то болезненно морща лоб, начал Глеб.

    — О да, понимаю, понимаю! Я вас очень хорошо понимаю, молодой человек. Не извольте беспокоиться — я запросто могу перебраться в ванную комнату. Я только что ее обследовал, она просто великолепна. Вы не поможете мне перенести туда мой матрац?

    — Но зачем же в ванную? Быть может, я лучше попрошу у администратора другой номер?

    — Даже и не пытайтесь, мой милый, — уверенно махнул рукой старичок. — Вы разве забыли, что здесь все давно уж в полной комплектации?

    Столь неожиданный ответ больше всего поразил Глеба замечанием о том, что он мог что-то об этом месте забыть. Поэтому, заставив себя принять все как должное, он счел за лучшее послушно перенести матрац старичка в ванную. Фока же Фокич тем временем продолжал болтать без умолку, смутно напоминая Глебу что-то давным-давно знакомое, впрочем, уже не имевшее к его жизни никакого отношения.

    — Я вот тоже, знаете ли, молодой человек, никак не могу понять, чего мне, собственно, хочется, жить или умереть. Собственно говоря, не касаясь других предметов, я должен выразиться о себе яснее. Между прочим, судьба относится ко мне без всякого сожаления, швыряет меня, словно щепку в бурных волнах. Если, предположим, я ошибаюсь, тогда зачем же, проснувшись сегодня утром, я, к примеру, обнаружил у себя на груди страшенной величины паука? — Тут он показал обеими руками, какой именно величины был паук. — Вот такой…

    Глеб, тщательно уложив яркий полосатый матрац на дно ванной, вдруг почувствовал страшную необходимость остаться одному и попробовать разо-браться в том, что же все-таки происходит не только вокруг него, но и с ним самим.

    2

    Миссис Хайден не обманула доктора Робертса: она действительно отправилась к себе в коттедж, носивший изящное имя «Биргу» и послушно прилегла на уже застеленную невидимой, как всегда, горничной кровать. Ее коттедж располагался на верхней из трех небольших террас, и потому в окно были видны только сторожевые башенки среди неподвижного моря зелени.

    Она долго смотрела вдаль, и на лице ее не отражалось никаких чувств, ибо ничто ей ничего не напоминало. Но было видно, что внутри у нее идет мучительная и бурная работа сознания. Золотистого оттенка глаза намертво фиксировали все мельчайшие детали — от почему-то увядшего стебля роз на стене до царапины на оконном стекле. Это упражнение она заставляла себя проделывать трижды в день, и какое-то время назад с радостью обнаружила, что все-таки может помнить — и ей уже есть что помнить. И неважно, что это были вчера еще свежие, а сегодня увядшие цветы, или сменившая место скамейка в парке, или знакомые лица тоже лечившихся здесь людей… И все-таки раньше, раньше и — теперь! Но что же там было еще раньше? Мозг требовал отсылок, ассоциаций, опыта — а их не было. Порой миссис Хайден с трудом отгоняла от себя мысль, что все происходящее с ней — сон или смерть. Один раз она даже глубоко порезала себе руку, однако кровь сразу же по-настоящему брызнула струей, и было очень больно…

    Именно наутро после этого неудачного — или, вернее, весьма удачного — эксперимента она в первый раз встретила у чугунной беседки Виктора. И миссис Хайден счастливо засмеялась, вспомнив, как она не смогла сказать ничего в ответ на его представление.

    — Зовите меня… — какое имя могла она назвать ему, кроме тех, которые уже носили другие здешние пациентки? Она совсем растерялась. Цветок? Трава? Но она ведь не помнила даже такого, не считая роз, о которых специально спрашивала у горничной, и еще этих разлапистых деревьев, название которых почему-то всегда ярко пульсировало в ее мозгу — пальм. И пересохшие от волнения губы вдруг сами произнесли название того горьковатого терпкого напитка, который обычно подавали здесь ближе к вечеру: — Кинни.

    Виктор рассмеялся.

    — Замечательно! «Если жарко — охладит, а напряжены — расслабит!» И звучит вполне как у героинь Голсуорси.

    Он смеялся так искренне и добродушно, что миссис Хайден, которой имя вдруг показалось действительно очень милым, решилась задать своему новому знакомому вопрос, который уже давно ее мучил. Вообще у нее накопилась масса вопросов, но она давно поняла, что понятие «вопрос» с ее стороны в правила игры здесь не входит. Спрашивают только ее. Впрочем, сейчас эти яркие синие глаза, эта открытость вдруг подали ей какую-то надежду, и она решилась.

    — Может быть, вы будете настолько любезны, что откроете мне тайну языка, на котором мы с вами общаемся?

    На мгновение глаза Виктора стали темными, почти лиловыми.

    — А что вы думаете о нем сами? Ведь вы говорите на нем без всяких усилий?

    — О да. Здесь многие говорят на нем. И еще на… encore parlent en cette langue. N’est pas?[5]

    — Oui, en fran?ais.[6] А еще?

    — Не знаю.

    — Но вам кажется, что эти языки чужие вам?

    — Тоже не знаю. Кажется, я еще могу… Es freut mich sehr, Sie zu kennenlernen, aber nein… Ich starre wie des Steines…[7]  По-моему, так… И еще… Quanti anni ho? Dove’e il sono? Purtroppo, non posso aiutarvi…[8] Jestem rozumiem troche po polsku…[9]

    — Да вы полиглот, дорогая Кинни! Но следует признать, что красота одинакова на всех языках, правда?

    — Да, здесь действительно очень красиво.

    — Я, в общем-то, имел в виду вас, но… Давайте немного прогуляемся по террасам? Вы разбираетесь в растениях? — вдруг ни с того ни с сего поинтересовался он.

    — Наверное… нет.

    — «Тут непременно кругом растет дрок, непременно дрок или какая-нибудь такая трава, о которой надобно справляться в ботанике», — вдруг, не меняя тона, по-русски произнес Виктор. Но миссис Хайден посмотрела на него своими ясными, словно немного застывшими глазами и спокойно, тоже на русском, ответила:

    — Да, я хотела бы сейчас иметь ботанический атлас.

    И оба, не сговариваясь, пошли в направлении второй террасы, где создавалась почти полная иллюзия лесного уединения.

    — Вы тоже… здесь лечитесь? — осторожно спросила миссис Хайден.

    — Разумеется, и, как можно определить по моему бодрому виду, гораздо дольше, чем вы.

    — А потом?

    — Потом поправлюсь окончательно и уеду домой. Как и все остальные.

    — Но я не знаю ни дома, ни родных, ни себя. Что за дурацкое имя — Хайден! Почему Хайден? Кто придумывает здесь эти имена?

    — Разумеется, наш царь и бог доктор Робертс. Лечить — это прекрасно, но называть — вот одно из главных отличий творца. А ведь всем этим фрейдистам, райхианцам, фроммовцам и прочей братии хочется считать себя именно демиургами, а не слугами… ммм… науки.

    — Но ведь он добивается успеха. Насколько я знаю, меня собрали буквально из кусочков.

    — Но как же ваша память, без которой вы, в общем-то… не человек — простите мою дерзость, но, мне кажется, с вами можно говорить откровенно.

    — Да, конечно же, говорите…


    * * *

    С тех пор их странные прогулки и беседы как будто бы ни о чем стали почти ежедневными. И миссис Хайден, как человек без воспоминаний, которому не на что опереться, с упорством зверя цеплялась за сиюминутные проявления их отношений — а потому быстро научилась эти проявления обнаруживать и в них ориентироваться. И в этом замкнутом пространстве и сгущенном отсутствием памяти времени чувство ее развивалось во много раз быстрее, чем при обычных обстоятельствах.

    К тому же благодаря необычности положения само чувство тоже было необычным. Интеллект взрослой женщины впервые сталкивался с желаниями тела, и то, чему в пятнадцать лет учишься постепенно и естественно, вдруг обрушилось на миссис Хайден всей своей невыносимой тяжестью. Это было быстро замечено Робертсом, и в одной из бесед он неожиданно заявил ей:

    — У меня возникает подозрение, что прогресс нашей с вами работы несколько замедлился. Не будем вникать в данном случае в его причины — они, кстати, идут лишь на пользу, — но вам тяжело, а потому я хочу предложить вам несколько необычное лекарство. — Он положил перед ней папку с толстой пачкой чистых листов, «паркер» и флакон фиолетовых чернил. — Попробуйте писать. Роман, эссе, впечатления, фантазии — словом, что хотите. Увидите — вам очень скоро станет проще. И интересней.

    — Но почему ручка? — удивилась миссис Хайден и выразительно посмотрела на стоявший на столе ноутбук Робертса.

    — О, телесное соприкосновение со словами, общение, так сказать, почти без посредников дает совершенно иные результаты. Вас будет вести не машина, а лишь собственные мысли и чувства. И еще: постарайтесь побольше общаться не только с господином Вилльерсом, но и с другими. Я понимаю, здесь это трудно, но таким образом вы помогаете не только себе, но и им тоже. Мадмуазель Волендор, например, господин Балашов…

    В тот же день она рассказала об этом странном предложении Виктору.

    — Вы, я, этот русский — а потом наш демиург напишет гениальный роман и прославится не как инженер человеческих душ, а как второй Шекспир.

    — А вы разве тоже пишете? — перебила она его, как всегда в таких ситуациях, мучительно стыдясь своего невольного незнания известных людей и вещей.

    — Я? — Виктор опустил глаза. — Нет. У меня тяжелая форма дисграфии…


    * * *

    Однако миссис Хайден вдруг страстно увлеклась своим новым занятием. Таинственная сила, соединявшая сознание с бумагой, давала ей ощущение уверенности, иллюзию того, что происходящее с ее героями было когда-то ее прошлым. Или будущим. И плотные листки все быстрее покрывались ее ровным округлым почерком, а сирень чернил вечерами отливала благородной сталью.

    Что же касается второго назначения Робертса — общения с другими пансионерами, — она поначалу сомневалась и не хотела ему следовать. Однако очень скоро миссис Хайден вдруг увидела в них живых людей, а не бледные отражения собственных страданий и вопросов. И ей даже понравилось наблюдать за дикой кошачьей грацией Волендор, избегавшей любых встреч с кем бы то ни было, и за сменой выражений на породистом лице русского, явно отражавших его бесконечные споры с самим собой.

    Исписанные же листки по два, по три она стала отдавать сначала Виктору, внутренняя связь с которым укреплялась для нее благодаря этому еще более, а уж только потом доктору Робертсу.

    Вот и сегодня, придя в такой ранний час к чугунной беседке, она надеялась, что Виктор вернет ей взятые вчера листочки. Но что же делать, в конце концов, он тоже не принадлежал себе.

    До сегодняшнего осмотра оставалось еще несколько часов, но его неизбежность всегда очень угнетала миссис Хайден, и в такие дни она не находила себе места. Это подвешенное состояние отравляло течение ее жизни тем, что, не имея прошлого и всеми силами желая воскресить его, она вынуждена была думать о будущем. И в то же время будущего у нее не было тоже, может быть, даже в еще большей мере, чем прошлого. Безусловно, она выздоровеет окончательно, память о том, что происходило с ней уже после возвращения сознания, вполне отчетлива, голова работает ясно и четко. Она сумеет наладить свою жизнь, но… Неужели она навеки обречена остаться живым трупом, растением без корней, человеком без родины и без… детства? Порой ей начинало казаться, что кто-то где-то ждет от нее последнего усилия, чтобы открыть ей новый удивительный мир, в котором переплавятся и сольются в одно единое целое и прошлое, и будущее. Но что нужно сделать? Она не знала. И миссис Хайден тоскливо поднимала глаза к вечно-синему небу, где парили неведомые птицы.

    3

    В коктейль-холле на первой террасе царила зеленоватая прохлада. Она достигалась здесь прежде всего благодаря обилию плюща, затягивавшего окна с обеих сторон. Это было единственное место, где разрешалось курить, и потому здесь во всякое время можно было кого-нибудь встретить. Доктор Робертс частенько использовал холл для наблюдения за своими пациентами, большинство которых были настолько замкнуты на себе, что практически не замечали сухопарую фигуру в углу за кустом роз, растущих в имитирующей античный килик вазе. В полдень народу набиралось особенно много, и сейчас помимо Виктора, сидевшего за бокалом своей любимой «коммандарии», в холле сидели, стояли или прохаживались человек десять.

    Виктор протянул Робертсу кожаную папку с листками.

    — Тут сразу две порции, — пояснил он и демонстративно замолчал, углубившись в смакование вина, обязанного своим названием еще тамплиерам, выкупившим у Ричарда Львиное Сердце лучшие виноградарские земли.

    Робертс тоже молча сел, спросил обычный скетто[10] и сразу же взялся за чтение.


    * * *

    Глеб даже не успел до конца осознать это свое желание, как полуденный свет за окном погас, и в номере воцарилась непроглядная, почти северная темнота. Облегченно вздохнув, он ощупью добрался до кровати, успев еще слабо удивиться, что матрац, который он вместе с бельем только что отнес в ванную, снова на месте. Какое-то время перед его мысленным взором еще стоял удивительно теплый и родной в своем ярком желто-синем халате Фока Фокич, которого почему-то так и хотелось «прижать к своему сердцу». Впрочем, теперь Глебу некогда было отвлекаться на такие мелочи. «Главное расслабиться, в первую очередь расслабиться. Дать возможность мыслям самим выстроить нужные ряды…» Он глубоко вздохнул, и действительно мир вокруг него начал медленно обретать вполне реальные очертания и звуки. За окном появилась луна, какой она бывает в сороковых широтах, неумолчно зазвенели цикады, а издалека донесся явный шум моря и наводящие необъяснимую тоску покрикивания томных павлиних. «Все в порядке. Это побережье… Средиземноморье? Или Турция… Нет, скорее Кавказ… Эти лошади на каменистом пляже… В таком случае… Да, если сейчас выйти и спуститься мимо старого военного санатория, а потом свернуть вправо к молу, то попадешь в симпатичное заведение того грека, как его… Сатарики… Ставраки… Ах, да, Сатыроса! Дивную старик делал фенеку…[11]» Еще раз взглянув на луну и посчитав, что сейчас никак не может быть больше двенадцати, а значит, все прибрежные заведения еще вовсю работают, Глеб решил немедленно спуститься к морю и закончить этот странный день давно заслуженным и еще более забытым отдыхом в виде крольчатины с домашним вином. Ведь даже тот странный субъект при встрече заявил, что завтрак он пропустил, а дневной кофе в отеле и вообще можно было не считать за трапезу.

    Не успев даже задуматься о том, когда успел он пропустить еще и обед, и ужин, Глеб быстро поднялся и хотел уже сбросить пиджак, потому что в комнате было слишком жарко, как вдруг ощутил, что плотный твид в общем-то ничего не весит. В тот же миг в коридоре послышались приглушенные звуки перебранки.

    — Ну что же вы, разве инструкции не знаете?

    — Да он сейчас сам…

    — Сам! Еще неизвестно, чем это кончится! Или вы забыли, что говорит по этому поводу доктор Мелетис?

    И вместо очередной реплики последовал неуверенный стук в дверь.

    Глеб поспешно открыл дверь и выглянул в коридор, но тот встретил его лишь напряженной пустотой.

    Сквозь незанавешенные окна с рассохшимися, но все еще внушительными дубовыми рамами лился легкий ровный свет пасмурного утра, и было видно, как под тентом уже собираются первые нетерпеливые посетители. И Глеб, все еще помня о своем желании добраться до старого Сатыроса с его непревзойденной фенекой, почему-то с несвойственным ему легкомыслием решил сначала перекусить в компании этих любителей ранних трапез.

    На лестнице его шагам вторило то и дело сбивавшееся эхо. «А если это вовсе не эхо?» — с опаской подумал Глеб. В ушах у него явственно зашуршал таинственный шепот одноклассника, по секрету предупреждавшего приятеля, что если во время ходьбы резко оглянуться влево, то можно успеть увидеть свою смерть. Только оборачиваться надо обязательно резко, чтобы она не успела спрятаться. Конечно, это было полной ерундой, но на всякий случай Глеб решил не оборачиваться и побыстрее добраться до людного места.

    Он занял место в углу, откуда были прекрасно видны и само здание, из которого он только что вышел, и плавающие в дымке горы, и большой луг, тот самый, где вчера бродили странные люди и животные, а сегодня цвели незнакомые белые цветы, изнемогавшие от собственного совершенства. Холодный сероватый мрамор столика неприятно холодил локти даже через ткань, и с него медленно испарялась влага от только что прошедшейся мокрой тряпки. На какую-то долю секунды стол показался Глебу римским жертвенником, а разноцветный от тента пар обещал благоволение богов и полноту утех.

    — Па-азвольте! — вдруг раздался прямо за его локтем бархатный, но с начальственными обертонами голос. — Я добивался этого места слишком долго. — И, ощутив сзади толчок, локоть Глеба скользнул вперед по влажному мрамору, уничтожая сине-желтый пар и вынуждая невольно податься вперед и все тело. Он раздраженно обернулся — перед ним, надменно улыбаясь потемневшими от времени брылями, стоял крупный бульмастиф в простом брезентовом ошейнике. Поймав взгляд Глеба и, видимо, истолковав его по-своему, пес несколько поспешно пробурчал:

    — Не выношу все эти серебряные бирюльки на шее, — а затем с некоторым вызовом буркнул: — Алекс, — после чего пару раз сердито стукнул хвостом о бетон. — А теперь, пра-ашу вас, найдите себе другое место.

    Глеб усмехнулся и пересел за другой столик, откуда была видна лишь внутренняя часть этой импровизированной столовой. Перед ним в облаках запахов от множества блюд гудела разношерстная толпа, и, уже не удивляясь, а просто механически фиксируя все происходящее, Глеб отметил, что совершенно четко различает в этом ароматическом клубке и пряную изысканность китайцев, и приторную слащавость Средиземноморья, и смолистую легкость Индии, и даже винный дух столь вожделенной фенеки.

    Однако уже в следующее мгновение его внимание было перехвачено другой особенностью: если сидевшие мужчины представляли собой пеструю смесь одежд и лиц, то всех женщин скрывали знаменитые марокканские джеллабы, столь фантастически подчеркивающие грацию и столь же волшебно скрывающие любые недостатки женского тела. Их розовые, охряные, бирюзовые, удивительно притягательные фигуры возвышались над мрамором, странно напоминая Глебу изысканность линий римских надгробий — или только что виденные им неведомые цветы. Женщины большей частью молчали, низко опустив на лица тонкую ткань капюшонов, отчего все без исключения казались юными и прекрасными. Однако мужская часть населения, не обращавшая на женскую никакого внимания, с лихвой восполняла эту подозрительную тишину. В полифонию разговора вплетались и звонкие голоса множества животных и птиц, тоже бесцеремонно устроившихся за столиками. Речи последних были внятны Глебу ничуть не меньше, чем разнородный говор людей, хотя все явно пользовались при общении своими родными языками и наречиями. Глеб невольно обернулся посмотреть на представившегося ему Алексом субъекта: ведь пес вроде бы изъяснялся… да, точно, он только рычал по-собачьи… Однако теперь бульмастиф молчал, пожирая глазами тонкую даже под джеллабой женскую фигуру, плывущую к навесу словно из ниоткуда. Неровные, не попадающие в ритм шагов колыхания бледно-фиалкового полотна создавали впечатление, что накидка и ее обладательница живут независимыми друг от друга жизнями и подчиняются разным физическим законам. На плече у незнакомки сидело какое-то зеленое насекомое, которое Глеб поначалу принял за огромного кузнечика, но по мере приближения в голове его вдруг всплыли слова читанной еще в академии арабской рукописи: «У воинов ее голова лошади, глаза слона, шея быка, грудь льва, брюхо скорпиона, крылья орла, голени страуса и хвост змеи…» Тогда он, помнится, никак не мог представить себе сочетание столь противоречивых качеств, но теперь, глядя на приближающуюся женщину с беспрестанно перебиравшим лапками на ее плече насекомым, ясно понимал всю простоту и очевидность подобного существа.

    Фигура тихо опустилась рядом с собакой, и обнажившиеся клыки заставили отвратительную зеленую тварь перескочить на другое, бессильно опущенное плечо.

    — Тот, кто торопится, уже мертв, — недовольно пробормотал Алекс, и Глеб поймал себя на том, что с острым нетерпением ждет ответа даже не женщины, а маленького воина Авадонна. Но тот ничего не сказал, а в следующее мгновение, мячиком прыгая под туго натянутым тентом, пронесся голос нового персонажа. Определение «персонаж», сделанное им случайно, вдруг развеселило Глеба и успокоило его окончательно: участие в пьесе всегда представляет определенный интерес, а тут, как он уже давно смутно подозревал, каждый из присутствующих являлся еще в каком-то смысле и автором. Правда, авторов здесь, пожалуй, слишком много, их мысли, стремления и понятия, ежесекундно сталкиваясь, поглощают друг друга и практически не дают фабуле сдвинуться с места…

    — Herren, mesdames, господа, ladies, rouvat! — выкрикивал человек в зеленом халате хирурга, будто зазывала на ярмарочном балагане. — Не проходите мимо! Не упускайте момента! Процедуры отменяются! Все готовимся к прощальному концерту! Где Фока Фокич?

    «Значит, старик — лицо реальное, — подумал Глеб. — Но что, если… если своим появлением в его номере я его, так сказать, дематериализовал? Впрочем, глупости. Надо просто держаться своих привычек и правил — это прекрасный способ существования в любой ситуации, даже самой абсурдной». — Он уже хотел крикнуть, что искомый субъект спит в ванной, в его номере, но тут перед ним всплыло какое-то до боли знакомое женское лицо, которое отвлекло его, и он промолчал.

    Вместо него хором ответила сидевшая слева пара: старик и юноша. Они не были похожи, но создавалось впечатление, будто старик являл собой изношенную, вытершуюся подкладку нового стильного костюма, олицетворенного юношей. Старик казался глухим эхом, осыпающимся сухим следом, отражением, остающимся в зеркале в тот момент, когда сам предмет уже исчез. Но вместе с тем юноша был явно зависим от старика, ибо его движения все время чуть отставали, словно могли только вторить движениям своего двойника.

    — Он ушел ловить пауков…

    — …ловить пауков…

    — Ах, Хуанито, ты опять не удержал свой язык! Сколько раз я говорил тебе: прикуси его до крови, но смолчи. Только тогда ты сможешь начать быть собою!

    — Но с тех пор как Эль Канторьо протащил меня по арене, я боюсь крови, Сус Джалут. Я никогда не смогу стать собой — ведь я живу только вами.

    Последние слова красивого испанца неприятно поразили Глеба: он всегда испытывал к гомосексуалистам неприкрытое отвращение.

    Тем временем толпа неторопливой змеей потянулась на луг и дальше, за корявые дикие яблони, не дававшие тени. Там, где по представлениям Глеба, должны были заканчиваться владения дома, раскинулся полуразрушенный каменный амфитеатр, но даже его профессиональный глаз никак не мог определить, принадлежали ли эти руины к римской или к греческой архитектуре. Это был амфитеатр вообще. Мелкие животные и — в особенности — птицы с веселым гвалтом вырвались вперед и расселись по всем уступам, придав мертвым камням видимость дыхания и трепета жизни. Глеб исподволь, но жадно рассматривал соседей. К несчастью, он не обнаружил ничего, что могло бы вывести его на верную дорогу разгадки. Мужчины, сидевшие вокруг, были самые обыкновенные — молодые, старые, всевозможных национальностей и с разными выражениями лиц. Женщины так и не подняли капюшонов, и вообще большинство из них держались отстраненно и замкнуто. Воздух, несмотря на обилие тел и солнце, отдавал горным холодком, и Глеб почти с удовольствием приготовился посмотреть готовящееся действо.

    Однако большая часть собравшихся отнеслась к этому совершенно без энтузиазма, наоборот, все как-то поблекли и съежились, словно сентябрьские листья. У большого валуна внизу опять появилась уже знакомая Глебу легкая фигурка Фоки Фокича. Он хищно высматривал кого-то в толпе, и, будто повинуясь его взгляду, на каменистом фоне сначала возникло некое подобие античного хора из пары десятков человек, а потом неестественно прямой мужчина со старинной лютней в руках. Над ним чертила ровные механические круги какая-то пестрая птица. Мужчина несколько раз попытался прогнать ее, но было видно, что он пытался проделать это уже не раз и давно устал от всех этих бесплодных попыток.

    — Эта птица зовется Брысь-брысь, — услышал Глеб горячий шепот и обернулся, но, к своему удивлению, никого рядом с собой не обнаружил. Зато прямо в противоположной стороне он снова увидел улыбающегося Фоку Фокича, который дружественно махал ему рукой. Впрочем, старик тут же забыл о Глебе и обратился к главному персонажу готовящегося действа:

    — Так вот вы что выбрали… — понимающе протянул Фока Фокич, но одобрения в его словах было мало. Впрочем, закончил он примирительно: — Ну что ж, ну и ладно…

    Мужчина неловко тронул струны, и мгновенно острая, пряная, болезненная мелодия затопила амфитеатр, и под ее рыдающие напевы из разбросанных среди травы осколков камней потянулся робкий росток, в первую минуту показавшийся Глебу шляпкой какого-то гриба. В тот же момент на краю просцениума возникла золотистая фигура могучего животного, в котором Глеб, не веря глазам, узнал нелюбезного старого Алекса. Но раздумывать об этом было некогда, ибо растение быстро принимало человеческие очертания — и вот уже, держась за высокие стебли, на зрителей смотрела прелестная девочка. Затем девочка превратилась в молодую женщину и скрылась под фантастически красивой бирюзовой джеллабой.

    Изящная бирюзовая фигура застыла, и перед ней явился рыцарь печального образа.

    И он запел о любви.

    Открой мне яркий цвет ланит,

    И свет лучистый нежных глаз,

    О, твой прекрасный стройный вид

    Меня пьянит…

    Но юная красавица все отворачивалась от него и все не открывала лица.

    — Ах, зачем вы хлаже камня?

    — Речь безумца не мила мне.

    — Речь моя лишь вам хвала.

    — Я желаю вам лишь зла.

    Уходите, уходите

    и на лик мой не глядите.

    — Дама мне уйти велит,

    Сердце бедное болит.

    Но мужчина не мог ни уйти, ни закончить свою восторженную песню. Как показалось Глебу, многие зрители не только сочувствовали несчастному, но и прекрасно понимали его. Все существо несчастного рыцаря выражало страдание и муку. Восторженность мелодии сменилась отчаянием.

    — Что я тебе скажу? Все то, все то, все то,

    Чем озарен мой ум, чем сердце залито!

    Я полон весь тобой, я трепещу, дрожу я;

    Твой взгляд, твои слова — мне слаще поцелуя.

    О, смейся надо мной, безумцем назови,

    Но задыхаюсь я от страсти, от любви…

    Он пел уже явно через силу, он торопился, но его возлюбленная все не сдавалась и гнала его прочь. Но вот песня рыцаря достигла кульминации.

    — О, жизнь моя в твоих руках!

    И женщина, неожиданно скинув капюшон, схватила рыцаря в объятья. Вздох, словно ураган, пронесся над рядами. Страшная беззубая старуха в восторге оседлала коленопреклоненного трубадура… В тот же миг за амфитеатром поднялись в небо два серых дымка, раздалось приглушенное урчание моторов, и приторно запахло дешевым бензином. А в следующее мгновение, расталкивая сидящих, опять пронесся Фока Фокич. Он размахивал руками и ругался высоким фальцетом:

    — А, сукины дети, куда торопятся?! И ведь сколько раз было говорено, чтоб не торопились! Verfluchten Bastwischen![12] — Он скрылся за камнями, но последнее восклицание вкупе с неприятным запахом по неуловимой игре ассоциаций вдруг напомнило Глебу об Аушвице. Не хватало только оказаться сейчас во власти какого-нибудь маньяка, возомнившего себя последователем нацистских экспериментаторов! Впрочем, в его положении поддаваться эмоциям и ассоциациям было непозволительной роскошью, и он быстро взял себя в руки. Но люди вокруг уже смешались, реальность событий затмила для них высокую трагедию происходящего на сцене действа, да и само оно как-то незаметно растворилось, то ли слившись с камнями, то ли просто растаяв в воздухе. Последнее, что уже краем глаза заметил Глеб, был взмах мощного Алексового хвоста.

    — О, это была настоящая махамудра, — пронеслось через Глеба непонятно откуда вылетевшее шипение.

    Но тут синева неба поглотила нечистый дым, и Фока Фокич уже шел обратно, по-отечески протягивая к Глебу руки.

    — А вот и вы, вот и отличненько, — довольно бормотал он. — Все в порядке… — И, глядя на суетливые движения сухих ручек, так напоминавшие ему недавние суставчатые лапки неведомого воина, Глеб пришел к совершенно очевидному выводу, что если и есть смысл задавать здесь вопросы кому-нибудь, то задавать их следует именно Фоке Фокичу.

    — Рад вас видеть, — не кривя душой, признался Глеб. — Давайте немного побродим по этому замечательному парку.

    — Давайте, — искренне обрадовался тот, и они пошли в сторону недалеких гор, впрочем, не приближавшихся ни на шаг.

    — У меня накопилась масса вопросов. Где я, и кто все эти люди? Почему лица женщин закрыты? Как животные могут разговаривать? Замечу, меня смущает отнюдь не их умение, а только лишь мое понимание их языка. Что это за нелепое действо? То есть в философском отношении, конечно же, все ясно, но каков нынешний, сиюминутный смысл? Я понимаю, что скорее всего выгляжу наивным и глупым, но, поверьте, у меня за спиной университет и академия, и я вполне адекватен… — Глеб не мог остановиться и все продолжал говорить явные глупости, хотя, уже задавая вопросы, был уверен, что прекрасно знает ответы на них. Кое-как он скомкал эту нелепую речь и закончил необязательным: — Ну и так далее, надеюсь, вы меня понимаете и сможете объяснить многое из того, что здесь происходит.

    — Видите ли, о, сын благородных родителей! Вы удостоены, так сказать, чести, и если оставить все прочее, то можно смело сказать, что вы умеете задавать вопросы и знаете, что все они имеют ответы. А раз вы знаете, что все они имеют ответы, то мне остается лишь сказать вам, что вы в таком случае попали как раз туда, куда нужно. Главное, молодой человек, ничего не бойтесь, ни синего, ни желтого, ни красного, ни зеленого. Ждите одиннадцатого дня, вот что я вам скажу, молодой человек…

    И Глеб отправился куда глаза глядят.

    И глаза привели его снова в желтое здание. Заинтересованный его внутренним решением, он пошел бродить по этажам, которых оказалось намного больше трех, как казалось снаружи. Но нигде ни разу не успокоили его взгляд ни пустота убегающей вдаль вытертой малиновой дорожки, ни убаюкивающий ритм одинаковых дверей. Какая-нибудь, словно заблудившаяся, фигура непременно дразнила его сознание то в конце коридора, когда Глеб только сворачивал с лестничной площадки, то настигая на выходе. Сначала он еще пытался заставить себя не оборачиваться, но скоро, поняв всю бесполезность этих попыток, махнул рукой. И этот усталый жест неожиданно напомнил ему жест несчастного рыцаря, отгонявшего пеструю птицу. Такое сближение чем-то не понравилось ему, и Глеб сделал единственное, что было в его силах, — ускорил шаг.

    Так, проходя или, вернее, пробегая по одному из коридоров, счет которым он уже давно потерял, Глеб вдруг увидел еще одну дверь с цифрой 11. «А что, если я просто перепутал поворот и поселился совсем не там, где было мне предназначено? А здесь действительно тот самый мой одноместный номер…» — промелькнуло у него в голове. И после нескольких секунд нерешительного раздумья он уверенно толкнул дверь рукой. Она послушно открылась, но в комнате, против всех своих ожиданий, Глеб увидел лишь ряды стульев, почти все занятые, а в глубине — светящийся экран. «Ага, на сей раз иной вид искусства… — мысленно обрадовался он. — Что ж, может быть, он окажется более доступным». Зрители, среди которых он не смог заметить ни одного лица, виденного им за этот день, посмотрели на Глеба с холодным раздражением, но подчеркнуто вежливо промолчали. Лица сразу же вновь обратились к экрану, и только какой-то молодой человек, понимающе ухмыляясь, задержал на Глебе внимание несколько дольше других.

    Глеб, решив точно так же сохранять полную невозмутимость, сделал вид, что тоже имеет полное право присутствовать на этом закрытом просмотре. Помимо его тайных надежд на разъяснение собственного положения, он вдруг подумал, что фильм может оказаться просто интересным, каким-нибудь из тех, каких не увидишь ни на престижных фестивалях, ни у эстетствующих киноманов. Кино Глеб знал и любил.

    Он осторожно присел на стоящий немного в стороне и будто специально для него приготовленный стул. Понять что-либо в мелькании людей и картин было практически невозможно, и Глеб уже начал сомневаться, стоило ли смотреть неизвестный фильм неизвестно с какого места. Однако сзади кто-то произнес имя Феллини.

    Глеб обернулся в сторону говорившего и вновь встретился глазами со странно ухмыляющимся молодым человеком в белой рубашке с закатанными рукавами.

    — Смотрите, смотрите, — прошептал тот. — Вам понравится, — и, странно усмехнувшись, этот молодой «американец», как мысленно окрестил его Глеб, вновь отвернулся.

    Глеб с недоумением опять уставился на экран, за-ставив себя сосредоточиться, и постепенно в хаосе действа сумел вычленить капризную, но до боли знакомую линию: старое кресло у телефона с белым диском. Рядом на столике томик Вазари, открытый на той самой странице, когда вошла мать. Там еще было крошечное чернильное пятнышко на портрете Медичи… И какая-то женщина действительно ворвалась в кадр. Глеб еще позволил себе несколько секунд неверия той летящей походке, которая оставалась у его матери до конца жизни. Но сопротивляться было бессмысленно: с экрана вне всякого сомнения презрительно щурила глаза его молодая, тридцатисемилетняя мать. Ее гневные слова летели в полутемную комнату…

    А сидевшие спокойно смотрели на бесстрастный белый пластик, отражавший тот далекий, позорный, старательно забытый день… Глеб почувствовал, что рубашка его мокра от пота. Теперь это станет достоянием всех, здесь, в Италии, во всем мире… Впрочем, какое мне дело до всего мира? И при чем тут Феллини? Когда и как он мог снять это? О, Господи!..

    Глеб встал и вышел в коридор, убитый невозможностью дальнейшей борьбы: весь фильм он знал наизусть до мельчайших деталей… Знал только он. А теперь то, что он почитал недоступным ни для кого, стало достоянием всех. На всеобщее обозрение оказались вы-ставлены самые тайные его дела и движения души. Озноб омерзения к самому себе передернул все существо Глеба, и, опустив от стыда голову, он бросился подальше от проклятого кинозала. Отзвук шагов отбивал за его спиной торопливую дробь.


    * * *

    — Любопытно, любопытно. А самое главное, интересно, с кем именно она ассоциирует себя? Уж, разумеется, не с дамой в лиловой джеллабе, а скорее с этим малоприятным горе-архитектором.

    Виктор рассмеялся.

    — Вы, кажется, забыли, что он имел бешеный успех! И к тому же я не уверен в вашем постулате. Мне кажется, налицо мультиплет — две личности в одной без всякого шизофренического раздвоения. Вопрос только в том, приобретено ею это здесь или уже имелось до катастрофы?

    Доктор Робертс глотнул остывший кофе и забормотал нечто невразумительное о том, что внутренний мир человека подчинен тем же стройным законам взаимоотношений сил, каким подчинен и мир внешний. Но затем, спустя пару минут напряженного молчания с обеих сторон, добавил:

    — Предположим, в вашем утверждении есть доля истины. Но дело в том, что в конце концов одна из ее составляющих должна занять доминирующее положение — иначе она не вырвется из плена, а будет пребывать все в том же бесплодном равновесии двойственности.

    — Хм. Любопытно. Я, например, считаю совершенно наоборот. Только через равновесие, доведенное до гармонии, она и сможет найти свое подлинное я.

    — Ну что ж, возможно, вы и правы. И все же здесь распоряжаюсь я, а не вы. Поэтому, будьте любезны, господин Вилльерс, создайте прецедент.

    — То есть?

    — Насколько я понимаю, миссис Хайден вступает на путь чувств. Этот путь весьма и весьма изобилен, но он же полон ухабов и рытвин. А у нас пока только нежнейшие лужки и розы без шипов.

    Синие глаза Виктора весело вспыхнули.

    — Так вы предлагаете мне возбудить ее ревность?

    — В данном случае это самое сильное средство… пока не работает честолюбие.

    — Господи, как все-таки примитивна психиатрия! Но что с вами поделаешь — я соглашаюсь.

    Робертс сухо откланялся и вышел, а Виктор заказал еще коммандарии и стал наблюдать за броуновским движением тел в холле, пытаясь вычислить среди них наиболее подходящую душу.


    * * *

    — Ну, ваши вкусы, старина, мне известны. Диетическую колу, разумеется?

    — Разумеется, — подтвердил Уильям Петти-младший.

    — А вам, господин президент?

    — Бывший президент, — поправил тот, к кому были обращены слова хозяина, — и, кстати, не без вашего содействия.

    — Верно вдвойне, — пробурчал из соседнего кресла Петти, по всей видимости, не заметив широкой, обезоруживающей улыбки, призванной смягчить жестковатые слова. — Не без нашего содействия президент, и не без нашего содействия — бывший.

    — Полноте, Билл, — поспешил вмешаться хозяин. — Мы собрались не для того, чтобы вспоминать старые обиды. К тому же словосочетание «бывший президент» — это абсурд, все равно, что «бывший дог». Президент Соединенных Штатов — это не должность, это, с вашего позволения, порода. Только люди особые, отмеченные свыше…

    — Благодарю, Клайв, мне содовой со льдом, — прервал тираду хозяина экс-президент.

    — Последовали благотворному примеру сына, сэр?

    — Воздержание от алкоголя еще никому не вредило.

    — Слыхали, Макмиллан? — подхватил Петти. — Спиртное, особенно в нашем возрасте…

    Макмиллан на это лишь усмехнулся, щедро плеснул «Сен-Папена» в хрустальный бокал, поставил его на серебряный поднос рядом с двумя стаканами, наполненными безалкогольными напитками, и, чуть приволакивая левую, не до конца восстановившуюся после инсульта ногу, двинулся по толстому ковру кабинета к курительному столику, за которым расположились гости. Разговор предстоял конфиденциальный, поэтому он услал верного дворецкого и теперь сам исполнял его обязанности.

    Экс-президент откинулся в кресле и, лукаво щурясь в очки, наблюдал за происходящим. Макмиллан расставил напитки и уселся напротив.

    — Ваше здоровье, господин президент! — Макмиллан поднес бокал к губам, но отхлебнуть не спешил, с наслаждением вдыхая аромат отменного коньяка столетней выдержки. — Поверьте, мы польщены тем, что вы откликнулись на наше приглашение…

    — Просто мне было любопытно. Что могут предложить две крупнейшие акулы нефтяных морей старому, отошедшему от дел политикану?

    — О сэр, вам ли говорить о старости…

    И верно, рядом с раздувшимся, словно жаба, Петти и морщинистым, как черепаха, Макмилланом экс-президент выглядел отменно, хотя и был несколько старше обоих и даже успел повоевать на Второй мировой.

    Он поднял стакан с газировкой, сделал глоток, поставил, звякнув льдинками.

    — Итак, джентльмены…

    — Вы ознакомились с доставленным вам текстом, мистер президент?

    — С текстом? — Экс-президент посмотрел на Петти, перевел взгляд на Макмиллана, издал дребезжащий смешок. — Ах да, с текстом… Ну разумеется. Он меня позабавил. Жизнь после смерти, все такое. Рано или поздно эта тема становится близка всем… Знаете, я на днях посмотрел любопытный фильм сходного содержания. Название запамятовал, но в главной роли Робин Уильямс. Так вот, основная идея этого фильма — что наше посмертное существование зависит не от наших поступков здесь, на Земле, но от нашего отношения к этим поступкам. То есть в ад ведут не грехи, а угрызения совести за эти грехи. Мысль совсем не христианская, но, согласитесь, весьма утешительная, советую взять на вооружение… — Он вновь пытливо оглядел собеседников. — Ну-с, признавайтесь, господа, кто из вас решился ознаменовать наступающую старость литературным дебютом? Не вы ли, Петти — вам, как юристу, стихия слова ближе…

    — Авторство принадлежит не мне, — сказал Петти.

    — И не мне, — добавил Макмиллан. — Но этот фрагмент имеет касательство к одной персоне, полагаю, неплохо вам известной.

    — К кому же?

    — К Хэмфри Ли Берчу.

    Экс-президент даже вздрогнул от удивления.

    — К покойному директору ФБР?! Вы не оговорились, Клайв? Уж не его ли загробный путь описан в этом сочинении? Уверяю вас, мистер Берч ничем не напоминал этого архитектора, как его?.. Глеб? Кстати, очень странное имя…

    — Русское… Дело в том, сэр, что содержание текста никакого отношения к мистеру Берчу не имеет. А вот его происхождение…

    — Хотите сказать, что дух Берча надиктовал это некоему медиуму… — Экс-президент откровенно забавлялся.

    — Все совсем не так, мистер президент… Хотя в какой-то мере это можно считать посланием с того света… — начал Макмиллан.

    — Дело в том, сэр, что это написано одной дамой, которая считается… до недавнего времени считалась погибшей, — подхватил Петти, предваряя недоуменный вопрос, готовый сорваться с губ экс-президента.

    — И эта дама была как-то связана с мистером Берчем?

    — Именно, сэр… Но позвольте все по порядку. Как нам доподлинно известно, мистер Берч еще в бытность свою сотрудником ЦРУ проявлял повышенный интерес к некоей организации…

    — Весьма влиятельной организации…

    — Организации, объединившей многих достойнейших, уважаемых людей, преследующих исключительно благие цели…

    — Действующих во имя добра и справедливости…

    — Да-да, я уже догадался, о какой организации идет речь. Я прав в своих догадках?

    — Более чем. Так вот, еще в середине семидесятых мистер Берч внедрил своего агента в ближайшее окружение лорда Морвена… Полагаю, сэр, вам известно, какой пост занимал в упомянутой организации лорд Морвен?

    — Известно. Продолжайте.

    — Через своего агента Берч получал эксклюзивную информацию о деятельности Ордена… я хотел сказать — организации.

    — Но поскольку никаких действий он до определенного момента не предпринимал, факт наличия в наших рядах его осведомителя долгое время оставался нам неизвестен.

    — Вы сказали — до определенного момента. Из чего я должен заключить, что какие-то действия он все же предпринял. Какие?

    — О, самые недружественные, сэр.

    — Жестокие и коварные…

    — Мы располагаем неопровержимыми доказательствами, что именно он организовал авиакатастрофу, в которой погибли лорд Морвен и сопровождавшие его лица.

    — В их числе сэр Гордон Мэндри, светило британской науки.

    — Но, позвольте, джентльмены… — лицо экс-президента приняло сосредоточенное выражение, как у шахматиста в цейтноте, когда за секунду надо принять единственно правильное решение. Секунда прошла. — В информированных кругах бытует несколько иная версия происшедшего. Известно, что в последнее время его светлость разрабатывал некие схемы, идущие вразрез с традиционными стратегиями организации, и далеко не всех это устраивало…

    — Чушь! — вспыхнул Уильям Петти. — Да, нам не нравились его шашни с этим юным выскочкой, но все было под контролем!

    — Под «юным выскочкой» вы подразумеваете мистера Гейла Блитса, богатейшего человека планеты? — с невинным видом осведомился экс-президент.

    — Кого ж еще?! — буркнул Петти, а Макмиллан поспешно пояснил:

    — Мы предусмотрели схему минимизации рисков при сохранении потенциальной прибыли. Какие-либо потрясения внутри организации были нам крайне невыгодны.

    — А какую выгоду мог извлечь из смерти Морвена Берч? Да, директор ФБР был крепким служакой и незаурядной личностью. Но ваша организация — не его уровень, согласитесь.

    — Очевидно, он так не считал. И ликвидация Морвена была лишь первым этапом его дьявольского плана. За несколько месяцев до своей трагической гибели его светлость изменил духовное завещание. Королевский титул и всю полноту власти сэр Эндрю завещал свой молодой супруге…

    — Леди Морвен?! Но позвольте, разве в вашей организации престолонаследие осуществляется по династическому принципу?

    — Отнюдь, сэр. Существует установленный еще отцами-основателями регламент передачи власти, согласно которому действующий Король сам назначает себе преемника из числа двенадцати Великих магов Капитула. Документ, содержащий волю монарха и скрепленный Большой печатью, вскрывается и оглашается на третий день…

    — Полагаю, дружище, мистера президента не интересуют технические подробности. Суть в том, что упомянутая особа была полноправным Великим магом задолго до того, как стать леди Морвен.

    — Занятно, — промолвил экс-президент. — Выходит, когда мы с Барбарой принимали мисс Теннисон в Белом доме, она уже была носителем тайной власти. Выходит, и возглавляемый ею Международный фонд гуманитарных инициатив…

    — Гуманитарных технологий, сэр, — поправил Макмиллан. — Многопрофильная неправительственная организация, созданная по инициативе лорда Морвена для эффективного решения деликатных проблем глобального уровня.

    — Даже так?! Должен сказать, мисс Теннисон произвела на меня сильное впечатление. Умна, прекрасно воспитана, компетентна. Очаровательна, наконец.

    — Вот-вот, очаровательна… — проворчал Петти. — Сначала вскружила голову старому козлу Морвену, потом всем нам запудрила мозги…

    — Так что же, она и была тайным агентом Берча?

    — Не совсем так. Тайным агентом был личный секретарь лорда Морвена, некто Лоусон. Он-то и проинформировал своего патрона о новом духовном завещании его светлости. И тогда Берч поспешил убрать Короля и вплотную занялся подготовкой к ликвидации Королевы.

    — И что бы ему это дало?

    — О, планировалась не просто ликвидация, а подмена Королевы двойником, креатурой Берча. Кандидатуру он подобрал мастерски. Не только потрясающее внешнее сходство, но и определенные родственные связи с Орденом. Ирэн Стеклер, гражданка Австралии, внучка Короля — предшественника Морвена, который к тому же оказался жив, хотя и считался погибшим в автокатастрофе…

    — Постойте, как вы сказали — Ирэн Стеклер? Знакомое имя… Уж не та ли это женщина, которая погибла вместе с Берчем? Тогда при подводном землетрясении ушел под воду целый остров. Ну да, жена того богатого француза — владельца острова. Там еще было несколько жертв, но большинство спаслось…

    — Все так — и в то же время совсем не так.

    — Вы говорите загадками, Клайв.

    — Тут очень запутанная история… Наши сосуды опустели, джентльмены, давайте-ка повторим. Всем того же самого? — Макмиллан, покряхтывая, встал. — Билл, старина, введите господина президента в курс дела, пока я разливаю…

    — План Берча удался наполовину, — начал Петти. — Двойник был подготовлен — теоретическая подготовка, тренинги, немного пластической хирургии, операция на голосовых связках — и даже прибыл в Морвен-хаус. Но эта стерва…

    — Билл, что за выражения? — подал голос от столика с напитками Макмиллан. — Речь все-таки идет о Королеве!

    — Я знаю, о ком идет речь! И вы знаете не хуже моего… Так вот, наша леди-миледи расколола Лоусона, чем-то там подпоила и сбагрила в психушку. А с двойником вступила в сговор, и потом они всюду появлялись вместе — одна вы-ступала как леди Морвен, а вторая гримировалась и выдавала себя за ее нового секретаря. При этом они частенько менялись ролями.

    — Поразительно. Но зачем?

    — Видите ли, формально мы не имели права опротестовать последнюю волю лорда Морвена. Но подчиняться бабе, да еще такой хитрой и непред-сказуемой, как эта Морвен, — радости мало, это не устраивало никого. И было принято решение сделать ее власть сугубо номинальной — через брак с человеком, представляющим интересы большинства.

    — Нашего большинства, — подчеркнул Макмиллан, возвратившийся с новой порцией напитков.

    — Мы предложили ей весьма достойного жениха и более чем щедрые условия брачного контракта. Она попросила дать ей время на размышления. Но тут аналогичная идея возникает у наших конкурентов — фракции, именующей себя «прогрессистами» и воспринявшей гибель лорда Морвена как сигнал к так называемой модернизации деятельности Ордена.

    — И в чем же заключалась эта модернизация? — осведомился экс-президент.

    — В сокрушении устоев! В дестабилизации сложившегося порядка! В наглом и беззастенчивом авантюризме! — выкрикнул Петти.

    — Достаточно сказать, что главой прогрессистов был не кто иной, как уже упоминавшийся сегодня мистер Гейл Блитс.

    — Не к ночи будь помянут! — эмоционально дополнил слова Макмиллана Уильям Петти.

    — За нашей спиной он принялся обхаживать леди Морвен, как заправская сваха, предлагая ей женихов из своего списка. И что же делает эта мерзавка?!

    — Две мерзавки, — поправил приятеля Макмиллан.

    — В то время как одна леди Морвен, можно сказать, на наших глазах принимает предложение Джо Цореса, сына и наследника нашего друга Джейкоба, вторая отвечает согласием Нилу Баррену, французскому партнеру Гейла Блитса!

    — Ну и как же хитроумные дамы предполагали выпутаться из щекотливой ситуации?

    — Вот тут-то на сцене и появляется мистер Берч. Он вступает в сговор с обеими негодяйками, а заодно с Барреном и Блитсом. И на заседании Капитула, на котором должна быть оглашена помолвка нашей Королевы, нам в питье подмешивают какое-то зелье, и все мы радостными ослами наблюдаем, как перед нами этаким призраком отца Гамлета является старый Король, что-то там вещает про восстановление справедливости, а потом под ручку с женихами выплывают две совершенно одинаковые леди Морвен.

    — М-да… И которая же из них оказалась настоящей?

    — Ну, официально королевой Ордена признана невеста, а впоследствии жена Джо Цореса.

    — Стало быть, ваша партия взяла верх?

    — Не совсем так. У нас сразу же появились очень серьезные основания полагать, что женой Джо Цореса и действующей Королевой Ордена является эта австралийка Стеклер, а настоящая леди Морвен, взяв ее имя, сочеталась браком с мистером Барреном…

    — А потом все ваши недруги собрались на маленьком острове, и тут бах! — и нет острова. Конечно, кое-кто уцелел, но все-таки… Очень кстати случилось это землетрясение, вы не находите? Или у вас особые отношения с Богом, или… — Экс-президент хитро посмотрел на собеседников.

    — Тектоническими процессами мы пока управлять не научились, — с усмешкой ответил Макмиллан. — А когда научимся, то вряд ли выберем для испытаний бассейн Средиземного моря.

    — Это понятно. Однако не понимаю, джентльмены, что же беспокоит вас теперь. Королева, кем бы она ни была, находится под вашим контролем, интриган Берч мертв, миссис Баррен — тоже…

    — А вот это возвращает нас к тому тексту, с которого мы начали разговор.

    — Это ее рука! — выпалил Петти.

    — Чья?

    — Ведьмы, что в воде не тонет, в огне не горит! Чертовой нашей Королевы!

    — Видите ли, сэр, этот текст был отправлен с электронного адреса некоей весьма элитарной закрытой клиники. Поскольку там находится один пациент, который очень нас интересует, наши люди… э-э-э… перлюстрируют их корреспонденцию. В данном послании наше внимание поначалу привлек адресат — мистер Сьюард, доверенное лицо Нила Баррена, и лишь затем — само послание. В сопроводительной записке врач клиники сообщает, что его пациентке, некой миссис Хайден, страдающей тяжелой формой амнезии, прописан курс так называемой скриботерапии — восстановления памяти через литературное творчество. Страницы, написанные миссис Хайден, были переданы факсимильно, и наши люди не могли не обратить внимание на сходство почерка пациентки с хорошо знакомым нам почерком леди Морвен. Когда же мы установили обстоятельства, при которых пресловутая миссис Хайден утратила память и попала в эту клинику, у нас не осталось никаких сомнений — это она, наша бывшая Королева!

    — Но из текста никак не следует, что память к ней вернулась.

    — Не вернулась сейчас — вернется позже. Она явно на пути к выздоровлению.

    — И что же в том плохого? Или вы опасаетесь, что, восстановив память, она начнет выбалтывать кому попало тайны Ордена или выкинет еще какую-нибудь глупость? Едва ли — написанный ею текст свидетельствует, что автор его если и не в твердой памяти, то уж точно в ясном уме…

    — Вот это-то нас и настораживает.

    — Бросьте! Какой ей смысл снова ввязываться в ваши игры, лишившись такого мощного покровителя, как Берч?

    — Вот тут-то и зарыта собака! — Макмиллан хлопнул в ладоши. — Вы уверены, что центром всей интриги был именно Берч?

    — Но вы же сами говорили…

    — А вы резонно возразили, что Берч был лишь крепким служакой и что наша организация ему не по зубам… Мы убеждены, что за всеми его действиями стоял кто-то еще.

    — Кто же?

    — Имен мы называть не будем, скажем только, что после гибели Берча к его вдове, баронессе Менассе, зачастили необычные гости, и в их числе — лица, близкие к нынешней администрации Белого дома. Также замечены контакты безутешной вдовы с бывшим губернатором штата Теннеси и неким сенатором от штата Нью-Йорк. А если вспомнить, с каким рвением именно эти люди продавливали через Конгресс кандидатуру Берча на должность директора ФБР…

    — А также, что именно они являются наиболее вероятными кандидатами от правящей партии на выборах 2000 года…

    — И вы полагаете?.. — В глазах экс-президента блеснул хищный огонек.

    — Убеждены! Они заигрались! Пришло время вновь переключить клапаны. — Макмиллан встал, откашлялся. — И поэтому, мистер президент, мы уполномочены от лица нашей организации предложить вам нашу полную и всестороннюю поддержку в грядущих политических баталиях.

    — Мне? — Экс-президент улыбнулся. — Спасибо, конечно, но я немного староват, чтобы повторить трюк президента Кливленда, единственного, как вы помните, президента нашей страны, сумевшего вернуться в Белый дом после четырехлетнего перерыва.

    — Вообще-то мы имели в виду не вас лично… — смущенно пробормотал Петти.

    — Тогда кого же?

    — Вашего ближайшего родственника, сэр. Чтобы, как говорится, яблочко от яблони…

    — Что?! Джорджа-младшего? — Экс-президент поджал побелевшие губы. — Если это шутка, господа, то шутка жестокая… Вы же знаете — родовая травма… И в детстве мальчик несколько раз неудачно падал с лошади… А потом — алкоголь, наркотики…

    — Спокойствие, мистер президент, только спокойствие, — невольно процитировал Карлсона Макмиллан. — Поживите с этой мыслью недельку-другую, и я уверен — она перестанет казаться шуткой…

    4

    Приближался час визита к доктору Робертсу, и тоска охватывала миссис Хайден все сильнее. Она судорожно искала ту броню, которой могла бы прикрываться во время этих внешне ни к чему не обязывающих, но почему-то страшно унижавших все ее существо бесед. Ах, как хорошо могла бы она отгородиться от его серых бесстрастных глаз своей памятью, своим прошлым, какой-нибудь, хотя бы и самой крошечной, но своей тайной! А сейчас она чувствует себя препарируемой улиткой, с которой сорвали раковину. И закрыться здесь можно только тайной. Взгляд ее снова скользнул по старинной, видневшейся в отдалении стене, приобретшей благородство благодаря времени и постоянно дувшим наверху ветрам. Побег!

    Эта мысль еще ни разу не приходила ей в голову. Пространства за пределами налаженного быта пансиона еще не существовало для ее слабого, хрупкого, едва ожившего «я». Но в то же время здесь все вокруг только и говорили, что о существовании какого-то иного мира или миров, не ограниченных этим замкнутым пространством. И теперь возможность увидеть то, что скрывали от нее эти стены, проверить себя чужим миром и попытаться через этот прорыв в иное добраться до самой себя, вернуть утраченное показалась миссис Хайден едва ли не единственным ее спасением.

    О, пусть она не обладает знанием, даваемым опытом, — у нее есть первобытная хитрость и инстинкт животного. Она не будет торопиться, она все узнает, вынюхает, выслушает, запутает, обманет, соблазнит… У нее нет памяти — но есть воля.

    Миссис Хайден спрыгнула с кровати, подошла к высокому узкому зеркалу и сбросила шелковую пижаму. Амальгама отразила гибкую сорокалетнюю женщину, как-то враз похорошевшую, почти красавицу. Ах, если бы не этот странный легкий налет незавершенности не только в лице, но и в теле. Казалось, она действительно собрана из кусочков, еще не до конца привыкших друг к другу. Должно быть, именно это и мешает ей вспыхнуть цельной, подлинно выстраданной красотой женщины ее лет.

    Миссис Хайден прикусила губы. Она должна преодолеть себя, и она преодолеет.


    * * *

    Небольшое шале, где доктор Робертс вел свои задушевные беседы с пациентами, стояло на отшибе, почти у самых ворот, наполовину скрытое дикими рябинами. Миссис Хайден шла по живой, не обозначенной просеянным песком дорожке и вдруг подумала, что эти невзрачные, темные, корявые деревья, в отличие от прочей растительности, были единственным, что выглядело здесь естественным, а не привитым на чужую почву умелыми руками садовников.

    «Где же я? — в первый раз пришел ей в голову вопрос уже не в бытовом, а, так сказать, в мировом плане. — Сколько времени я провела тут? Небо не дает мне ответа, оно всегда одинаково сине, солнце светит все так же… Есть только день и ночь. Виктор называет это раем…» Однако она не успела продолжить это новое для нее размышление, навстречу ей уже любезно открывалась дверь из черного непроницаемого стекла.

    Но теперь, в первый раз за все свое недолгое пробуждение от долгого сна, владея собственной тайной, миссис Хайден вошла сюда личностью.


    * * *

    Доктор Робертс не без волнения ожидал свою пациентку. Вот уже скоро месяц, как она живет в его пансионе, а сдвигов до сих пор нет. От него ждали ответа еще вчера вечером, а он не имеет сообщить ничего нового даже и сейчас. Перенести почту с вечера на утро — это еще допустимо, но откладывать дальше уже просто неприлично. Значит… надо сделать еще одну попытку и… в случае неудачи опять написать, что изменений пока нет.

    «Конечно, отчаиваться никогда не стоит, — продолжал размышлять Робертс, — но здесь налицо воистину странный случай. Память этой женщины восстановилась практически во всем, что не касается ее личной жизни. Ясно, что она была прекрасно образована, но вот всякое представление об устройстве мира и его истории у нее отсутствует. Чем это можно объяснить? Тем, что история мира тесно связана с ее личной жизнью? Но ведь она не Сен-Жермен и не Вечный Жид. Тем, что просто-напросто повреждены какие-нибудь отделы мозга? Такое объяснение кажется вполне естественным, однако при более подробном рассмотрении и здесь концы с концами не сходятся».

    Доктор ждал свою пациентку и волновался по-прежнему. Сейчас ему предстояло говорить с ней о такой деликатной вещи, как интимная связь мужчины с женщиной. И неизвестно, в какой именно степени она теперь осведомлена в этих вопросах, что поймет, что не поймет, а главное — что как воспримет… И это при том, что у нее определенно имеется богатый опыт: три замужества, взрослая дочь от первого брака, приемный сын…

    Доктор тряхнул головой, отгоняя от себя искушение, всякий раз одолевавшее его перед встречей с этой пациенткой. Нет, ни словом, ни жестом, ни намеком он не может выдать свою осведомленность о ее прошлой жизни. Он знал ее настоящее имя, точнее, два имени — то, что значится в документах, и то, что было дано при рождении, знал о высоком месте, которое эта женщина занимала в тайной иерархии сильных мира сего и от которого добровольно отреклась во имя любви…

    Но он обязался хранить эту тайну от всех, в том числе и от нее самой. Вспомнит — значит, вспомнит, и на этот случай у него есть четкие инструкции, а не вспомнит — значит, не судьба, значит, пусть и далее пребывает инкогнито, Белой Леди, миссис Икс, для удобства общения именуемой миссис Хайден.

    Принимая во внимание сведения, полученные им о личности пациентки, доктор не подвергал никакому сомнению разумность подобных распоряжений.

    Последствия разглашения могли быть непред-сказуемы…


    * * *

    Он увидел ее еще издали, медленно шагающей по тропинке. Однако сегодня в ее походке чувствовалась некая уверенность. Что ж, в предстоящем разговоре это, пожалуй, ему на руку. Он отворил стеклянную дверь, впустив в последний момент словно замешкавшуюся миссис Хайден, и начал разговор на языке дипломатов.

    — Good morning, Mistress Heiden, — приветливо улыбнулся хозяин кабинета, галантно провожая ее к стоявшему возле журнального столика глубокому креслу. — Как отдохнули? — продолжил он светским тоном, усаживаясь напротив в точно такое же кресло, но чуть повыше и помассивней.

    — Good morning, Doctor Roberts, — в тон ему ответила миссис Хайден и, устроившись поудобней, поблагодарила его за заботу: — Спасибо, я в эту ночь очень хорошо спала.

    — Нам с вами сегодня, дорогая миссис Хайден, предстоит очень тонкий, деликатный разговор, — сразу же откровенно начал доктор. — И я очень рассчитываю на полную вашу откровенность. Это и в самом деле очень важно.

    — А разве я когда-нибудь что-то скрывала от вас, мистер Робертс? — спокойно взглянув в лицо доктору, пропела женщина, в то время как внутри у нее все сжалось при мысли о том, что она уже начинает лгать. Но все равно, она ни за что не откроет ему свою тайну!

    Однако в следующий момент ее собеседник задал столь неожиданный вопрос, что миссис Хайден мгновенно забыла обо всех своих тайнах и страхах.

    — Вы помните вашего мужа? — Доктор Робертс спокойно и прямо смотрел на сидящую перед ним и словно лишившуюся дара слова женщину.

    — А что такое — муж? — наконец растерянно выдохнула она, в полном недоумении глядя на доктора.

    — Вспомните, у вас была свадьба, вы были счастливы… — продолжал между тем доктор, как будто бы совершенно не обращая внимания на состояние своей собеседницы.

    — Что такое, мистер Робертс? О чем вы говорите? Вы что-то знаете? — в полном смятении забормотала она. — Вы все знаете обо мне. Кто я? Что я?

    — Я надеюсь, что вы сами об этом вспомните и расскажете мне, — невозмутимо продолжал доктор.

    — Но что я могу рассказать, я ведь не помню ничего. Я даже не знаю, что такое — муж, свадьба, счастье…

    Доктор Робертс встал, подошел к шкафчику, достал бутылку легкого сухого вина, наполнил два фужера и, предложив один из них миссис Хайден, вновь занял свое место. Этой паузы ему хватило на то, чтобы перестроиться на вторую часть своей беседы.

    Далее он едва ли не с поэтическим вдохновением поведал сидящей рядом с ним женщине о существовании полов, об их вечном стремлении навстречу друг другу, о радостях взаимной любви и счастье обретения любимого человека. Внимательно, но по возможности незаметно фиксируя каждый душевный отклик пациентки, он рассказал о рождении детей, о радостях и горестях супружеской жизни. И наконец, когда оба фужера уже опустели, а золотые глаза потрясенной женщины потускнели и, казалось, окончательно ушли в бездонную пустоту, вновь спросил:

    — Так у вас был муж, миссис Хайден?

    В кабинете повисла тяжелая тишина, которую хозяин намеренно не прерывал и не стремился смягчить. Взгляд миссис Хайден постепенно возвращался из каких-то потаенных глубин и все больше раскрывался навстречу испытующему взгляду доктора. Несколько минут прошло, прежде чем женщина смогла наконец разлепить пересохшие губы и медленно прошептать:

    — Я не знаю, доктор.

    Доктор Робертс по-отечески положил руку ей на запястье и мягко сказал:

    — Это ничего. Вы все вспомните. Идите к себе и постарайтесь просто отдохнуть. Не надо ни о чем думать и не надо ничего бояться, все будет хорошо.

    Миссис Хайден медленно встала и, словно сомнамбула, вышла из кабинета. Робертс немедленно попросил сестру Ангелику проследить за пациенткой, взглянул на часы, тяжело вздохнул и сел за компьютер.


    * * *

    Миссис Хайден вышла, когда солнце уже мягко садилось за неровные края стен, отчего плющ на них казался медно-красным. Вероятно, благодаря все той же ее болезни, первое потрясение от этого странного разговора быстро прошло, будто растаяло на свежем воздухе. Но, как всегда после беседы с доктором Робертсом, у нее оставались странный железистый привкус во рту и некая физическая подавленность. И все же сегодня, вооруженная, внутренне она смогла держаться более независимо, и это дало ей возможность заметить то, чего раньше она не замечала. Доктор Робертс знал о ней больше, чем делал вид, и явно больше, чем она сама. Этот вывод она сделала отнюдь не благодаря интеллектуальному напряжению, а скорее наоборот: расслабив в себе зверя. Того зверя, что первое время после возвращения к жизни дремал, видимо, от большого количества сильных лекарств, а теперь проснулся и встал на службу ее тайны — побега.

    Миссис Хайден медленно пошла вдоль стены, где плющ рос особенно густо. Под глянцевитыми, будто лакированными листьями во множестве виднелись широкие, выеденные временем уступы. Она подняла голову и подумала, что при отсутствии чувства страха перелезть через эту стену ничего не стоит. А физический страх отсутствовал у нее совершенно. На мгновение она прильнула лицом к теплому камню и улыбнулась блаженной улыбкой нового знания, своей тайны. Но тут вдруг сзади послышался приглушенный смешок.

    — Что, собралась заняться альпинизмом?

    Даже не оборачиваясь, миссис Хайден узнала по голосу Жака — странного чудака, местную достопримечательность, имеющуюся в каждом обществе, особенно закрытом. Ни возраст его, ни национальность определить было невозможно, ибо он болтал на всех языках — или, правильней сказать, на их чудовищной смеси, этаком вопиющем воляпюке. Жак называл всех на «ты», был постоянно под хмельком, небрит, в мятой одежде и жил не в коттедже, как все без исключения пансионеры, а в небольшом домике, расположенном неподалеку от административного корпуса. Пансионеры менялись, но Жак прочно делил их любовь и ненависть всегда приблизительно наполовину.

    Миссис Хайден он понравился если не с первого, то со второго раза, поскольку сумятица его слов, настроений и жестов показалась ей похожей на ее собственный хаос. К тому же при второй встрече этот чудак, увидев ее, вдруг запел известную песенку «Roslein, Roslein, Roslein rot, Roslein auf der Heiden».[13] И этот щемящий мотив, как и сама история о погубленном ни за что ни про что цветке, наполнял ее сердце той беспричинной печалью, которая порой слаще радости.

    Жак выполнял в пансионе самую разнообразную работу. Он подстригал траву, помогал на кухне, а большую часть дня просто валялся где попало в обнимку с обтрепанными книжонками. Как-то она обратила внимание на очередной томик в его руках — это оказался некий Станислас де Гюайт, и текст был явно нехудожественный, сплошные сноски и комментарии. Миссис Хайден так заинтересовалась этим, что даже поделилась своим впечатлением с Виктором, но тот, как обычно, рассмеялся, заявив, что этот Гюайт то ли палеограф, то ли теософ и что чудак Жак вечно читает только то, чего понять вообще не в состоянии — такова уж особенность его болезни, сложного названия которой миссис Хайден так и не смогла запомнить.

    И вот теперь этот странный Жак, скривив изрядно небритый рот в ухмылке, просто так открывал всему миру ее тайну.

    — Зачем вы подглядываете за мной? — вспыхнула раздосадованная миссис Хайден.

    — Я? — изумился он. — Да это ты сама за собой следишь денно и нощно! — Миссис Хайден прикусила губы. — А дорога отсюда куда короче, чем дорога к себе.

    — И где же она?

    Жак затрясся всем своим рыхлым телом.

    — Ясное дело, что совсем не там, где кажется! Иди, иди скорей, там тебя уже давно дожидается твой унтеррокер.

    — Что?

    — Да не торопись: чем больше кошек, тем легче мышкам.

    Миссис Хайден торопливо пошла к беседке, а в спину ей еще долго несся добродушный смех Жака. Хотя теперь он почему-то перестал казаться ей простым дурачком.

    Было видно, что Виктор и в самом деле ждал ее. Гравий дорожки у вигелии темнел следами ввинченных каблуков. Теплая вечерняя истома медленно охватывала тело и душу миссис Хайден.

    — Кинни! Какая вы умница, что задержались и дали мне возможность ощутить себя пятнадцатилетним мальчишкой. — Она вспыхнула. — А все ваш роман. Но, надеюсь, Глеб — это не я?

    Золотые глаза без дна глянули в синие и остановились, словно ударившись о неведомую стену.

    — Конечно, нет. Какая странная мысль… Но пойдемте потихоньку к «Биргу», я отдам вам продолжение. Удивительно, что вы могли так подумать… Но дальше… — Тут она совсем сбилась и взяла Виктора под руку. — Послушайте, почему меня все время преследует здесь ощущение тайны? — Не имея за спиной груза памяти, миссис Хайден всегда говорила откровенно. — Неужели это только из-за моей амнезии?

    — Нет, я думаю, это происходит оттого, что здесь, так сказать, работают с человеческой волей — а это всегда тайна. К тому же ум современного европейца настолько привык к демократизации всякого знания, что вообще не допускает создания тайны, секретности и так далее. А здесь это есть, и это вас раздражает, отсюда сконцентрированность на этом и преувеличенное беспокойство. Но я прошу вас успокоиться, Кинни, это просто хорошая дорогая клиника и только. А потому наша с вами задача: взять от нее как можно больше и с наибольшим удовольствием. — Ее пальцы ласково дрогнули на его руке. — Как ни странно, именно здесь, среди мути, поднятой со дна человеческого сознания импотентом Фрейдом и казановой Райхом, начинаешь особенно ценить тонкость и подлинность настоящих чувств, настоящих движений души. Но оставим это. Что наш падишах? — резко сменил он тему, чувствуя, как пальцы миссис Хайден становятся все горячее.

    — Знаете, сегодня мне показалось, что он обладает не только противоядием, но и ядом.

    — Вот как? Это наверняка справедливо — но на основании чего вы сделали такой вывод, Кинни?

    — Он знает больше, чем показывает. И знает не изнутри, а откуда-то снаружи. А тот, кто знает больше, всегда может и спасти, и… столкнуть окончательно, — неловко закончила она.

    — Да, безразличность знания существует лишь в первые мгновения, дальше оно неизбежно делится на добро и зло. Я рад, что вы раскусили нашего доктора.

    Они медленно приближались к утопавшему в цветах «Биргу». Миссис Хайден молчала. Сегодняшний день был слишком насыщенным, и ее смятенное сознание требовало отдыха или… полноты чувств. Смуглая тонкая кисть Виктора осторожно поддерживала ее вздрагивающие пальцы, и синие глаза в наплывающих сумерках мерцали то бирюзой, то гагатом.

    Что она должна сейчас сделать? Оставить его на пороге, вынести новые листки, а потом положить руки на плечи и, на мгновение утонув в синеве, сказать «спокойной ночи»? Или пригласить его внутрь? Или?..

    Над башнями снова появилась птица.

    — Кто это? — вдруг вырвалось у миссис Хайден, и она удивилась, почему не задала Виктору этот вопрос раньше. Сегодня воистину был необычный день. И, сама не зная как, вдруг добавила: — А то я откуда-то знаю только одну птицу — сову…

    Он долго следил за причудливыми росчерками крыльев на дымчатом от заката небе.

    — Это… балобан. Чудный охотник, берет и зайцев, и уток. Раньше в арабских странах обученного балобана приравнивали по ценности к верблюду…

    — А сейчас — к роскошному автомобилю? — перебила его с улыбкой миссис Хайден.

    — Именно. Но уже темнеет, Кинни, а мне так хочется прочесть продолжение вашего романа прямо на улице, где-нибудь неподалеку от «Биргу».

    Миссис Хайден глубоко вздохнула и вынесла несколько страничек, сколотых простой скрепкой.

    — Вот. Не знаю, что получается, — я ведь никогда не перечитываю их, потому что это… теперь моя жизнь, — неожиданно призналась она. — А свою жизнь перечитать невозможно. — Она нерешительно протянула Виктору руку, и в тот момент, когда ладони их соприкоснулись, он явственно почувствовал, как ее горячий правый мизинец три раза слабо вздрогнул.

    Он не спеша поднес ее руку к губам, затем взял листы и, быстро повернувшись, растаял за поворотом дорожки.

    5

    Оказавшись вне поля зрения миссис Хайден, Виктор сразу же убрал с лица мечтательную полуулыбку и внимательно посмотрел на небо. Сокол продолжал свой бесконечный полет.

    — Ничего, несколько минут у меня еще есть, — прошептал он и, прислонившись к первому попавшемуся дереву, при рассеянном свете наземного светильника жадно углубился в написанное.


    * * *

    Глеб не помнил, сколько времени он мерил шагами этажи, опасаясь снова попасть в какую-нибудь историю и желая только одного — уединиться, спрятаться, уйти, наконец, в себя. Но его собственный номер, который он автоматической зрительной памятью архитектора запомнил по неправильно выпиленной филенке, пропал бесследно. В конце концов бессмысленное хождение стало раздражать его, и, решив, что самое неприятное уже произошло, а оказался он здесь, наверное, все-таки не зря, Глеб положился на то, что все как-нибудь разрешится само собой, и, уже не задумываясь, толкнул первую попавшуюся дверь. Она, однако, успела блеснуть его любимым номером 27.

    Он рассчитывал, скорее всего, столкнуться с недовольной парой потревоженных обитателей, но оказалось, что здесь тоже смотрели кино. «Последний шедевр Гринуэя», — мелькнула у него в сознании неизвестно откуда услышанная фраза, но Глеб уже не стал искать того, кто ее произнес, а просто сел на свободное место, вообще не обращая внимания на присутствующих. На экране, как и грезилось ему в тайной гордыне, он вновь увидел себя, но уже гораздо позже, в дни начала своего несказанного торжества и славы, на запечатленном пленкой торжественном приеме, устроенном в его честь и кишащем журналистами, знаменитостями и просто очень богатыми людьми. Это был настоящий парад творцов и магнатов. И он, Глеб, являлся одним из полноправных участников этого парада.

    «Что ж, — подумал он, — сейчас очень кстати еще раз посмотреть на те дни со стороны».

    Пленка разворачивала перед ним то время, когда известная чопорность уже уступила место известной непосредственности.

    — Мсье Глеб, какой великолепный рисунок вы создали этими радужными полукружьями! Мост станет истинным украшением столицы мира, — ворковала юная звезда французского кинематографа.

    — Я, мадмуазель, счастлив уже от того, что он нравится вам, — млел экранный Глеб, заставляя корчиться Глеба, сидевшего в зале: свинцовая ложь слов, за которыми не было ничего, кроме грубой похоти, душила его буквально физически.

    О, если бы он видел все так же отчетливо тогда!

    Новое зрение было почти непереносимо.

    «Разум мой, уродцы эти просто вымысел иль бред?»

    Но чей именно бред? Как он не видел этого раньше?

    Вот экран заняла фигура бриллиантового короля, переливавшегося разноцветными огнями при каждом движении и тогда расположившего к себе Глеба своей завершенностью, удивительно соединявшей легкость и полновесную значимость. Но сейчас это была лишь оболочка, за ослепительной механической улыбкой которой скрывалась такая бездна горя и ненависти, что даже экранное его присутствие угнетало и давило душу.

    К счастью, камера скользнула влево, явив закованную в броню равнодушия и красоты женщину. Да, кажется, она была с ним… И Глеб с застывшим от ужаса лицом снова увидел, как он мечтательно вздыхает при виде сияющей пары, как склоняется к руке новоявленной вавилонской блудницы, одновременно ощущая в душе и слащавое чувство преклонения, испытанное на приеме, и нынешнюю гадливость. Теперь в загадочной женской улыбке он видел только презрение к мужчинам да еще память о долгих часах ублажения обрюзгших тел богатых клиентов.

    Глеб судорожно сглотнул подступившую к горлу слюну. В этих официальных торжественных приемах, похожих на некий театр теней или марионеток, он всегда смутно ощущал какую-то унизительную для человеческого существа печаль. Набитое длинными синевато-красными кишками и прочим ливером тело тщательно упаковывается в изящную оболочку. Серое вещество, исторгающее ужас и тоску при мысли о смертности бренного куска мяса, скрывается за тщательно ухоженной кожей. Поминутно сверкающие в дежурных улыбках фарфоровые зубы отвлекают от мысли о постоянной необходимости набивать чрево кусками себе подобных… О, несбывшаяся фенека!

    Подавляя спазм, он уже поднялся, чтобы выбежать вон, как оператор, видимо, качнулся, камера дернулась, сгустком тревожной тоски юности выпустив на экран прелестное женское лицо. Глеб невольно отвернулся, отпрянул — и вонзился взглядом в то же лицо, на миг приоткрывшееся под соскользнувшим лиловым капюшоном джеллабы. Она сидела совсем рядом, всего лишь через место от него, и это разделявшее их место было пустым. Точно так же бездонно пусто вдруг стало и внутри у Глеба. Он, словно к спасительной соломинке, скорее прильнул к экрану, но там уже торжествовало непроницаемое в своем восточном лукавстве лицо ее спутника. И Глеба вновь пронзило то же самое чувство, что и тогда, на приеме…

    О, пленительный обман внешности! О, соблазнительные опасности ее мимолетных очарований, главное из которых, как ни странно, заключается прежде всего именно в этой самой тоске, мимолетно прорывающейся в глазах. Вы только посмотрели — но в мимолетном взгляде уже узнали нечто давным-давно знакомое, давным-давно щемящее собственную душу. И эта мимолетность взгляда, напомнив уже в который раз о неизбежной мимолетности всего земного и бренного, вдруг покоряет вас без остатка. Она покоряет вас одним мгновенным взглядом на вечный миг, платя самообманом собственного вознесения.

    Таково явление очарования, божества.

    Таким оказалось для Глеба явление Епифании.

    Тогда ему казалось, что уже невозможно более обманываться этой жизнью, и время ослеплений давным-давно миновало; уже столько самых разнообразных, плохих и хороших, возлюбленных осталось позади. И он трусливо забыл, что однажды вдруг все-таки происходит что-то особенное и мимолетный взгляд незнакомой женщины выдает всю беспомощность украшений и одежд, всю беззащитность брошенной в этот мир тленной плоти.

    И тогда странная жажда несбыточного начинает разрывать грудь, и неудержимо хочется прикоснуться к волшебному видению, и ты в то же время смертельно боишься каким-нибудь неловким жестом разрушить это неземное очарование. Одно неосторожное слово, один грубый жест, один насмешливый взгляд — и хрусталь видения разобьется, разлетится на тысячи мелких осколков, больно раня теснящуюся грудь. И жизнь опять будет размазана сквозь упругое лобовое стекло…

    И вот теперь этот дрожащий перезвон осколков странным образом пронизывал каждое ощущение Глеба. Он широко распахнутыми глазами смотрел на экран, он видел ее и там, и здесь. Он и сам в то же время находился и там, и здесь, одновременно обнимая своим существом и происходившее, и происходящее, — и льдистые, розоватые от крови, как карамельки, осколки стекла холодили его лицо.

    Как и чем закончился фильм, Глеб не помнил, ибо во всем пространстве осталась теперь только одна она. Только эта, тоже неотрывно смотревшая на него женщина, сидевшая через пустой стул. Так вот куда привез его этим призрачным утром верный «Опель»! Теплое чувство любви и вины перед всем миром охватило Глеба, и, повинуясь ему, он протянул руку к лиловой джеллабе. Но рука его наткнулась на слоистую броню воина Авадонны…

    Это был взгляд, один только взгляд, взгляд из тех, что ранят мгновенно и смертельно. Это был взгляд Джульетты, взгляд, за которым, насмешливо улыбаясь, стоит рок. Отныне человек уже не принадлежит себе и действует не по своей воле — его мыслями, чувствами, поступками руководит страсть, не знающая ни меры, ни пощады. Несколько секунд они шли навстречу друг другу прямо в переполненном людьми зале, пока правила приличия и воспитание не остановили их. Но вокруг них уже возникла та огненная аура, не почувствовать которую может только совершенно толстокожий или больной человек. И женщины рядом невольно поводили оголенными плечами, словно их обжигало раскаленное дыхание страсти, а мужчины отводили глаза и пытались спрятать двусмысленные улыбки.

    Глеб мгновенно забыл и о бриллиантовом магнате, и о восходящей кинодиве, еще минуту назад казавшейся ему воплощением красоты и сексапильности. Ему стало душно. Не обращая внимания на окружающих, он почти рванул крахмальный воротник смокинговой рубашки и, увидев неподалеку лакея с шампанским, залпом выпил два бокала. В глазах плясали разноцветные искры. Разумеется, невозможно было вот так прямо подойти сейчас к этой женщине, поднять ее и унести прямо в пестрые предрождественские улицы Парижа. Смахнув со лба выступивший холодный пот, Глеб все же заставил себя немного успокоиться и оглядеться. Женщина по-прежнему стояла в застывшей позе человека, шагающего против ветра, и глубокие глаза ее мерцали любовью и тайной. Но теперь Глеб увидел, вернее, заставил себя увидеть рядом с ней высокого араба в строгом костюме, но с белым покрывалом на голове. И Глеб вынужден был признать, что спутник этой прекрасной женщины, одним взглядом пронзившей его сердце, тоже удивительно хорош. Породистое лицо, нос с горбинкой, матово-смуглая кожа и те черные бездонные глаза, в которых столь часто тонут европейские женщины, следующие поговорке, что нельзя до конца познать все глубины любви, не испытав любви араба. Как известно, сами арабы от любви могут и вообще умереть.

    Все это смутно проносилось в голове Глеба, мешаясь с самыми невероятными планами. И только одна мысль теперь безраздельно владела им — как еще раз увидеть эту божественную незнакомку, и увидеть наедине. Он казался себе вновь четырнадцатилетним мальчишкой, впервые ошеломленным женщиной. В тот же момент он увидел, как араб мягко взял руку своей спутницы и на обеих руках сверкнули обручальные кольца. Дьявольщина! И Глеб вывел себя из зала, как жестокий хозяин тащит на цепи раба.

    В номере он, прямо не снимая костюма, вылил себе на голову бутылку ледяной минеральной воды и остановился у окна. За стеклами разливался праздничный город, маня всеми наслаждениями мира и предлагая забыться и все забыть. Что ж, у него в распоряжении еще эта ночь и следующее утро… Переодевшись в простые джинсы и свитер, Глеб спустился в ресепшн и попросил журнал — они должны были приехать сегодня, только сегодня, он никогда не пропустил бы такую женщину и вообще, если это судьба… Действительно, в утренних записях он обнаружил исполненную арабской вязью, но на французском языке запись: «Принц Ахмед Адиль Муради с супругой».

    Так, еще и принц! Но с другой стороны, разве такая красавица и не должна быть принцессой? Дездемона и мавр — но этот мавр слишком молод и слишком красив. Впрочем, зачем ему думать о муже, когда он всем своим существом безошибочно знал из того мимолетного взгляда, что женщина желает его не меньше, чем он ее?

    Глеб еще долго сидел в холле, уйдя в самую отдаленную его часть и внимательно следя за разъезжающимися гостями. Неприлично, конечно, так удирать с банкета, тем более устроенного в его же честь, но, в конце концов, от русских всегда ждут какой-нибудь экстравагантности. Да и небольшой скандальчик недурного толка никогда не повредит.

    Однако чета Муради так и не появилась — значит, они не поехали развлекаться, а предпочли уединение номера. Краска ревности бросилась в лицо Глебу при мысли о супружеской спальне, и он быстро поднялся к себе. Неужели он ошибся? Нет, это невозможно, тело в таких ситуациях не обманывает. И в пять утра Глеб снова сидел в пустынном холле, и на лице его не было видно ни следа бессонной ночи. В кармане лежали ключи от машины, кредитка и пачка наличных. Он напоминал туго скрученную пружину, все стремление которой направлено на один-единственный удар… И цель его оказалась достигнутой.

    В самом начале шестого стеклянные двери беззвучно раздвинулись, пропустив высокую хрупкую фигуру в длинном темно-синем платье. Голова ее клонилась, как нежный цветок, а руки были выставлены вперед, словно у слепого. Он бросился к ней навстречу и сжал холодные тонкие пальцы в своих, горячих.

    — Вы? — еле слышно прошептала она и опала в его руках. Он прижал к грубой шерсти свитера бледное лицо и скорее догадался, чем услышал: — Увезите меня куда-нибудь. Скорее. Раньше я не могла.

    Они неслись вперед и останавливались на несколько часов в первых попавшихся гостиницах, гася там первое жгучее пламя любви. Казалось, немыслимо слиться полнее, и по нескольку часов они могли просто лежать на полу или по разные стороны кровати, не говоря ни слова, не шевелясь и не думая. Но великая сила снова бросала их друг к другу, заставляя начинать все сначала там, где еще час назад все казалось постигнутым и понятным. Они немного опомнились лишь в небольшом частном пансиончике на Сен-Дени. Комната была небольшая и по-старомодному уютная, вся в вышивке, салфеточках, фарфоровых статуэтках. Глебу вдруг померещилось, что он живет в этой комнате уже полжизни, живет, как степенный буржуа, с приличной работой и любящей женой. И он решительно заказал плотный ужин: буайес, паштет, крабов и даже штрудель с мясом, не говоря уже о вине.

    Оба набросились на еду, но уже само зрелище того, как другой поглощает пищу, возбуждало их неимоверно, и ужин пару раз прервался. Однако, когда за единственным окном замерцали неоновые елки, они наконец уселись на диван, как в детстве, поджав под себя ноги.

    — Почему у тебя такое странное имя?

    — У меня в роду были раскольники. И вот одна из моих прапрапрабабок, говорят, бросилась в горящий скит вслед за своим мужем. Звали ее Епифания. Мама так меня и назвала.

    — А ты бросилась в костер не за мужем, а за незнакомым сумасшедшим архитектором.

    — Браки совершаются на небесах, как ты знаешь, и я всегда понимала это не так, что браки устраивает Бог, а так, что мне муж тот, кому я жена пред Богом — не перед людьми.

    — А как же твой принц…

    — Мы женаты по мусульманскому обряду…

    — Нет, я хотел спросить не это: разве он не станет тебя разыскивать?

    — Ты боишься?

    — Только того, что он остановит этот миг, — усмехнулся Глеб. — Ведь даже если он и убьет меня своим ятаганом или чем там воюют арабы, то отнять тебя уже все равно не сможет.

    — Арабы сражаются саблей и сердцем.

    Епифания опустила лицо, и тогда этот жест, эти порозовевшие щеки показались Глебу опасением за их жизнь и призывом к действию. Он немедленно заказал другую машину, и через полчаса оба уже катили в направлении Амьена.

    Однако наутро они поняли, что на них открыта охота. Первый день Глебу даже понравилась такая игра, напомнившая ему давно забытые детские казаки-разбойники где-нибудь на даче в Солнечном. Но только здесь на карте стояла не бутылка лимонада с пачкой печенья, а любовь и собственная жизнь. Они метались по Франции, мчась из Пикардии в Турень, а из Нормандии в Шампань, меняя машины, одежду и даже парики. Он делали дикие до нелепости ходы, подвластные пониманию только русского человека и напрочь сбивавшие с толку французских ажанов. И этот фейерверк слежки, погонь, переодеваний только добавлял хворосту в и без того пылавший до неба костер их страсти. И Глебу казалось, что от этого костра тает снег на французских дорогах и вскипает масло в моторах арендуемых автомобилей. Страха не было — были те умные, быстрые, отточенные и единственно правильные действия, которые даются только уверенностью в своей правоте.

    Именно эти его действия выкроили им передышку на несколько часов в одном из городков Бретани — Глеб даже так и не запомнил его названия. Они упали на перины, скрытые под туго накрахмаленными простынями, и провалились в черный сон без снов. А когда Глеб проснулся, то с удивлением обнаружил, что Епифания сидит на краю постели и медленно расчесывает свои длинные пепельные волосы. В ее ритмичных плавных однообразных движениях была какая-то магия, и Глеб мимолетно подумал, а действительно ли сама бросилась в пламя ее прапра-прабабка.

    Епифания, словно прочитав его мысли, подняла серые глаза.

    — Как хорошо, что ты проснулся сам. Я не хотела тебя будить — а надо поговорить.

    Он перебрался и лег головой на ее упругие колени, снизу вверх глядя на тонкий овал лица.

    — Послушай, ты помнишь Марину Ивановну? — вдруг спросила она, и гребень выпал из розовых пальцев.

    — Какую Марину Ивановну? — удивился Глеб, чувствуя, что когда-то уже видел и слышал нечто подобное.

    — Ну Марину Ивановну, дочь директора музея Искусств и внучку безумной полячки?

    — Нет, — растерянно прошептал он, следя больше за движением губ, вызывавших неудержимое желание, чем за смыслом сказанного.

    — Неважно. Она когда-то сказала так: мы вероломны, то есть верны сами себе. Это ведь правда. — В словах Епифании прозвучали какие-то совершенно незнакомые нотки, и Глеб невольно сел.

    — Что ты хочешь этим сказать?

    Она опустила голову тем же движением, что и в комнатке на Сен-Дени.

    — Мы не сможем быть вместе, ибо природу не изменишь — а в нашей с тобой природе вечное ускользание, стремление к еще не познанному, вечное бегство от самих себя. Не знаю, как ты, но я еще не дошла до конца своих странствий, а пока я не дошла, остановиться надолго я не смогу, ибо в этих путешествиях мне нужна независимость. Мы должны расстаться, Глеб.

    И он, измотанный трехдневной гонкой, ненасыщаемой любовью, бессонницей и тоскливым страхом потерять свое единственное отныне содержание жизни, вдруг тоже устало опустил голову.

    — Ты, наверное, права. Мы еще не добежали до грани, и любой, даже самый драгоценный груз, может оказаться излишним.

    Легкие пальцы легли ему на затылок.

    — Благодарю тебя. И ничего не бойся. Ты не будешь страдать. Ты не будешь страдать…

    Она вызвала по телефону такси и уехала через четверть часа в том же синем платье, в котором упала в его объятия. Он, махнув рукой на брошенную машину и нарушенный контракт, спустя полчаса после ее отъезда отправился в Бордо, а оттуда самолетом вылетел в Испанию.

    В марте он уже всерьез подумывал о женитьбе на внучке Антонио Гауди.

    6

    Отныне все мысли, все желания, все устремления Глеба были заняты лишь одной неотвязной мыслью, идеей, целью — во что бы то ни стало остаться с женщиной под лиловой джеллабой наедине.

    «Епифания, да, Епифания, явленная, Епифания, Богом данная», — ежечасно твердил он.

    Однако теперь этому неотступному желанию препятствовало не только постоянное сопровождение каких-то призраков в виде похожих на санаторных дворников кураторов и наставников, везде и во все бесцеремонно вмешивавшихся, но и непреодолимый за— слон двух предупредительных, но холодных стражей лиловой богини.

    «Пожалуй, надо просто подружиться с Алексом, — однажды пришла в голову Глебу спасительная мысль. — Он наверняка является лишь ее телохранителем, и когда поймет, что я не представляю для его госпожи никакой угрозы, а наоборот, мечтаю слиться с ней в счастливый союз, в единство тел и душ, он не станет мне больше препятствовать». Это размышление несколько успокоило Глеба, настроив на деловой лад, но тут же в сознании вспыхнуло другое воспоминание, и возник вопрос: «А маленький странный воин, все время сидящий у нее на плече? Что делать с ним?»

    Мысль об Авадонне обескураживала, угнетала. Глеб не знал, как нужно и как можно вести себя с подобными холодными и, вероятно, неподкупными стражами.

    «Но, может быть, Алекс сможет мне помочь и в этом? — мелькнула у него новая надежда. — А может быть — она сама?!»

    И от этой неожиданной и такой простой идеи сердце в груди Глеба вдруг бешено заколотилось.

    «Да, да, она сама! Ведь если она не хочет сама…» — однако такой поворот мысли показался Глебу чересчур мучительным. «Тогда… тогда смерть, только смерть. Без нее, без этой посланной мне Богом женщины какая может быть еще жизнь?»

    И ощущение бездонной и невыразимой тоски вновь повергло Глеба в состояние безысходности.

    Такие страдания испытывал он ежедневно, ежечасно, но для него давно перестали существовать часы и дни, слившиеся в желание, муку и запоздалое раскаяние. И тогда затравленным зверем он метался по коридорам гостиницы, словно сошедшей со средневековых восточных гравюр, пытаясь найти хотя бы какой-нибудь выход, но почему-то нигде не мог найти ни одной двери. Ему с ужасом начинало казаться, что он, сам не заметив как, забрел в какой-то бесконечный запутанный и не имеющий выхода лабиринт. Перед его мысленным взором неотступно вставало лицо какого-то фараонова жреца, с ужасом в глазах и со смертельной испариной на лбу перебирающего узелки на своей шее. «Обманули, обманули, подлые люди. Раздразнили и спрятали, упрятали, замуровали навек…»

    Но в один из таких кошмаров его вернул к действительности звонкий от смеха вопрос:

    — Что ж это вы на стенки бросаетесь, господин хороший? — вдруг услышал Глеб и различил, что перед ним вовсе не перепуганный насмерть жрец фараона, а некий странный человек в явно устаревшей военной форме и с бело-голубой металлической птичкой Аэрофлота на груди. Его добродушное улыбающееся лицо с мальчишескими ямочками на розовых щеках показалось Глебу странно знакомым. Он ничего не ответил, но неприлично долго и откровенно рассматривал звонкоголосого. В памяти мелькали цветные обрывки детства: шарики, фольга мороженого на улице, веселые и навеселе люди с бумажными цветами. И вдруг из этой бессмысленной кутерьмы в сознании всплыл рассказ некоего типа, выпивавшего с ним в далекие студенческие времена.

    — И за что ему так повезло? Он ведь даже учился-то едва ли не хуже всех.

    — Как, разве такой человек не был отличником?

    — Юрка-то? — рассмеялся рассказчик. — Куда там отличником! Еле-еле на троечки тянул.

    — Так почему же тогда именно его выбрали, а не…

    — Да потому что здоровье у него было отменное. А что там еще и нужно, кроме здоровья?

    — А разве в летном не все одинаково здоровы? Ведь туда и набирают-то только годных по всем показателям…

    — Так-то оно так… Но Главному тогда, видите ли, уж очень понравилась его улыбка. «Он так искренне улыбается, настоящий простой советский парень, рубаха-парень…»

    И вот теперь Глеб смотрел на эту улыбку и вполне понимал академика Королева. Он и сам готов был расцеловать этого обыкновенного русского парня. Спасителя…

    — Вы знаете, я, кажется, потерял выход… — растерянно начал Глеб.

    — Не стоит так переживать, господин…

    — Глеб, меня зовут просто Глеб…

    — Рад познакомиться. А меня…

    — Юрий?..

    — Да, — все продолжал дружески улыбаться невысокий парень в капитанских погонах. — А откуда… А, впрочем, я всегда забываю, что меня уж знает весь свет.

    — И вы все еще не привыкли к мировой славе?

    — Нет, знаете ли, так и не смог привыкнуть. Да и глупо это как-то. Все пялятся, будто я не человек, а чучело какое-то. И поговорить по душам не с кем. Даже друзья разговаривают, как с памятником.

    — Да, должно быть, невесело вам было коротать свое одиночество.

    — Да уж куда там, господин… Простите, Глеб. Коротал, коротал, да и окоротил, к черту!

    — А улыбка у вас и впрямь…

    — Как у идиота.

    — Ну почему же?

    — Да уж так вышло. Знаете, господин Глеб, ничего не могу с собой поделать, с детства.

    И улыбаюсь всем подряд при встречах,

    Как идиот, свалившийся с небес.

    — Это вы сами сочинили про себя?

    — Да, кажется.

    — А вы и впрямь свалились с небес. Я уже и не чаял, как отсюда выбраться.

    — Да брось ты, мистер Глеб. Я тебя все же мистером буду звать — вид у тебя какой-то… иностранный. И давай на ты. Я так устал от всей этой официальщины жизни.

    — Давай, Юрка, будем друзьями.

    — Вот это по-нашему, Глебок, вот это я понимаю. Ну, дай пять! Да чтобы такими друзьями, да чтобы… до конца жизни… последнюю рубаху…

    — Заметано.

    — Я рад, дружище. А насчет того, чтобы выбраться отсюда, так это я знаю. Такая мысль мне и самому не раз приходила в голову. Вот только зачем? Я достаточно поколесил по миру, был даже в космосе. И я скажу тебе по секрету, дружище Глеб, тебе одному, как на духу. Везде одно и то же. Суета, возня и человеческая глупость. Так что брось ты все эти бессмысленные мысли, и давай лучше выпьем.

    — Насчет выпить это ты хорошо придумал, — вдруг окончательно успокоился Глеб.

    — А чего тут придумывать-то? Это так, потому что это так всегда. Уж я знаю, поверь, — все той же лучистой и дружелюбной улыбкой улыбался Глебу его новый приятель.

    И Глеб позволил обнять себя за плечи и повести куда-то в неведомую темноту, которая неожиданно раскрылась довольно просторной комнатой с одной кроватью и столиком, заваленным окурками, хлебными корками и прочими свидетелями перманентных застолий.


    * * *

    — Ну что, Глебан, убедился, что отсюда вовсе не надо никуда убегать? Особенно теперь, когда мы нашли друг друга и сможем, наконец, пить и не в одиночку, и сколько душе угодно, — подкупающе улыбался Глебу коренастый малый, довольно крякнув после первого стакана «за дружбу!»

    В ответ на это Глеб доверчиво рассказал Юрке свою историю с Епифанией.

    Улыбка, пожалуй, впервые за все время их знакомства померкла на круглом лице космонавта.

    — Эх, Глебан, Глебан, и угораздило же тебя влюбиться! И это как раз тогда, когда жизнь уже поднесла тебе все на блюдечке с голубой каемочкой. Как бы мы с тобой тут зажили… Ведь это ж ни в сказке сказать, ни пером описать. А ты… Эх, Глеб, Глеб. Мало тебе, что ли, было этих женщин…

    — Но эта особенная…

    — Да какая такая особенная, брось. Все они одинаковы.

    — А разве у тебя не было любви, Юрка? Настоящей любви, там, на Земле?

    — Там, на Земле… — словно эхом отозвался Гагарин. — Конечно, конечно, Глебан, не без того… Да что там поминать бывшее, ставшее небывшим. Давай лучше выпьем еще по стаканчику «за любовь!», может, твое наваждение и развеется?

    Они выпили, крякнули, закусили килькой из плоской и ржавой банки, каких Глеб никогда не видел.

    — Ну как? Развеялось?

    — Нет. Нет, Юрка, Юрочка. Люблю я ее, люблю. Я, старый козел, не могу без нее ни дня. Вот и сейчас, сижу я с тобой, с таким задушевным корешем, а мысли мои все о ней, все о ней, ненаглядной…

    Гагарин пустил слезу, и они обнялись.

    — Да, я тебя понимаю, дружище. Что ж я, из камня, что ли? Знаю я все эти дела. И как это там в песне поется:

    А если случится, что друг влюблен,

    А я на его пути.

    Уйду с дороги, таков закон —

    Третий должен уйти…

    — Спасибо, Юрка, спасибо! Ты настоящий друг!

    — Давай по этому поводу еще по стаканчику.

    — Давай, за женщин.

    — За женщин, неладная их возьми!

    Оба чокнулись, выпили и задумались каждый о своем.

    — Ты, Глебан, не думай, что я умею только пить и ничего более, — сиял своей добродушной и такой располагающей улыбкой космонавт. — Я целых десять лет изучал это наше обиталище и пришел к выводу, что бежать отсюда можно, только поднявшись высоко-высоко в воздух.

    — А разве отсюда нельзя просто выйти?

    — О нет, дружище. Отсюда ни одна мышь не вы-скользнет незамеченной. Все просматривается, прослушивается, простреливается…

    — И отсюда никого никогда не выпускают?

    — Нет, либо живи здесь всегда, не вылезай и будь благодарен, либо — на свалку.

    — Как на свалку?

    — А так. Придут мужики в ватниках, погрузят на полуторку, словно мешок с говном, и…

    — А если прикинуться, как узник замка Иф, а потом…

    — А потом — суп с котом. Ты разве еще до сих пор не понял, Глебан? Здесь — рай. И потому то место, куда тебя повезут, может называться только одним словом — ад. Так что осмотрись повнимательнее и хорошенько подумай. Здесь же каждому можно спокойно заниматься всем, чем ему хочется. Так что, браток, еще раз прошу, подумай, хорошенько подумай, прежде чем куда-то бежать отсюда.

    — Но как же так? Что-то у меня не сходится… Ну хорошо, допустим, тебя здесь все устраивает и ты можешь пить сколько душе угодно и с кем угодно. Но я-то, я-то никак не могу остаться с ней наедине. И ее, и меня постоянно кто-то сопровождает, преследует. Так что для меня здесь нет никакого рая, а скорее наоборот, сущий ад.

    — Это тебе только кажется. Понимаешь, браток, воля каждого человека принадлежит ему и только ему одному, и потому он может делать с ней все, что ему заблагорассудится. И все другие тут ни при чем! Понимаешь, старина, как просто и как гениально. Стоит тебе только представить, что вокруг тебя никого нет, кроме тебя самого, и все, что тебе надо, сразу появится перед тобой на блюдечке с голубой каемочкой.

    — Как это?!

    — А так. Плевать тебе на всех окружающих. Если ты не обращаешь на них внимания, их не видишь, то их и не существует.

    — Но ведь они…

    — А что они? Они ничего тогда не смогут сделать.

    — Но ведь и я тоже ничего не смогу сделать, если останусь один таким образом. Мне даже выпить будет не с кем.

    — А вот тут ты, брат, врешь. А как же я?

    Этот вопрос совершенно сбил Глеба с толку. И Гагарин поднес ему очередной стакан.

    — Со мной ты всегда можешь выпить. Вот так-то, брат. Так что забудь про всех, и давай наслаждаться раем здешнего бытия, дружище!

    Глеб выпил, поморщился и снова вспомнил об Епифании.

    — Но я не могу без нее! — вдруг решительно выпалил он.

    — Да я уже понял, Глебан, — угрюмо пробубнил Гагарин. — И, как истинный друг, готов помочь тебе убежать, беги ты хоть к черту на рога.

    — Спасибо, старина.

    — Да брось ты, не благодари. Сейчас я тебе все расскажу. Только не подумай, что я впадаю в детство. Я, старина, придумал-таки способ, как можно смыться отсюда совершенно незамеченным. Даже несмотря на все их штучки. Я уже говорил тебе, что целых десять лет занимался этим вопросом. Изучил все эти непроходимые стены вокруг…

    — Стены?!

    — Да, да, Глебан. Местечко обнесено высоченной стеной, которой небезопасно касаться, особенно в ее верхней части. К тому же каждое твое движение по ней будет постоянно слышно и видно всем здешним обитателям.

    — Не может быть!

    — Да что ты, чудак! Техника так далеко ушла за последние годы, что нам и не снилось.

    — Спасибо, что предупредил.

    — Оставь, не благодари. Это обычное дело для друга. Ясно ведь, что ты бросился бы перелезать через эту стену ночью, когда, как тебе казалось бы, никто тебя не увидит. Да только не тут-то было. Здесь вообще никто и никогда не остается невидимым. Так что твое стремление остаться с кем-то наедине, сплошная иллюзия.

    — Но разве мы с тобой сейчас не наедине?

    — Куда там, старина, за нами тысячи, миллионы глаз наблюдают. Причем с большим, надо тебе прямо сказать, любопытством.

    — Но…

    — Вот тебе и но. Однако мы отвлеклись. Итак, на чем мы остановились? Ах, да. Техника нынче ой как далеко ушла вперед, Глебан. Вот я и решил опередить ее. А потому не стал даже и размышлять о всех этих давно устаревших фиговинах Кибальчича и Циолковского, обо всех этих соплах Лаваля и тому подобных глупостях. У меня есть изобретение поинтересней этих.

    — Какое-нибудь новое слово техники?

    — Да, новое, очень новое слово, старик, да только не техники. Вот послушай. Способ мой прост до гениальности. Нужно снять с себя всю одежду, всю совсем, и лечь в траву прямо на исходе ночи, непосредственно перед выпадением росы. И когда роса выпадет, нужно насквозь ею пропитаться. Вам с твоей Ипифаньей, или как там, бишь, ты ее зовешь, вполне хватит выпадающей в здешних травах росы на двоих, да и лежать рядом с женщиной, раздевшись донага, занятие приятное.

    — Согласен, приятное. Но что же дальше? Ведь если так просто лежать в росе, мы с ней замерзнем и только.

    — Да не замерзнете вы, тем более — вдвоем. Вдвоем с женщиной никогда не замерзнешь. А там и солнышко скоро взойдет, и… вы испаритесь вместе с росой отсюда, будто вас здесь никогда и не было!

    — Круто! — Глебу вдруг страшно понравилась эта странная идея. И почему она ему самому никогда не приходила в голову, ведь это же так просто — взять и испариться отсюда вместе с росой. И тогда уж точно никто никогда больше тебя не поймает. Ищи свищи ветра в поле. Гениально! Гениально и просто! — Ну, Юран, ты даешь!

    — А, оставь. Но только ты никому, ни-ни. Это я тебе одному открыл, по секрету. Сам-то я вряд ли когда воспользуюсь этим своим изобретением. Так, хотя бы ты… Однако, Глебан, все же еще хорошенько подумай, прежде чем… Может, ну ее, эту Пиф-панью…

    — Эх, Юрка, друг, давай выпьем. Ты возродил меня к новой жизни! Я тебе никогда этого не забуду…


    * * *

    — Виктор, послушайте, в последних записях миссис Хайден речь идет о возникшем у героя неумолимом желании побега. Как вы думаете, откуда у нее эта идея? Ей что-нибудь не нравится здесь? Или это напоминает ей о чем-то… — тут доктор Робертс вдруг замолчал.

    — Вы хотели сказать — о чем-то из ее прежней жизни?

    — Возможно, — уклончиво ответил доктор.

    — Но вы же знаете, что она ничего не помнит о своей прежней жизни.

    — Однако, если верить Фрейду…

    — Бросьте, дорогой доктор, сколько еще можно заблуждаться на этот счет! Хотите небольшой этюд-экспромт? Вот послушайте. — Виктор устроился поудобнее. — Наш замечательный доктор Фрейд так много построил на примере Эдипа, этого древнего мифического царя, совершившего сразу два, по нашим понятиям, смертных греха: убившего своего отца и женившегося на своей матери. Очень интересный пример для изучения рода людского, с точки зрения профессионального психолога, не правда ли? Большая находка. Благодаря этому мы узнали о том, что «извечный конфликт отцов и детей» можно объяснить через существование так называемого теперь эдипова комплекса. Не так ли?

    — Да, на этом примере у него многое построено. Это верно.

    — Но ведь Эдип никоим образом не может служить здесь примером, поскольку он убил царя (не зная, что это его отец), взял в жены овдовевшую царицу (не зная, что это его мать) и стал царем. Согласитесь, дорогой доктор, что все это никак не может, да еще и с неизбежностью, свидетельствовать о том, что он не любил своего отца и имел тайное сексуальное влечение к своей матери.

    — Да, пожалуй, тут вы правы, дорогой Виктор.

    — Здесь следует вспомнить еще и о том, — увлекся Вилльерс, — что любовь и царская власть, как всем уже давно и прекрасно известно, практически несовместимы. И в этом случае работают совсем другие механизмы взаимодействия, из-за которых даже такой мудрый человек, как Эдип, единственный из всех отгадавший загадку древнего сфинкса, не знал и не видел того, что происходит на самом деле. Так что история Эдипа является скорее символом все той же человеческой слепоты, а не гипертрофированной сексуальности.

    — Хм. Звучит вполне правдоподобно. Недаром Эдип, узнав о своих грехах, выкалывает себе глаза. Он проклинает обманчивость человеческого зрения.

    — Таким образом, уважаемый доктор, теперь вы и сами видите, где корень этой притчи и разгадка всей истории. А вы говорите, верить старику Фрейду.

    — В таком случае нам остается только стать еще внимательнее к происходящему, дабы не просто смотреть, но видеть…


    * * *

    — Эта стерва водит нас за нос!

    Петти-младший плюхнул на бежевую кожу кресла стопку ярких бумажек и, пыхтя, опустился рядом.

    — Эта? — Макмиллан скосил глаза на знойную южную красавицу, белозубо улыбающуюся с верхнего листочка — передовицы таблоида.

    — Эта? Нет, конечно же. Я про Морвен!

    — Про которую? Про актриску из Морвен-хауса или про писательницу из дурки? Между нами, обе они — порядочные стервы.

    — Слушайте, Макмиллан, вы… кончайте вонять своей сигарой!

    — Позвольте вам напомнить, дорогой сэр, что мой лимузин — это моя территория, так что либо терпите, либо выметайтесь.

    Петти обиженно засопел.

    — Между прочим, у меня к вам дело исключительной важности.

    — И оно как-то связано с этой пташкой? — Макмиллан показал на фотографию. — Пикантная штучка…

    — Эта пташка свое отчирикала. — Петти протянул Макмиллану газетный листок.

    Тот прищурился, прочитал под фотографией красотки заголовок: «Страшный конец светской львицы».

    — Она летела тем самым рейсом «Нью-Йорк — Афины», — пояснил Петти. — Помните, наверное, — «Боинг» рухнул в море около Мальты.

    — Жаль. Красивая баба…

    — Это Лилиан Багатурия!

    — Я должен знать это имя?

    — Может быть. Это не имеет значения.

    — А что имеет?

    — Ряд совпадений, которые нельзя признать случайными… Вот первое.

    Петти выдернул из стопки бумаг глянцевый листочек модного журнала — юная манекенщица демонстрировала парчовый пиджачок из коллекции Ива Сен-Лорана.

    — Это она же, пятнадцать лет назад. Тогда она была известна под псевдонимом Епифания.

    — Тезка героини нашей миссис Хайден?

    — Больше чем тезка. Помните, в тексте говорилось, что Епифания была женой саудовского принца Адиля?

    — Что-то такое припоминаю.

    — Эта Епифания, — Петти ткнул в фотографию манекенщицы, — была женой нашего общего приятеля принца Халида.

    — Да что вы говорите! — Макмиллан оживился. — Та самая, которая сбежала от нашего арабского плейбоя с каким-то русским журналистом? Помню, скандал был на всю Европу.

    — Она самая. А журналист, по нашим данным, имел отношение к разведке и, между прочим, документы у него были на имя Глеба Кайсарова.

    — Ну, это еще ни о чем не говорит. Возможно, та давняя история каким-то образом сохранилась в дырявой памяти миледи и она включила ее в свое повествование.

    — Парижские друзья отыскали в архивах фотографию этого Кайсарова… Взгляните, эта физиономия никого вам не напоминает?

    Макмиллан вгляделся в зернистую черно-белую фотографию десятилетней давности.

    — Вот это да… — пробормотал он озадаченно. — Это же мистер Ред, «наш человек в Пекине».

    — И сосед нашей леди по заведению милейшего доктора Робертса! Что скажете, дружище? И теперь — совпадение?

    — Ну, может быть, они там познакомились, и он что-то такое рассказал, а она записала…

    — Рассказал?! Если мистер Ред не искусный симулянт, то при его диагнозе он вообще не в состоянии рассказать что-либо внятное, а если симулянт — значит, все рефлексы профессионального разведчика остались при нем и он не станет откровенничать с малознакомым человеком, даже если это весьма привлекательная дама. Конечно, не исключено, что они оба симулируют душевную болезнь и вошли в некий сговор, но мои аналитики считают эту версию маловероятной.

    — А что же ваши аналитики считают наиболее вероятным?

    — Симулирует она. В ее повествовании есть момент, доказывающий это однозначно. Припомните, где происходит действие.

    — Место точно не указано. Какой-то полузаброшенный курорт.

    — Не в этом дело. Действие происходит на том свете, то есть все персонажи мертвы. И если в случае с Глебом это можно истолковать метафорически, то Епифания… Настоящая, реальная Епифания — Лилиан Багатурия — разбилась на том самом самолете, в спасательном жилете с которого была якобы обнаружена наша миссис Хайден. Если бы она действительно больше месяца провела в коме и пришла в себя в клинике, где все связи с внешним миром сведены к минимуму, она просто не могла бы знать всех обстоятельств той трагедии — на что, кстати, указывает в своем письме к Баррену доктор Робертс. Из чего следует только один вывод: вся эта история с мнимой гибелью, чудесным спасением и потерей памяти — чистый блеф. Она была внедрена в клинику с определенным заданием.

    — Кем внедрена и с каким именно заданием?

    — Кем — на этот вопрос еще предстоит ответить. Наши аналитики отрабатывают несколько версий. В любом случае интересы этих людей диаметрально противоположны нашим.

    — А именно?

    — Не будем забывать, что наши контрагенты по нефтяному проекту — это те же российские чиновники, что торгуют военными технологиями. И весь компромат, попавший в ЦРУ и западную прессу усилиями мистера Реда, наносит им весьма ощутимый удар. И поэтому на переговорах нашему представителю ненавязчиво намекнули, что успешность сделки напрямую связана с выдачей перебежчика Москве — после успешного излечения, разумеется. Мистер Ред нужен им вменяемым, с помощью его показаний они рассчитывают выйти на более серьезные фигуры, возможно, на самом верху… На успехи своей пыточной психиатрии они не очень надеются, а потому и организовали через подставных лиц его перевод в клинику Робертса.

    — Пауки в банке, — вздохнул Макмиллан.

    — Это их страна, пусть разбираются. Нам важно одно: чтобы сделка состоялась. Не мне объяснять вам, дорогой Макмиллан, насколько подскочит в цене русская нефтяная бочка, когда Джордж-младший, которого мы с вами посадим в Белый дом, продолжит дело своего папаши и начнет новую заварушку в Заливе. Разве мы хотим, чтобы эти денежки уплыли в чужие карманы?

    — Не хотим.

    — Следовательно, мы должны удовлетворить просьбу наших партнеров. И помешать тем, кто хочет помешать нам.

    — Кто же все-таки?

    — Те, кто забросил в клинику нашу обожаемую Королеву. Возможно, что через ее мужа, Нила Баррена, — не забывайте, что в середине восьмидесятых он работал на КГБ, — действуют те лица из русских спецслужб, по заданию которых «наш человек в Пекине» начал двойную игру. Но скорее — те, в чьих интересах действовал покойный Берч, вознамерились использовать перебежчика, как сильную карту в своей игре. В умелых руках дело мистера Реда может дать повод для серьезного пропагандистского «наката» и как следствие — к нежелательным для нас переменам во внешней политике. Полагаю, что наша «миссис Хайден» внедрена в клинику, с тем чтобы подготовить побег или похищение русского перебежчика. Во всяком случае, ее тексты, представляющие собой отчеты перед заказчиками, хитро замаскированные под литературный бред, не оставляют в этом сомнений.

    — Не уверен, дружище, не уверен… Откровенно говоря, ваши умозаключения слегка отдают паранойей.

    — Возможно, я и согласился бы с вами, если бы не такое количество странных совпадений, которые какому-либо иному толкованию просто не поддаются… Даже если я и ошибаюсь вслед за моими аналитиками, экзерсисы нашей миледи — это не просто перевод бумаги, эта гадина явно что-то замышляет. И в любом случае это что-то так или иначе направлено против нас.

    — И что вы предлагаете?

    — То, что нам следовало бы сделать давным-давно… Ну же, Макмиллан, довольно миндальничать, решайтесь, наконец!

    Макмиллан медленно кивнул и взялся за перламутровую трубочку телефонного аппарата.

    — Мэгги, разыщите мне мистера Хита и передайте, что завтра в четырнадцать ноль-ноль я жду его у себя.

    7

    Виктор вот уже час ходил взад и вперед по отдаленной пустынной аллее второй террасы, где преобладала средиземноморская флора, и пытался решить одну неотвязную задачу: действительно ли миссис Хайден русская?

    Судя по инструкциям, которые он получил, она родилась в России и почти не имела примесей никакой другой крови. Казалось бы, в том же должен был убедить его и последний прочитанный им фрагмент сочинения миссис Хайден. Однако весь опыт его здешнего общения с ней пока не давал ему никакого повода усомниться в западноевропейском происхождении этой женщины.

    До сих пор Виктор был глубоко убежден, что сможет отличить соотечественника от человека любой другой национальности в любой ситуации, где бы и когда ни довелось его увидеть. За тридцать лет, прожитых вне родины, у него не было ни единого повода усомниться в своем убеждении. И вдруг — такой нонсенс, говоря еще весьма мягко.

    Теперь приходилось либо признать свою ошибку, либо сделать вывод, что ошиблись в центре и миссис Хайден — совсем другая женщина. В по-следнем случае на нее совершенно не стоило тратить времени.

    Но что, если ошибается он и она все же русская? Ведь он сам уже столько лет постоянно выдает себя за европейца и, как показывают события, совершенно успешно. И если теперь он поспешит с выводом, который впоследствии окажется неверным, то никогда не простит себе этого. Как не простят ему и остальные. Как не простит дело. Ведь этим будет обмануто слишком много людей…

    Доктор Робертс, которого Виктор для себя определил явным американцем, вполне уверенно утверждал, что миссис Хайден родилась в Германии. Виктору вновь вспомнилась сейчас их последняя беседа на эту тему. Беседа, которую они вели в привычной полуленивой-полуравнодушной манере, оба старательно делая вид, что имеют в этом деле лишь частный, ни к чему не обязывающий интерес. «А ведь наш падишах, скорее всего, сам какой-нибудь агент ЦРУ или ФБР и тоже имеет скрытую информацию о миссис Хайден, и, судя по всему, большую, чем я», — в очередной раз подумал Виктор, представив холодное, незапоминающееся лицо Оливера Робертса, весь недюжинный интеллект которого выдавали лишь пронзительные серые глаза.

    И Виктор, перебирая в уме словно записанный на кинопленку последний разговор, в сотый раз пытался по неуловимым нюансам определить, на кого же собственно работает этот якобы обыкновенный доктор.

    — Разве вы не замечаете, уважаемый Виктор, что ее цивилизованное поведение является типичным проявлением типичного привитого с дет-ских лет чувства самоконтроля? Такое чувство развивается вплоть до того, что становится инстинктом, и для его поддержания человек уже не нуждается в постоянном контроле сознания.

    — А разве не все европейцы воспитаны именно таким образом? — сделал удивленное лицо Виктор.

    — Да, вы правы. Обычно все люди европейского происхождения отличаются от азиатов, считающих естественность своих проявлений едва ли не первым своим достоинством, именно подобного рода воспитанностью. Однако немцы по своей природе ближе всех к животным, а потому именно они из всех европейцев больше всех нуждаются в постоянном контроле этого воспитательного рефлекса. Вспомните «Степного волка» Германа Гессе.

    — Согласен с вами, — лениво протянул Виктор, — именно так и начинался в Германии фашизм. Но, по-моему, они заразились от своих соседей русских их игрой в непосредственность…

    — Вот именно. У этих русских непосредственность поведения прорывается сквозь любую броню приличий, и недаром многие исследователи склоняются к тому, что именно русские и немцы — народы, наиболее близкие по своим историческим корням друг другу.

    — Ну да, и тех и других Европа считает свиньями, — рассмеялся Виктор и тут же задал провокационный вопрос: — Но почему же тогда вы отметаете возможность того, что миссис Хайден русская?

    Робертс некоторое время задумчиво смотрел на Виктора, и по губам его гуляла какая-то не-определенная и неуловимая улыбка. О чем мог говорить этот взгляд? О том, что по этому вопросу доктор догадался о русском происхождении самого Виктора? О том, что он прекрасно знает о миссис Хайден все то же, что и Виктор? Или же просто о профессиональном тщеславии, столь обыкновенном у психиатров в общении со всеми остальными людьми? Виктор резко повернулся на каблуке, с досадой опять вынужденный признать, что все еще не может ответить ни на один из вопросов. Но дальше, дальше, беседа на этом не закончилась, и вот что сказал этот загадочный доктор после непродолжительного молчания.

    — Видите ли, дорогой мой друг, если бы миссис Хайден была русской по происхождению, она нуждалась бы в постоянном контроле сознания над своим поведением и ее вышколенные манеры уже ничего бы не прикрывали.

    Что это? Великолепная маскировка? Или он и в самом деле не знает, что миссис Хайден русская? Или, может быть, Робертс уже сделал тот же вывод, что и он сам, и в центре и в самом деле ошиблись? Иначе он отправился бы не проверять версию происхождения, а просто держать несча-стную женщину под наблюдением…

    Виктор не стал открывать доктору последней лазейки, позволявшей примирить кажущееся противоречие, на котором Робертс строил свою гипотезу происхождения пациентки. Мнимая миссис Хайден имела дворянское происхождение, а это в корне меняло дело в отношении к русским. Однако доктор Робертс тоже мог это знать, и в таком случае ситуация выглядела совершенно по-идиотски. Оба они, прекрасно зная о том, что миссис Хайден русская, старательно убеждали друг друга в том, что она — немка.

    Виктор уже в который раз дошел до конца аллеи, и его красивое смуглое лицо на мгновение исказила легкая гримаса недовольства собой. Надо поворачивать назад, а он все еще так же далек от разгадки, как и в начале пути. Через четверть часа ему предстояло встретиться с этой загадочной, кажется, самой себя не знающей женщиной и предпринять очередную попытку заставить ее отбить его те или иные пробные шары, поймав тем самым в ловушку.

    До сих пор он пытал ее на предмет немецкого происхождения, цитируя фрагменты из Гете и Гельдерлина, однако последовавшие реакции не позволили составить никакого определенного мнения. Строки из того и другого поэта неожиданно всплывали в ее памяти, но это можно было интерпретировать просто как обычный для образованного европейца культурный слой, а не как глубинную память о годах детства, будящую сопутствующие воспоминания, мысли и эмоции. Однако и то, что мысль миссис Хайден не бежала далее цитируемых отрывков и не воскрешала ассоциаций, находящихся в неразрывной связи с выхваченными звеньями, тоже не могло являться однозначным свидетельством ее негерманского происхождения. Ведь если она лишилась памяти о прошлом, то все эти ряды могут быть ею потеряны.

    Неожиданно Виктор резко остановился посреди аллеи и невольно стиснул кулаки от пронзившей его невероятной, ужаснувшей мысли: а что, если она искусно обманывает их обоих, на самом деле оставаясь в совершенно здравой памяти? Такое прекрасное знание языков и цитирование наизусть больших кусков текста?.. «Однако, в таком случае она скрывала бы и это, — тут же успокоил себя Виктор и разжал руки. На ладонях остались багровые следы ногтей. — К тому же, она, наоборот, всегда с таким энтузиазмом принимается вспоминать и обычно очень оживлена до самого того момента, пока вновь не наткнется на глухую стену забвения… Ладно, как бы там ни было, сегодня я буду играть ва-банк. И если она играет с нами, то пусть поймет — откуда я. И тогда мы еще посмотрим…»

    С этими мыслями Виктор заставил себя стряхнуть тяжкое бремя раздумий и легкой, почти поэтической поступью направился к месту встречи, вполголоса цитируя наизусть вторую главу из «Евгения Онегина».


    * * *

    Виктор нашел миссис Хайден среди капризных, как узоры рококо, боскетов южных кустарников третьей террасы. Она стояла, о чем-то мучительно думая и разбрасывая вокруг оборванные серовато-пушистые листья спиреи. «Вероятно, опять пытается определить ту или иную причину своего внутреннего состояния, стараясь тем самым вызвать в памяти какой-нибудь более-менее определенный образ из прошлого», — подумал Виктор и позволил себе сделать шаг более отчетливым и громким.

    Эта загадочная женщина начинала нравиться ему все больше и больше. Что-то трогательно детское скрывалось в ее растерянной беспомощности, и рыцарский долг Виктора звал защитить эту несчастную, потерявшую память женщину. Защитить от других? От него самого? Или, быть может, от самой себя?

    «Но вдруг окажется так, что это все-таки вовсе и не она? — в который уже раз с надеждой подумал он. — Что ждет ее в случае разоблачения? Кого представляет здесь этот непроницаемый доктор Робертс? Люди, даже самые интеллигентные, часто бывают настоящими зверьми, и даже не посмотрят на то, что теперь она совершенно безвредна для всех. Но… тем не менее и я должен выполнить свою задачу как подобает — и провести эту последнюю проверку, чтобы окончательно убедиться в правоте брата Бастио».

    — Я вас приветствую, дорогая Кинни, — обратился он к повернувшейся на звук его шагов миссис Хайден, вновь приняв вполне поэтиче— ский вид. — Погода сегодня на удивление великолепна даже для нашего рая, не знающего дождей и бурь, не правда ли?

    Виктор намеренно говорил по-русски, стремясь сразу же погрузить все ее существо в стихию действительной — если это и в самом деле все-таки она — страны ее происхождения.

    — Guten morgen, — неожиданно ускользнула с предложенной дорожки особенно грустная сегодня миссис Хайден. — Wo geht’s zwischen Boemen und Gras?

    — Куда ты идешь меж деревьев и трав?.. — машинально по-русски повторил Виктор. — О, дорогая сударыня Кинни! — решил он все же не сдаваться, даже рискуя при этом показаться весьма невежливым. — Немецкий язык, согласно одному весьма ученому мужу, предназначен для того, чтобы говорить с врагами. Я же вам отнюдь не враг…

    — А кто же вы? — мгновенно отреагировала миссис Хайден, бросив на Виктора широко распахнутый и по-детски непосредственный взгляд. Однако, не столько различив, сколько внутренним чутьем угадав легкое замешательство своего собеседника, поспешно добавила: — О, извините меня, прошу вас. Я совсем не хотела вас обидеть, а только… Я всего лишь хотела спросить у вас, на каком же языке предпочитаете говорить вы?

    — Сегодня мне хотелось бы говорить с вами на русском, дорогая Кинни, — благодарно улыбнулся ей Виктор.

    — Is it your mother tongue? — неожиданно строго спросила миссис Хайден, прекрасно сымитировав интонации доктора Робертса.

    — No. Русский язык не родной для меня, — так же неожиданно для самого себя в тон ей ответил Виктор, вдруг окончательно утвердившись в мысли, что этот чертов Робертс точно работает на ФБР или, что еще хуже, на ЦРУ, а потому следует держаться с ним поосторожнее. И потому решил поскорее сменить эту опасную дорожку в их беседе и вернуть ее в прежнее, заранее подготовленное им русло. — Я просто думал, дорогая Кинни, что вы вспомните известное изречение господина Ломоносова, — весело продолжал он говорить по-русски, — о том, что на немецком хорошо говорить с врагами, на французском следует разговаривать с любимыми, на итальянском — с друзьями, а на русском — со всеми.

    — О, какая похвала русскому языку! — удивилась миссис Хайден. — Этот господин Ломоносов был русский?

    — Да, он был русским ученым. Но в его словах много истины.

    — Значит, вы разделяете его убеждение и предлагаете мне говорить на русском, поскольку до сих пор еще не определились в том, кто я вам — друг, враг или возлюбленная?

    Этот вопрос совсем обескуражил Виктора, и он уже стал опасаться, что ему так и не удастся направить сегодня беседу в нужном ему направлении. «Однако эта миссис Хайден, или кто там она на самом деле, отнюдь не такая простая и несчастная», — подумал он, и в нем снова стали возрождаться сомнения, а не водит ли она за нос их всех.

    — Вы сегодня настроены крайне критически, — осторожно ответил он, глядя вперед — в никуда.

    Оба они медленно шли по аллее, он — держа руки за спиной, она — привычно теребя пальцами сорванный по пути очередной неизвестный цветок.

    — Ну вот, кажется, я вас расстроила, — печально сказала после недолгого молчания миссис Хайден, склонив зарумянившееся лицо и разглядывая общипанный стебелек в руках. — Я ведь задаю вопросы лишь для того, чтобы что-то понять, докопаться до чего-то определенного, а вовсе не затем, чтобы кого-то обидеть или уколоть, — продолжала она извиняющимся тоном.

    — Да, дорогая Кинни, я верю вам. Я знаю, что вы чисты в ваших намерениях… — начал было Виктор.

    — Но о чем же хотели вы сегодня поговорить со мной? — тут же прервала его миссис Хайден, решив, по-видимому, не углубляться в разговор о чистоте или нечистоте своих намерений.

    — Да в общем-то так, ни о чем особенном, — уже без особого энтузиазма откликнулся со вздохом Виктор и, заметив, что миссис Хайден продолжает сосредоточенно молчать, решительно закончил. — Я хотел поговорить с вами о русской поэзии.

    — Ах, о стихах, — откликнулась миссис Хайден. — А что, русская поэзия и в самом деле интересна?

    — Да, — начал оживляться Виктор. — Пушкин даже как-то заметил, что у французов из-за их излишней болтливости настоящая поэзия просто невозможна, даже несмотря на то что там встречаются отдельные образцы.

    — А в русской поэзии есть много хороших образцов… стихотворений?

    — Да! — твердо сказал Виктор. — Я даже скажу вам больше, русская поэзия — это особенное, уникальное явление. Она сродни настоящему вероисповеданию. В России поэт — это даже не столько литературное творчество, сколько образ жизни. Русский поэт буквально сжигает себя, переливая божественный огонь своей души в строки.

    — Да? — как-то несколько рассеянно задумчиво переспросила миссис Хайден. — А что это значит — сжигать себя?

    — Как сказал один из таких русских творцов: «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт». В этом и заключается их кредо.

    — Как странно. И что, все они погибали молодыми?

    — Обычно не преодолевали рубежа в тридцать семь лет. Правда, некоторые дотягивали до сорока с небольшим. А Лермонтов — тот и вообще погиб в двадцать шесть.

    — В двадцать шесть лет?! Лермонтов?..

    — Был убит на дуэли, — подхватил Виктор и испытующе посмотрел на спутницу.

    Однако в глазах миссис Хайден была видна лишь смутная, ничего не выражающая темнота.

    — А помните, — решил далее не затягивать постоянно соскальзывающий с нужного ему русла разговор Виктор и прямо начал цитировать:

    Мой дядя самых честных правил,

    Когда не в шутку занемог…

    Тут Виктор намеренно остановился и с видом заговорщика посмотрел на миссис Хайден.

    Однако вместо, казалось бы, совершенно неизбежного «Он уважать себя заставил…» Виктор услышал милое, ни к чему не обязывающее:

    — My uncle, in the best tradition,

    By falling dangerously sick…

    — Это шутка, только шутка Набокова, — поспешил оборвать он и, дабы не дать ей опомниться, сразу же продолжил: — А помните, когда Онегин с приятелем приехал в гости к соседям — к Лариным? — нарочно сделал он ударение на последней фамилии. И далее стал выговаривать каждое слово еще более отчетливо: — У них было две дочери, одна — веселая и легкомысленная, а другая — задумчивая… ну прямо, как вы. — И вновь процитировал:

    — Задумчивость, ее подруга

    От самых колыбельных дней,

    Теченье сельского досуга

    Мечтами украшала ей…

    Она любила на балконе

    Предупреждать зари восход,

    Когда на бледном небосклоне

    Звезд исчезает хоровод…

    — Помните? — настойчиво повторил Виктор.

    Однако миссис Хайден, все так же задумчиво шла по дорожке, продолжая теребить пальцами новую цветочную жертву, и молчала.

    Тогда он выкинул последний козырь, и отчетливо продекламировал:

    — Итак, она звалась Татьяной.

    Старательно выговаривая каждый звук, Виктор на самом деле в душе уже отчаялся и не ожидал больше никаких чудесных разоблачений.

    Но тут вдруг его спутница остановилась, и ее бездонные блекло-золотые глаза посмотрели на него с какой-то немой мукой. Виктор даже физически ощутил, как под рыжими кудрями ворочаются никому не ведомые темные глыбы сознания, сдвинутые с мертвой точки одной этой фразой Пушкина, будто волшебным паролем: «Сезам, откройся».

    Однако миссис Хайден скоро поборола свое смятение и, так ничего и не сказав, снова двинулась по дорожке.

    — Ладно, — примирительно закончил Виктор. — Я вижу, вам сегодня не до поэзии. Вас одолевают какие-то свои мысли. В такие минуты лучше остаться одной. — И он покорно склонился над рукой миссис Хайден.

    На самом деле он даже не догадывался, насколько оказался прав в этом своем последнем утверждении.

    Она медленно повернулась и пошла прежней дорогой назад. Убедившись, что она не обернется, Виктор быстро написал что-то на длинной бумажной полоске и поспешил к западной башне, доставая на ходу рыжую замшевую перчатку на левую руку. Но, не дойдя до цели примерно метров сто, он замедлил шаг и издал некий тихий горловой звук, после чего, даже не подняв головы, протянул чуть вверх и в сторону руку в перчатке. Тотчас мелькнула голубоватая тень, и на руку ему неслышно сел великолепный сокол с мощной грудью, опушенной белоснежными перьями.

    — О, мой мальчик! — неслышно произнес Виктор и потерся щекой о гордую голову с ярко-желтыми ноздрями. — Сколько же тебе пришлось помучиться! Но теперь все, ты полетишь домой, домой. — Говоря это, Виктор привычным движением прикрепил записку под широкое серебряное кольцо на лапе. — Лети же, Ла Валетт, — и он слегка встряхнул рукой.

    Но Ла Валетт еще какое-то долгое мгновение сидел неподвижно, кося крапчатым глазом и слегка раскрывая желтые губы, и лишь потом, позволив себе печально проклекотать какую-то свою истину, свечкой поднялся в небо.

    — Citius, altius, fortius,[14] — устало прошептал Виктор, печально глядя ему вслед.

    8

    Идея побега и все возрастающее чувство к Виктору, в котором миссис Хайден уже не могла себе не признаваться, изменили ее жизнь, если изменения были вообще возможны в таких местах, как пансион доктора Робертса.

    Но жизнь все-таки стала иной. Просыпаясь по утрам, миссис Хайден теперь долго лежала неподвижно, давая своему телу возможность самому вспомнить какие-то движения и привычки, чтобы по ним попробовать восстановить большее. Память тела, как известно, сильней рассудка памяти короткой. И действительно, движения каких-то мышц доставали со дна былого смутные тени призраков: стеклянную гладь моря, принимающего тебя в тугие объятия, бег по вязкому горячему песку, сладкую судорогу бедер… Но за всем этим не стояло никаких реальных событий — во всяком случае… для миссис Хайден.

    Завтракать она старалась теперь тоже не у себя в «Биргу», а предпочитала выходить к общему столу. Эти несколько минут, пока она шла по дорожке среди магнолий, стараясь не наступать на уже начавшие опадать мясистые фарфоровые лепестки, стали для нее одними из самых приятных моментов всего дня. Первое время она с надеждой искала в небе великолепного балобана. Но птица с того вечера больше не появлялась, словно Виктор своими восхвалениями сглазил ее.

    Впрочем, скоро миссис Хайден нашла множество других развлечений. В траве шныряли белки, подкармливаемые Жаком. Пели свои удивительные песни древесные лягушки, порхали огромные бабочки — и вся эта живность была увлекаема некой целью, неведомой ей, женщине без памяти, но явно великой и нужной. И миссис Хайден, пряча лукавую улыбку, думала о том, что и ее жизнь, бессмысленная для всех здесь, должно быть, также имеет высокую цель. И чем она труднее, тем интереснее и таинственней.

    Все обитатели обычно завтракали и обедали в небольшом доме на первой террасе. Дом был наполовину стеклянным, так что там не только постоянно светило солнце, но оттуда открывался вид на поднимающуюся ступенями зелень. Миссис Хайден приходила раньше всех, садилась у стеклянной стены и медленно ела заказанное с прошлого дня блюдо. Она всегда выбирала самую изысканную еду из всей, какая имелась в меню, причем каждый раз заказывала что-то новенькое. Но это было отнюдь не следствием ее утонченных вкусов: миссис Хайден и через пищу пыталась познать себя, надеясь, что благодаря уникальному вкусу какого-нибудь изысканного национального блюда дверцы ее памяти приоткроются хотя бы на несколько секунд. Правда, это было не совсем ее ноу-хау — в одном из разговоров Виктор словно бы случайно рассказал ей, как хранили память ацтекские юноши. Каждому мальчику, достигавшему совершеннолетия, наступавшего тогда в двенадцать лет, вручался пояс с висевшими на нем крошечными золотыми флакончиками. И когда в жизни юноши происходило событие, которое он хотел обязательно запомнить, он открывал флакон, набирал туда воздух, связанный с запахом происходившего, а затем плотно закупоривал. И даже спустя много лет, стоило ему открыть нужный сосуд, тонкий аромат былого мгновенно воскрешал в его памяти события так же остро, как если бы они произошли всего лишь час назад.

    Эта история потрясла миссис Хайден, и она взяла ее на вооружение, перенеся и на другие телесные ощущения. С тех пор она стала опираться в своих попытках не только на обоняние. Тем более что с последним в пансионе было плохо. Казалось, сам воздух здесь в продолжение всего дня оставался каким-то стерильным. Цветы издавали лишь намек на запах, ветер приносил только чистую свежесть, духами пансионерки практически не пользовались. И поэтому миссис Хайден обратилась к вкусам.

    Но, увы, несмотря на то что в пансионе подавались любые блюда, от тунисской бкайлы[15] до болгарской плакии[16], ни одно из них не напоминало ей ничего. Тогда, решительно перейдя на самую простую пищу, она все свое внимание перенесла на людей. Тем более что публика здесь, несмотря на относительную немногочисленность, была на редкость своеобразная и разнообразная.

    Помимо уже обративших на себя ее внимание русского дипломата, местного маргинала Жака и юной француженки в обеденном зале появлялись, например, две женщины, белая и негритянка. Обе были очень хороши, являя собой вершину своего типа женской красоты, но по какой-то странной насмешке судьбы каждая считала себя представительницей другой расы и упорно пыталась двигаться, говорить и жить не так, как то рассудила природа. Они производили впечатление сломанных дорогих игрушек, и, видя их, миссис Хайден всегда испытывала непонятную тоску, почти боль.

    Приходил и высокий, красивый, похожий на испанского гранда мужчина, говоривший без умолку, появлялась пингвинообразная дама, страдавшая какой-то очень специфической фобией, был и опрятный чистенький старичок со страдальче-ским выражением лица и крошечным пекинесом под мышкой. Он показался миссис Хайден самым естественным среди всех остальных, и потом как-то к слову Виктор рассказал ей его историю.

    Это был богатый швейцарец из Берна. Несмотря на несколько человек детей и весьма приличное состояние, он едва ли не пустил семью по миру, вкладывая все свои средства в бассейны, массажные салоны, гостиницы и родильные дома для собак. Собственно говоря, ничего особо удивительного в этом не было бы, если бы постепенно собаки не заняли в жизни господина Морена не только главенствующее, но и единственное место. Он уже не мог без них ни есть, ни спать, ни отправлять естественные надобности. Огромные стаи собак бродили по его дому в Штейнхельцли, терроризировали прислугу и постепенно стали пробовать свою власть и над несчастным хозяином. В конце концов его дети обратились к доктору Робертсу, и Морена оказался здесь. Но как только он обнаружил себя без своих любимцев, то впал в состояние, чреватое инфарктом. После чего в нарушение правил, категорически запрещавших держать на территории пансиона любых животных, ему разрешили взять с собой одного пекинеса.

    — И вы думаете, он поправится? — с сомнением спросила миссис Хайден.

    — Этот вопрос можно с полным правом задать в отношении любого из пансионеров, за исключением, разумеется, нас с вами, — рассмеялся Виктор. — А вообще-то, — уже серьезно добавил он, — состояние каждого из этих людей в какой-то мере талант, божий дар, некая способность, отсутствующая у других… Может быть, мир был бы не полон без них и их странностей.

    — Но ведь они страдают, — напомнила миссис Хайден, думая о себе.

    — А вы уверены в этом? Я понимаю, вы говорите это на основании своего личного опыта. Но, Кинни, милая, попробуйте хотя бы ненадолго встать на совсем иную точку зрения и даже ваше младенческое неведение представить себе как божественную чистоту, табулу раса, возможность начать новую жизнь, начать с нуля, с безгрешности, которой вам уже никогда было бы иначе не добиться в вашем возрасте.

    — Что же, вы считаете, что я была какой-то ужасной грешницей? — удивилась миссис Хайден.

    — С такими глазами и кудрями?! Несомненно! Я уверен — за вами тянется целый шлейф погубленных мужских душ.

    Миссис Хайден поднесла к глазам руку и посмотрела на нее такими глазами, будто по пальцам струилась несмываемая макбетовская кровь.

    — Не может быть… — прошептала она.

    — Полноте, Кинни, я же пошутил. Пойдемте лучше на третью террасу, там, говорят, расцвело земляничное дерево.

    Они шли, касаясь друг друга локтями и плечами, и миссис Хайден еще раз порадовалась, что надела сегодня тонкое, вязанное из белой шелковой нити платье. Оно так ласково скользило по телу и еще нежнее касалось Виктора.

    Вообще сначала у себя в «Биргу» она обнаружила весьма стандартный набор одежды. И только спустя недели две горничная принесла объемистый пакет со множеством изысканных вещей, которые теперь так ей пригодились.

    Сосны и дубы первой террасы сменялись платанами и кипарисами второй, и над ними уже залепетали причудливые растения третьей.

    — А вы заметили, Виктор, что все наши сотоварищи почему-то предпочитают гулять по одним и тем же местам? Господин Балашов, например, никогда не поднимается выше первой террасы, а кто-то предпочитает не спускаться ниже второй. Только Кадош господина Морена заставляет его носиться по всем трем.

    Виктор сузил глаза до синих щелок.

    — А вы сами, Кинни? Какую из них предпочитаете вы?

    — Я? Я… Мне нравится везде, но…

    — Хотите, угадаю?

    — Конечно.

    — Наверху — причудливость и пышность рай-ских садов, она влечет, но она чужда. Посередине — стабильность и внутренняя сила умеренности, там хорошо, но чего-то недостает. А внизу, в сумраке и мхах, присутствует некая кровная сила. Нечто, напитанное веками, скрепленное тайной… Я правильно говорю?

    — О да! — с жаром согласилась миссис Хайден. — И это говорит… это говорит о…

    — Увы, лишь о темпераменте, Кинни. Лишь о внутренних склонностях человека.

    — Что ж, я рада, этот русский мне чем-то ужасно симпатичен. Доктор Робертс даже предлагал мне попробовать поближе познакомиться с ним. Но это невозможно, я вижу. Даже пытаться не стоит.

    — Отчего же? Надо пробовать свои силы. И чтобы вам было интересней, давайте-ка сделаем вот что. Как вы знаете, малышка Волендор тоже особа весьма замкнутая, а посему я предлагаю вам некое соревнование… — Миссис Хайден вспыхнула, и золотые глаза ее на мгновение потемнели. Но Виктор сделал вид, что ничего не заметил. — Конечно, мы с вами не персонажи известного романа, но и задача у нас посерьезней. К тому же ее решение, как я понимаю из слов нашего великого инсталлятора, принесет пользу всем четверым. Согласны?

    — Игра не на равных, — улыбнулась миссис Хайден. — Мы с господином дипломатом беспомощные младенцы, так сказать, слепой и глухой. А вы… кстати, каков ее диагноз?

    — Точно не знаю. Может быть, просто сильное душевное потрясение.

    — Вот видите. Это много легче. Да и вы с вашей дисграфией…

    — Дать вам фору?

    Миссис Хайден задорно тряхнула огненными кудрями, отчего по белому шелку пробежали жаркие отсветы.

    — Ну уж нет! — Щеки ее разрумянились, и в этом нежном румянце Виктор без труда прочитал отсветы другой жизни.

    Они подошли к краю аллеи.

    Земляничное дерево стояло в самой нежной, самой прекрасной поре своего цветения. Бледно-розовые, почти прозрачные крошечные лепестки шевелились от малейшего движения воздуха, создавая впечатление, что дерево дышит. Но, бурно дыша, оно в то же время стояло, словно зачарованная принцесса во сне, и не издавало никаких запахов. Непонятная обида вдруг захлестнула миссис Хайден, и она потянулась к цветку всем лицом, не заметив встречного движения Виктора. Виски их соприкоснулись, кожа ее мгновенно покрылась испариной, и в ту же секунду откуда-то из глубины бледно-розового цветка вырвался пронзительный, ни на что здесь не похожий аромат. Голова ее закружилась, перед глазами в рваной черной тьме промелькнули поляна с темными, почерневшими от солнца зубчатыми листьями, алые капли ягод, темные точки муравьев, луг, река, лес…

    Потрясенная женщина судорожно схватилась за руку Виктора, показавшуюся ей такой прохладной и спасительной.

    — Что с вами, Кинни?

    — О, ничего. Вероятно, на меня сильно подействовало ваше предложение. Видимо, когда-то я была слишком азартным человеком.

    Виктор лишь понимающе улыбнулся. «Итак, она звалась Татьяной…», — снова зазвучало у него в голове.

    Предложение Виктора и обрадовало, и расстроило миссис Хайден. С одной стороны, оно говорило о том, что он видит в ней равную, не больную, а пребывающую во вполне здравом уме женщину, которая может помочь другим. Но… Неужели в нем так мало чувства, что он готов играть? Впрочем, здесь, скорее всего, все — игра. Все игра, ибо все они, так или иначе, дети, не помнящие, не умеющие общаться, писать. Думать. Жить обыкновенной правильной жизнью взрослых.

    Только так и надо ко всему этому относиться.

    К тому же новые общения могут дать и новую пищу для изучения возможностей побега.

    И миссис Хайден решила не откладывать попытки знакомства, хотя заранее и предполагала в глубине души полный провал.

    Разумеется, она не стала ни подходить к русскому дипломату в столовой, ни тем более заходить к нему в коттедж, стоявший на отшибе второй террасы и почти вплотную к каменной стене. Место это было мрачное, с валунами, с елями и почти не сверкавшим над головой небом. Как-то раз, еще во время своих первых прогулок по пансиону, миссис Хайден забрела туда случайно. И тогда она сразу же поспешила уйти из этого мрачного местечка, подавленная и почти напуганная. Теперь же, зная и о болезни Балашова, и о его пристрастии к первой террасе, она уже не удивлялась и даже с удовольствием посетила бы угрюмого затворника. Хотя бы ради спонтанно возникшего предположения, что стена за коттеджем наверняка совершенно не просматривалась. Но, разумеется, это был бы неправильный шаг.

    И потому на следующий день еще до завтрака она просто отправилась немного погулять по отдаленной тенистой тропинке меж розоватых гранитов, из-под которых зелеными фонтанчиками вырывались пучки какой-то стреловидной травы. Балашова она обнаружила сидящим на одном из валунов. Мучительно сжимая пальцами виски, отчего его открытое ясное лицо становилось странно похожим на маску, он вел с собой какой-то неимоверно дикий нескончаемый разговор. На мгновение миссис Хайден даже стало не по себе от его бормотания.

    — Ты знаешь, зачем все это? — глуховатым голосом спрашивал он сам себя. — Видимо, для того, чтобы ты начал все с нуля, — сам же себе отвечал он, а затем снова спрашивал: — Да, ты можешь, но Россия? — Таких, как я, будет много. — Таких много не бывает…

    Миссис Хайден, намеренно громко ступая по гравию, вышла на открытое пространство перед валуном и остановилась.

    — Доброе утро, господин Балашов, — спокойно и уверенно обратилась она к нему, не дожидаясь приглашения. — Я зашла сюда случайно, но вижу, что вы тоже еще не завтракали, давайте пойдем вместе. — Она чувствовала, что в ее словах и тоне звучит ложь, искусственность, что она разговаривает со взрослым человеком, как разговаривают с ребенком, животным или иностранцем на чужом для него языке. Но ведь она говорила… да, она говорила на том языке, который Виктор назвал русским. И говорить на нем было вполне легко и даже приятно.

    Дипломат оторвался от беседы с самим собой, как отрываются от разговора с другим человеком, и в серых глубоких глазах его появилось выражение умной собаки, пытающейся понять хозяина. Миссис Хайден спокойно ждала. Наконец болезненная гримаса исказила его высоколобое лицо.

    — Ты хочешь пойти с ней? — только по губам прочитала она его вопрос к самому себе, который, будучи произнесенным вслух, прозвучал бы почти оскорбительно. Но она поняла, что иначе он не может. — Да, наверное, — уже чуть громче прозвучал ответ. — Всеволод.

    Он легко спрыгнул с камня и протянул ей руку. Рука была породистая, с овальными от природы ногтями и отклоняющимися назад последними фалангами пальцев.

    — Мисс… Кинни, — улыбнулась миссис Хайден, даже немного разочарованная столь легкой победой.

    — Вы англичанка? — удивился Всеволод.

    — Да, — несколько неуверенно согласилась миссис Хайден, полагая неуместным сейчас вдаваться в подробности своего положения.

    — Странно, — удивился он. — А говорите, как петербурженка.

    — Кто? — вдруг с недоумением воззрилась на него миссис Хайден.

    — Она спрашивает, кто такая петербурженка. — Значит, действительно англичанка. — Но ни один иностранец не сможет так жестко произнести «сюда». Даже москвич не сможет. — Простите, мисс Кинни. Я забыл, что задавать вопросы здесь практически бессмысленно. А в моем случае — и ждать ответов. Дело в том, что после аварии я способен общаться с другими, то есть отвечать на их вопросы, только через посредника в лице себя же самого. Я прекрасно сознаю всю нелепость и порой неприличность этого, но, увы… Вы очень красивы, несчастны, умны, но… Я боюсь, ваше общение со мной будет сведено для вас или к моему бесконечному монологу — или к диалогу, но меня со мною же.

    «Чем же я могу помочь ему? — слушая его, лихорадочно соображала миссис Хайден. — Я чувствую, что смогла бы сделать это, если бы… если бы была увлечена им. О, тогда можно было бы творить чудеса. Но Виктор… У меня не получится игры… Однако этот человек проницателен, по-своему открыт и ничего никому не расскажет. Я откровенна с Виктором, но это откровенность чувств, а здесь…»

    — Ничего, я согласна. Мне очень не хватает общения. Только скажите, почему же вы сразу решили, что я несчастна?

    Балашов опустил голову.

    — Она не понимает причины. — Или не хочет понимать? — Я думаю, пока не может. Так что сказать ей? — Подожди, дальше все будет яснее. — Извините меня, мисс Кинни. Но я не могу вам пока ответить на ваш вопрос.

    Впереди уже показался прозрачный, золотистый от рассветного солнца купол столовой. И миссис Хайден решилась пойти ва-банк.

    — Но если я несчастна и причину этого вы не считаете нужным мне объяснить, то по крайней мере есть ли, по вашему мнению, способ изменить это положение? Я хочу вырваться отсюда. Скажите, как вы думаете, есть у меня шанс?

    Русский тяжело вздохнул и свел в линию крылатые, вразлет, брови.

    — Она спрашивает, возможно ли спасение? — От самой себя?! — Нет, я полагаю, она спрашивает в техническом смысле. — Конечно, нет, но ведь дело совсем не в побеге. Это место можно считать иллюзией тюрьмы, а можно — некими костылями, подпорками для осознания себя, своей ограниченности, а также прекрасного средства для выхода в новое. — Ее жаль разочаровывать, ведь сейчас идея побега для нее — тот же костыль. — Благодаря этой идее она уже осознала себя личностью, но дальше… пусть работает.

    Миссис Хайден порывисто пожала узкую нервную руку дипломата.

    — Спасибо вам и простите мою назойливость. Вы дали мне гораздо больше, чем я вам. — И, не дойдя до столовой всего несколько шагов, она повернулась и пошла обратно, уже не слыша, как Балашов, глядя на пылающий купол, прошептал:

    — Из тех ли она, кто призван? — Не ошибись, их только семь…


    * * *

    — И все-таки люблю я этот парк, старина! — Петти-младший опустился на резную скамеечку у самой зеркальной глади пруда. — Эти плакучие ивы, этих гусей, похожих на старых алкоголиков, даже этих прожорливых пеликанов. Представляете, как-то в юности я задремал вон под тем дубом, и один такой обжора вытащил у меня из сумки гамбургер и слопал вместе с оберткой…

    — Тедди Хит подобрал людей для нашего маленького дельца, — сухо сказал Макмиллан, не расположенный, как видно, к сантиментам. — Я отобрал двоих.

    — И кто же?

    — Прогуляемся…

    Два пожилых джентльмена, один похожий на жабу, другой — на черепаху, медленно двинулись по дорожке, присыпанной красным песком.

    — Вы знаете обоих, — тихо, но четко выговаривал Макмиллан. — Первым номером будет Матильда.

    — Согласен. Нестандартность решений, артистизм, умение импровизировать, заметать следы.

    — И главное — никакой связи с нашей организацией.

    — О да, киллер по найму, свободный, так сказать, художник.

    — Вторым, для подстраховки, я выбрал Колумбию.

    — Напрасно. Он человек известный в определенных кругах, много лет работал в ФБР, был близок к начальнику «девятки» Чиверу, а что покойничек был у нас на содержании — давно уже секрет Полишинеля. Если Колумбия засветится в клинике Робертса, кое-кому не составит труда связать смерть пациентки с нами. Нет, я против Колумбии, Матильда справится и в одиночку.

    — У меня другое мнение. Говоря о подстраховке, я имел в виду, что Колумбия будет страховать не Матильду, а нас. Когда дело будет сделано, все должно выглядеть так, будто Колумбия действовал по нашему заданию: дескать, мы узнали об опасности, угрожающей женщине, для нас не чужой, — в этом месте Макмиллан хмыкнул, — и послали своего тайного агента, чтобы охранять ее, но, увы, он не успел — зато первым вычислил убийцу и, преследуя, был вынужден защищаться и убил злодея. Естественно, будут представлены улики, указывающие на истинных заказчиков подлого убийства…

    — Это на кого же?

    — Придумаем. Мало ли у нас с миледи было общих врагов?.. Цыпа-цыпа-цыпа…

    Макмиллан достал из кармана пакетик с раскрошенной кунжутной булочкой и занялся кормлением гусей.

    9

    Миссис Хайден не вышла ни к обеду, ни к ужину. Слова безумного дипломата поразили ее. И она уже не думала о том, что они продиктованы катастрофой, искажением сознания, болезнью, — в них была правда, которой ей так не хватало. Пусть у нее нет прошлого и, возможно, будущего — но у нее есть уникальная возможность создать из себя нового человека, опираясь не на жизненный опыт, как это происходит обычно, а только на прекрасно сохранившийся интеллект. И теперь ее смущало лишь влечение к Виктору: оно вносило смуту и неопределенность в ту новую жизнь, начать которую она могла теперь, казалось, так легко. Впрочем, каким-то животным чутьем она понимала, что рождение в ней нового человека невозможно и без горнила чувств, что необходимо соединить нечто, сплавить, сплести…

    Но пока это было возможно лишь в воображении — и миссис Хайден с удвоенным жаром взялась за нетронутые уже который день листы.


    * * *

    В первую же встречу с Робертсом миссис Хайден попросила у него разрешения читать книги, но в ответ услышала, что это совершенно не нужно, поскольку выдуманные события, ложась на неокрепшую психику и отсутствие воспоминаний, могут толкнуть ее на ложный путь и восстановить совсем не идентичную личность. Но сейчас, на очередном приеме, она снова обратилась с той же просьбой.

    — Какие же книги хотелось бы вам иметь? — едва ли не холодно спросил он.

    — Безусловно, историю цивилизации, классику, ботанические и зоологические атласы…

    Робертс нахмурился.

    — По всем вопросам, касающимся флоры и фауны, вы можете обратиться к нашим садовникам. Классика излишне возбуждает нервы. А история… Ну что ж… — Он открыл шкаф и достал оттуда объемистый том.

    Миссис Хайден жадно схватила книгу, обратив внимание на то, что она совершенно новая. «Диккенс. История Англии для детей» — прочла она на обложке и обиженно пождала губы.

    — Этого вполне достаточно, уверяю вас. Я и так делаю для вас исключение как для человека пишущего. Да и разве вы видели здесь хотя бы одного человека с книгой? — улыбкой смягчил он жесткость отказа. — Помогайте себе изнутри. Кстати, я что-то давно не читал вашего романа. А ведь, судя по нему, дело у вас идет на лад, и осталось еще несколько последних усилий.

    — И я все вспомню? — Вопрос ее прозвучал почти усмешкой.

    — Нет, — спокойно ответил Робертс. — Нам станет ясно, как вас лечить. А как ваши дела с господином Балашовым? Вы попытались?

    — Разумеется, если это входит в программу лечения. Но толку от этого никакого. Говорить с ним невозможно.

    — Может быть, вы плохо старались? Ведь с Вилльерсом вы общаетесь прекрасно.

    — Как вы смеете! Это мое личное дело!

    — У того, кто не обладает личностью, не может быть личных дел, миссис Хайден, — неожиданно жестко и глядя прямо ей в глаза сказал доктор. — Разве я не прав?

    — До свидания, мистер Робертс. — Она повернулась и, прижимая Диккенса к груди, почти бегом бросилась к беседке, где не показывалась уже несколько дней.

    — Так я жду продолжения! — в спину ей крикнул доктор и, явно довольный, хрустнул пальцами. — Моя идея была верной, и Вилльерс отлично работает с Волендор — наша таинственная незнакомка оживает на глазах.

    Робертс был прав. Несмотря на затворничество последних дней — а может быть, и благодаря ему, — чувства миссис Хайден к Виктору становились все сильнее и все неуправляемей. Чем дольше она не видела его, тем ярче представлялись ей заразительная улыбка, меняющие цвет от сирени до утреннего моря глаза, мягкий очерк губ, насмешка и нежность.

    И вечером, скатав исписанные листки в трубку, она, как обычно, пошла знакомой дорогой к чугунной беседке. Вечер был особенно мягок, когда остывающий воздух трогает обнаженные руки и шею почти физически ощущаемой негой. И эта нега, вызывая малопонятные странные ощущения, вскоре стала смущать ее настолько, что миссис Хайден поспешила уверить себя, будто хочет еще раз посмотреть на земляничное дерево и ощутить если не вспышку воспоминания, то хотя бы слабый аромат природы в этом стерильном мире. «Наверное, они все-таки правы, — думала она, с ленивой грацией двигаясь по серпантину главного терренкура, — что здесь все так нейтрально. Слишком характерны здешние обитатели, чтобы еще и природе обладать яркой индивидуальностью… Но — стоп… На каком языке я думаю? — Она даже остановилась, схватившись за теплый, нагретый за день ствол какого-то невысокого деревца, почти кустарника. — Неужели на том, на котором я говорила с Балашовым?! Что за наваждение, ведь я отлично помню, что до сих пор, пока не поговорила с ним, думала на том, что и Виктор, то есть на французском. А Диккенс, и история Англии… А сейчас, сейчас, когда я думаю об этом, то на каком?! — Голова ее закружилась. Она сильнее стиснула пальцами кору, и оттуда горячими токами полилась в нее некая странная энергия. Она пришла в себя и подняла глаза к кроне. Сильно вырезанные по краям широкие округлые листья, заходя один на другой, создавали над ее головой плотный шатер, и среди них висели гроздья круглых тугих шариков, ослепительно белых, словно подсвеченных изнутри мягким желтым светом пыльцы. И на миссис Хайден вдруг снизошло полное спокойствие. Она опустилась на траву и села, прижавшись спиной к стволу. Так неужели она — русская?!

    Но ее оцепенение тут же оказалось нарушенным приближавшимися голосами — это были Виктор и маленькая Волендор.


    * * *

    Мисс Волендор была молчаливой девушкой лет шестнадцати на вид, хотя на самом деле ей недавно исполнилось двадцать три. Она обладала весьма модной в шестидесятые годы фигурой унисекс и подкупающей многих резкостью мальчишеских движений. Но тот, кто видел ее рассыпавшиеся по плечам прямые пшеничные волосы, прелестную маленькую грудь, игрушечную ножку при росте в метр семьдесят, тот уже с трудом отводил глаза.

    Она вечно, даже здесь, в респектабельном пансионе, одевалась в рваные джинсовые шорты и линялые маечки, впрочем, компенсируя этот нехитрый наряд стройностью ног и соблазнами пластики. Девушка попала сюда после какого-то архинеудачного романа и страдала полным отсутствием воли. Любое дело представляло для нее почти неразрешимую задачу, даже такое простое, как пойти позавтракать или заставить себя раздеться на ночь. Она проплывала по террасам, подобно сомнамбуле, останавливаясь в самых неподходящих местах, являлась к доктору Робертсу когда ей вздумается, если только ее не приводила железной рукой одна из его помощниц.

    Миссис Хайден в первое время своего пребывания здесь, когда ей не спалось, часто слышала по ночам звонкий нежный голосок, распевавший где-то неподалеку от «Биргу» какие-то сложные вокализы. Ей всегда было немного жаль Волендор, словно хрупкое нежное растение, придавленное в самую лучшую пору грубой пятой болезни.

    Но сейчас, сидя под цветущим жасмином, она впервые посмотрела на девушку иными глазами. Или, вернее, она впервые сравнила ее с собой. Безусловно, двадцать три и сорок — этот свой возраст она приблизительно вычислила по различным замечаниям Робертса, ибо на свои прямые вопросы упорно не получала никаких ответов, — не самая страшная разница. В определенном смысле у сорока даже немало преимуществ, но самым проигрышным является, пожалуй, потеря цельного взгляда на мир, романтики и свежести ощущений. Но в их случае миссис Хайден не проигрывала даже и в этом, ибо отчасти смотрела вокруг глазами впервые познающего окружающий мир ребенка, что в свою очередь не могло не казаться привлекательным. И все же — Волендор обладала свободой, даваемой опытом в сочетании с юным, совсем юным телом… Словом, козырей на руках у нее было гораздо больше.

    Виктор с девушкой спускались по направлению к миссис Хайден, и сорокалетняя женщина с тоской видела, как рука Виктора точно так же поддерживает локоть девушки, как несколько дней тому назад поддерживала ее собственный.

    — Добрый день, миссис Хайден! — весело приветствовал ее Виктор и шепнул по-французски, чуть сжимая пальцы Волендор: — Поздоровайтесь же, Виола.

    — Бонжур, — коротко бросила девушка, но тут же отвела глаза от сидящей под деревом фигуры и подняла их на спутника. — Зачем вы сказали мне? Мне надо самой, самой… Разве вы не понимаете, что заставлять меня может здесь много кто и без вас. А вы сам — мой выбор и моя воля!

    «Неужели за эти несколько дней, что мы не виделись, он успел добиться большего, чем Робертс? — поразилась миссис Хайден. — Но как? Чем? И почему… почему со мной он не добился ничего?» — Она посмотрела вслед удалявшейся паре: Волендор шла, касаясь Виктора всей линией тела, от плеча до узких щиколоток.

    Миссис Хайден медленно поднялась и как во сне пошла дальше к земляничному дереву. Разум ее требовал ясности, но не ограниченное памятью сознание терялось и путалось в том немногом, чем обладала она на данный момент. На верхней террасе она несколько раз обошла усыпанное цветами дерево и несколько раз погрузила лицо в шелковистые лепестки — но тщетно, ноздри ее вдыхали лишь все тот же прохладный, чуть суховатый воздух, наполнявший здесь все помещения и пространства.

    Но ошибки быть не могло — изголодавшаяся память слишком жадно и прочно запомнила дарованное ей на этом же месте в прошлый раз. Поляна, луг, невидимая, но ощущаемая река. Где это могло быть? Миссис Хайден чувствовала, что в цепочке этих жалких видений не хватает еще одного звена — заключительного. Может быть, именно в нем и таился тот ключ, который откроет всю кладовую памяти, но, может быть… он недаром не привиделся ей в той огненной вспышке. Но дальше, дальше! Тот язык, на котором она мыслит, мыслит и сейчас. Связаны ли эти два факта? Значит ли, что приоткрывшееся ей на доли секунды происходило в стране этого языка? И значит ли, что и сама она — из той же страны? Далее — побег… Идея, включившая ее личность, но после разговора с безумным дипломатом вдруг перешедшая совершенно в иную плоскость — выхода из самой себя. Каковы пути этого нового побега? Каковы его средства?

    Миссис Хайден невольно вспомнила единственную вещь из нездешнего мира, которой она обладала, — томик Диккенса. Неужели книга? Не зря же она ей досталась? А если это обман, ложный след, неверная дорога? Вопросов было слишком много.

    И, наконец, Виктор. При мысли о нем все окончательно мешалось в мыслях и чувствах миссис Хайден. Она приложила ко лбу горячую руку и невольно запрокинула голову. Прямо перед ней, за двумя башенками, куда обычно уходило солнце, теперь все небо закрывала лиловая тьма, обведенная по контуру мутноватым багрянцем. То и дело тьма распахивалась на доли секунды, выпуская в мир пронзительный белый свет, обжигавший глаза и заставлявший содрогаться тело. Багрянец по краям тревожно расползался, захватывая все большую часть неба, а остатки голубого над головой сжимались и становились густо-синими… Как глаза Виктора… И все это происходило в неподвижной, в непреодолимой тишине. О, если бы вокруг завыло, заревело, загрохотало, было бы проще, она просто бы вскочила и помчалась к «Биргу», придерживая руками подол поднимающейся колоколом юбки. Но это безмолвие, эта немота… И миссис Хайден продолжала сидеть неподвижно, не отводя глаз от грозной мистерии природы.

    — Эй, росляйн, — вдруг откуда-то из кустов стриженого тиса окликнул ее знакомый голос. — Что это вас всех порастащило на таком зрелище? Вон господин Вилльерс даже бросил свою тростинку и пялится в небо, как на новенький фильм из Канн. Эка невидаль — гроза. Да еще и за сотни километров.

    — О Жак! — неожиданно обрадовалась прозвучавшим словам и присутствию живого человека миссис Хайден. — Как хорошо, что вы здесь. Очень страшно. В этом есть… что-то запредельное человеческому уму, правда?

    — Уму-то уму, это ладно, а вот кому… Кому-то это может о-о-очень помешать.

    — Здесь? За сотни километров отсюда? О чем вы, Жак?

    — Да ни о чем, росляйн. Смотри лучше, какую я тебе тростиночку вырезал. — Он протянул ей на грязной ладони маленькую самодельную окарину с тремя дырочками. — Будешь свистеть да душу свою высвистывать.

    — Как?! — Миссис Хайден инстинктивно прижала пальцы к губам.

    — Да вот так, — Жак поднес окарину ко рту и весело засвистел все ту же песенку Гете. — А если душу не высвистишь, так крыс соберешь.

    — Каких крыс? — в непонятном смятении воскликнула она, но Жак, сунув дудку ей в руки, уже уходил, смешно подскакивая и рукой сзади изображая хвост.

    — Крыс, крыс, жирных крыс, которые собираются, собираются…

    И только тогда миссис Хайден побежала вниз, в спасительный «Биргу».

    10

    Она вбежала в холл, где вполсилы горело дежурное бра над зеркалом, и еще успела увидеть отражение взволнованной рыжеволосой женщины, уже так не похожей на ту, что смотрелась в амальгаму месяц назад. Вместо тусклой меди глаза ее горели золотом, грудь поднялась, и в каждом движении появилась определенность. Но не успела она порадоваться такой перемене, как из комнаты послышались намеренное откашливание и смех.

    — Не пугайтесь, Кинни. Это я. Простите меня, я сделал то, на что не рискнули вы: пришел к вам в коттедж.

    Отражение в зеркале вспыхнуло бенгальским огнем, и миссис Хайден заставила себя отвернуться.

    — Я вижу, у вас хватает воли на двоих, — улыбнулась она, входя в темную комнату, где на фоне все еще пылавшего неба сидел в кресле Виктор. — Вы пришли, поскольку решили, что выиграли?

    — А в чем, собственно говоря, заключается здесь выигрыш или проигрыш? — спокойно спросил ее он.

    — В том, что… наши партнеры преодолели свою болезнь… — неуверенно ответила миссис Хайден.

    — Вряд ли такие чудеса происходят в несколько дней.

    — Но если это возможно в принципе, то почему бы тогда и не в несколько дней?

    — Вы правы. Но я пришел не поэтому. Я просто соскучился. В ваше неведение, в чистоту погружаешься, как в родник, честное слово.

    — Наверное, это странный комплимент для женщины такого возраста, как я.

    — Простите мне то, что вы сейчас услышите, милая Кинни, но для меня и для вас важнее человек. — Сияние, которое миссис Хайден ощущала вокруг себя с того момента, как услышала голос тайно ожидаемого гостя, потухло, и она устало опустилась в кресло напротив Виктора. — Это отнюдь не умаляет и не затмевает женского в вас. Я знаю, как вам трудно, как вы пытаетесь прорваться к себе, и я очень хочу помочь вам.

    — Как и доктор Робертс?

    — Нет, иначе. Великий психолог работает с разумом, меня же волнует душа.

    — Так вы тоже психолог?

    — Нет, я точно так же, как и все здесь, всего лишь пациент, но именно поэтому способен чувствовать собрата по несчастью гораздо тоньше, чем любой профессионал. И вы очень нравитесь мне. — Он обернулся к окну. — Какая гроза. А где же продолжение, Кинни?

    Миссис Хайден с удивлением обнаружила, что левая рука ее до сих сжимает свернутые в трубку, уже изрядно помятые листки.

    — Вот. Я зачем-то брала их на прогулку. Может быть, я думала встретить вас… А вы оказались с Волендор, и я забыла.

    Виктор, сделав вид, что не заметил смятения своей собеседницы, углубился в сиреневую вязь.


    * * *

    Глеб в бессчетный раз делал круги по коридорам, думая о Епифании, и наряду с негой его душила злоба. Судьба подарила ему именно то, о чем он так давно мечтал, но упаковала свой подарок в слишком жесткую обертку. Рай, где не дают уединиться, — испытание весьма утонченного садиста. Поэтому нужно бежать отсюда. И бежать с ней вместе. Потому что рай без нее — не рай, как и ад с ней — не ад. А посему более его в этом раю ничто уже не интересовало.

    Еще вчера Глебу казалось, что бежать отсюда весьма непросто. Еще накануне он тщательно обследовал окрестности под недовольное ворчание Фоки Фокича, постоянно бубнящего, что он занимается совсем не тем, чем следовало бы заниматься в этом райском уголке, что пора уже бросить все глупости и подумать о душе, о вечной жизни, о блаженстве — и так далее и тому подобное.

    Однако у Глеба все эти разумные доводы вызывали лишь досаду и раздражение. Он готов был отдать всю вечность за мгновение блаженства с Епифанией, блаженства, заключающегося даже не в обладании — в обмене взглядами без свидетелей.

    Но теперь он весело шел по коридору воистину бесконечной гостиницы, все еще никак не умея выскочить из замкнутого круга своих мыслей, но уже не обращая внимания на эхо шагов за спиной. Он представлял, как сейчас придет к ней и расскажет, невзирая ни на каких телохранителей, будто их и нет вовсе, способ, каким они исчезнут отсюда. Просто прошепчет ей на ухо… Просто прикоснется губами к виссону джеллабы, там, где поднимается беззащитно-трогательный бугорок…

    Вдруг в дальнем конце коридора, куда он и направлялся, Глеб увидел нечто необычное, можно сказать, выходящее вон из привычно заведенного порядка этих мест. У полуотворенной двери какой-то очередной комнаты — что уже само по себе было неслыханно! — в совершенно неприемлемой коротенькой бирюзовой юбочке и в кокетливой бирюзовой же маечке стояла не-обыкновенно красивая девушка. У Глеба захватило дух от неожиданности, и он по инерции продолжал приближаться к этому волшебному видению, не отрывая глаз и моля неизвестно кого, чтобы дверь не за-хлопнулась до того, как он подойдет.

    Невероятно длинные точеные ноги были почти полностью открыты, скрываемые сверху лишь узкой бирюзовой полоской юбки. И эти ноги, казалось, жили своей, совершенно отдельной от остального тела жизнью: они двигались, смеялись, дразнили и манили. Профессиональным взглядом художника Глеб не мог не отметить безукоризненного совершенства этого творения природы. Мало того что вся девушка с ног до головы могла служить образцом для любого журнала моды, в ней не было даже такого обычного недостатка идеальной красоты, как отчуждающая холодность. Улыбающийся взгляд привлекал обещанием теплоты и ласки.

    Девушка стояла, грациозно опираясь рукой на длинный бирюзовый зонт-трость, и кокетливо улыбалась именно Глебу. Вот она сделала легкое, едва уловимое движение ногами, слегка отступая от проема двери, будто приглашая его войти, и легкая юбочка колыхнулась, на мгновение приоткрыв идеальную белизну нагого тела. Еще несколько шагов, и Глеб смог различить в низком вырезе ее топа идеальное латинское «v» ничем не приподнятой груди. Сердце его бешено заколотилось, и он даже протянул вперед руки в суеверной надежде не дать видению исчезнуть. Но девушка не двигалась с места, и, оказавшись уже совсем рядом, зачарованный Глеб, невольно бросив взгляд в полуотворенную дверь, каким-то странным образом сразу же увидел, что в розовато-дымном сумраке комнаты медленно передвигаются еще пять стройных женских фигур в разноцветных джеллабах.

    В следующее же мгновение в ушах Глеба раздалось невероятно громкое ржание невидимого жеребца, который, казалось, издевательски хохотал над его идиотским видом. И Глебу вдруг стало страшно. Ноги сами остановились, и мышцы напряглись, уже послушно разворачивая вздрогнувшее от избытка адреналина тело, как вдруг бирюзовая девушка элегантно взяла невероятно длинный зонтик за другой конец, обвила теплой еще от ее касания рукоятью из слоновой кости шею Глеба и мягко, с улыбкой потянула его за собой в глубь комнаты.

    Растерявшийся и словно загипнотизированный небесной чистотой взгляда своей соблазнительницы, Глеб послушно перебирал ногами, догоняя свою плывущую вперед голову, но тут невидимый жеребец заржал еще более издевательски, и Глеб схватился за зонтик с желанием освободиться.

    Однако он уже был в комнате, а между ним и дверью оказалась другая девушка в ослепительно желтой джеллабе. Скинув капюшон, эта желтая златовласка так обворожительно улыбалась ему, что Глеб опомнился лишь тогда, когда она уже надела на его все еще держащие длинный бирюзовый зонт руки изящные золотые наручники.

    Глеб в ужасе попытался сделать шаг к двери, но вдруг почувствовал, что его ноги что-то сковывает. Он глянул вниз и увидел, как грациозная изумрудная джеллаба, лежа у его ног, опутывает их красивым шелковым зеленым шнурком. Зеленые глаза светились счастьем. Глеб заорал изо всех сил, пытаясь привлечь кого-нибудь на выручку, но едва только он открыл рот, как огромная красная джеллаба, стоящая неподалеку, принялась хохотать столь громко и раскатисто, что перекричать ее не было никакой возможности. И, крича все громче и громче, Глеб уже совсем не слышал себя, заглушаемый оглушительным смехом. Отвратительный красный лик великанши, скинувшей капюшон, неотвратимо надвигался на Глеба, все больше заполняя собой окружающее пространство. Адский смех заглушал теперь даже ржание жеребца.

    Свет померк для Глеба. Он понимал, что отныне все кончено, все потеряно, все погублено. Слуги этого райского ада переиграли его. Несчастный архитектор рухнул на пол безвольным мешком. Чистое светлое лицо Епифании на секунду вновь возникло перед ним, но теперь оно было покрыто печалью, той самой печалью, что светилась в ее глазах при их расставании там, на Земле, в аду человеческого существования.

    А над Глебом смеялись уже не только эта отвратительная красная баба и неведомый жеребец, смеялся еще и, как всегда, неизвестно откуда взявшийся Фока Фокич.

    Спустя какое-то время Глеб даже начал различать его издевательские слова: «Ну что, говорил я тебе, говорил…»

    Затем слова стали различаться все явственнее.

    — Ну сколько можно тебя звать, да проснись же ты, наконец, проснись, — и в следующее мгновение Глеб ощутил, что старичок трясет его за плечо…


    * * *

    Глеб сидел у себя в номере. Ему никуда больше не хотелось идти и никого больше не хотелось видеть. Едва он вспоминал имя «Епифания», как перед его мысленным взором немедленно возникал образ бирюзового совершенства. Двух таких не бывает в мире, и его интуиция утонченного художника внушала ему, что он никогда не в силах будет отказаться от такого общения.

    «Но что же тогда такое любовь?» — спрашивал сам себя Глеб, в ужасе отгоняя бирюзовое видение и в то же время испытывая страстное влечение к нему. «Ведь самая чистая любовь предполагает верность, а не изменить с такой красавицей невозможно… — сокрушался он, одновременно презирая и жалея себя. — Как отказаться от хотя бы мимолетного обладания таким совершенством? Тем более что на большее там все равно рассчитывать не приходится. — И снова печальный укоряющий лик пепельноволосой возлюбленной всплывал перед ним и смотрел с недоумением и тоской. — А до этого мгновения она мне казалась совершенством… — удивленно думал Глеб. — И разве она стала после этого хуже?»

    По комнате туда-сюда расхаживал Фока Фокич и все бубнил нотации, совершенно не давая Глебу сосредоточиться на своей печали. Несносный старикашка то и дело чесал себе грудь, разглаживал бороду или потирал сухие ручки, при этом весьма самодовольно улыбаясь. Глебу хотелось убить его, разорвать на мелкие кусочки, наконец, прокричать прямо в лицо припев старой песенки: «Поучайте, поучайте ваших паучат!» Но он не делал ни первого, ни второго, ни третьего, а только неподвижно сидел и пытался вы— рваться из нового заколдованного круга, творящего ад в его душе.

    — Если бы ты научился не смотреть, а видеть, давным-давно уже все было бы с тобой в порядке, — самодовольно гудел Фока Фокич. — Ты уже давным-давно, молодой человек, понял бы, что все происходит только в твоем сознании…

    «Да, вчера еще один умник тоже все внушал мне, что можно наплевать на других, — угрюмо думал Глеб. — Хорошо им всем рассуждать, а попробуй самим столкнуться с такой проблемой — вот тогда-то я посмотрел бы…»

    — Ты не думай, что твои круги представляют собой что-то особенное, — будто слыша его мысли, продолжал бубнить старик. — Через это проходят все, у кого, конечно же, мозгов на это хватает.

    А Глеб угрюмо думал, что, возможно, подобное действительно проходят все, но только решения или хотя бы просто ответа на вопросы до сих пор еще никто так и не нашел.

    Ему хотелось вскочить, заткнуть уши и броситься к Епифании, но страх перед тем, что, оказавшись в коридоре, он вновь увидит поджидающую его бирюзовую красавицу, заставлял его снова безвольно обвисать в кресле.

    «Да и что я теперь скажу ей? Как посмотрю в глаза, если между нами теперь уже навеки поместилась эта неведомая дьяволица?»

    Но больше всего Глеба пугало то, что он, увидев Епифанию, больше не сочтет ее такой прекрасной. Он давно уже знал за собой это неизменное свойство: стоит только однажды обратить внимание на длину ног женщины, как уже всякая другая с более короткими ногами будет казаться уродиной, даже несмотря на то, что раньше никаких подобных ощущений не вызывала.

    — Поэтому нужно научиться работать со своим мышлением… — неутомимо бубнил Фока Фокич.

    И Глеб, не выдержав, все же заткнул уши и выскочил в коридор.

    «Не думать, не думать, не думать ни о чем… — мысленно твердил он в такт шагам, направляясь по коридору куда глаза глядят. — Сейчас просто приду к Епифании, посмотрю на нее, а там… а там… посмотрим. Главное сейчас — не думать, не думать, не думать ни о чем».

    Вдруг рука Глеба натолкнулась на что-то холодное и влажное. Он почти в ужасе отдернул пальцы и увидел перед собой недовольно облизывающегося Алекса. Глаза бульмастифа были полны укоризны.

    — Поосторожнее, так можно и о клыки споткнуться, — вместо приветствия пробурчал он.

    И Глеб вдруг бросился обнимать этого неуклюжего на первый взгляд увальня, не обращая внимания на свисающую с брылей и ложащуюся эполетом на его твидовое плечо слюну.

    — Алик, милый ты мой, золотая моя псина…

    Бульмастиф вежливо терпел неуместную фамильярность до тех пор, пока Глеб, боясь поднять глаза и встретиться взглядом с той, которая должна была вот-вот появиться, не спрятал лицо в складках мягкой рыжей кожи на его загривке.

    Однако неизбежность следующего момента была неотвратима.

    Их глаза встретились.

    И Глеб снова забыл обо всем на свете.

    О, эта таинственная, необъяснимая власть женщины! Откуда исходит она? Почему накрывает мужчину с головой, как девятый вал разгневанной стихии? Почему все вокруг начинает расплываться в розовом мареве тумана, заставляя забыть обо всех недостатках, изъянах и обманах мира? Из года в год, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие продолжается этот фантастический грандиозный обман. И каждый раз он кажется единственным, единственно настоящим и… новым!

    Так еще не было! Такого еще не было! И никогда уже больше не будет!


    * * *

    Постепенно ощущение санатория или даже хуже — сумасшедшего дома, — которое поначалу неотступно преследовало Глеба, сменилось впечатлением маскарада. Того самого маскарада, которым забавляются в дни, когда уже ничего не страшно и не важно. И как в любом маскараде, здесь были свои правила, которые, стоило один раз их понять или узнать на практике, становились простыми и легкими.

    Так, Глебу очень понравилась возможность подходить к любому существу, будь то человек или животное, и задавать ему любой вопрос. Разумеется, в большинстве случаев ответа можно было не получить, но зато в ответ он непременно тоже слышал вопрос, причем всегда интересный и многое проясняющий. И Глеб часто, пока Епифания находилась под охраной своей парочки где-то за одной из таинственных дверей, бродил по парку, каждый раз открывая в нем новые уголки и приставая к всевозможным обитателям. Особенное удовольствие он получал от обмена вопросами с юным испанцем и старым евреем. Уже давно от Фоки Фокича он узнал, что они никакие не геи, а люди, связанные общим несчастьем: сердце Сус Джалута было пересажено смертельно раненному во время корриды Хуану, и с тех пор они не только не могли расстаться ни на мгновение, но и вынуждены были одинаково чувствовать. Это приносило немало огорчений обоим, но в силу возраста, конечно, больше мучился юный Хуанито.

    Вот и в тот день, обменявшись вопросами о том, где именно матадорствовал Хуанито и что важнее перед боем — побороть страх или полюбить быка, они мирно сели под высоким деревом, дававшим, впрочем, густую и какую-то особенно прохладную тень.

    — Сие есть благороднейшее произведение растительного царства, — вздохнул Сус Джалут. — А что от него осталось? Два-три дерева в садах Иерусалима, несколько деревьев в Наблусе да в долине Ездрильонской — вот и все! — Старик говорил с сильным акцентом и подлинной горечью. Тут же погрустнел и Хуан.

    Сус Джалут улыбнулся пергаментным ртом и положил на плечо юноше высохшую руку.

    — О, краса астурийской юности, не печалься о судьбах святого дерева. Судьба некоторых людей бывает хуже. — И тут, к удивлению Глеба, старик выхватил из-под полы длинный отточенный нож наподобие навахи и полоснул по дереву, срезав древесину так, что на стволе образовался ровный овал диаметром с человеческий локоть. Поверхность стала быстро затягиваться густой блестящей смолой, в которой, как в зеркале, отразились лица всех троих.

    Глеб и Хуан жадно смотрели, но Сус Джалут властно провел рукой между ними и срезом, и в тот же миг на дереве, как на экране, появилось зрелище какого-то апокалипсиса. Маленький зеленый остров колыхался среди темно-синих озлобленных волн, а изнутри его яростно лизали багровые языки огня. Было видно, что все живое, остававшееся на острове, все еще пытается бороться за жизнь: деревья и травы тянулись к равнодушному небу, отчаянно ржали дикие лошади, кружились с клекотом птицы, не в силах преодолеть смертельную стену морских валов и огня, застилающего воздух черным смрадом. Но несчастный остров неизбежно уходил ко дну. Зрелище было впечатляющее и жуткое, но в тот момент, когда, казалось, все должно было кончиться, в пламени мелькнуло жен-ское лицо — и Глеб в ужасе отшатнулся. Это была Епифания.

    Дико закричав, он оттолкнул Сус Джалута и едва не коснулся лицом дерева, чувствуя, как в ноздри ему бьет не только пряный запах смолы, но и жар огня, и соль морских волн, и — самое страшное — аромат, всегда исходивший от его возлюбленной, аромат предрассветного луга в цветах. Перед его глазами, расплываясь не то от расстояния, не то от настоящего жара, плавились какие-то стекла, хрустели обломки, стонало что-то живое, расстающееся с жизнью, и среди этого кошмара вздымались в последней мольбе руки Епифании, постепенно ставшие обугленными лианами, повисшими на мертвом дереве. А через секунду Сус Джалут сзади резко дернул Глеба за пиджак, он упал лицом в траву, а когда поднялся, на дереве была уже только запекшаяся красноватой смолой рана.

    — Что это? — смог лишь ошеломленно прошептать Глеб. И в ответ, как обычно, услышал лишь вопрос:

    — Что важнее, спастись и умереть — или умереть и спастись?

    За его плечом вдруг горько, словно ребенок, разрыдался Хуан.


    * * *

    Вечера здесь стояли удивительные: темные и одновременно прозрачные, хмельные, как молодое вино, и за каждым проходящим надолго оставалась легкая фосфоресцирующая дорожка. Весь парк был исчерчен этими разноцветными дорожками, то вспыхивавшими, то медленно угасавшими, и сам собой в этом хаосе линий возникал определенный рисунок — каждый вечер разный. То это был некий зверь, таящийся, а после упругими прыжками бросавшийся на добычу, то женщина, расчесывавшая волосы, превращающиеся в дождь, а то и просто ритмичная смена формы и цвета, складывавшаяся в музыку. Но Глеб, мало понимавший в музыке, только два раза определил ее: «Кармен» Бизе и, кажется, вагнеровский полет валькирий. Епифания, всегда сопровождавшая Глеба в вечерних прогулках, тоже узнала немногое, что-то из «Жизели» и Шопена, зато маленький воин и Алекс изощрялись вовсю, наперебой демонстрируя свою осведомленность. В спорах рычали, трещали и цокали, набрасываясь друг на друга и ожесточенно бранясь.

    — Ты что, старина, это же второе действие «Фиделио»! — хрипел Алекс, брызжа слюной и в знак упрямства садясь.

    — Как же, как же, милостивый государь, — звенел совсем уже ультразвуком неизменно вежливый воин Авадонна, — у вас окончательно испортился не только нюх, но и слух — это же предсмертный опус Гайдна!

    Скоро Глеб понял, что в такие моменты телохранители его возлюбленной, оказавшиеся ярыми меломанами, становятся совершенно невменяемыми. Алекса можно было трепать за уши, наступать на лапы, воина дергать за крылышки — они только мимолетно огрызались и с новым пылом бросались в спор. И тогда Глеб тихо касался руки Епифании, нежной даже под шелком джеллабы, и они уходили в ту сторону, где реже вспыхивали следы за гуляющими. Разумеется, скоро их находили, где бы они ни оказывались, но пристрастие их попечителей к музыке неожиданно дарило влюбленным несколько минут относительного одиночества. Фока же Фокич вечерами почему-то предпочитал не появляться, с удвоенной силой наверстывая упущенное днем.

    И вот в одно из таких кратких уединений они, как обычно, оказались в новом месте парка — у пруда весьма странной, причудливой формы, по краям которого мочили в воде серебро своих ветвей плакучие ивы. Глеб и Епифания сели на пологий берег, сразу ощутив ледяное дыхание воды.

    — Как неожиданно среди роскоши этой природы… — прошептала Епифания, но вместо ответа Глеб вдруг порывисто сжал ее руку.

    — Подожди… Смотри, что это?! — Он еще раз окинул взглядом воду перед собой. Нет, первое впечатление не обмануло его: темный, не отражающий звезд пруд являл собой не что иное, как искусную карту мира. Прямо у их ног болотной жабой распласталась Австралия, вся в изумрудном мху, и за ней виделась плывущая черепаха Новой Гвинеи. Левее пестрела заплатками каких-то неведомых цветов Африка, журча ручьем Нила, еще левее висели грушами обе Америки, и уже ближе к противоположному берегу чернела скрытая фарфоровыми соцветиями «ночной красавицы» Европа. Где-то и когда-то он уже видел нечто подобное, но где? Глеб потер лоб и, наклонившись, тронул рукой доступную Австралию — пальцы коснулись холодного упругого бархата мха, и он тут же вспомнил, как видел похожий пруд в одном заброшенном имении неподалеку от места последнего успокоения великого поэта. Кажется, хозяин его был русский масон…

    И тогда, видя по ошеломленному лицу Епифании, что и она уже поняла все, Глеб стал судорожно рыться в карманах.

    — Сейчас… Я сейчас найду… Должна же была остаться какая-то мелочь, я еще собирался выкинуть ее в аэропорту… А у тебя? — В ответ Епифания только печально подняла широкие рукава джеллабы, и перед Глебом снова мелькнуло ужасное видение гибнущей среди деревьев женщины. Он смутился и поспешно добавил. — Конечно, конечно, я сам…

    Наконец в одном из карманов он обнаружил две монеты и на ладони протянул их Епифании.

    — Выбирай.

    В свете звезд блеснул характерный бурбонский профиль Хуана Карлоса и победная Афина с оливой.

    Епифания, на секунду задумавшись, взяла последнюю.

    — Я очень любила Рим еще с детства, — словно извиняясь, прошептала она. — И потом, она легче.

    Глеб кивнул и крепко зажал Хуана Карлоса в кулаке.

    Оба встали и, взявшись за руки, замахнулись. Движение это показалось Глебу вечным. Казалось, прошли века и века, прежде чем две блестящие точки, сверкнув под луной, беззвучно упали куда-то, судя по отсутствию всплеска, на сушу. Глеб и Епифания, не сговариваясь, разъ-единили руки и бросились по берегу в разные стороны.

    Глеб жадно всматривался в топкие континенты — пусто. «А если это просто топь, зыбь, и монеты канули бесследно, чтобы мы никогда уже и ничего не узнали?..» — со страхом подумал он, но в тот же миг заметил какое-то ровное свечение и помчался туда. Пробираясь сквозь спутанные ветки древних ив, он коснулся плечом неслышно подошедшей с другой стороны Епифании.

    — Вот они! — громко вскрикнула она, и оба одновременно увидели, как две монеты, упав рядом и образовав известный знак бесконечности, упали среди голубоватого мха у самой кромки воды.

    — Россия!!! — выдохнули их внезапно онемевшие губы, и тут же сзади раздался ворчливый бас Алекса:

    — А все-таки я говорю тебе, старина, что это двадцать первая прелюдия Чайковского!


    * * *

    Потрясенные, они молча шли по парку, едва замечая, что нет уже ни светящихся дорожек, ни шепотов, и что Алекс с маленьким воином как-то особенно хмуры и настороженны. Коридоры были залиты каким-то тусклым розоватым светом — не то рассветные, не то закатные сумерки. Неожиданно Алекс остановился у одной из дверей, и, как ни ласкала его Епифания, как ни тащил за брезентовый ошейник Глеб, не сдвинулся с места. Наоборот, он даже тяжело плюхнулся на пол всей своей семидесятикилограммовой тушей и устало прикрыл рыжие складчатые веки.

    И тогда Глеб почувствовал, что за этой дверью ждет их неизбежное, которое им суждено пройти… или не пройти. Он поднял на Епифанию потемневшие глаза и, совсем не ожидая того, увидел в них тот тусклый огонь желания, который непрерывно видел те три дня, что они носились по рождественской Франции много лет назад.

    — Иди ко мне, — еле выговорил Глеб, губы у него вдруг стали шершавыми и сухими, и, подняв ее на руки, он шагнул через распластавшегося Алекса. Воин Авадонна звонко запел у него над ухом.

    Но комната, куда они вошли, оказалась пуста: ни кровати, ни кресла, лишь бирюзовый, с ворсом, как молодая трава, ковер. И они рухнули в эту искусственную траву, поспешно срывая одежды. Глеб, жарко дыша и чувствуя, что теряет ощущение реальности, жадно расстегивал, снимал, рвал скользкий шелк джеллабы, но пальцы его вновь и вновь натыкались на новое препятствие в виде очередной джеллабы, а потом каких-то иных одежд — сорочек, туник, корсетов и сари. И точно так же он чувствовал, как дрожащие руки Епифании снимают с него уже бог знает какую рубашку… Через час, обессиленные и влажные от пота, как будто и вправду после любовных утех, они в изнеможении лежали на спине, касаясь друг друга лишь кончиками пальцев. По потолку бродили тени. И вдруг по пальцам слабым теплом снова побежали невидимые токи, теперь они воодушевляли и наполняли силой не тела, а что-то другое, заставлявшее пристальней всматриваться в игру теней на потолке.

    Там творилась мистерия плотской любви. Мистерия, отраженная в сотнях, тысячах, миллионах пар, сплетавшихся, расплетавшихся, принимавших изощреннейшие позы, издававших мучительные и сладостные звуки, и горьковатый пот любви капал на запрокинутые лица Глеба и Епифании.

    И тогда, пронзенный судорогой небываемого в жизни сладострастия и тем самым освободившись от него навсегда, Глеб понял, что отныне их единственный шанс остаться вместе заключается только в том, чтобы любой ценой исчезнуть из этого места, — иначе их любовь закончится, как только они встанут с бирюзового ковра и перешагнут через Алекса, стража меж двух миров. И слова полупьяного героя, первым из людей воспарившего в черную бездну космоса, всплыли у него в мозгу.


    * * *

    — О да, да, любимый, — горячо шептала Епифания, лаская дыханием его щеку. — И больше никто никогда ни за что уже не разлучит нас.

    — Да, мы больше с тобой никогда не расстанемся, — подтверждал Глеб и, осторожно отодвинув назойливую голову воина Авадонны, добавлял уже совсем на ухо: — Сегодня ночью… Может быть, сегодня ночью…

    Но той ночи долго не было для них.

    Только спустя много лун закат неожиданно стал красным, как кровь, и Алекс, угрюмо забившись в угол, заворчал обреченно и глухо.

    — Сегодня! — одними глазами произнес Глеб.

    Епифании ничего не надо было объяснять, и весь остаток вечера они уже беззаботно болтали о всяких пустяках, открыто прогуливаясь по коридорам и лугам, держась за руки и ни на кого не обращая внимания. Только их взгляды понимающе говорили друг другу: «Сегодня ночью», вызывая неизменную улыбку блаженства на устах. И только особенно звонко и настойчиво стрекотал несдающийся маленький воин.

    Точно так же улыбнулись они друг другу, и прочитав на одной из дверей объявление, что «сегодня ночью» все обитатели гостиницы приглашаются на просмотр нового фильма Бунюэля «Ускользающая жизнь».

    Только они вдвоем понимали смысл этого названия полностью. Именно «сегодня ночью», пока все будут смотреть кино, они ускользнут по-настоящему. И навсегда, навеки сольются в одно единое целое.

    — Какими дураками мы были до сих пор, — счастливо улыбался Епифании Глеб. — Мало того что делали не то, что хотели, но еще и постоянно жили не с теми, с кем хочется.

    — О да. Зачем я выходила замуж за принца? За дипломата? За режиссера? Зачем отдавала себя другим? Как будто возможность есть и пить чуть вкуснее и одеваться чуть богаче может и в самом деле составить все счастье жизни… — тихо вторила Епифания, полная радостью до краев, как тонкостенная чаша..

    Но вот настал час, когда луна уже высоко стоит в бархатном небе, собирая хороводы крупных, как жемчуг, звезд. Все обитатели гостиницы начали стекаться в просмотровую залу, и Епифания попросила Алекса занять для них места в середине.

    Алекс ушел, и расслабившийся, вероятно, под действием излучаемого Епифанией и Глебом счастья воин Авадонна тоже отправился помочь своему коллеге.

    Глеб с Епифанией, заговорщицки улыбнувшись друг другу, легко и незаметно заскользили к уже давно примеченному ими выходу в сад.

    Обитатели гостиницы были настолько заинтригованы разрекламированной премьерой, что никто не обратил внимания на странную парочку, выпорхнувшую на улицу. Все шумно рассаживались, торопясь занять места поудобней и с усмешкой поглядывая на сидящих прямо в центре зала двух стражников. Впрочем, некоторые даже попытались прогнать их из зала, поскольку мест могло не хватить на всех людей, а просмотр фильмов отнюдь не входил в обязанности животных.

    — Давай скажем им, что сюда должны прийти наши хозяева, мне, честно говоря, уже надоело огрызаться, — предложил Алекс, на которого в основном и обрушивалось людское недовольство.

    — Лучший способ дать всем и сразу понять, для чего мы здесь, — это самим представиться нашими господами, — бесстрастно ответил несгибаемый воин Авадонна.

    — Отличная мысль, старина, — радостно буркнул бульмастиф и тут же преобразился в Глеба, предлагая тем самым своему приятелю принять облик его госпожи. Тот не замедлил это сделать, бросив благодарный взгляд на своего компаньона.

    Но вот все расселись, свет погас, и сеанс начался.


    * * *

    Выскользнув никем не замеченными в сад и впервые наконец оставшись по-настоящему наедине, Глеб с Епифанией на какое-то мгновение даже застыли неподвижно от охватившего все их существо непередаваемого восхищения. Темное южное небо было сплошь усыпано звездами, каждая из которых обращалась к ним по-своему. «Мы с вами», — пела Кассиопея. «Будьте мужественны», — шептала Большая Медведица. И северная Полярная звезда призывно мерцала, будто желая приятного путешествия и указывая направление: «В Россию! Да, в Россию, в эту загадочную страну, где добро давно смешано со злом, а жизнь со смертью…»

    Или это были не слова звезды, а их собственные мысли, одновременно вспыхнувшие в сознании обоих? Глеб с Епифанией счастливо переглянулись: «Пора!»

    И вот оба, шаг за шагом углубляясь в высокую, приветливо волнующуюся под их шагами траву сада, стали торжественно скидывать с себя одежды. Вот тяжело упал в сторону твидовый пиджак, в ту же секунду превратившись в серого барсука, чьи глаза в последний раз призывно сверкнули в ночи и навсегда скрылись в зарослях. Вот плавно легла мягкая длинная джеллаба, став неглубоким озерцом, в котором отразилась лиловая луна. Вот остались лежать, не примяв ни былинки, брюки, рубашка, шелковая нежная сорочка, белье, все немедленно оживающее, разбегающееся, расползающееся, наполненное непобедимой силой жизни. Последнее, что увидел Глеб, был его черный носок, метнувшийся в сухую норку испуганной мышью. Теперь в целомудренной траве видны были лишь серебряные от лунного света плечи и руки.

    Еще несколько шагов, и оба плавно опустились на бархатное ложе заботливо склонившейся под их телами густой и сочной травы.

    Роса выпала настолько густо, что скрыла в белесом тумане оба раскинувшиеся на земле тела, которые, словно огромные жадные губки, стали впитывать в себя божественную влагу.


    * * *

    Они лежали рядом, взявшись за руки, глядя в бездонное, начинавшее понемногу голубеть небо, и молчали. Неземной покой объял их, и странное блаженство соединения с землей, небесами, природой разливалось по их телам. Клубившийся вокруг туман наполнял их какой-то странной, доселе незнакомой, холодной нежностью.

    Но вот горизонт начал розоветь, ласка тумана становилась все теплее, блаженство огня все больше начинало растекаться по их жилам и разливалось до тех пор, пока они не слились с этим розовеющим облаком окончательно и не устремились к сияющим небесам.

    Вздох восхищения пронесся по кинозалу в тот момент, когда на экране двое влюбленных, слившись в одно лиловое облако, поднялись из травы и… испарились, оставив после себя лишь примятую траву там, где еще секунду назад лежали два тела. Вспыхнул свет, и зрители с уважением посмотрели на сидящую с изумленными лицами пару, на мужчину и женщину, которые все еще продолжали смотреть на экран, не в силах оторваться от этих оставшихся следов бегства, — и уже ничего вокруг не замечали…

    Но фильм неожиданно продолжился.

    — Сирэневый туман

    Над нами проплывает,

    Над тамбуром горит

    Полночная звезда.

    Кондуктор, не спеши,

    Кондуктор, понимаешь,

    Что с девочкою я

    Прощаюсь навсегда… —

    весело напевал небритый водитель, обходя грузовик вокруг и пинком грязного сапога проверяя, хорошо ли накачаны колеса.

    Глебу было безумно холодно, все тело ныло и болело. Одежда была в грязи, волосы спутаны, на левой скуле запеклась кровь. Он смотрел в серое пасмурное небо и мучительно пытался что-то вспомнить.

    Но вот хлопнула дверца машины, и песня сменилась надрывным урчанием стартера. Затем двигатель неохотно завелся, и грузовик, неуклюже переваливаясь на ухабах и монотонно завывая, пополз куда-то в одному ему ведомую даль.

    Вдруг Глеба пронзило яркое воспоминание — добродушно улыбающееся лицо в военной фуражке с птичкой. И вслед за этим в ушах прозвучал голос: «Погрузят на полуторку, словно мешок с говном, и…»

    И перед мысленным взором Глеба всплыло печальное лицо Епифании.

    — Епифания! Епифания, где ты?! — закричал он и попытался встать.

    Однако когда ему с трудом удалось едва приподняться, опершись на руки, над ним склонился какой-то человек в драной телогрейке и шапке-ушанке.

    — Спокойно, мужик, спокойно. Сейчас приедем, те, кому надо, во всем разберутся, и все будет хоккей.

    — Какой хоккей, при чем здесь хоккей? — простонал Глеб, все еще не понимая, что же произошло. И что именно из происшедшего случилось наяву, а что во сне.

    — Да, собственно, хоккей-то тут ни при чем, — продолжал между тем странный человек в ушанке, заговорщицки подмигивая, — а если ты насчет той бабы беспокоишься, так не боись. Ей достанется на орехи.

    — Какие еще орехи?

    — А такие. Короче, там разберутся.

    — А что это за одежда на мне?

    — Одели уж во что было, не обессудь. У нас тут гардеробы не заграничные. Тебя ведь местные ребятишки догола обобрали. Так и нашли тебя, сердешного, в чем мать родила. А грязный-то был, не приведи Господи…

    — Где нашли?! Как нашли?! А женщина где? Епифания…

    — Какая она тебе Епифания, заманила тебя да и обчистила, б… такая. Ее уже тут давно искали. Иностранцами промышляет. Заманит в сарай, и ладушки…

    — Да какие еще к черту ладушки?!

    — Да ладно, мужик, ты не горячись. Шерше ля фам, известное дело. Ты поспи лучше. Там разберутся.

    Глеб со стоном грохнулся на дно полуторки. Он уже не стал задавать готового сорваться с языка вопроса: «Где это там?» Перед его мысленным взором снова всплыла дружелюбно улыбающаяся физиономия первого космонавта.

    «То место, куда тебя повезут, может называться только одним словом — ад».

    Быть может, никогда

    Я друга не увижу.

    Еще один звонок,

    И улетаю я, —

    снова затянул небритый шофер свою песню.


    * * *

    Виктор отложил листки и долго молчал. Лицо его вдруг стало отрешенным и грустным. Миссис Хайден застыла, словно от слов, которые сейчас прозвучат, зависела ее дальнейшая судьба. Виктор впервые читал написанное при ней, и она впервые могла видеть его непосредственную реакцию. Ей стало страшно.

    — Что-нибудь не так? — как школьница, спросила наконец она.

    — Знаете, символ бесконечности некогда изображался в виде змеи, кусающей собственный хвост. И у вас я вижу то же. — Она робко улыбнулась, не понимая. — Впрочем, я должен еще подумать, это только первое впечатление, которое бывает обманчиво. Да и я сам хотел бы такого конца. — Зарницы на небе прекратились, позволив ночи окутать комнату окончательно. — Но это невозможно, мисс Кинни.

    — Я ничего не имела в виду, — прошептала она, радуясь скрывшей их лица темноте. — Я так видела, так чувствовала… Это… даже не я, так получилось… Я не могла по-другому.

    — В том-то и дело, дорогая Кинни. Но, — он снова посмотрел в ночь за окном, призрачную от мешающегося с зеленью света фонарей, — может быть, у нас еще есть время.

    11

    Всю ночь миссис Хайден провела в каком-то полусне. В кровавой пелене перед нею разворачивались события, никакого отношения не имеющие ни к ее настоящей, ни, как она надеялась, к прошлой жизни.

    На трех столах горели восковые свечи, а сверху лился яркий, раздражающий глаза свет пестрых фонарей. Кто-то в высокой черной шапке, закрывавшей лицо, гремел связкой огромных ключей и требовал от нее… Но что он требовал? Смутность этого требования больше всего беспокоила миссис Хайден, ибо она не понимала и не могла понять суровых притязаний человека в шапке. Вдруг раздался троекратный стук, и человек медленно потянул шапку вниз, на грудь, сверкнули белоснежные клыки, и в тот же момент голубоватая птица метнулась поперек страшного оскала, и все погрузилось в непроницаемую муть дыма…

    Утро было, как всегда, ярким и прозрачным. Зелень на стенах блестела, словно омытая дождем, хотя трава на газонах оставалась сухой. Миссис Хайден долго раздумывала, идти ли ей завтракать или взять книгу и уйти к земляничному дереву. Неожиданно взгляд ее упал на вчерашние листки, так и оставшиеся на столике между креслами. Рядом валялась засохшая дудочка Жака. Она осторожно поднесла ее к губам и подула, но из вялых отверстий послышался лишь жалобный хрип. Дудочка выпала из ее рук и закатилась в угол кресла. Значит, Виктор не взял листки, как обычно, чтобы передать Робертсу, и ей придется сделать это самой. Неужели он сделал это нарочно? И мысль о том, что эти два человека действуют заодно, впервые пришла ей в голову. А что, если господин Вилльерс никакой не пансионер, а такой же врач, как и Робертс? Как много ей открылось в общении с ним. А его успех с Волендор… Разве мог бы так удачно и точно действовать человек, сам страдающий от какого-то недуга? Неужели эти теплые слова, эти синие взгляды, эти мягкие прикосновения смуглых рук — всего лишь работа, прием, лекарство?! Неужели единственными людьми, с которыми она может быть более или менее откровенна, это Балашов и… Жак? И значит — она совсем одинока в этой крепости? В этой иллюзии тюрьмы.

    Она медленно потянулась к листкам, уже изрядно измятым, в лиловых потеках от ее потной ладони, с решимостью в первый раз перечесть их. Но едва она прочитала первые строки, как ужас минувшего сна снова навалился на нее и, будучи не в силах оставаться больше в этой комнате, где рухнули ее надежды, миссис Хайден выбежала в парк. В руках она продолжала держать злополучные листки.

    Начиналось время завтрака, и большая часть пансионеров тянулась к столовому залу. Издалека доносилось заливистое тявканье Кадоша. Встретившийся Балашов даже не увидел ее, весь поглощенный своими бесконечными беседами с собой. Ни Виктора, ни Волендор не было видно в этой шепчущей, шаркающей, напевающей, приплясывающей толпе. Миссис Хайден снова стало не по себе, но теперь единственным местом, куда она могла бежать, оставалась приемная доктора Робертса. И она, сжав зубы, отправилась к воротам.

    Робертс, как обычно, возился со своими микроскопами, но в этот раз ей вдруг показалось, что он рассматривает в них кусочки человеческой плоти. Преодолевая отвращение и страх, она положила перед ним листки и почти упала в кожаное кресло у стола.

    — Доброе утро, миссис Хайден, — сухо улыбнулся доктор. — Вы поссорились с мистером Вилльерсом?

    — Нет… Да… То есть он просто забыл взять их… — растерянно начала оправдываться она и вдруг неожиданно даже для самой себя выпалила. — Больше… больше я не стану ничего писать, доктор.

    — Почему? — потребовал Робертс, и в его тоне миссис Хайден неожиданно услышала интонации человека из ее сна.

    — Потому что это не дает мне ни облегчения, ни выхода. Потому что это обман. На самом деле все гораздо сложнее и страшнее.

    — Вы чего-то боитесь, миссис Хайден? — Обостренным чутьем загоняемого зверя она уловила в его словах, несмотря на полное спокойствие интонации, настороженность.

    «Нельзя, ни в коем случае нельзя показывать, что я чего-то боюсь, — быстро подумала она. — Да и чего я боюсь? Это только игра воображения из-за обиды, бессонной ночи, замкнутости пространства, наконец…»

    — Чего же мне бояться? — равнодушно и холодно спросила она. — Я говорю только о том, что ваша скриботерапия работала бы только в том случае, если бы я изживала нечто, реально меня мучающее. А изживать то, чего не помнишь, — зачем? Какой толк в том, что я прощаюсь с давно и так для меня несуществующим? Скажите лучше честно, что вся эта скриботерапия нужна скорее вам, чем мне.

    — А разве я когда-нибудь скрывал это? Ваши писания — суть источник для направления моего лечения, и легче вам должно становиться не от вождения пером по бумаге, а от назначаемой мной терапии.

    — Помнится, сначала вы говорили несколько по-другому.

    — Я врач и поступаю так, как в данный момент полезней для пациента.

    — Хорошо. Но больше не требуйте от меня романов. Я хочу и буду жить своей, настоящей, нынешней жизнью.

    — И прекрасно, — подтвердил доктор Робертс, демонстративно склоняясь над микроскопом и тем самым давая понять, что беседа закончена.

    Миссис Хайден вышла из приемной настроенная весьма решительно. Однако выполнить намерение оказалось гораздо труднее, чем его заявить.

    Первым делом надо было найти эту свою собственную жизнь в раз и навсегда установленном распорядке здешнего обихода. Обязательность совершения множества действий, таких как процедуры, бассейн, прогулки, еда, сон, за которыми неусыпно следил не такой уж маленький персонал клиники, оставлял слишком мало времени на незапланированные действия. К тому же он усыплял, убаюкивал, лишал активности. И чтобы сопротивляться ему, требовалось очень много внутренних сил, которых у большинства обитателей здесь просто не было. А пропущенный завтрак или ужин, лишняя прогулка по террасам, внезапный разговор с кем-нибудь были слишком редким и ничтожным явлением для того, чтобы переломить общий ход жизни.

    До сих пор своей жизнью для миссис Хайден были главным образом беседы с Виктором. Но теперь они практически прекратились. Он проводил все время с Волендор, чьи движения вдруг приобрели женскую округлость, а бледное личико покрылось фарфоровым румянцем. Миссис Хайден часто встречала их то в коктейль-холле, то на террасах, то в бассейне, и Виктор только учтиво здоровался с ней, гася веселую синеву глаз. Однако при этом выглядел он уставшим, и в движениях появилась незамечаемая ею прежде нервозность. Несколько раз она встречала их сидевшими на нагретых солнцем валунах и глядевшими в небо с таким видом, будто оттуда должно было прийти какое-то важное известие. Но небо оставалось девственно чистым: ни облачка, и даже никаких птиц.

    Возвращаясь после этих бесплодных встреч, миссис Хайден вдруг с удвоенной ясностью поняла, что единственное ее спасение заключается теперь в упорной внутренней — или хотя бы для начала внешней — работе… Но что, что могло стать ею здесь? И через неделю безысходности она рискнула попросить у Робертса самые простейшие ноты, попросила Жака вырезать новую окарину, на сей раз уже из дерева, и дать ей пару уроков.

    Теперь из «Биргу» то и дело доносились трогательные звуки «Горной розочки» и прочих дет-ских песенок, а ночами долго горел свет — миссис Хайден читала «Историю Англии».

    <p>Интерлюдия</p>

    Доктор Робертс еще раз перечитал последнее письмо Барина, достал из внутреннего кармана круглую металлическую коробочку, очень напоминавшую настоящую хоккейную шайбу, аккуратно отвинтил крышечку и принялся задумчиво нюхать табак. Табак был настоящий, виргинский, без всяких там ароматизаторов и добавок, табак для суровых, все в жизни прошедших мужчин. Получив прекрасное медицинское образование, Робертс давно стал принципиальным противником курения, однако нашел немало положительных качеств в процессе употребления нюхательного табака. Дело в том, что в моменты чихания в организме человека срабатывают защитные механизмы, сужающие сосуды мозга. А затем, после завершения процесса, приток к мозгу свежей, обогащенной крови прекрасно способствует его более активной работоспособности. Таким образом, табак приносит-таки свой положительный эффект, не сопровождаясь при этом отрицательными последствиями. И Робертс теперь частенько применял это средство, используя его в качестве своеобразной шерлокхолмовской трубки.

    И вот, набив старательно обе ноздри ароматным крошевом, он, немного погодя, тщательно прочихался и принялся обдумывать ответ. Итак, Барин настойчиво просил позволения приехать. Он, конечно же, имел на это полное право, однако проблема заключалась в том, пойдет ли его приезд на пользу им обоим. Ответ на этот вопрос мог дать только он, доктор Робертс. Время же на обдумывание истекло еще сегодня утром. А он все тянул, тщательно очищая нос от последних квадратиков табака.

    «Да, нельзя отрицать возможности того, что непосредственная встреча Барина с миссис Хайден сразу же разрешит все проблемы, но… — размышлял Робертс. — Но существует некое непре-одолимое «но», которое может окончательно разрушить все надежды.

    Во-первых, шок от их встречи может дать отнюдь не положительный, а отрицательный результат. А во-вторых, он точно так же может не дать и вообще никакого результата. Причем, возможно, именно такой исход окажется наихудшим для Барина, поскольку в этом случае он навсегда потеряет надежду на ее расположение. А этого никак нельзя допустить, это явится полным крахом не только прежней жизни пациентки, но и моего терапевтического метода».

    Робертс еще раз перебрал в уме основные положения наиболее яркого поклонника шокотерапии — Вильгельма Райха. Злополучный психиатр утверждал, что в таких случаях прежде всего проявляются эмоции гнева и ненависти, поскольку именно они являются наиболее яркими и эффективнее всех прочих эмоциональных состояний выводят человека из кризиса. Однако все существо Робертса противилось такого рода лечению, даже несмотря на его, вроде бы, не раз доказанную эффективность. Да и плачевный конец автора этой методики доктор никогда не мог игнорировать полностью: вряд ли совсем прав тот, кто закончил свои дни в тюрьме какого-то там американского штата, загнанный, как зверь, прежними своими поклонниками.

    — Нет, мы не можем так рисковать, — наконец решительно произнес Робертс и принялся набирать ответ с категорическим отказом во встрече Барина с миссис Хайден вплоть до успешного окончания терапии.

    «В конце концов, этот шаг мы можем сделать в любой момент, — думал он, глядя, как компьютер выбрасывает на экран таблички, свидетельствующие об этапах работы электронной почты. — Торопиться в таких делах никогда не следует», — заключил доктор, убедившись в том, что письмо отправлено, и отключая компьютер от Интернета.

    <p>Часть вторая</p> <p>С. О. Н. НАЧАЛО ПРОБУЖДЕНИЯ</p>

    1

    Во дни царствования жестокого, но мудрого герцога Эудо, прославленного тем, что он собственноручно положил шестьдесят шесть сарацин и установил налог на прях в каждом замке, на благословенную его землю обрушилось ужасное бедствие. Началось оно у синего моря и в две недели опустошило прибрежные деревни. Болезнь не щадила ни сеньора, ни монаха, ни крестьянина, ни купца, ни моряка, ни солдата. Сначала человек чувствовал легкое недомогание, потом в груди у него вспыхивал адский пламень, потом отнимались члены и гниющая плоть начинала сочиться из всех отверстий, наполняя воздух вокруг невыносимым смрадом. Овцы и лошади, потерявшие хозяев, неприкаянно бродили по отлогим склонам, и ночами отчаянно выли собаки, сливая свои стоны с торжествующей песней хищников.

    Болезнь шла приливами, то затухая, то снова набрасываясь на оставшиеся владения герцога Эудо, и сколько бы ни служили замковые капелланы месс в роскошных капеллах, сколько бы ни жгли ведьмы змеиных сердец под сенью вековых дубов, сколько бы ни окуривали вилланы серой свои жалкие лачуги, зараза все плотнее окружала кольцом великий замок Массенгаузен, где правил жестокий, но мудрый герцог Эудо.

    И вот настала ночь, когда огни сжигаемых от заразы домов запылали уже под самыми стенами замка Массенгаузен и главный ловчий герцога граф Шрекенштайн доложил, что последняя косуля покинула близлежащие леса. Но не дрогнуло суровое лицо герцога Эудо, иссеченное шрамами от сабель неверных, и только улыбка раздвинула его узкие губы, придавая лику герцога еще большее сходство с мордой матерого волка. И, положив тяжелую руку на меч, герцог Эудо вышел к гостям в ясеневую залу. Светла была зала, чьи стены, скамьи и столы впитали солнечный свет благородного дерева, и светлы были лица собравшихся в ней благороднорожденных дам и рыцарей. Были там и граф Барюэль, покрывший себя неувядаемой славой в дни последнего похода, и барон Монсорд, которому не могла отказать ни одна женщина в мире, и маркиз Танхельм, чья милость к побежденным могла сравниться лишь с милосердием Господа нашего Иисуса Христа. Победным солнцем сверкала там величественная Хадевийк, спускавшая до полу русые косы и побеждавшая блеском своих украшений полуденное сияние. Среброликой луной мерцала юная Метхильда, грацией и крошечной ножкой напоминавшая новорожденного козленка, и ясным взглядом дарила походившая на небо в безветренный день рыжеволосая Блумардина с чистой душой и добрыми помышлениями.

    При виде могущественного сеньора встали три рыцаря и опустили очи долу три дамы, и показалось всем на мгновение, что померк свет ясеневой залы и закатилось за стрельчатыми окнами Божье светило.

    — Призовите на помощь все свое мужество, доблестные рыцари, и обратите к Богу свои моленья, прекрасные дамы! — громом пронесся по ясеневой зале голос герцога Эудо. — Мы терпим великую кару — непобедимая болезнь, уничтожившая уже три четверти наших подданных, осадила несчастный Массенгаузен подобно полчищу сарацин и лижет его стены подобно адскому пламени. И никто отныне не сможет ни вкусить дичи из наших лесов, ни покинуть колыбели моих предков.

    В ответ на его речь гордо поднял голову Барюэль, прикрыл фиалковые глаза Монсорд, опустила на лицо витую черную прядь Метхильда, уронила две слезы Блумардина, а Танхельм и Хадевийк осенили себя крестным знамением.

    — Но всемогуща власть Спасителя нашего! — снова пророкотал голос герцога Эудо. — И я клянусь своею честью, что с голов ваших не упадет ни волоса, если хотя бы один из вас разгадает загадку, предложенную мне в святой Палестине патриархом священных ведант[17].

    И в ясеневой зале стало тихо, как в склепе.

    — Вы ни в чем не будете знать нужды. Мои повара и поварята, подвалы с провизией и винные погреба, певцы и музыканты, пажи и слуги будут в вашем распоряжении. Время дьявольской болезни определено в четыре десятка дней. Вас здесь шестеро, и потому каждую неделю я буду приходить в эту залу, где смотрят на меня доспехи моих предков, и выслушивать ответ от каждого по очереди. А когда иссякнет сила заразы и кончится отведенное вам время, я скажу вам, был ли прав хотя бы один, и если да, вы покинете замок Массенгаузен с дорогими дарами, рыцари на лучших дестриерах, а дамы — на белоногих арабских кобылах, чья родина полуденные страны. Но если никто из вас так и не даст мне правильного ответа, горе вам, о цвет рыцарства Фрайзинга и прекраснейшие из мирских женщин!

    Багряный свет разлился при этих словах за спиной герцога Эудо, и сам он в сверкающих доспехах стал походить на молнию, изрыгаемую грозовой тучей.

    И тогда преклонили колено рыцари, верные клятве во всем покоряться сюзерену, и склонились в низком поклоне дамы, мешая русые, черные и рыжие кудри.

    Герцог Эудо милостиво разрешил им подняться и велел позвать в ясеневую залу замкового глашатая, дабы огласил он загадку великого патриарха священных ведант. Пропела тугая валторна, наступила тишина на многие лиги от Массенгаузена, и звонкий голос юного Марджиотта прочел:

    «Что есть любовь? Отчего происходит она? И чего в ней больше — яда или нектара, смерти или жизни? И что важнее в ней — взгляд, слово, прикосновение? И отчего умирает она — от усталости, ревности, легкомыслия? Что есть любовь?»

    — А теперь веселитесь, доблестные рыцари и прекрасные дамы! Живите в полную силу в сей страшный час, когда каждый шаг, каждое дыхание за этими могучими стенами может стать последним, — и самой жизнью своею разгадывайте эту загадку жизни.

    И с этими словами удалился герцог Эудо, а на смену ему на галереях ясеневого зала расселись музыканты, грянувшие бравурную музыку, и вокруг широкого стола забегали слуги с драгоценными кувшинами и серебряными подносами. И до утра веселились три рыцаря и три дамы, окуная пальцы в розовую воду, слушая баллады певцов и бросая кости своре свирепых молосских догов и легконогих грейхундов.

    И никто не заметил, как черным огнем горели глаза среброликой Метхильды.

    Так потекли дни за днями. И только для шестерых в замке Массенгаузен не было дней и ночей, ибо во избежание заразы герцог Эудо приказал без устали жечь серные факелы вокруг замка, и времени не стало. Просыпаясь и ложась, гости видели за окнами лишь алые языки пламени и дымное марево. Но это не мешало им наслаждаться странным гостеприимством герцога Эудо; они пели, танцевали, вкушали заморские яства, которыми полны были закрома замка, писали стихи, играли на лютне и арфе и глядели друг другу в глаза, словно на дне их таилась разгадка вопросов великого патриарха.

    И первыми, подобно греческому огню, что кидают со своих узконосых фелюк неверные, вспыхнули взгляды Барюэля и Хадевийк. И все чаще запаздывали они к утренней трапезе, все чаще вместо сложной прически падали волосы Хадевийк свободной волной по белым плечам, все чаще темные тени ложились на твердые скулы графа. И все реже звучал под сводами ясеневого зала его бас, и так же все реже вела разговоры с подругами та, что еще вчера вплетала самые чудные жемчужины в ожерелье бесед.

    Но никто не заметил, как черным огнем горели глаза среброликой Метхильды.

    И на исходе первых семи дней, когда Блумардина пела печальную песню о горлице, услышанную ей в детстве от проезжего менестреля северных стран, в ясеневом зале неслышно появился герцог Эудо. Незамеченный, он долго стоял на западной галерее и смотрел на то, как сплетаются взгляды графа и Хадевийк, как душа Монсорда тянется к ясной, как Божий день, Блумардине, а тело его влечет грациозная Метхильда, и как готов отдать за всех пятерых свою праведную жизнь добрый Танхельм.

    И скорбь задела своим крылом суровое лицо герцога Эудо, и, медленно ступая по деревянным ступеням, он спустился вниз к своим гостям.

    — Первый срок наступил, мои верные рыцари и прелестные дамы, да хранит всех вас пресвятая дева Годоскальская, — обратился он к ним.

    Тогда, как воин, не знающий сомнений и поражений, поднялся граф Барюэль и, положив правую руку на рукоять боевого меча, а левую прижав к ровно бьющемуся сердцу, так ответил великому герцогу:

    — О, справедливый господин мой! Душа моя открыта вам и Господу, и с открытой душой скажу, что любовь есть слияние двух незамутненных дыханий. И как чистых два ручья, соединяясь, образуют могучую реку, так встреча двух не ведающих преград дыханий сулит нам любовь. И как река порождает множество живых тварей, а еще большим дает приют, так и любовь, без сомнения, есть жизнь и живительная влага. И как река, вынеся свои воды в море, исполняет свою цель и перестает существовать, так и любовь угасает от своего свершения и, уставшая, снова превращается в робкий ручей, уходящий в песок.

    Скорбная улыбка тронула узкие губы герцога Эудо, и бесстрастным движением руки он отпустил графа Барюэля… И среброликая Метхильда поспешно опустила свои ночные черные глаза.


    * * *

    Миссис Хайден отложила «паркер» и потерла начинавший неметь средний палец. За окнами рассветало, и четкий диск солнца без мерцающего ободка снова сулил ясную теплую погоду. Она поспешно собрала разбросанные листки и положила в гардероб, на самое дно полки с бельем. «А вот этого они уже никогда не прочитают, — с радостью подумала она, запирая гардероб и вешая ключик себе на шею. Холодок металла мгновенно сменился теплым ощущением уверенности. — А если бы даже и прочли, то все равно не смогут ничего изменить. Теперь я пишу не то, что велит мне какое-то подсознание, а то, чего хочу я сама. Я владею этой сказкой, а не она мной, как было в прошлый раз…» — И чувство творца, которое, будучи испытанным даже в самой минимальной дозе, всегда делает человека свободным, охватило миссис Хайден. Ощущая себя совершенно по-новому, едва ли не хозяйкой пансиона и уж тем более положения, она вышла в пустынный еще парк.

    У ворот слышался шум невыключенного мотора — скорее всего, это привезли провизию или нового пансионера. Миссис Хайден сама еще ни разу не видела этого процесса, поскольку не поднималась так рано, но от Виктора она знала, что такие вещи здесь предпочитают делать в самые сладкие предутренние часы, когда все спят, чтобы не тревожить хрупкую психику обитателей. И тут у нее родилась шальная мысль не только посмотреть на открытые ворота, но и попробовать проскользнуть через них. Она побежала прямо через газоны, искусственные ручейки и старательно подстриженные заросли всевозможных кустов. За елями приемной Робертса действительно тихо урчал огромный рефрижератор, вокруг которого сновала обслуга, а рядом стоял красный «Феррари», откуда навстречу доктору вылезал худощавый человек с растерянным лицом. У открытых ворот стояли два безукоризненно одетых парня.

    «Интересно, где же они находятся все остальное время? — подумала миссис Хайден. — Или это приехали с новичком?» Но, как бы то ни было, идея проникновения за ворота становилась совершенно невыполнимой и, чувствуя себя человеком, который видит то, что, вероятно, не предназначалось для его глаз, миссис Хайден смутилась. Еще не хватало, чтобы ее здесь заметил доктор Робертс! После этого он придумает еще что-нибудь похлеще скриботерапии!

    И, стараясь двигаться бесшумно, она отошла за ближайший большой камень. К ее удивлению, в этом импровизированном убежище она оказалась не одна — уютно привалившись боком к выступу и потягивая из термоса горячий кофе, там уже сидел Жак.

    — Привет, росляйн, — ничуть не удивившись, прошептал он и протянул термос. — Глотни. В такое время здесь все равно холодновато. — Запах свежего кофе среди стерильного воздуха был настолько соблазнителен, что миссис Хайден с удовольствием поднесла ко рту стеклянное горлышко.

    — И давно вы тут? — одними губами спросила она. Кажется, сегодня получилось настоящее приключение! Воистину стоило только хотя бы в писании каких-то жалких букв почувствовать себя независимой, как мир вокруг сразу же начал оборачиваться к тебе своим реальным, а не призрачным лицом.

    — В смысле, за камушком-то?

    — Да.

    — Минут семь, чего раньше-то время от сна отрывать. Они раньше и не приезжают никогда. Забавный дядька! — Жак махнул рукой в сторону «Феррари». — И сразу видно — тяжелый. — Он говорил вполне серьезно, словно никогда не кривлялся на потеху идущим из столовой и не выпрашивал у них сигарет.

    — Почему?

    — А потому, что старается держаться нормальным. Я уж тут столько перевидал. Если крючится или в полном отрубе, значит, ничего, через недельку будет разгуливать. А если вот так, как этот, будто аршин проглотил, то плохо дело. Проваляется неизвестно сколько.

    — Вы что, всех так встречаете?

    — Естественно. Какие ж тут еще развлечения? Впрочем, постой-ка… Нынче луна ведь на самом ущербе? Да-а… Значит, наш гауляйтер разрешит сегодня маленькую парти.

    — А меня? — перебила Жака миссис Хайден, поглощенная своими мыслями и почти не вслушивающаяся в его воляпюк. — Меня как… Какой, на ваш взгляд, привезли?

    Жак посмотрел на нее искоса, словно оценивая заново, и на его помятом лице вдруг появилось то выражение идиотизма, с которым он всегда преследовал ее своей песенкой.

    — Тебя? Да как королеву!

    — В смысле — осторожно?

    — Это уж понимай как знаешь. А вчера на кухне мыши так и распищались, так и распищались, — вдруг ни с того ни с сего забормотал он.

    — Послушайте, Жак, что вы все время говорите ерунду, то про душу, то про крыс, теперь вот про мышей. Вы же только что разговаривали, как нормальный человек. Вы что, тоже врач, вроде Робертса или… — Миссис Хайден оборвала себя. — А уезжают отсюда тоже тайно?

    — В общем, да. И, знаешь что, росляйн, катилась бы ты отсюда, а? Новичок здесь такая редкость, за последнее время никого, а я из-за тебя все прослушал. — Действительно, Робертс уже уводил новоприбывшего в отведенный ему коттедж, и за елями теперь едва виднелись их спины. — Пошла ты в…! — злобно выругался Жак и вышел на дорожку, таща за собой термос на кожаном ремешке, словно собачку. Парни у ворот привычно захохотали.

    2

    В тот же день за завтраком болтливый Морена уже по секрету рассказывал всем и каждому, что его Кадош по своему великому любопытству забежал в клинический корпус и оказалось, что там впервые после миссис Хайден — тут Морена любезно изогнулся в ее сторону — появился новый пациент. Лежит он, конечно, не в коме и не в капельницах, но все же сразу видно, что положение у него не лучшее. При последних словах Морена довольно улыбнулся, огладив себя по плечам, — он-то чувствовал себя здесь превосходно.

    Да и вообще, как заметила миссис Хайден, в этот день среди пансионеров царило необычайное возбуждение. Сначала она приписала это появлению нового товарища по несчастью. Однако новость, с азартом распространяемая господином Морена, хотя и имела определенный эффект, увлекла пансионеров ненадолго. Кто-то трагически поднимал брови, кто-то демонстративно поджимал губы, кто-то выкатывал глаза, кто-то ахал, кто-то злорадно улыбался, но все тут же забывали о новеньком. Черно-белая парочка переглянулась и начала выписывать телами замысловатый танец, а русский, невнятно задавший себе уточняющий вопрос, довольно громко ответил:

    — Кажется, со времен Эриха-Марии в подобных заведениях ничего не изменилось: то же искусственное оживление, подспудной причиной которого является надежда на то, что у кого-то дела обстоят хуже, чем у меня. Но не надо разочаровывать их.

    Виктор явился, как обычно, с опозданием, и потому до его появления миссис Хайден имела возможность внимательно рассмотреть Волендор, сидевшую к ней боком через пару столиков.

    Девушка совершенно расцвела. Каждое ее движение, каждый взгляд были полны теперь внутренней энергией, серые глаза приобрели глубину, губы пунцовели экзотическим цветком. И, главное, в ней появилась та телесная привлекательность, которая дается не столько совершенством форм, безукоризненным лицом или особой соблазнительностью какой-то одной части тела, вроде стройных ног или высокой груди, — сколько некой неведомой, пьянящей силой, так и сквозящей в каждом жесте, в смехе, взгляде. О, как это пьянит, заманивая в ловушку, побеждая, обещая…

    Благодаря какому-то шестому чувству миссис Хайден не сомневалась, что в своей прошлой жизни и сама тоже, помимо красоты, до сих пор сверкающей патиной старинного золота, обладала такой же силой соблазна. Но теперь ей не хватало какого-то внутреннего огня, и она неизбежно проигрывала малышке.

    Но самым болезненным для нее оказалась та вспышка физического желания, в котором она не смела признаться себе и которое, как огонь сухой хворост, мгновенно охватило все ее существо при виде вошедшего Виктора.

    В первую секунду миссис Хайден показалось, что ей дали пощечину, и что щеки ее горят неприличным румянцем. Однако она быстро справилась с собой. Поглощенные новостью Морена и, вероятно, еще чем-то, ей неизвестным, завтракавшие не обращали внимания на рыжеволосую женщину, всегда сидевшую у самой стеклянной стены и не вступавшую ни с кем в разговоры.

    Виктор склонился над рукой девушки, сел напротив и, заметив миссис Хайден, весело кивнул ей.

    — Доброе утро, миссис Хайден.

    Это безликое дежурное приветствие оскорбило ее. Лучше бы он просто посмотрел на нее, как на пустое место, но так поздороваться — это уже некий вызов, некое отношение. Как известно, труднее всего скрывать именно равнодушие. Она опустила глаза в тарелку с конноли — блюдом, открытым ею здесь еще в дни исследования вкусов. Эксперимент не удался, но сами хрустящие трубочки, начиненные мягчайшим сыром рикотта, кусочками шоколада, цукатами, орехами, корицей и ванилью, пришлись ей по вкусу и стали вместе с кинни любимым завтраком.

    «Кинни, — печально подумала миссис Хайден, вращая зеленоватую жидкость в высоком бокале, — как странно, что мне тогда пришло в голову именно это слово. А теперь оно так слилось со мной, что я стала называть себя даже мысленно этим именем. Интересно, как звали меня по-настоящему? И если все будет так, как обещает Робертс, как я смогу забыть мою Кинни?»

    Тут неожиданно миссис Хайден услышала, как в ее бокал упала непрошеная слеза, и, поспешно оттолкнув его, выбежала прочь.

    Она почти бежала, не разбирая дороги, и жалела сейчас только о том, что солнце здесь не печет немилосердно. Ах, если бы она могла свалиться от солнечного удара! Как хорошо было бы забыться, а потом проснуться и только посмеяться над приснившимся ей странным сном. «И потерять при этом его?» — остановил ее внутренний голос. Миссис Хайден даже замедлила шаг. Она вдруг впервые не захотела будущего, о котором так мечтала, несмотря на все явно ожидающие ее трудности. Как возможна новая полноценная жизнь без того странного прозрачного состояния души, которое открылось ей здесь? Жизнь без ежеминутных раздумий, работы духа, даруемых откровений, наконец, без Виктора?

    «Но у тебя нет его и сейчас», — снова возник в сознании ее оппонент.

    «Зато я могу видеть его, могу при желании даже подойти к нему и заговорить, могу…» — но тут ее слабые возражения споткнулись.

    «Ты могла бы владеть им полностью, как владеет сейчас Волендор, если бы еще тогда не струсила».

    «Я не струсила… Я просто не знала, что делать. Я словно только проснулась тогда…»

    — Что я делаю? — вдруг вслух произнесла миссис Хайден. — Ведь я начинаю разговаривать сама с собой, как Балашов! Но ведь у нас разные заболевания… Каррамба! — выскочило вдруг из памяти испанское ругательство и остановило поток ее слов.

    Надо было просто пойти в «Биргу» и попросить у сестры что-нибудь успокоительное. Сестра, конечно же, поставит об этом в известность доктора Робертса, но и черт с ним! Действительно, они правы, когда предписывают здесь всем спать подольше — она нарушила правило один-единственный раз, и вот, пожалуйста, к чему это привело.

    Однако грубая жизнь продолжала свое вмешательство в намерения миссис Хайден. Около «Биргу» она увидела господина Морена, сидевшего или, точнее, полустоявшего на раскладной трости. Кадош с упоением метил лавровые боскеты. Увидев ее, старик поклонился со старинной грацией и приподнял тирольскую шапочку.

    — Как приятно видеть даму, возвращающуюся с прогулки раскрасневшейся! — пропел он. — Вы так поспешно оставили наше общество…

    «Значит, все заметили, — мелькнула у нее в голове. — Ну если и не все и не всё, то какая разница…»

    — Мне вдруг захотелось побыть одной. Знаете, ведь здесь у нас все немного с причудами, — непринужденно ответила миссис Хайден и неожиданно поймала себя на мысли, что непринужденно и почти с удовольствием врет. Это открытие вновь неприятно поразило ее: как быстро она научилась! Сначала недоговоренности, недомолвки, потом тайны, потом утаенная рукопись, а теперь и… откровенная ложь. Нет, она не хочет этого, слишком прекрасно было то состояние чистоты и полета, в котором она купалась первое время. Миссис Хайден уже не хотела помнить все те свои страхи, неуверенность, панику, которые угнетали ее первое время, и это недавнее прошлое теперь казалось ей раем. — Ах, простите, я обманула вас, — тут же поправилась она. — Мне просто стало тяжело от…

    Но Морена не было никакого дела до ее объяснений.

    — Вам, вероятно, странен мой визит. Как я заметил, здесь такое почему-то не приветствуется. А некоторые и вообще косо смотрят на Кадоша. Ах, Кадош, чем он виноват! Тем, что лишен привычного общества своих соплеменников и вынужден от безделья грызть обувь и описывать клумбы?!

    — Но я очень люблю собак, — вспомнив о болезни старика, неуверенно пробормотала миссис Хайден.

    — Да? И какую же породу вы предпочитаете? — тут же сел на своего конька Морена. Она растерялась, но старик и не собирался слушать ее ответ. — Впрочем, вам лично я бы посоветовал ирландского сеттера. Он удивительно подходит к вашим кудрям, он интеллигентен, аристократичен, красив, наконец! Конечно, сейчас редко найдешь ирландца в старом типе, с мощным костяком, тяжелой мордой. Всюду сплошное епископство…

    — Что-что?! Какое епископство? — почти механически переспросила миссис Хайден.

    — О, не говорите, не говорите при мне этого слова! — вдруг завизжал Морена, и Кадош тут же бросился к нему на помощь. — Ах ты, мой ненаглядный, ты один понимаешь меня и мою боль, — запричитал старик, одновременно злобно облизывая высохший рот. — Вы говорите «Епископ»! Был такой пес, перепортил всю породу на континенте, лещеватый, как борзая, не морда — щипец…

    — Я рада вас видеть у себя, господин Морена, — вернула старика на землю миссис Хайден.

    — Ах, да, да! Простите. Так вот, я явился сюда, дабы попросить вас оказать мне честь быть моей дамой на сегодняшнем балу.

    — Дамой на балу?

    — Конечно, ведь сегодня ночь начала первой четверти луны. Говорят, она весьма успокаивающе действует на психику, в отличие от полнолуния, и потому господин Робертс всегда позволяет в этот день устроить небольшое совместное развлечение, так сказать раут, но с танцами. Последнее время это почему-то все откладывалось, но вот сегодня…

    — Ах да, мне сегодня уже говорили об этом… — Миссис Хайден почему-то осеклась. — Разумеется, я очень польщена вашим предложением. — Она едва не присела в реверансе. — Какое вы хотели бы видеть на мне платье?

    — О! Я вижу наконец настоящую даму! Не то что эта вертлявая Волендор или миссис Джанкер из «Сенглеа». Порода узнается сразу!

    — Надеюсь, если я приду не в бальном платье, которого, кажется, здесь нет, меня не предадут остракизму? — Миссис Хайден невольно впала в манеру своего собеседника.

    — Разумеется, нет, вы и в простом платье вы-глядите, как королева. — Она невольно отметила, что сегодня это слово применительно к ней звучит уже во второй раз, и какая-то тень тревоги неизвестно почему промелькнула у нее в душе. — Так я смею надеяться? — Старик галантно поцеловал ей кончики пальцев и ушел, помахивая сложенной тростью. Кадош, на прощание вырыв задними ногами приличную ямку под правым боскетом, помчался вслед за ним.

    3

    К вечеру на прозрачно-голубом небе действительно появился робкий, словно едва прорисованный акварелью серпик луны, обращенной рожками влево. Миссис Хайден даже показалось, что он слегка покачивается, ободряюще улыбаясь ей. Весь день ее не покидало смутное чувство, что в этот день, то есть вечер, что-то решится. Она понимала несбыточность своих желаний относительно внезапного возвращения памяти или признания ей в любви Виктора, но ощущение некоего перелома мерещилось ей во всем. И необычное начало этого дня, и сумятица собственных ощущений, и вечеринка, и приглашение Морена — все будоражило нервы и занимало воображение. У воздуха даже появился запах, пусть очень слабый, но все же отчетливо ощущаемый ею запах, напоминавший некую субстанцию, выделяемую множеством людей, которые напряженно ждут и волнуются. Или, может быть, он исходил от нее самой, запах животного перед прыжком, самки перед выходом в чащу, где бродит тот, кому суждено стать ее возлюбленным.

    Миссис Хайден не пошла в этот день обедать — не потому что не хотела есть, а просто забыв о еде. Душой ее владели совсем иные вещи. Она долго принимала ванну, освобождая от розоватой пены то руку, то гладкую ногу с узкой ступней, то высокую грудь, по которой уже давно пыталась определить, испытала ли она материнство в той своей, неизвестной жизни. Однако тугая грудь с упругими темными сосками крепко хранила тайну, равно как и стройные бедра.

    Но если у нее есть ребенок, то что с ним? Если он мал, то где нашел приют и защиту, а если взрослый, то почему не ищет ее? И эта простая мысль, которая раньше почему-то не приходила ей в голову, ошеломила миссис Хайден своей грубой неопровержимостью: если бы у нее была семья, муж, дети, родители, наконец, то разве они оставили бы ее здесь одну, в неведении, в ловушке беспамятства?! Значит, она одна на этом и на том свете…

    Это открытие, показавшееся ей настолько однозначным, что было бессмысленно даже искать какие-то контраргументы, как ни странно, повернуло ее мысли совсем в иную сторону. Ведь она ничего не помнит, не знает… А вдруг те люди, которые окружают ее здесь, то есть кто-то из них, и есть ее родные? Может быть, старый Морена — ее отец, а тот печальный юноша, что вследствие неполадок в акваланге провел под водой несколько страшных часов и теперь передвигается так, будто находится до сих пор еще там, — ее сын? «Ну да, а Виктор, конечно, твой муж! — снова возник холодный насмешливый голос рассудка. — Поэтому-то ты и испытываешь к нему столь теплые чувства! А его забота о маленькой Волендор объясняется всего лишь тем, что она не кто иная, как ваша дочь! Ха-ха-ха! Опомнись, Кинни, и лучше как следует приготовься к сегодняшней ночи».

    Миссис Хайден поспешно вылезла из ванной и, голая, подошла к гардеробу. Что надеть сегодня? Конечно, выбор у нее был невелик, особенно по сравнению с нарядами, в которых щеголяла сладкая афро-европейская парочка. Одежду им явно доставляли откуда-то извне. А у нее было всего несколько платьев, некое подобие делового костюма, джинсы, футболки, белье, да пара свитеров — все, безусловно, дорогое и отличного качества, но не всегда идеально сидевшее. Миссис Хайден задумчиво провела рукой по белому шелку платья. Нет, его надеть она не в силах, пусть хотя бы оно останется нетронутым свидетелем того дня, когда все еще было так прекрасно, обещало так много… Ах, если бы можно было одеться просто в листву. В этот плющ, увивающий стены… «Твои плечи обвиты плащом… — вдруг откуда-то из темной мути подсознания запульсировали неизвестные слова, и она, еще не успев испугаться, позволила им прорваться дальше, и слова полились толчками, словно вода из родника: —…Только, знаешь, кусты этих чащ не плющом перевиты, а хмелем… так что лучше давай этот плащ в ширину под собою расстелем…»

    Слова были явно русскими. Но что это доказывало? Проросшие откуда-то строки могли быть и на том языке, на котором она разговаривала с Виктором, и на том, на каком болтал старый Морена. И она сама может вспомнить что-нибудь подобное. «Да? — снова язвительно возник голос разума. — Давай-ка, вспомни!» Разумеется, она ничего не могла вспомнить — и стихи, и все остальное могло только вспомниться.

    Да, одеться в зелень и вколоть в волосы цветок земляничного дерева… Рука миссис Хайден непроизвольно потянулась к бутылочного цвета бархату платья, еще ни разу не надеванного, поскольку оно казалось ей слишком тяжелым и несоответствующим здешнему стилю. Она быстро выхватила платье и натянула его прямо на голое тело. Бархат лег второй кожей, подчеркнув и облагородив каждую линию. Миссис Хайден поспешно посмотрела в окно: сумерки уже заливали террасы, размывая цвета и формы, а месяц на небе заострил свои тонкие рожки. Вряд ли кто-нибудь в эти минуты, в самом преддверии вечеринки, бродит по парку, и она еще успеет добежать до верха и сломать веточку. Не заколов волос и даже не надев обуви, миссис Хайден выскользнула из «Биргу» и помчалась на противоположный конец своей террасы.

    В лиловом мареве зашедшего солнца парк показался ей волшебным лесом. Тени от утопленных в газонах светильников делали предметы неузнаваемыми, под босыми ногами мягко хрустели ветки. А когда она, сокращая дорогу, перебегала петли терренкура по траве, разбросанные тут и там валуны казались ей лбами заснувших мудрецов. Земляничное дерево фарфорово светилось в полумгле. Она почти наугад сломала ближайшую ветку, сунула в вырез платья и уже собралась бежать обратно, как ей показалось, что она не одна. Какой-то незнакомый легкий звук доносился до нее словно из самой глубины листвы. И миссис Хайден суеверно подумала, что, может быть, это душа земляничного дерева возмущается тем, что она украла его цветок. Она прижала ветку к груди, пробормотала какие-то извинения и снова повернулась, чтобы идти, — звук раздался снова, на этот раз более громкий и словно бы более требовательный. «Неужели я неправа, и не надо было ни платья, ни цветка, ни вечера, ни надежд? А я просто уставшая, не первой молодости больная женщина, не имеющая ни родных, ни близких?» Ей вдруг стало все странно безразлично вокруг, и она опустилась на холодную траву под деревом. Наверху снова что-то зашелестело, но на этот раз, казалось, успокоенно и удовлетворенно. Миссис Хайден покорно вынула цветок и подняла руку, чтобы просто положить похищенное на упругие ветви — и в то же мгновение основание ее большого и конец указательного пальцев ожгла пронзительная боль. На руке у нее сидела крупная птица с синей головой и ярко-желтым клювом. Круглый глаз в крапинку смотрел тревожно и требовательно.

    Миссис Хайден сидела как зачарованная, несмотря на то что по руке у нее, пачкая бархат, стекали две тоненькие струйки крови. Птица была прекрасна, в неверном вечернем свете она казалась драгоценной статуэткой.

    — Ты и есть тот самый балобан? — наконец прошептала она, и птица настороженно приподняла перья на лбу. — Ты прилетел ко мне? Зачем? Что ты хочешь мне сказать? — Глаза, обведенные желтым ободком, полуприкрылись кожистой пленкой, и сокол издал горлом недовольный звук. — Я бы сама хотела понять тебя, балобан, — горячо заговорила миссис Хайден, жадно оглядывая птицу, и тут же заметила на его левой, густо опушенной желтыми перьями лапе серебряное кольцо. Из-под кольца белел край бумаги. — Это мне? — не веря своим глазам, ахнула она и протянула руку, но мгновенно отдернула, поскольку по ней пришелся удар стального клюва. В следующую секунду сокол неслышно поднялся и скрылся в глубине дерева. В руке у миссис Хайден осталась только судорожно сжатая веточка.

    Она не помнила, как добралась до «Биргу» и там безвольно упала на кровать. В душе у нее царил хаос. Ветка земляничного дерева, белея, валялась у ножки кресла. Месяц опустился ниже и уже почти заглядывал в окно. Миссис Хайден бросила взгляд на часы — половина десятого. Может быть, Морена уже приходил и впустую прождал ее. Ну и пусть, теперь она все равно никуда не пойдет. Она потерла виски, стянула платье и сняла с шеи ключ, чтобы повесить его обратно в гардероб. Ключ был теплым от разгоряченного бегом тела, и от него явственно шел неизвестный ей запах. Пальцы сами вставили его в отверстие, забытое платье скользнуло вниз, и в руках миссис Хайден оказались заветные листы.

    Не набросив на плечи даже халата, она присела на кресло и склонилась с «паркером» в руках.

    4

    Герцог Эудо не надолго почтил своим присутствием ясеневую залу. Отдав должное тому, как мастерски играет на серпенте Танхельм и как вторит ему на корнете Монсорд, послушав пение Блумардины и посмотрев танец Метхильды, он удалился в свои покои, оставив собравшихся в некоем недоумении и волнении.

    — Ужели его не устроил ответ графа? — первой не выдержала тревожного молчания Хадевийк. — Ужели можно точнее ответить на вопросы патриарха?

    — Ах, прекрасная Хадевийк, — учтиво ответил ей Танхельм, — граф и вы имели в виду любовь возвышенную, Афродиту Уранию. Однако вы, вероятно, забыли, что в большей мере миром правит Афродита Пандемос. Именно она влечет людей на площади и в грязные притоны приморских городов, именно она толкает всех к безрассудству…

    — И губит чистейшие души, — нежданно закончила юная Метхильда, и черная прядь упала на ее бледный лик.

    — Придется признать, что мы проиграли первую неделю, — хмуро заметил Монсорд, глаза которого блестели от бешеной пляски факелов за окнами.

    — Но у нас впереди еще много времени, и мы не станем отчаиваться. Мы будем петь, танцевать, вышивать и музицировать, мы будем чисты делами и помыслами, и тогда правда сама войдет в дружелюбно распахнутые для нее ворота, — спокойно закончила Блумардина. — Божий мир устроен так, что всему есть разгадка, надо только иметь терпение, приложить труд и желание. Совершенство — неизбежно.

    — А разве, добродетельная Блумардина, вам известно сие слово? — усмехнулся Монсорд, и тонкие, как у женщины, его пальцы пробежали по брабантскому кружеву на груди.

    — О да! — горячо откликнулась она, гордо откинув голову и вспыхнув золотом волос. — Я всю жизнь желала быть совершенной.

    — И ничто никогда не являлось вам в этом препятствием? — неожиданно вступила в разговор Метхильда.

    — Я всегда умела преодолевать препятствия.

    Алый румянец, словно заря, разлился по ее персиковым щекам, и дрогнули, словно вырезанные рукою античного мастера, ноздри Монсорда.

    — В таком случае, несравненная Блумардина, не окажете ли вы мне любезность и не побеседуете ли со мной о путях преодоления нашего стремления к совершенству, — покорно склонила голову Метхильда. — Я бедная грешница и неопытна в делах духа.

    — Господа, думаю, нам надо уважить желание дам и оставить их наедине, — рассудил Барюэль и протянул руку Хадевийк, уже давно смотревшей на него преданным взором.

    И в ясеневом зале Блумардина и Метхильда склонили друг к другу рыжие и черные пряди.

    Долгое время слышалось лишь потрескивание факелов да жаркое дыханье собак, резвившихся подле мраморного камина размером с небольшую часовню.

    Наконец вспорхнула тонкая рука Метхильды и невесомой бабочкой накрыла нежную руку Блумардины, лежавшую вверх ладонью. Тускло сверкнул в серебряном перстне черный камень обсидиан, что, говорят, получается из костей самоубийц и отступников веры.

    — Простите меня, добродетельная Блумардина, — пронесся под сводами голос Метхильды. — Обманом я оставила нас вдвоем, но иного средства у меня не было.

    Блумардина подняла ясные золотые глаза, свет которых не могли притушить даже длинные ресницы.

    — Вы несчастны, сестра моя Метхильда?

    Вспыхнули бледные щеки Метхильды, и черная витая прядь упала на лицо.

    — Несчастна? Я? Нет, опасность эта ожидает вас, поэтому я и решилась говорить с вами откровенно. И поэтому прошу вас не смущаться моих вопросов. Скажите, испытываете ли вы склонность к маркизу?

    — Он доблестный рыцарь, и добродетели его ведомы всем…

    — Не об этом говорю я, Блумардина. Начинает ли ваше сердце стучать сильнее, когда раскрывается ясеневая дверь и он появляется в зале, ступая неслышно, словно балованный горностай?

    Блумардина невольно опустила голову, а когда подняла ее, было уже поздно.

    — Я так и знала, сестра моя! Вас ждут неслыханные несчастья! Смотрите же! — С этими словами юная Метхильда вскочила и, не жалея дорогой вышивки, разорвала на груди шелк платья. Неровные пятна поцелуев чернели на белых холмах. — Он увлек, оморочил, соблазнил меня, и с тех пор нет мне ни успокоения, ни надежды…

    — Значит, он любит вас, — пролепетала целомудренная Блумардина, чье лоно еще цвело цветком первой весны.

    — Ха-ха-ха! — забился в высокие окна отчаянный смех. — Он любит меня! Он любит всех и никого! И теперь наступила ваша очередь, золотая дева! Да, сейчас, здесь, в замке нашего великого герцога, оскорбляя гостеприимство хозяина, он решил совратить вас. Он низок настолько, что посмел посвятить в этот чудовищный план меня… меня… — Хрустальные слезы покатились из черных глаз и упали на пол, разбившись на мириады водяных пылинок.

    И как бы ни билось сердце Блумардины, разрываемое горечью и негой, отчаянием и надеждой, бедный разум ее отказывался признать всю кощунственность помыслов маркиза.

    — Что же мне делать, сестра Метхильда?

    Плотно запахнула на груди лоскутья шелка Метхильда и, жарко дыша, склонилась к уху Блумардины.

    — Есть только одно средство, сестра. Нынче полнолуние, и в западной роще замка Массенгаузен растет аконит — мудрый корень, охраняющий тех, кто носит его у левого бедра.

    В ужасе отшатнулась Блумардина от Метхильды и поспешно осенила себя крестным знамением:

    — Да хранит вас Спаситель, сестра! Я все оставшиеся дни не выйду из своих покоев и отмолю страшный грех маркиза и вас.

    На белом, как снег, лице Метхильды остались одни глаза.

    — Как вы наивны! Ваши молитвы опоздали. Ничто небесное вас уже не спасет, а я готова идти с вами и спасти хотя бы вас, ибо я погибла уже безвозвратно. Дайте же мне надежду, добродетельная Блумардина, и спасите нас обеих!

    — Но вокруг свирепствует зараза, и герцог запретил кому-либо покидать Массенгаузен…

    Однако в ответ Метхильда лишь повела узким плечом и тихо свистнула, как свистят кравчие на парадной охоте. В тот же миг от своры собак отделился рослый грейхунд, чья шерсть отливала потемневшим серебром.

    — Вот наш проводник! — Она ласково провела рукой по горлу собаки, и та зарычала, оскалив желтоватые клыки. — Ты ведь не подведешь нас, Шарло? Он знает все тайные ходы через кордоны герцога и уже не раз приносил мне свежих кроликов из западной рощи. Мы проскользнем за ним, не замеченные стражей, и спасем и вашу честь, и мою душу. Идите же, сестра, только наденьте одежды темные, как ночь, чтобы никто не увидел нас. Через четверть часа я жду вас у западного ублиета.

    Поднявшись к себе, Блумардина заплела в тугую косу золотые кудри, надела мягкие постолы из кожи новорожденного ягненка, накинула черный плащ и упала на колени пред статуэткой Пресвятой девы. Прекрасен был маркиз Монсорд, но еще прекрасней добродетель и любовь к ближнему.

    А в то же самое время у водных ворот в кромешной темноте сжимала Метхильда холеные руки Монсорда и страстно шептала пересохшими губами:

    — Все будет так, как мы решили, господин мой! В западной роще найдем мы корень аконит, и, носимый под платьем, он разожжет ее похоть и приведет прямо в вашу опочивальню. Но за каждую ночь, проведенную с Блумардиной, вы будете платить мне тремя ночами!

    — Хорошо, хорошо, я никогда не обманывал тебя и сумею отблагодарить, Метхильда, только добудь мне ее! Ступай же, ступай, не теряй времени, пока она не передумала и пока стоит самый сладкий для сна час третьей стражи…


    * * *

    Но в час, когда рассветное солнце с трудом начало пробиваться сквозь дымный плащ серных факелов, испуганные латники принесли в главный двор замка Массенгаузен и опустили на каменные плиты прямо у ног разгневанного герцога бледную, как смерть, едва дышащую золотокудрую Блумардину, а спустя полчаса верный Шарло ворвался в ясеневый зал, держа в зубах белую руку, на которой тусклым огнем горел в серебряном перстне черный камень обсидиан.


    * * *

    Миссис Хайден испуганно отбросила прочь «паркер» — раздался тихий, но требовательный стук в дверь. Она быстро посмотрела на часы, показывавшие без четверти двенадцать. Месяц висел почти прямо в комнате, пролагая змеящуюся дорожку от окна к дверям. Миссис Хайден подняла с пола бархатное платье, поспешно надела его и прошла прямо по лунной тропе в холл.

    — Кто там? — задыхаясь, спросила она.

    — Как кто? — ответил растерянный голос Морена. — Неужели моя дама еще не готова?

    — Да-да, простите, я сейчас, — и, плохо понимая, что делает, вся еще во власти событий, произошедших в таинственной западной роще, миссис Хайден вернулась в комнату, нашарила белевший цветок, торопливо воткнула его в волосы и вышла в прохладную ночь, где была тут же подхвачена цепкими ручками любителя собак.

    Вечеринка, или, как называл это мероприятие доктор Робертс, «групповая профилактика», проходила в том же стеклянном корпусе столовой. Столы и стулья сдвинули к стенам, устроив таким образом импровизированную гостиную с местом для танцев, отдыха и скромным баром с безалкогольными коктейлями.

    Большая часть пансионеров давно уже находилась там и, старательно изображая непринужденность, расхаживала вдоль стен. Доктор Робертс, пришедший, разумеется, первым, сидел на высоком табурете у бара и оглядывал своих подопечных с самым бесстрастным видом. Свечами, ввиду непредсказуемости поведения собравшихся, не пользовались, но свет ламп едва теплился. Женщины отличались тщательным макияжем, а мужчины откровенно нервничали.

    Когда миссис Хайден под руку с Морена во-шла в зал, взоры всех сразу же оказались притянуты к ней, и она вдруг почувствовала себя настоящей королевой. Действительно, рыжина волос, оттененных белым цветком, как нельзя удачнее смотрелась с темной зеленью бархатного платья. Миссис Хайден тревожно окинула взглядом зал, но, не увидев Виктора, немного успокоилась и смогла попристальней рассмотреть собравшихся. Волендор была уже здесь и даже на этот раз сменила свои неизменные рваные джинсы на длинное, до полу ситцевое платье в сборку и в какой-то пестрый цветочек. Она тихо беседовала с Балашовым. Его лицо, как всегда, страдающе морщилось, зато ее было открытым и собранным. Морена раскланялся с доктором Робертсом, ущипнул за шоколадное плечо негритянку, пропел пару комплиментов остальным дамам и, успокоенный, занялся своим Кадошем.

    Миссис Хайден заказала себе сок лайма с каплей гренадина и тоже стала наблюдать.

    Чего ждали от предстоящей ночи все эти люди? Чего они хотели? Развеять скуку? Показать себя? Доказать, что они ничуть не более больны, чем миллиарды остальных? Найти партнера для секса? Или каким-то чудесным способом мгновенно излечиться? А чего ждет она сама? Не всего ли этого сразу?

    Доктор Робертс озабоченно глянул на часы и дал знак включить музыку. Заиграла невыразимо щемящая мелодия, в которой переплелись жажда наслаждения, истома после тяжелых трудов и тоска по чему-то несбывшемуся и несбываемому. В тот же миг в зал вошел Виктор.

    Несколько пар уже начали танцевать, в том числе и Волендор с Балашовым, остальные же робко сидели или стояли за стульями. Белый цветок в волосах миссис Хайден молочно мерцал, и, открыто просияв синими даже в полумраке глазами, Виктор протянул ей руку.

    Мелодия сама диктовала движения телу, за— ставляя его грациозно изгибаться, раскачиваться, вращаться и безвольно отдаваться звукам. Теплые руки лежали на плече и талии миссис Хайден, ей казалось, что от блаженства она на доли секунды теряет сознание. Она еще думала, что надо бы непременно рассказать Виктору о сегодняшней удивительной встрече с балобаном и обсудить, что бы это могло значить, но ей было так хорошо, что не хотелось нарушать словами это молчаливое единение. Да и впереди у них будет еще много времени.

    К несчастью, танец довольно быстро закончился. Виктор проводил ее к первому свободному стулу, но вместо того чтобы сесть рядом, сверкнул особенно белыми в полутьме зубами и, сказав, что на бале надо танцевать, шагнул к Волендор.

    И миссис Хайден, не веря своим глазам, увидела, как с той же ласковой уверенностью он обнял девушку, и они закружились в каком-то сногсшибательном танго. Правда, лицо у Волендор было напряженным и недобрым. Но они танцевали откровенную страсть. Ритмы Гарделя, сменившие тонкую чувственность века девятнадцатого и вальса, открыли для века двадцатого, уже тяготящегося пресностью жизни, бездонную стихию страсти и танго.

    Постепенно они остались единственными танцующими, и перед собравшимися развернулась почти нереальная по достоверности картина ухаживания, соблазнения, первых восторгов, ревности, соперничества, боли, слепоты и безумия. Наконец Волендор устало замерла, заломленная, как тростинка, через колено партнера. Зрители захлопали, а миссис Хайден закрыла лицо руками и выбежала прочь.

    В ту же секунду Волендор поднялась расправленной пружиной и до боли стиснула протянутую руку Виктора.

    — Выйдем, мне необходимо поговорить с вами, — сквозь зубы прошептала она. И громко добавила: — Здесь слишком жарко, пойдемте глотнем немного воздуха.

    И как только они оказались за стеклянными, звуконепроницаемыми стеклами корпуса, казавшегося сейчас снаружи китайским фонариком, она остановилась, почти касаясь Виктора грудью.

    — Зачем вы это делаете? Я давно уже хотела сказать вам, но все надеялась, что ошибаюсь. Вы ведете двойную игру, Виктор. И если поначалу в ней был смысл, то теперь она стала просто нечестной и жестокой.

    — Это совсем не игра, — серьезно ответил он.

    — А что же?! Безусловно, я очень благодарна вам, Виктор. Вернее, слово «благодарность» даже слишком слабо — вам я обязана возвращением в человеческое состояние. Этот сухарь Робертс мог лечить меня годами и, конечно, вылечил бы, но на это ушли бы лучшие годы. К тому же он лечит голову, а не сердце. А вы… И все же, несмотря на это, или, возможно, именно благодаря этому я имею право говорить с вами откровенно… — Она усмехнулась. — Как творение с творцом. Как Галатея с Пигмалионом. — Виктор благодарно прижал ее к себе. — Не надо. Поначалу я даже подумала, что вы тоже врач, только переодетый, так сказать, для ускорения процесса…

    — В общем, можно сказать, что определенным образом это так и есть. Только я врачую душу.

    — Так вы священник? — вырвалось у изумленной девушки.

    — Разве я похож на такового? — улыбнулся Виктор.

    — Слава богу, нет. Терпеть не могу всех этих святош еще с коллежа! Но дело не в этом. Кто бы вы ни были, вы открыли мне себя саму. Это воистину бесценный подарок. Однако это никоим образом не дает вам права вести себя бесчеловечно по отношению к другим. Вероятно, вы забыли, что я была здесь, в отличие от других пациентов, в полном сознании, то есть воспринимала мир без всяких искажений, только сама оставаясь безвольной. И, признаюсь, я с большим интересом наблюдала за всеми, тем более что моя специальность социология. И я прекрасно видела, что вас связывает с миссис Хайден настоящая глубокая… дружба. Вас обоих.

    — А почему, Виола, в таком случае вам не пришло, например, в голову, что ей я тоже лишь пытался помочь?

    — И бросили, ничего не добившись? — горько спросила в ответ девушка. — Хорошо. Я даже приму такое ваше объяснение, но она… Она-то влюблена в вас по-настоящему, поверьте, я понимаю в этом больше вас, как любая женщина.

    — Это всего лишь метания неокрепшего сознания, для которого любое слово или действие принимает размеры мирового масштаба.

    — Любят не сознанием, мой драгоценный Виктор. И переживания, и горе ее подлинны и ничуть не менее серьезны, чем у какого-нибудь высоколобого профессора, у которого с сознанием и психикой все в порядке. Но вот что: на днях я покидаю наше благословенное заведение и очень прошу вас, нет, я просто требую, чтобы еще до моего отъезда вы объяснили ей все.

    — Что все? — рассмеялся Виктор, но глаза его стали серьезны и печальны. — Что мы пережили с вами несколько действительно упоительных часов? Что вы настоящая, умная, прелестная девушка?

    — Пусть так, но… — лицо Виолы вспыхнуло так, что это стало заметно даже в темноте. — Но ведь это только внешнее, это неправда, вы никогда не испытывали ко мне никаких чувств.

    — Она не поверит. Большинство людей, находящихся здесь, не в состоянии понять парадоксов такого рода. Для них поступки и чувства неразделимы.

    — И все же вы должны попытаться! — Девушка даже топнула ногой, чтобы придать своим словам большую требовательность.

    — Подобная откровенность только увеличит ее боль.

    — Разве можно еще что-то увеличить после нашего сегодняшнего танго! Нет, вы пойдете, побежите к ней прямо сейчас! — В голосе Виолы появились опасные истерические нотки. — Слава богу, писать вам ничего не надо, ваша дисграфия вам не помешает, а говорить вы мастер!

    — Успокойтесь, Виола, вернемся в зал, наше отсутствие становится уже невежливым.

    — Да плевала я на всю эту вежливость! Идите один, раз это вас так заботит! А я… — Она отчаянно взмахнула рукой и, ссутулив узкие плечи, побрела вверх по дорожке терренкура, освещенной неверным светом молодого месяца.

    — Только без глупостей, Виола! — крикнул ей в спину Виктор. — Иначе я буду вынужден…

    Но девушка не обернулась, и он обреченно махнул рукой.


    * * *

    Миссис Хайден выскочила из зала и, как раненое животное, всегда стремящееся найти укромный уголок, инстинктивно постаралась уйти подальше от тускло светящегося куба столового корпуса. Но его свет, казалось, догонял, преследовал, мучил ее повсюду, а там, где густыми купами стояли ели или плотные шпалеры кустов, начиналась власть яркого, несмотря на свою ущербность, месяца. Миссис Хайден ощущала себя голой пред целым светом, как телом, так и душой. Хотелось завыть и, сжавшись в тугой комочек, слиться с травой, с землей, с небытием. Неужели ее вернули к жизни ради того, чтобы сейчас она так хотела умереть?! Слезы беззвучно катились по ее лицу, но она даже не ощущала их вкуса, ибо только острота воспоминаний придает им настоящую горечь.

    Конечно, надо идти в «Биргу», а завтра… Завтра надо попросить доктора Робертса, чтобы он перевел ее куда-нибудь в другое место — ведь не одна же на свете такая клиника, в конце концов! И она не подопытная крыса, а пациентка, которой нужны соответствующие условия… Другая клиника, с такими же удобствами, питанием, лечением… В голове миссис Хайден промелькнули изысканные блюда, тонкое белье, дорогие лекарства, водолечебница, многочисленный штат вы-школенной обслуги… И неожиданно несчастную женщину поразила странная мысль. Это очень дорогая клиника — кто оплачивает ее пребывание здесь? Ведь если у нее нет ни родных, ни близких, то, значит, Робертс платит за нее из своего кармана как за интересный экземпляр… и никогда никуда не переведет. Она в ловушке. И кто расскажет ей всю правду? Хотя бы часть правды? Синеглазое смуглое лицо снова на мгновение явилось ей из темноты. Виктор… Но если б он знал, он уже давно и так рассказал бы ей это. Доктор Робертс, конечно же, знает все, но не расскажет. И откуда, к кому прилетел сюда этот сокол? Мысли ее путались. А может быть, пойти к Волендор? Ведь, несмотря на ее болезнь, она, говорят в полном рассудке и, наверное, знает больше, чем многие… Но где она живет и сколько придется ждать в ночи, пока она вернется с бала? А кроме того, скорее всего она вернется не одна… Миссис Хайден глухо застонала. Тогда — Морена. Он ведь тоже вполне разумен. Ну и что из того, что он любит собак больше людей?! Может быть, он и прав, собаки не обманывают, не притворяются…

    Миссис Хайден обнаружила, что уже некоторое время на ощупь двигается вдоль стены, где в зарослях плюща таилась спасительная темнота. Месяц скользнул за одну из четырех башен, и торжественная тишина окутала все вокруг. И в этой тишине настороженным слухом миссис Хайден вдруг уловила легкое журчание воды, пробегающей где-то далеко-далеко. И под этот умиротворяющий плеск перед ее глазами вновь закачались стройные кипарисы на фоне ярко-синего неба, зажурчал ручей, весь в неверных солнечных бликах, а огромный платан щедро раскинул тень по песчаному берегу.

    — Какой райский уголок выбрал ты, Феодор, — слышался ей голос, принадлежавший, казалось, не человеку, но самой природе. — Как хорошо здесь укрыться от жары, наслаждаясь прохладой ручья и тенью от широких платановых листьев…

    И ей привиделся круглый благообразный старик с бородой и в белых одеждах, который, блаженно потирая ноги, сидел на берегу моря и лучистыми, голубыми, нежно улыбающимися глазами смотрел вдаль. Впрочем, в следующее же мгновение видение исчезло столь же безболезненно, как и появилось, а из тени под башней ей навстречу выступил Жак.

    Жак! Вот к кому надо было идти с самого начала! Жак, который живет здесь тысячу лет, встречает новых пациентов и общается с половиной из них.

    — Жак! — Миссис Хайден бросилась к нему как к спасению. Но на лице маргинала вместо обычной беззаботной улыбки царила напряженность. — Жак! — Она бросилась к нему и, обняв, прижалась щекой к несвежей клетчатой рубашке. — Скажите же, скажите мне все!

    — Всего никто не знает, росляйн. — Жак стоял, широко расставив руки, чтобы не касаться ее, а она плющом висела на широких плечах. — Я бы тоже хотел много чего знать… Вот, например, почему ты не на балу? — уже привычным тоном поинтересовался он.

    — Я… Я ушла оттуда.

    — И пошла гулять? — В голосе его снова промелькнула напряженность.

    — Я просто так шла. И, знаете, тут, совсем рядом я услышала ручей. Или речку.

    — Да, ты права.

    — Где мы?

    — В раю, росляйн, мы воистину в раю. Особенно ты.

    — А разве я умерла? — По телу миссис Хайден прошла волна отвратительной мелкой дрожи.

    — Нет. Жива, к счастью, живей некуда. Да не трясись! Сядь-ка вот здесь и успокойся, я лучше расскажу тебе сказку. — И Жак, словно куклу, усадил миссис Хайден, прислонив спиной к холодной стене. — Когда-то были два великих государства, одно маленькое и богатое, другое же огромное и бедное. И вели они между собою войну. Но войну не с пушками и развевающимися знаменами, а войну тайную, тихую, и чем тише, тем лучше. Но и в этой войне были свои генералы, свои солдаты и свое оружие. Оружием были обман, подкуп, предательство.

    — Но из-за чего же они воевали? — слушавшая Жака, как девочка, не выдержала миссис Хайден.

    — А вот из-за нашего пансиона и воевали, — невозмутимо ответил он и строго одернул ее. — Не перебивай. Так вот, поскольку у маленького государства денег было больше, то оно забирало себе все больше земли и все ближе подбиралось к заветной цели. Но большое государство славилось своими солдатами, которых нельзя было купить и которые умели умирать молча. Так миновало несколько столетий, а война все продолжалась с переменным успехом, но вот случилось так, что однажды встретились под синими небесами неподалеку отсюда два врага, два офицера… — Жак на мгновение задумался. — Назовем их Олдсвайф и Сандерс. Каждый считал, что встретил противника на своей территории, и потому старался вести себя как подобает благородному человеку. Сандерс, у которого был просторный шатер, много еды и вина, пригласил уставшего и замерзшего Олдсвайфа к себе, вдоволь накормил его, оставил переночевать, дабы он мог подкрепить силы, а наутро отпустил, взяв с него слово, что он больше не появится в этих краях. Сам же пустился дальше в путь, ища славы лишь своему государству. Но не знал он, что хитрый Олдсвайф золотом и обещаниями уговорил местные племена указывать сопернику неверную дорогу, которая должна была привести его в смертельную ловушку. Семь недель буран и мороз терзали Сандерса, и только мужество да вера в правоту своего дела спасли его. А тем временем Олдсвайф, раздавая алмазы налево и направо, добрался до тайных троп, ведущих к заветной цитадели, и уговорил некоего разбойника показать ему ход в святая святых, обещая покровительство могучего своего государства. И таким подлым обманом Олдсвайф вошел в крепость, поработил ее жителей и стал обладателем мудрости мира, которая…

    — И поэтому доктор Робертс устроил свою клинику именно здесь?

    Жак рассмеялся:

    — Может, и так.

    — А как же Сандерс?

    — Сандерс? А он был забыт своим государством и умер в нищете и безвестности на чужбине. Уже умирая от голода, он отослал гонца к Олдсвайфу, ставшему к тому времени богатым и важным, чтобы тот вспомнил, как делили они вино и хлеб под синими небесами. Но надменный Олдсвайф лишь усмехнулся и приказал вышвырнуть гонца прочь.

    Небо над башней стало медленно розоветь, и тени стали прозрачными.

    — К чему вы рассказали мне эту историю, Жак?

    — Да просто так, мало ли что пригодится в жизни умному человеку. Однако светает. Смотри-ка, у тебя на руках кровь! Ох, росляйн, чует мое сердце, что сегодня опять непременно привезут новенького. Пойдешь, что ли, со мной?

    Но миссис Хайден во влажном от росы и ставшем неприятно тяжелым платье, с засохшими потеками крови на обеих руках, поспешила отправиться в «Биргу».

    5

    Доктор Робертс стремительно вошел в свою уединенную приемную. Судя по тому, что обычно всегда аккуратно зачесанные назад волосы сбились, а к левому крылу носа прилип коричневый квадратик табака, доктор был чрезвычайно взволнован. Сестра Ангелика, немедленно поднявшаяся ему навстречу, на мгновение даже растерялась. День еще только начинался — что же могло так взволновать всегда спокойного и уравновешенного доктора с самого утра?

    — У нас с вами сегодня гром среди ясного неба, милейшая Ангелика.

    — Что такое, доктор Робертс? — растерявшаяся сестра, проработавшая здесь уже много лет, не могла даже представить себе, что могло случиться в столь превосходно отлаженном механизме клиники. Пока ей было известно лишь то, что миссис Хайден ранним утром прибежала сюда сама не своя и, никому ничего не объясняя, попросила немедленно позвать доктора Робертса. Вскоре они вместе куда-то ушли. И вот теперь… — Какие-то неприятности у миссис Хайден? — осторожно поинтересовалась дежурная.

    — Боюсь, далеко не у одной только миссис Хайден. Да и неприятности — это слишком мягко сказано.

    — Новые больные?.. — начала было сестра, вспомнив, что вчера утром в их клинику неожиданно доставили пациента с достаточно тяжелым диагнозом, а ночью привезли женщину и вовсе без сознания. Но она не успела закончить вопроса.

    — При чем тут новые больные?! — явно будучи не в себе, едва не закричал доктор Робертс. — У нас в пансионе произошло убийство! Вы понимаете, сестра Ангелика, весь ужас этого неожиданного события? Здесь же никогда ничего подобного не было!

    — Убийство! — застыла в ужасе дежурная.

    — Да, да, милейшая Ангелика! Самое настоящее убийство!

    — Но…

    — Я только что лично осмотрел труп, не может быть никаких сомнений. Классический способ, убийца накрыл голову подушкой и удерживал до тех пор, пока она не задохнулась.

    — Кто? — в ужасе выдохнула сестра.

    — Я и сам бы очень хотел знать это, дражайшая сестра Ангелика, — устало проговорил Робертс и тяжело опустился в кресло для пациентов.

    — Но кто… она? — чувствуя спазмы удушья в горле и цепляясь за край стола, чтобы не пошатнуться, еле выдавила дежурная.

    — Ах да… — немного опомнился Робертс, и на лице его появилось страдательное выражение. — Это бедняжка Волендор.

    — Мисс Волендор! — У дежурной сестры взлетели брови от удивления. — Но кому могла помешать эта беспомощная несчастная малышка?

    — Вот это-то и странно, милейшая моя Ангелика. Кстати, насколько вам известно, она уже не была беспомощной — на днях я собирался выписать ее и уже сообщил об этом родителям, — задумчиво ответил Робертс, снимая очки и принимаясь протирать замшей дымчатые стекла. — Убита после полного выздоровления… За этим может скрываться какая-то внешняя интрига. И нам непременно нужно докопаться до ее причины, иначе подобное может повториться.

    — Вы думаете?

    — Боюсь, что почти уверен в этом.

    — Доктор Робертс, — немного пришла в себя дежурная, всегда строго помнившая свои обязанности, — к сожалению, вынуждена напомнить вам, что мы обязаны поставить в известность полицию.

    — Ах, да, да, да, — недовольно сморщился Робертс, надевая очки и возвращая себе замкнутый облик недоступного смертным божества. — Ничего не поделаешь, черт побери! Придется терпеть здесь этих гнусных типов, да еще и отвечать на все их глупые в своем хитроумии вопросы.

    — Так я звоню, доктор Робертс?

    — Да. Сделайте одолжение, сестра, — с тяжелым вздохом ответил он и медленно поднялся с кресла. — Ангелика уже взяла телефон. — Подождите, — остановил он ее, и дежурная на мгновение застыла с аппаратом перед глазами и вспорхнувшей над панелью рукой. — Сейчас я отправляюсь к себе в лабораторию, и прошу вас проследить, чтобы мне никто не мешал. Мне нужно исследовать очередной экземпляр моей коллекции. А вы позвоните в полицию и, кроме того, распорядитесь, чтобы коттедж миссис Хайден опечатали, никого туда не пускали, а ее переведите в другой.

    — Хорошо, доктор Робертс, ни о чем не беспокойтесь, я все сделаю как надо. Надеюсь, вас устроит, если мы переведем ее в «Кюминон»? — спокойно, словно уговаривая ребенка не плакать, ответила Ангелика и сразу же вышла, взяв телефон. Она знала, что ее патрон всегда закрывается у себя в лаборатории, едва только в клинике происходит что-нибудь неординарное. Сегодняшнее же событие было вообще беспрецедентным, и доктору необходимо было уединение.

    Доктор Робертс и в самом деле был просто вне себя. Десятки лет он поддерживал в своем пансионе атмосферу добродушно-приятельских отношений и, казалось, уже настолько пропитал ею здесь все и вся, что более приятного места для жизни на земле вряд ли удалось бы отыскать. И вдруг — подобный инцидент! Не ссора, недоразумение или даже скандал, а самое настоящее убийство.

    Разумеется, Робертс был далек от мысли, что это сделала сама миссис Хайден, хотя все внешние факты говорили именно за это. И интрига, которую по его просьбе затеял Виктор, и ревность, которую малышка неизбежно вызвала у этой красивой и многим в последнее время обделенной женщины, — все это работало против нее. И оцарапанные в кровь руки. А главное — девушка задушена в ее постели! Каким образом могла она там оказаться? И где был в это время Виктор? Да и сама миссис Хайден? Черт знает что!

    Робертс, с трудом сдерживая рвущиеся наружу досаду и беспокойство, расставлял на столе необходимые ему для проведения исследования параферналии[18]. Опыты, как он уяснил еще со студенческих лет, — лучшее средство от волнения. Наконец, все было готово, и он склонился над электронным микроскопом.


    * * *

    Доктор Робертс сидел в своей лаборатории и сосредоточенно рассматривал сквозь цейссовскую линзу срез листа олеандра. Еще в глубоком детстве заразился он этой странной идеей — составить подробное описание внутреннего строения различных растений, дабы их можно было отличать даже на микроскопическом уровне.

    Поначалу, когда на десять лет родители подарили ему микроскоп, его занятия не представляли собой ничего из ряда вон выходящего. Мальчик, как это бывает со всеми прочими мальчиками в таких случаях, начал рассматривать на «магическом столике» все, что попадалось под руку. Начав с материнского волоска и капли воды из кухонного крана, он в конце концов дошел и до препарирования растений.

    И вот тут-то он загорелся фантастической на первый взгляд идеей — составить энциклопедию видов растений под микроскопом.

    С возрастом эта идея превратилась в Робертсе, привыкшем к методичности с детства, в планомерно и регулярно выполняемую программу деятельности, которой он занимался везде, куда бы ни бросала его судьба. За многие годы им был собран уже весьма внушительный по объему материал уникальных зарисовок, позволявших делать некоторые далеко идущие и в каком-то смысле даже сенсационные выводы. В глубине души он надеялся однажды совсем по новому принципу построить всю систематизацию растений. Ах, как мечталось ему стать новым Ламарком!

    Впрочем, еще и ныне некоторые из друзей подсмеивались над этой его страстью, утверждая, что все его открытия однажды приведут лишь к единственно возможному в таких случаях результату — к подтверждению нынешнего status quo науки. Они не знали, что это свое излюбленное занятие, давно уже ставшее для него привычным, словно дыхание, делом, доктор Робертс практиковал теперь совсем с другой целью. Оно великолепно помогало ученому сосредоточиваться, думать и решать самые сложные головоломки повседневности. Вот и теперь, препарируя и разглядывая очередной экземпляр для своей коллекции, доктор Робертс размышлял совсем о другом.

    «Итак, то, что этот Виктор только прикидывается простым путешественником, теперь ясно уже окончательно. Конечно, когда он мимоходом в разговоре со мной упомянул о том, что его беспокоит не столько телесное, сколько духовное здоровье пациентов, я сразу же заподозрил в нем церковника, возможно, агента Ватикана, а всего более вероятно — госпитальера. Ибо именно они всегда утверждали, что физическое здоровье находится в руках одного только Господа. Идиоты. Вообще, все эти верующие люди, все эти слепые фанатики подобны малым детям. Они все еще верят в какого-то всесильного Бога-отца, господина, который спасет их для жизни вечной. Вместо того, чтобы побольше посвящать времени изучению природы и тем самым облегчению человеческих страданий, а не этим их бестолковым молитвам».

    Здесь Робертс немного отвлекся от привычно желчного словесного потока в адрес верующих, для того чтобы отметить наиболее характерные особенности клеточного строения изучаемого растения. «Ого! — восхитился доктор. — Да тут настоящий подарок! Эти слегка изогнутые края клеточной мембраны каким-то неуловимым образом создают объем уже в пределах плоскости! Надо будет потом заняться этим отдельно».

    Но вот принцип определен, и опытная рука под руководством опытного глаза произведет фиксацию изображения уже без участия сознания, которое можно вновь употребить на разгадку последнего происшествия.

    «Итак, хотя поначалу мне и показалось, что этот Вилльерс — тайный иоаннит, теперь я, пожалуй, окончательно расстанусь с этим подозрением. И то, что в первый момент вызвало у меня даже некоторую симпатию, поскольку истинные иоанниты только декларируют невмешательство в физическое здоровье своих пациентов, а на самом деле делают все возможное и очень добросовестно, теперь кажется отталкивающим. Ведь за их стремлением якобы врачевать душу, а не тело, может скрываться даже не ханжество, а самый обыкновенный цинизм. В результате самого Виктора, как и тех, на кого он работает, интересует только одно: опасен или не опасен для них человек, а сама же жизнь человеческая для них ничего не стоит».

    Здесь Робертс снова на мгновение прервал размышления, для того чтобы подколоть сделанный рисунок в нужное место своего скоросшивателя, и слегка перенастроил микроскоп, чтобы сделать еще одну копию с другого ракурса. Только после этого он позволил себе продолжить внутренний монолог:

    «Итак, пусть этот Виктор не рассчитывает на то, что я попадусь на обычную удочку всех детективов-дилетантов. Я не обладаю первобытным мышлением и не стану связывать два почти одновременно произошедших события в одно целое. Как там у Леви-Брюля? Если в деревню приехал новый человек, и в этот день у кого-нибудь в деревне заболела корова, первобытное сознание поселенца непременно свяжет между собой эти два события и объявит вновь прибывшего колдуном. И тогда берегитесь, дорогой гость. Лучше вам поскорее убраться из этой деревни восвояси… Но я не склонен мыслить столь примитивно. Убийца не миссис Хайден и не новый, поступивший вчера пациент. Тем более что этот последний большую часть суток, как мне докладывали дежурные сестры, проспал. Он был чем-то изрядно утомлен. И уж вовсе нелепо подозревать мадам Фоконье, пациентку, доставленную ночью. По дороге сюда бедняжка так переволновалась, что слопала целый пузырек валиума и отключилась, так что пришлось делать промывание желудка, и теперь женщина лежит под двумя капельницами. Нет, здесь разгадку надо искать в Викторе. Кстати говоря, милейший господин Вилльерс даже и не подозревает, что вчера мне удалось наконец проткнуть и его второе дно. Еще вчера утром я думал, что он скрывающийся под личиной путешественника мальтий-ский рыцарь. Вчера же, после того как он столь рьяно вступился за Достоевского, этого явно психически ненормального писателя, я уже не сомневаюсь в том, что он русский. Только русский человек старше тридцати лет может не замечать явной патологии у этого странного писателя. К тому же, после его разговора с нашей Белой Леди о русской поэзии, и в особенности о знаменитой поэме русского Пушкина, и вовсе глупо сомневаться в том, что он отнюдь не госпитальер, а самый настоящий русский шпион. Теперь мне осталось лишь установить, на кого именно он работает, на ФСБ, на мафию или же — на внешнюю разведку».

    Тут Робертс оторвался от окуляра микроскопа, протер очки, вздохнул и какое-то мгновение просто бесстрастно смотрел в окно. Потом подколол следом за первым второй рисунок и в третий раз перенастроил микроскоп, решив сделать копию этого чрезвычайно интересного среза еще с одного ракурса. Ведь он пока так и не нашел ответа на вопрос, что теперь делать.

    «Ясно, что малышка Волендор попалась под руку всего лишь случайно, — наконец продолжил он свою главную работу. — Никаким русским службам она не нужна и даром. А вот Белая Леди очень даже может оказаться опасной для них. Хотя им-то, собственно, что за дело до этой женщины? Барин предупреждал меня лишь относительно иллюминатов. Настоящая угроза может исходить только с их стороны. Тут есть и желание спрятать все концы, и подстраховаться на будущее, да и просто чувство обиды и жажда мести».

    Вдруг Робертс резко оторвался от своего методичного зарисовывания среза и, достав из кармана салфетку, вытер ею со лба выступивший пот.

    «А что если Виктор — не русский шпион, а самый настоящий иллюминат?!»

    Робертс встал, бросил салфетку в мусорную корзину, заложил руки за спину и задумчиво подошел к окну.

    «Нет! Нет, нет и нет! Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! Я не мог так ошибиться! Во-первых, он совершенно точно русский. А все русские, состоящие в Ордене иллюминатов, наперечет. Во-вторых, экс-королева непременно знала бы его в лицо, ибо человек такого уровня культуры и способностей никак не мог быть в этом обществе даже на вторых ролях, не то что последним клерком. Я прекрасно знаю все эти тайные общества. Все они строятся по одному и тому же образцу, который почему-то засел в сознании всех людей такого уровня. На публичных, ключевых должностях всегда используются одурманенные идеей мирового господства дураки, которыми легко манипулировать. По этому принципу очень легко вычисляются те структуры, в которые подобные организации уже успели проникнуть. Если президент явный дурак — значит, он наверняка член тайной организации, каких-нибудь очередных масонов, тамплиеров, рыцарей трех роз, трех львов и тому подобной бесчисленной дребедени. Умные же люди всегда остаются в тени и, формально находясь в подчинении, фактически играют в свою игру. Нынешние иллюминаты — одна из наиболее дутых организаций, созданная для перекачивания капиталов, и в ней умных и тонких людей практически давно уже не осталось. Виктор же — человек чрезвычайно тонкий. И если бы он был среди иллюминатов, то входил бы в самый интимный круг, извне управляющий Орденом. И был бы с экс-королевой в самых близких отношениях. А потому его ни за что не послали бы сюда. Да и я бы сразу заметил это по ее поведению. Ведь не иллюзия же и мои профессиональные способности!»

    Это размышление несколько успокоило Робертса. Он отошел от окна и решил продолжить зарисовку третьего ракурса, дабы дать возможность мысли и дальше течь как можно непринужденней.

    «Итак, Виктор явно не имеет к иллюминатам никакого отношения. Но тогда в чем именно заключается его интерес к Татьяне? Все эти его экзерсисы с русской поэзией явно свидетельствуют о таком интересе. И, соответственно, вопрос теперь сводится к тому, в чем именно заключается интерес России к моей пациентке? И почему она может оказаться опасной для каких-то структур в этой стране? И для каких именно структур? Ибо факт, что хотели убрать именно ее, а не малышку Волендор, у меня не вызывает никаких сомнений».

    Наконец завершив третий рисунок среза и присоединив его в скоросшивателе к двум предыдущим, доктор Робертс удовлетворенно потер руки. Теперь он знал, что делать дальше. Во-первых, посадить под домашний арест Виктора, установив за ним тайное наблюдение. Правда, для этого, во избежание лишних недоразумений, придется запретить свободное передвижение и всем остальным пациентам. Но это и не страшно, и не трудно. К тому же, всегда можно сослаться на требование полицейского инспектора, поскольку это и в самом деле может быть необходимым до конца расследования.

    А во-вторых, срочно сообщить Барину о возможной русской угрозе: он в этом должен разбираться лучше, чем я.

    — Ах, господа, мы с вами еще увидим, who is who, — промурлыкал он, имея в виду неизвестно что — то ли энциклопедию растений, то ли свои последние размышления, — и вышел из лаборатории, предварительно тщательно заперев сейф.

    Последнее, о чем он подумал, выходя, была необходимость все же лично осмотреть вновь поступившего вчера больного. Ему показалось, что сейчас это будет и прекрасным тайм-аутом, необходимым для наблюдений и размышлений о сложившейся ситуации. Да и профессиональный долг вполне недвусмысленно призывал его к этому.


    * * *

    Войдя в палату нового пациента в клиническом корпусе, Робертс сразу же обратил внимание на его весьма оживленный вид. Он лежал, глядя в потолок и явно томясь каким-то ожиданием. Одеяло было откинуто до пояса, открывая довольно хорошее телосложение не очень накачанного, но вполне мускулистого мужчины. В следующий момент пациент повернул голову, и его небольшие серые глаза остановились на вошедшем. Доктор немедленно отметил про себя, что лицо новенького не представляет собой ничего особенного в отношении психиатрической физио-гномики: расплюснутый нос, какие бывают обычно у боксеров, глубокие залысины на лбу, чувственный, с полными губами, рот и двухдневная щетина. «Похож на лондонского клерка», — подумал доктор Робертс, автоматически отметил, что надо дать нагоняй сестре за невыбритые щеки, и, приветливо улыбнувшись, обратился к новичку по-английски:

    — Доброе утро. Как вы себя чувствуете, уважаемый?..

    — Меня зовут Фредди. Фредди Смит, доктор. Доброе утро. Я ждал вас, — радостно затараторил пациент.

    — Ждали? Это очень хорошо, — продолжил в обычной своей манере вежливо отстраненного интеллигента доктор Робертс. — Вот я и пришел к вам. Как вы себя чувствуете?

    — Ничего. Сейчас уже ничего. А вот вчера было плохо.

    — А что с вами было вчера? — мягко и заботливо поинтересовался доктор Робертс, присаживаясь на стул рядом с кроватью.

    — Вчера меня чуть не убили какие-то придурки. Я еле успел унести ноги.

    — Вы, наверное, хотели сказать — позавчера?

    — Ах да, доктор, верно…

    — За что же вас едва не убили? — уже впав в свою обычную манеру профессионала-психиатра, успокаивающим, почти вводящим в дремоту тоном спросил его Робертс.

    — Никто мне не верит, доктор. Никто не хочет понять самой простой, самой очевидной истины, — уставшим грустным голосом пожаловался Смит.

    — Самые очевидные истины иногда понять очень непросто, — привычно продолжал поддерживать беседу Робертс. — Такова участь всех первопроходцев науки. Поначалу люди считают их сумасшедшими, пока истина не станет явной для всех. И тогда все они начинают кричать: «Надо же, ведь это так просто! И как только мы не додумались до этого сами?!»

    — Да, да, верно, доктор, верно, — в глазах Смита появилось заметное оживление. — Я вижу, вы человек умный и все понимаете. Хотите, я расскажу вам о своем открытии, из-за которого надо мной не только все смеются, но и хотят убить? — В глазах пациента доктор Робертс увидел детскую надежду.

    — Конечно, хочу. Я человек очень любопытный. Более того, вы просто обязаны рассказать мне о вашем открытии, чтобы мы вместе с вами могли затем убедить в его справедливости и всех остальных. Всех тех невежд, которые привычно сомневаются во всех, даже самых очевидных, истинах.

    — Спасибо, доктор, — окончательно оживился Смит и даже сел в кровати. — Только, доктор, следите внимательно. И если где-то в моих рассуждениях заметите ошибку, сразу же укажите мне на нее. Но ошибки нет, это я знаю точно!

    — Хорошо, хорошо. Договорились, мистер Фредди, рассказывайте.

    — Итак, следите внимательно. Сначала я прикинул, что поверхность, занимаемую человеческим туловищем средних размеров, можно вычислить, взяв за основу прямоугольник длиной 50 сантиметров и шириной 30 сантиметров.

    — Вы имеете в виду горизонтальное сечение? — сделав заинтересованный вид, уточнил доктор Робертс.

    — Да, доктор, если смотреть сверху, то это будет проекция на плоскость. Так вот, 50 на 30 это будет полторы тысячи квадратных сантиметров, так?

    — Да. Верно.

    — Отлично! А поверхность, занимаемая двумя составленными вместе ступнями ног можно представить в виде прямоугольника 30 на 25 сантиметров, то есть — 750 квадратных сантиметров. Верно?

    — Да, и это верно.

    — А это будет ровно в два раза меньше. Я правильно считаю, доктор?

    — Да, пока все правильно.

    — Прекрасно. Итак, следите далее. Вы ездили когда-нибудь в час пик в метро?

    — Да, приходилось.

    — Чувствовали, как вас сжимают со всех сторон, сдавливают порой так, что не вздохнуть?

    — Случалось.

    — Тогда вы не могли не заметить одну деталь. В таких случаях обычно наступает момент, когда просто некуда поставить ногу. Стоит вам, например, попытаться переступить с ноги на ногу, как вы вдруг ощущаете, что приподнятую ногу уже некуда больше поставить. Освобожденное вашей ногой пространство мгновенно занимают.

    — Да, такое и в самом деле бывает…

    — Не то слово, доктор! Это закон! Так бывает всегда! А почему, как вы думаете?

    — Ну, я, право, никогда не искал ответа на этот вопрос…

    — Никогда не искали! А напрасно, доктор! Напрасно. Я вот задумался и нашел ответ!

    — Нашли? И в чем же он заключается, по-вашему?

    — А вот послушайте. Вспомните наше предварительное рассуждение. Вы ведь сами согласились, что поверхность, перекрываемая туловищем, в два раза больше поверхности, покрываемой ступнями ног?

    — Да, у нас получилось так.

    — Так вот. Для всякого здравомыслящего, для всякого логически и последовательно мыслящего человека здесь существует только один вывод — в эти моменты в метро появляются ЛИШНИЕ НОГИ! — Фредди Смит уже не опирался больше на спинку кровати; подавшись всем телом вперед, он во все глаза смотрел на Робертса. — Вот-вот, доктор, — в следующее же мгновение он как-то обмяк всем телом и опустил глаза. — И так всегда. Как только я дойду до этого места в своих рассуждениях, так все начинают улыбаться, как вы. Более того, гнусно хихикать. А тут не смеяться надо, доктор, а прийти в ужас.

    — Вы полагаете? — справился с собой Робертс.

    — Да, доктор. Посмеяться над этим — самая трусливая позиция. Это попытка спрятать голову в песок при виде опасности, улизнуть от тревожных метафизических столкновений. Впрочем, ничего, доктор. Я уже привык.

    — Дорогой мистер Фредди, всякая истина требует тщательного расследования, — приступил уже все понявший доктор Робертс к своим непосредственным профессиональным обязанностям. — А вы пробовали как-нибудь проверить эти ваши рассуждения на практике?

    — Конечно, доктор! — вновь оживился пациент. — Я ведь не идиот, в самом деле! Я прекрасно знаю, как развивается наука. Сначала выдвигается гипотеза. Затем ставится эксперимент, который либо подтверждает, либо опровергает эту гипотезу. Так и рождается истинное знание.

    — Отлично, мистер Фредди. Итак…

    — Итак, единственный способ, который позволяет вычислить лишние ноги, — это наступать на них. Порой я, тыкая каблуком, попадал на ноги соседей. И тогда они обзывали меня разными словами. И это означало, что эти ноги — не лишние. Но часто, — доктор, заметьте! — часто я попадал в такие ноги, за которые никто меня не ругал. Я топал по ним, бил с остервенением, а человек смотрел мне в глаза и улыбался. И никто вокруг не выражал никаких эмоций! Значит, доктор?!..

    — Значит?..

    — В вагонах появляются ноги без хозяев!

    — Отлично, Фредди. Ваша логика безупречна, — подытожил доктор Робертс, вставая. — Обещаю вам на досуге как следует обдумать ваше открытие и поискать собственное решение. Возможно, оно окажется таким же. Однако если я приду к другому выводу, то вы должны тоже внимательно выслушать и попытаться понять меня.

    — Конечно, доктор, конечно. Я буду просто счастлив наконец-то вести разговор по существу вопроса, — облегченно вздохнул Смит.

    — А вы пока отдыхайте и ни о чем не беспокойтесь, до свидания. — Однако прежде чем выйти окончательно, Робертс остановился на пороге и, с таинственным видом обернувшись к пациенту, попросил. — Только вы пока никому здесь об этом не рассказывайте, ладно?

    — Заметано, — и Фредди с победным видом упал обратно на подушки.


    * * *

    Робертс вышел из палаты, окончательно убежденный в том, что новичок не имеет к убийству никакого отношения. Теперь нужно выяснить, действительно ли миссис Хайден провела всю ночь в разговорах с Жаком, как она утверждает, и побеседовать обо всем произошедшем с Виктором. Кстати, Жака давно следовало бы выгнать отсюда, и Робертс не делал этого до сих пор лишь потому, что Жак вносил в больничную жизнь нотку непосредственности и оживлял пансион, подобно собаке или другому ручному животному. Однако теперь, когда он начал проводить с отдельными пациентами неподобающе много времени, об этом стоит подумать всерьез.

    И все-таки первым делом Робертс решил еще раз немного побеседовать с самой миссис Хайден. Пусть этот разговор будет совсем ни о чем, например о последнем блюде на ужине или о собаке Морена. Убийство малышки Волендор могло оказаться губительным для ее сознания, но могло неожиданным образом и резко подстегнуть его к полному восстановлению. Как бы там ни было на самом деле, не следовало упускать из поля зрения ни первой, ни второй возможности.

    Если он обнаружит первый вариант, необходимо будет как можно скорее провести релаксационную терапию, снимающую шок, параллельно с чем Робертс намеревался дать миссис Хайден недвусмысленно, хотя и очень деликатно, понять, что она находится вне всяких подозрений. Он и думать не хотел о ее причастности к ужасному убийству.

    Во втором же случае нужно будет как можно раньше зафиксировать и направить в верное русло процесс восстановления сознания.

    Робертсу повезло: миссис Хайден как раз собиралась перебираться на свое новое место жительства, и он сказал укладывавшей вещи сестре Марте, что сам проводит пациентку к коттеджу «Кюминон». Удача позволила Робертсу приступить к непринужденному, как будто действительно случайно завязавшемуся разговору.

    — Как вы себя чувствуете, миссис Хайден? — начал он с дежурной фразы, дабы продемонстрировать пациентке, что не имеет никакого специального намерения говорить с ней.

    — Доктор, я чувствую себя хорошо, — серьезным, глубоко взволнованным голосом ответила миссис Хайден и продолжила: — Но почему вдруг умерла эта прелестная малышка? Да еще в моей постели? Я никак не могу понять этого.

    — Видите ли, дорогая миссис Хайден, — осторожно начал Робертс, прекрасно понимавший, что этого разговора избегнуть все равно не удастся, и внутренне к нему вполне готовый. Главное — не дать ей догадаться, что хотели убить именно ее, а вовсе не крошку Волендор. — Я боюсь, что в этой истории злую шутку с нами сыграла моя поспешность…

    — Ваша поспешность, доктор?! — искренне удивилась миссис Хайден.

    — Да, не удивляйтесь, я прекрасно понимаю, что говорю. Видите ли, в этом мире все подвержено единым законам природы, которые нам надо хорошо знать и постоянно учитывать, особенно когда имеешь дело с такими легко ранимыми людьми, какой была, вне всякого сомнения, мисс Волендор. В данном случае я имею в виду закон маятника. В последние дни малышка сделала очень большой прогресс в своем выздоровлении и буквально вчера выглядела едва ли не абсолютно здоровым человеком. И я должен был предусмотреть, что в какой-то момент может произойти резкий качок маятника в обратную сторону.

    — Так значит, нельзя быстро выздоравливать?.. — растерянно спросила миссис Хайден.

    — Нет, почему же, можно. Но все-таки процессы, протекающие с естественной скоростью, всегда предпочтительнее.

    — Но какой же силы должен быть этот обратный, как вы говорите, качок маятника, чтобы человек умер?

    — В сильном приступе отчаяния человек может что-нибудь сделать с собой…

    — Так вы считаете, доктор, что малышка Виола что-то сделала с собой, сама? Но ведь всем сегодня объявили в столовой, что у нее просто был сердечный приступ, и она умерла, умерла… как там читала дежурная сестра?..

    — От сердечной недостаточности. Да, сейчас я пока ничего не могу утверждать окончательно, миссис Хайден. Сердце девушки остановилось, и вполне возможно, что оно просто не выдержало всей бездны отчаяния, что открылась ей…

    — Но почему именно у меня в «Биргу»? — Золотые глаза миссис Хайден снова потускнели.

    — Я и сам еще до сих пор не знаю ответа на этот вопрос, занимающий меня, поверьте, не менее, чем вас, а потому хочу поговорить об этом с мистером Вилльерсом.

    — Да, последние дни они почти не разлучались друг с другом.

    — Может быть, он поможет мне увидеть во всей этой истории что-то более определенное.

    — Да, доктор, конечно. Я даже не сомневаюсь. Виктор очень умный и очень… тонкий человек, — вдруг воодушевилась миссис Хайден.

    Это неожиданное воодушевление только что по-настоящему печальной и встревоженной женщины заставило Робертса остановиться и пристально посмотреть в глаза своей высокопоставленной пациентки. Миссис Хайден тоже остановилась, какое-то время немного смущенно и даже отчасти растерянно глядя на доктора, а потом вдруг отвела глаза куда-то в сторону и прошептала:

    — О, доктор, смотрите, балобан!

    — Где? — Робертс невольно обернулся по направлению ее взгляда и, увидев птицу, невольно рассмеялся. — Что вы, миссис Хайден, это совсем не балобан. Это самый обыкновенный черный ворон.

    — Да? — снова смутилась и несколько даже растерялась миссис Хайден. — А какой же тогда балобан?

    — Балобан намного крупнее, пестрой окраски, — осторожно начал пояснять доктор Робертс, испытующе разглядывая вновь двинувшуюся далее со спрятанными внутрь глазами свою спутницу. И вдруг напрямую спросил у нее: — А кто вам сказал, что это балобан?

    — Мсье Виктор… — вырвалось у миссис Хайден, но, видимо, в следующее же мгновение ей показалось, что она напрасно назвала это имя, и она стала как-то неловко закидывать доктора вопросами: — А что, разве он меня обманул? Или, может быть, он тоже не знает, какие бывают балобаны на самом деле?

    — Не думаю, — серьезно ответил доктор Робертс.

    — Что не думаете? — не отставала миссис Хайден. — Не думаете, что обманул, или не думаете, что не знает?

    — Вряд ли он стал бы вас обманывать, миссис Хайден, — серьезно сказал Робертс.

    — Да, вы так правда думаете? — с искренним беспокойством посмотрела на него женщина.

    — Да, миссис Хайден, уверен в этом.

    — Спасибо…

    Тут доктору показалось, что в глазах у миссис Хайден блеснули слезы. Впрочем, она отвернулась так быстро, что поручиться за это он не мог, однако на всякий случай решил продолжать двигаться в том же направлении.

    — Скорее всего, он назвал балобаном какую-нибудь высоко и практически неподвижно парящую в небе птицу, — начал он размышлять вслух и сам поразился произведенному эффекту.

    — Да, да! Это именно так и было! — с энтузиазмом подтвердила миссис Хайден.

    Однако, когда ободренный успехом доктор закончил свою мысль, сказав, что, скорее всего, из-за слепящих лучей солнца птица просто показалась ей черной, воодушевление пациентки вновь угасло.

    — Возможно, возможно, вы правы, доктор, — грустно сказала она и поспешно добавила: — Ну вот мы и пришли. Спасибо, что проводили меня. Теперь мне надо немного побыть одной, чтобы освоиться на новом месте и переодеться. Сестра сказала мне, что все мои вещи уже здесь.

    Доктор почтительно поклонился, изобразив движение губ к ее руке, а на самом деле скрыв застывший в глазах вопрос. История с балобаном требовала разъяснения. Он чувствовал, что миссис Хайден осталась не до конца убежденной его доводами, и в сердце этой мнительной и лишенной многолетнего опыта сознания женщины может закрасться тревога, с которой ей нелегко будет справиться. В глубине души надеясь, что это лишь плод его изощренного воображения, Робертс даже не подозревал, насколько на самом деле близок к истине.

    Действительно, этот разговор посеял в душе миссис Хайден серьезные сомнения в честности Виктора. Более того, ей стало страшно, поскольку эта загадка неразрывно переплелась в ее сознании со смертью малышки Волендор, и теперь миссис Хайден хотелось только одного: спрятаться куда-нибудь поскорее, забившись в самый дальний угол, чтобы никто больше не мог ее ни увидеть, ни услышать.


    * * *

    Однако и Робертс, несмотря на все свои тайные надежды, был тоже не на шутку обеспокоен. Он немедленно распорядился взять новый коттедж миссис Хайден под неусыпное наблюдение, а к ней приставить вызвавшую наибольшие симпатии пациентки сестру Марту.

    История с балобаном не выходила у него из головы. Откуда мог здесь взяться сокол, да еще и столь дорогой охотничьей породы? Хороший балобан стоит не одну тысячу долларов. До сих пор в этих краях подобные птицы не водились вовсе. И потом, судя по всему, миссис Хайден видела именно черную птицу, а не пеструю. Об этом ясно свидетельствует ее как первая, так и последняя реакция. У нее еще не настолько большой запас впечатлений и воспоминаний, чтобы она могла запутаться в них и принять одно за другое.

    «А что, если Виктор просто ошибся и назвал балобаном обыкновенного черного ястреба, которые порой здесь появляются и охотятся за мелкой полевой дичью? — вдруг схватился Робертс за спасительную мысль, но тут же решительно откинул ее. — Нет! Этот Виктор не тот человек, который может ошибиться и не отличить сокола от ястреба. Даже на большом расстоянии».

    Внезапно Робертс вспомнил о том, что существуют и черные соколы, так называемые соколы Элеоноры, которых обнаружили в Средиземноморье еще в XIX веке и назвали в честь принцессы Элеоноры Арбореа, прославившейся тем, что некогда издала указ об охране соколов. Черный сокол Элеоноры по размерам мог вполне сойти за крупного ворона, а ведь некоторые экземпляры бывают даже крупнее, гораздо больше сорока сантиметров. И клюв у этой птицы самый большой из всех соколиных.

    «Эти птицы отличные охотники, — вспомнились доктору слова одного знакомого специалиста-орнитолога. — Они нападают сверху, и удар, наносимый ими по касательной, настолько стремителен, что жертва не успевает даже заметить нападения».

    «Однако этот „мсье Виктор“ наверняка знает о черном соколе — так почему же тогда он назвал его балобаном? Не хотел употреблять еще одного женского имени, чтобы не перегрузить и без того мучающееся присутствием малышки Волендор сознание миссис Хайден?»

    Тут Робертс в который раз упрекнул себя в том, что по привычке слишком хорошо думает о людях, порой приписывая им то, чего у них и в мыслях не было, и тем самым не замечая самых обыкновенных черных замыслов.

    Что делать, Виктор Вилльерс был чем-то симпатичен ему. Впрочем, чувство симпатии доктор испытывал вообще к большинству людей на свете, не говоря уже о своих пациентах, к которым привык относиться с бережностью заботливого отца к неразумным детям. Хотя, видя это суровое лицо с холодным, почти циничным взглядом глубоко посаженных серых глаз, мало кто мог поверить в это.

    «А что, если?.. — вдруг пронзила его неожиданная мысль, от которой доктора даже бросило в холодный пот. — Что, если это был тот самый, загадочный, мало кому известный, специально выведенный пару столетий назад черный мальтийский сокол?! Тогда действительно Виктор не стал бы говорить этого миссис Хайден, дабы не открывать ей тайны своего служения…»

    И под впечатлением от этой мысли, не имея более ни возможностей, ни сил сдвинуть свое мышление с мертвой точки, Робертс отправился прямо в коттедж господина Вилльерса.

    Предстоял неприятный, но крайне необходимый разговор, и он уже заранее досадливо морщился, представляя себе неизбежную встречу, уклониться от которой не было никакой возможности.


    * * *

    Виктор, увидев на пороге своего «Коррадина» Робертса, не выказал никакого удивления. С серьезным и непроницаемым лицом он поздоровался и, как обычно, пригласил гостя войти. Робертс вошел и с удовольствием осмотрел чистую и практически пустую комнату своего загадочного пациента, вид которой полностью отвечал его представлениям о жилище настоящего мужчины. На идеально белых стенах ничего не висело, одинокая постель была тщательно застлана. Совершенно пустой стол украшал лишь раскрытый томик стихов. В углу, на пустом стеллаже, стояла икона Иоанна Крестителя, а перед ней лежал строгий черный католический крест, полностью покрывавший небольшое Евангелие. «И в самом деле иоаннит?» — опять мелькнуло в голове у Робертса, а затем он вспомнил, что Иоанн Креститель является также главным святым и для иллюминатов.

    В руках Виктор держал четки из какого-то темно-коричневого дерева. Он пригласил доктора сесть на стоящее у окна кресло — единственный предмет роскоши в коттедже, и то, как казалось Робертсу, поставленный исключительно для него, — убрал со стола книгу и достал из ящика высокую бутыль темно-красного вина и два фужера.

    — Мне придется сделать внушение на кухне за то, что отпускают вам в коттедж спиртное, — притворно нахмурился Робертс. — И к тому же я уже говорил вам, что ваше излишнее пристрастие к коммандарии в конце концов плохо отразится на вашей коже.

    — Угощайтесь, Оливер, — все с тем же серьезным и непроницаемым выражением лица сказал Виктор, словно не слыша речей Робертса, и наполнил фужеры пурпурной, почти фиолетовой жидкостью.

    Доктор молчал, не зная, с чего начать. Он взял со стола фужер и сделал глоток. Вино оказалось прохладным и на редкость вкусным.

    — Это сухое виноградное вино. Оно легкое и хорошо утоляет жажду.

    — Удивительно приятное, — признал доктор. — Вы хотите пристрастить к нему и меня?

    — Совершенно не хочу, — просто и спокойно ответил Виктор. — Да и вряд ли кто будет доставлять его сюда в больших количествах со столь далекой Мальты. Да ведь и там его производят не так много.

    «Черт, он будто специально пытается убедить меня в том, что является самым настоящим мальтийским рыцарем. А впрочем, быть может, он вовсе и не пытается ничего изобразить, а просто ведет себя вполне открыто и естественно. Так, как привык вести себя всегда. — Робертс вновь почувствовал горячую волну симпатии к этому человеку, но тут же предостерег себя: — Это может оказаться ловкой тактикой страшного противника. Нельзя поддаваться чувствам там, где борьба идет не на жизнь, а на смерть».

    Однако он все еще так и не мог решить, с чего именно начать необходимый ему разговор.

    — Убийство этой чудесной девочки явилось для меня страшной неожиданностью, — вдруг совершенно спокойно начал Виктор. Весь вид этого странного полумонаха явно говорил, что он прекрасно понимает истинную цель визита Робертса. — Хотя, не скрою, возможность такого развития событий представлялась мне вполне реальной.

    Робертс испытующе посмотрел на собеседника. «Что скрывается за этой неколебимой спокойной уверенностью? Точное знание, что он, доктор, не является врагом? Но откуда возможно в такой ситуации какое-либо точное знание? Я со своей стороны не поручился бы в его невиновности. К тому же не сомневаться в том, что убийцей является не тот, кто сидит перед тобой, можно, только зная, кто именно убил. А кто может это точно знать? Только сам убийца?»

    — В таком случае почему же вы ничего не сделали, чтобы предотвратить убийство? Если, конечно, действительно знали о такой возможности развития событий?

    — Но ведь вы, доктор, тоже в глубине души знали, что одна из ваших пациенток…

    — Почему вы так думаете?

    — Я не знаю истинных намерений людей, которые привезли ее к вам в клинику. Но они привезли ее именно к вам. И дальность расстояния, которое они для этого преодолели, весьма недвусмысленно свидетельствует о вашей к ним близости.

    — Но почему же тогда вы уверены, как я вижу, в том, что это не я организовал убийство?

    — Во-первых, потому, что вы бы не промахнулись…

    — Что?!

    — Бросьте, Оливер. Вы прекрасно знаете, кого именно хотели убить.

    Вместо ответа Робертс только пристально посмотрел в глаза этого странного человека. «Надо же, более сильного доказательства своей непричастности к убийству он не смог бы придумать даже при всей дьявольской изворотливости ума». — У доктора отлегло от сердца, но радостно простереть объятия навстречу Виктору он не торопился — все-таки очень темная лошадка этот синеглазый полумонах.

    — Спасибо за столь сомнительный комплимент, — пробурчал Робертс, а затем почти зло заговорил: — Но вы проиграли, мсье Виктор. Убийство все-таки произошло, и вы не смогли предотвратить его, хотя, как я теперь начинаю догадываться, прибыли сюда именно для этой цели.

    — Нет, доктор, вы не совсем правы, — спокойно ответил Виктор и, сделав глоток вина, снова поставил фужер на стол. — Пока я еще не проиграл. Человек, ради которого я сюда прибыл, жив и, надеюсь, останется жив и впредь. Но мы с вами, доктор, получили серьезное предупреждение.

    — Предупреждение, предупреждение, — сердито проворчал Робертс, который уже несколько расслабился и позволил себе проявить в беседе эмоции, испытываемые не в меньшей степени в свой собственный адрес, чем в адрес собеседника. И тот, казалось, тоже почувствовал, что с ним, несмотря на явную злость, разговаривают, как с близким другом, а не как с врагом. Во всяком случае Виктор даже и не подумал обидеться. — А вот если бы на ее месте случайно не оказалась малышка, я уж не знаю, каким образом туда попавшая, то…

    — Я чувствовал какую-то смутную угрозу и не мог уснуть. Я в эту ночь много молился и благодаря этому точно знал, что с ней ничего не случится…

    — Молились, всю ночь молились, вместо того чтобы действовать, — пробурчал доктор, взяв фужер и сделав изрядный глоток.

    — Когда не знаешь, что нужно сделать, молитва является самой надежной помощью, — спокойно возразил ему Виктор и тоже поднес вино к губам жестом, напоминающим причастие.

    — Кто вам это сказал, уважаемый Виктор? — язвительно взглянул на собеседника Робертс.

    — Я знаю, вы врач, и совсем не ваше дело мыслить такими категориями. Если врач начинает задумываться, вместо того чтобы действовать, он перестает быть врачом и становится философом. Мне в этом смысле проще, я не заканчивал медицинскую академию и не давал клятву Гиппократа. А та клятва, которую давал я, предполагает силу молитвы.

    — Да есть ли вообще у молитвы сила? — выдохнул Робертс. — Если бы я знал, что это так, разве отказался бы и я от ее применения? В конце концов, все хорошо, что помогает благому делу.

    — Вы, доктор, уже могли бы и знать, — тихо парировал Виктор, — что недавно в Тибете нейрофизиолог Ричард Дэвидсон из Университета Висконсина проводил сканирование деятельности мозга буддистских монахов во время медитации. Он специально договорился с Далай-ламой, поскольку в последнее время, пожалуй, только буддисты в этом мире остались по-настоящему верующими. И ученый консилиум был вынужден признать реальную положительную энергию, исходящую в пространство при медитации.

    — Ах, вот как! — искренне удивился доктор Робертс. — Я как-то упустил из внимания это событие…

    Виктор слегка усмехнулся.

    — Хотя упустить его здесь было трудно. Просто вы относитесь с предубеждением ко всему, что касается вопросов веры. Только ищущий в этом мире обрящет.

    Робертс ненадолго задумался и посмотрел на висящие у входной двери небольшие круглые часы. Время подходило к обеду, пора было приступать к своим непосредственным обязанностям. И тут вдруг доктор заметил, что под часами висит в ажурной, свитой из веревок сеточке лимон.

    — Зачем же это вы лимон на стенку повесили, Виктор? Это что, амулет какой, что ли?

    — Что вы, Оливер, разве я похож на язычника? — улыбнулся хозяин. — В часах кончилась батарейка, и я, чтобы не беспокоить персонал, решил воспользоваться подручными средствами, а заодно и проверить некоторые теоретические рассуждения.

    — А разве лимон может заменить батарейку? — удивлению Робертса теперь уже не было предела.

    — Лимонная кислота является прекрасным источником энергии. Если в лимон вставить медную и цинковую проволочки, то одного лимона должно хватить на пять месяцев работы таких часов.

    — Да что вы говорите! — восхищенно посмотрел на странного пациента Робертс. — Уж не алхимик ли вы случайно, Виктор? В жизни не видел настоящего и был бы весьма рад познакомиться, честное слово.

    — Ну, если вы под алхимией подразумеваете науку о естественных законах природы, то да. И нет, если — шарлатанское знание о вульгарном превращении свинца в золото.

    — Хорошо, — наконец встал Робертс, чувствуя, что визит пора завершить и сделать то, ради чего он пришел сюда. — Как всегда, приятно было с вами побеседовать, но, к сожалению, мне пора. Напоследок вынужден несколько огорчить вас, Виктор: по случаю прибытия полицейского чиновника всем пациентам запрещается покидать без особого разрешения пределы своих коттеджей. Разумеется, это не относится к походам в столовую. Нарушившие это правило автоматически окажутся под подозрением, так что рекомендую вам последовать моему совету и впредь до особого распоряжения никуда не выходить. Еще раз спасибо за гостеприимство и до свидания.

    Виктор почтительно склонил голову, но промолчал. Робертс вышел. Он выяснил все, что ему было необходимо. Судя по всему, Виктор не лгал и в момент убийства действительно находился в своей комнате, молясь и пребывая наедине с Богом. Алиби, конечно же, аховое, но есть аргументы и более веские, словами невыразимые. Но, к сожалению, полицейским чиновникам на этот вид аргументов наплевать. Впрочем, может быть, и правильно, ибо кто, как не он и не они, знает, как порой бывает обманчива внешность.

    После ухода Робертса Виктор еще некоторое время сидел в полной задумчивости. Он, конечно же, разговаривал с этим доктором, как с другом, или, во всяком случае, как с человеком, который призван спасать жизнь людей, а не убивать их. Однако поведение доктора и его закрытость, несмотря на явно оказанный аванс доверия, оставили в душе Виктора определенные сомнения. «А что, если эта хитрая бестия пыталась прощупать почву, насколько возможно свалить всю эту историю на меня? — подумал он. — Алиби у меня и в самом деле нет никакого. Молитвами этих людей не убедишь. И что значит, в конце концов, этот запрет на выход? Ведь по сути дела это настоящий домашний арест. Не продиктован ли он желанием предотвратить мое вмешательство в нанесение второго, более точного удара? Я ведь достаточно ясно дал ему понять, что сделаю все, что в моих силах, дабы не допустить еще одного убийства. Ладно, посмотрим, как будут развиваться события дальше. Сейчас, пока на территории нашей крепости будет находиться полиция, ничего опасного в этом направлении ожидать не следует. А там… Во всяком случае, если понадобится действовать, никакие запреты и предупреждения меня не удержат».

    Виктор допил вино, встал и вернул комнату в первоначальное состояние, убрав все лишнее. Ему еще предстояло сегодня выучить несколько страниц стихотворного текста.

    6

    Едва только Робертс вернулся к себе, в небольшую квартирку, примыкавшую к приемной со стороны ворот, и вознамерился немного передохнуть, а заодно еще раз обдумать сложившуюся ситуацию, как явилась сестра Ангелика с известием, что только что прибыл полицейский чиновник, который требует немедленно принять его.

    Робертса внутренне передернуло. Он крайне не любил чиновничью братию, а полицейских — в особенности. У себя в пансионе он пользовался лишь техническими средствами защиты, всегда избегая людей. Впрочем, само по себе появление полиции было еще мелочью по срав— нению с тем, что теперь стоило ожидать массу весьма сложных и двусмысленных положений. Во-первых, отнюдь не все из происходящего в пансионе можно было открывать посторонним. Заведение доктора Робертса, или, как он предпочитал называть его, пансион, являлось далеко не самой обыкновенной клиникой, да и интересы спонсоров требовали держать многое из происходящего здесь в тайне. А во-вторых, у доктора имелись и некоторые личные профессиональные секреты, в которые ему не хотелось посвящать никого на свете.

    Однако теперь появление полиции становилось неизбежным. Поскольку в пансионе произошло убийство, присутствие официального лица требовалось хотя бы для последующего отчета перед родственниками пострадавшего клиента.

    «Ах, как некстати вся эта история», — снова и уже в сотый раз за день с досадой подумал Робертс и распорядился пригласить инспектора к себе в кабинет через несколько минут.

    Едва лишь успел доктор занять место за рабочим столом, как дверь кабинета распахнулась, и в комнату стремительно вошел крепкий человек средних лет в салатного цвета форме местного полицейского.

    — Вы — главный врач пансиона доктор Робертс? — спросил вошедший, с любопытством разглядывая сидящего за столом человека лет пятидесяти с пышными усами, в очках и в светло-сером костюме.

    — Да, это я. И я к вашим услугам… — ответил Робертс, вставая и выходя из-за стола.

    — Капитан полиции Станислав Ковальски.

    — Присаживайтесь, капитан.

    — Спасибо, доктор, — оба сели по разные стороны стола и некоторое время выжидательно посматривали друг на друга. — Мистер Робертс, долг обязывает вас рассказать мне все, что вы знаете об убийстве мисс…

    — Мисс Волендор. К сожалению, капитан, об этом-то мне как раз почти ничего неизвестно. Миссис Хайден, вернувшись после небольшой вечеринки к утру к себе — пансионеры живут у нас в отдельных коттеджах по всей территории, — обнаружила на своей постели труп девушки и, как она мне сказала, некоторое время, пораженная, сидела около кровати, не зная, что нужно предпринять. Потом, дождавшись подъема, она явилась ко мне и попросила срочно пройти вместе с ней в ее коттедж, — начал рассказывать доктор, пытаясь сохранять полное спокойствие и не поддаваться, как ему казалось, издевательски разглядывающему его полицейскому.

    — Когда вы вошли в комнату миссис?..

    — Когда я вошел в спальню миссис Хайден, я увидел лежащую поверх одеяла в одежде мисс Волендор с посиневшим лицом. При ее осмотре мне удалось установить, что она была задушена наложенной на голову подушкой, которая, однако, при моем появлении была у нее под головой.

    — Вы уверены, что именно этой подушкой?..

    — Да, это по многим мелочам сразу же бросалось в глаза.

    — А вы уверены в том, что миссис…

    — Миссис Хайден.

    — Миссис Хайден сказала вам правду?

    — Да, уверен. Миссис Хайден страдает полной амнезией.

    — Амнезией?

    — Ну да, потерей памяти…

    — Полной?

    — Да. Но это относится лишь к периоду ее жизни до катастрофы. В том же, что касается периода после реанимации, ее сознание и память работают исключительно хорошо. Что, собственно, и дает нам надежду на полное восстановление работы сознания.

    — Хорошо, доктор. Еще один вопрос. Миссис Хайден, обнаружив труп девушки, не касалась его? А также всех остальных предметов в комнате?

    — К сожалению, капитан, не совсем так. Если рассказывать все полностью… — Робертс, являясь профессиональным психологом, специально приберег этот ход, в надежде, что этот якобы вынужденный переход к откровенности несколько облегчит его дальнейший разговор с полицейским. А потому, нарочито досадливо поморщившись, рассказал следующее: — Поначалу миссис Хайден не поняла, что малышка, извините, мисс Волендор, мертва. В ее обновленном сознании еще вообще не было опыта смерти. Поэтому она попыталась сначала разбудить ее. Однако едва она тронула девушку за плечо, как безжизненно свалившаяся рука девушки в первый момент… — тут Робертс на мгновение замолк, дабы сообразить, следует ли описывать этому полицейскому психологическое состояние его пациентки, и решил все же отделаться простой и стандартной в таких случаях фразой: — Повергла ее в шок. В результате миссис Хайден целый час приходила в себя, прежде чем…

    — Больше вы ничего не обнаружили в комнате подозрительного?

    — Обстановка комнаты ни в чем не была нарушена. Везде был порядок. Никаких следов и свидетельств борьбы. — Тут доктор Робертс вновь на мгновение замолчал. Инспектор смотрел на него испытующе, явно почувствовав, что доктор чего-то недоговаривает, и выжидая. И доктор решился. Молча открыв ящик своего стола, он протянул полицейскому белый листок бумаги. — Вот, это лежало на рабочем столике миссис Хайден.

    Полицейский взял листок и некоторое время разглядывал нарисованный на нем знак. На листке был нарисован треугольник, в который был вписан глаз.

    — Как на американском долларе. И что все это означает, по-вашему?

    — Я не знаю, капитан. Вообще-то этот знак — глаз внутри треугольника — является языческим символом. Но еще в XVIII веке он был сделан эмблемой некоего Ордена иллюминатов. Его начертание говорит о способности братьев Ордена проникать куда угодно и наблюдать за всем на свете.

    — Вот как? Значит, убийство заказано этим самым Орденом?

    — Не знаю, капитан. Все может быть.

    — Хорошо, доктор, разберемся, — спокойно ответил капитан, положив листок с изображением к себе в карман. И вдруг, глядя на доктора в упор, он начал спрашивать жестким голосом: — Итак. Где была миссис Хайден в эту ночь? Почему не ночевала в своей комнате? Вы это обязаны знать.

    — Да, увы. Миссис Хайден в эту ночь, согласно ее рассказу, провела у Жака.

    — Кто такой этот Жак?

    — Наш м-м-м… садовник.

    — Вы уже говорили с ним?

    — Нет, еще не успел.

    — Хорошо. Почему мисс Волендор оказалась в комнате миссис Хайден?

    — Не знаю.

    — Кого вы подозреваете в убийстве?

    — Никого, — ответил доктор Робертс, глядя прямо в глаза инспектору.

    Полицейский несколько мгновений молчал, испытующе глядя прямо в глаза доктору.

    — Дайте мне список всех пациентов клиники, — потребовал капитан после непродолжительного молчания.

    Робертс открыл стол, достал оттуда папку и, освободив один из листков, протянул его полицейскому. Тот бегло просмотрел лист и спросил:

    — Здесь все?

    — Ах, извините, капитан, — вдруг спохватился доктор, вспомнив, что прибывший вчера «клерк», как он за глаза окрестил нового пациента, пока не внесен в список, поскольку доктор еще не определил его окончательный диагноз, а значит, и не принял решения о необходимости его дальнейшего содержания в клинике. Поэтому он за-брал бумагу из рук инспектора и сказал: — Обратитесь к сестре Ангелике, она даст вам последнюю, более полную версию. Там будет указана точная дата прибытия к нам в пансион каждого пациента. У нее же вы сможете получить и полный список обслуживающего персонала, — предупредил доктор готовые сорваться с уст капитана новые вопросы.

    — Более вы ничего не можете сообщить мне по существу дела, доктор Робертс?

    — Увы, капитан, к сожалению, нет. Такое случилось у меня в пансионе впервые за всю мою многолетнюю практику. До сих пор моя репутация была безупречной… Так что вы меня извините, капитан. Надеюсь, вы вполне можете понять мое состояние?

    — Да, я вас понимаю, доктор. Однако и вы тоже должны понять меня. Моя работа обязывает меня действовать, игнорируя эмоциональные состояния… — тут полицейский несколько замялся, решив не называть своего собеседника подследственным, дабы раньше времени не обострять его инстинкт самозащиты, — своих собеседников, — закончил он.

    — Увы, да, капитан. Вы правы. Но будьте уверены, я сам не меньше вашего заинтересован в раскрытии этого преступления.

    — Охотно верю, доктор. А потому не сомневаюсь, что вы дадите мне разрешение на допрос всех ваших пациентов и работников.

    — Работников — пожалуйста, конечно же. Но пациентов, капитан — только в моем присутствии. Я все-таки отвечаю за их состояние, капитан…

    — И за их жизнь, доктор, тоже, не правда ли? — жестко оборвал его инспектор, безжалостно намекнув на то, что жизнь одной пациентки уже тем не менее оборвалась. — Я настаиваю на строго конфиденциальном разговоре с каждым из ваших пациентов.

    Робертс буквально прикусил язык от неожиданно явленной его сознанию в полный рост мысли о том, что за допущенное в своем хозяйстве происшествие он, весьма вероятно, может жестоко поплатиться перед родственниками больных, не говоря уже о спонсорах.

    — Хорошо, капитан, — наконец выдавил он, понимая, что не имеет никакой возможности противостоять этому требованию. — Но только каждый раз с моего ведома и не более получаса. — Полицейский пристально посмотрел в глаза Робертса. Тягостное молчание, в течение которого оба собеседника старались получше понять намерения друг друга, длилось не меньше минуты. — Мне это необходимо для поддержания их психического состояния в относительной норме, — не выдержал наконец Робертс. — Так что уж будьте любезны следовать и моим условиям: я должен осматривать каждого пациента как до, так и после каждой беседы с вами.

    — Хорошо, договорились, — ответил, немного помолчав, инспектор.

    Затем он встал и, попрощавшись с доктором легким кивком, вышел из кабинета.

    Еще некоторое время до слуха доктора доносились приглушенные голоса из приемной. Затем он услышал, как включился принтер: судя по всему, Ангелика распечатывала для инспектора списки пациентов и работников пансиона. Затем раздались твердые шаги, и хлопнула входная дверь — капитан вышел.

    «Началось», — подумал Робертс, снял очки и, закрыв рукою глаза, уткнулся лицом в ладонь.

    Но он не мог заподозрить и десятой доли того, что именно началось в его пансионе.

    Через несколько часов инспектор Ковальски снова вошел в кабинет Робертса, но на этот раз уже как к себе домой, и с порога без всяких приветствий спросил, глядя на хозяина кабинета в упор:

    — Почему вы скрыли от меня факт интимных отношений между миссис Хайден и мсье Виктором Вилльерсом?

    Робертс, отстранившись от стола и выпрямившись в своем кресле, скрестил на груди руки. Некоторое время он смотрел на этого самоуверенного, с вызовом стоящего перед ним полицейского капитана, стараясь понять, что именно стоит за его наглой выходкой.

    — Что именно подразумеваете вы под понятием «интимные отношения», капитан? — наконец спросил Робертс, чтобы выиграть время, а про себя подумал: «С вашей стороны весьма неумно, господин капитан, применять все эти тупые полицейские психологические штучки в общении с человеком, всю жизнь изучающим психологию людей».

    — Перестаньте увиливать, доктор. Вы прекрасно знаете, что именно я имею в виду, — настаивал между тем инспектор.

    — Нет, не знаю. И объясню вам, почему. Между миссис Хайден и Виктором не было никаких интимных отношений, если под интимными отношениями понимать общение, скрытое от других глаз и ушей. Они никогда ни от кого не прятались и никогда ни от кого не скрывали предмета своих разговоров. Или вы имеете в виду какие-то иные интимные отношения?

    — Бросьте притворяться, доктор Робертс! Весь пансион знает, что у них роман.

    — Вы и впредь, капитан, будете слушать мнения больных, — Робертс сделал особенное ударение на слово «больных», — и игнорировать комментарии лечащего врача? Кто вам наговорил подобных глупостей? Уж не господин ли Морена? — Доктору, на основании их предварительного договора с инспектором, было прекрасно известно, что из всех пациентов тот успел поговорить лишь с миссис Хайден и с этим сумасшедшим собачником. Из персонала же никто, даже большой оригинал Жак, не мог сказать инспектору ничего подобного. Если только в шутку…

    — Неважно, кто мне об этом сказал, — неловко попытался увильнуть инспектор. — Теперь я жду ваших комментариев.

    — Если вы успели заметить, капитан, здесь не просто дом отдыха, а пансион восстановительной психиатрии. Да вы присаживайтесь, — обретая уверенность, как всегда, когда говорил о своей профессии, жестом указал Робертс на свободный стул, стоящий по другую сторону стола.

    — Мне некогда рассиживать здесь, доктор, — с плохо скрытой злостью огрызнулся инспектор. — Говорите короче.

    — Пациенты в этой клинике общаются друг с другом по моей просьбе и только ради обоюдной пользы. Я не сторонник активной фрейдо-райхианской линии в психологии и предпочитаю терапии тотального резкого вмешательства мягкую методику естественно протекающих процессов.

    — То есть вы хотите сказать, доктор, что свидания миссис Хайден и Виктору в отдаленных уголках вашего сада назначали вы?

    — И оба всегда рассказывали мне об этих своих, как вы изволили выразиться, «свиданиях» все подробности.

    — Вы в этом уверены?

    — Абсолютно.

    — Хм, забавно, — инспектор, перестав, наконец, в упор разглядывать невозмутимого доктора, присел-таки на предложенный ему стул и сразу же сменил характер беседы: — Кто такой этот Вилльерс и чем он болен? В анкете на этот счет нет ни слова.

    — Правильно, и вы нигде не найдете ни слова о характере болезни кого бы то ни было из моих пациентов. Я принципиально считаю всех их здоровыми людьми, вплоть до тех пор, пока все остальные тоже не признают этого.

    — Отлично, док! Возможно, вы придумали великолепную систему лечения. Но мне-то вы можете, нет, просто обязаны сообщить «по секрету», характер его заболевания.

    — Лично вам «по секрету» я скажу, что мсье Вилльерс совершенно здоров.

    — Вы что, доктор, издеваетесь надо мной, что ли?

    — Ну что вы, капитан. Я вообще никогда и ни над кем не издеваюсь. Иначе я таким образом не лечил бы, а наоборот, калечил людей. Мсье Вилльерс совершенно здоров, это я говорю вам с полной ответственностью. Это такая же правда, как и то, что миссис Хайден не помнит ничего из того, что было с ней до катастрофы, и в этом смысле она настоящая tabula rasa. Но она тоже абсолютно здорова.

    — Но что же в таком случае делает этот Вилльерс в вашей, как вы говорите, клинике?

    — Меня не интересует, кто и с какой целью направил его сюда, капитан. Это не в правилах моего пансиона. Содержание здесь обходится заказчику в две тысячи долларов в сутки, и если он считает нужным, чтобы этот человек находился здесь, то это его дело. Мое дело заключается в создании соответствующих условий проживания для каждого пансионера, а также ответ на запрос заказчика — когда именно может он забрать своего подопечного.

    — Но если Виктор абсолютно здоров, то?..

    — То я в случае запроса дам ответ, что заказчик может отозвать его в любое удобное для обоих время.

    — А что касается миссис Хайден?

    — А что касается миссис Хайден — я порекомендую подождать.

    — Ясно. И все-таки, кто такой Виктор Вилльерс?

    — Мужчина сорока лет…

    — Это я и сам знаю, доктор Робертс, — обиделся инспектор.

    — А больше меня ничего не интересует.

    — Даже его национальность?

    — Даже его национальность. Для моей практики это не имеет никакого значения. Для меня он существует таким, каким я его вижу.

    — Хорошо, доктор. Пригласите его. Я тоже хочу «увидеть» его таким, каким увижу его я.

    Робертс взял со стола колокольчик и позвонил. Через несколько мгновений в кабинет вошел Виктор, уже приглашенный сестрой Агатой по просьбе инспектора. Виктор на этот раз явился не в светлом сафари, в котором обычно предпочитал ходить, а в строгом черном костюме, особо подчеркивавшем стройность и мужественность фигуры. А черная шелковая ленточка, повязанная вместо галстука на круглом воротничке, еще более подчеркивала траурный смысл его одеяния.

    — Bonjour, monsieur Viсtor, — обратился к нему Робертс по-французски, что вызвало у инспектора некоторое недоумение. После ответного приветствия Виктора, бросив выразительный взгляд на инспектора, доктор продолжил уже на английском: — Господин капитан хочет конфиденциально побеседовать с вами. Расскажите ему все, что может помочь следствию. У вас полчаса времени. После этого непременно зайдите ко мне.

    — Я все понял, доктор Робертс, — спокойно ответил Виктор, после чего, повернувшись ко все еще сидящему с недоумением на лице полицей-скому, с легким наклоном головы сказал: — К вашим услугам, капитан.

    Инспектор молча встал, и они с Виктором вышли. Доктор тоже поднялся и, убрав руки за спину, принялся смотреть в окно на неровный ряд серо-зеленых чахлых рябин, окаймлявших тропинку к приемной. В свое время он сам распорядился оставить здесь нетронутой первозданную природу и часто с какой-то печалью и удивлением смотрел на этих угрюмых представителей поднебесного края. Все эти пышные олеандры, тюльпановые деревья и вигелии, как и его подопечные, были хрупкими и маложизнеспособными творениями человеческих рук, а эти корявые низкорослые рябины являли собой несгибаемую силу природы. И Робертс любил их.

    Разговор инспектора с Виктором мало беспокоил его. Даже если Виктор и является действительным убийцей, то капитан ничего не сможет добиться от него, во всяком случае — этот капитан. Гораздо больше беспокоило Робертса то, что он сам до сих пор все еще не имел ни малейшего представления о том, кто мог быть убийцей, и еще больше то, что кольцо подозрений все туже и туже затягивалось вокруг миссис Хайден. Ее ревность, ее постель, ее пораненные руки, ее мысль об убийстве, явно выраженная в последних записях… Впрочем, слава богу, об этом инспектор пока еще ничего не знает. И доктор похвалил себя мысленно за то, что успел забрать и спрятать эти подозрительные листки.

    И все же, несмотря на все явные признаки ее виновности, в глубине души Робертс чувствовал искреннюю чистоту своей самой важной пациентки и ее полную непричастность к убийству. Гораздо скорее это мог бы сделать Виктор… Хотя его замечание насчет того, что он бы не промахнулся, явно свидетельствует, с одной стороны о том, что он знает, против кого на самом деле был направлен удар, а с другой — что это выпад не его, а человека, мало знакомого с жертвой.

    Инспектор же с самого начала идет по ложному следу, полагая, что целью убийцы была именно эта несчастная девушка. «И я не могу, не имею никакого права открывать ему на это глаза, даже под предлогом спасения миссис Хайден от суровых объятий правосудия», — сокрушенно думал Робертс, мучительно пытаясь найти выход из создавшегося тупика.

    Занятый своими невеселыми мыслями, он даже не заметил, как пролетели отведенные для беседы инспектора с его очередным пациентом полчаса. Вошедший Виктор застал Робертса буквально врасплох.

    — Надеюсь, все в порядке, Виктор? Я жду вас.

    Виктор спокойно сел на стул, на котором за полчаса до этого сидел инспектор, и, дождавшись, пока Робертс займет свое место, спросил:

    — О чем же вы хотели говорить со мной теперь, Оливер?

    — Я вытребовал у полицейского инспектора право без моего предварительного согласия не беседовать ни с одним из моих пациентов, и после каждой такой беседы, которая не должна длиться более получаса, контролировать психическое состояние своих подопечных, — устало и откровенно признался Робертс, а затем с улыбкой добавил: — Однако к вам это не относится. Я хотел лишь спросить у вас ваше впечатление.

    — Спасибо, Оливер, — с явной признательностью оценил откровенность Робертса Виктор. — Я прекрасно понимаю ваше желание быть в курсе всего, что творится в вашем хозяйстве, и со своей стороны готов и здесь выступать в роли вашего союзника.

    — Благодарю вас, Виктор, — признательно глядя ему в глаза, вздохнул Робертс, вновь почувствовавший глубокую симпатию к этому необыкновенному человеку. И вдруг впрямую спросил: — Инспектор подозревает миссис Хайден?

    — Нет.

    — Нет?!

    Наступило странное молчание. Робертс смотрел на своего визави с нескрываемым недоумением, Виктор же разглядывал доктора с некоторым сомнением во взгляде. Наконец он на что-то решился и сказал:

    — Инспектор подозревает вас.

    — Меня?! — не поверил своим ушам Робертс. Такой неожиданный поворот интриги совершенно сбил его с толку, и он сидел, не зная, разо-злиться или расхохотаться в ответ на подобную ахинею. Однако, немного справившись с собой, предпочел все же спросить: — Но почему меня? Почему, например, не вас?

    — Мне инспектор весьма сочувствовал по поводу смерти моей возлюбленной, — спокойно ответил Виктор. — Он вполне понимает мое горе: мисс Волендор была столь молода и хороша собой… — Робертс готов был уже совсем лишиться дара речи. — Вас же он считает старым неудачником, ничего не понимающим в психологии людей и совершенно не умеющим их лечить. Инспектор считает, что таким образом вы хотели скрыть свой крах психолога, поскольку вся клиника знает, что девушку эту излечили вовсе не вы с вашими «никакими» методами, а я. Так что вы в душе ненавидите меня, дорогой доктор Робертс, и… боитесь, — невозмутимо закончил Виктор.

    Доктор Робертс встал и принялся возбужденно ходить по кабинету, не зная, что и думать по поводу только что услышанного. Воистину неисчислимы логические пути посредственного ума, в отличие от единственно возможного пути истинного.

    Заложив руки за спину и походив таким образом с минуту, Робертс наконец остановился у окна, еще раз взглянул на рябины, шевелящие своими темными листьями, словно человеческими пальцами, и, повернувшись лицом к Виктору, сказал:

    — Спасибо, Виктор. Искренне рад иметь вас в числе союзников. Но… — вдруг поразила Робертса новая мысль, — но что бы вы теперь сделали на моем месте?

    — Посадил бы под домашний арест миссис Хайден и велел бы охранять ее как можно лучше.

    — Я понял вас, дорогой Виктор, — ответил доктор, но прежде чем попрощаться, с хитроватой улыбкой взглянув на строгий черный костюм собеседника, спросил: — А больше он ничего вам не сказал?

    — Сказал… — просто ответил Виктор и встал, чтобы откланяться. — Сказал, что вы чрезвычайно наивны для человека, профессионально занимающегося психологией…

    Доктор задумчиво отошел от окна, направившись было к Виктору, но потом, словно вдруг о чем-то вспомнив, подошел к стоявшему у стены шкафу и достал оттуда исписанные ровным округлым почерком листы.

    — Вот, — сказал он, протягивая их Виктору и указывая пальцем на отчетливо видный на недописанном пространстве последней страницы треугольник с глазом внутри.

    Виктор не смог скрыть мгновенно промелькнувшей в его взгляде тревоги.

    — Иллюминаты?! Откуда это? — быстро спросил он, взяв листы из рук Робертса.

    — Я нашел их на столике, возле трупа мисс Волендор. Рядом лежала ручка миссис Хайден. Она, по всей видимости, от потрясения даже забыла убрать все это со стола.

    — И вы уже прочитали это?

    — Да.

    — И?..

    — Откровенно скажу, Виктор, я просто потрясен. Думаю, когда вы прочтете это, вы вполне поймете меня.

    — Вы показывали это инспектору?

    — Разумеется, нет. Я показал ему только копию знака, перенеся его на чистый лист. Мне было важно, чтобы вина за это преступление…

    — Я понимаю вас, — остановил его Виктор. — Но откуда этот знак взялся на рукописи? Неужели она вспомнила?

    — Вряд ли. Скорее всего, это злая ирония убийцы.

    — Вы точно уверены, что это нарисовала не она?

    — Да, я даже изучал под микроскопом. Это не ее рука.

    — Значит, в пансионе…

    — Да.

    — В таком случае нам с вами нужно быть гораздо более внимательными. С этими людьми шутки плохи.

    — Именно поэтому, Виктор, я особенно рад обрести в вашем лице союзника.

    — Спасибо, Оливер. Я могу взять эти листы с собой?

    — Пожалуйста, прочитайте, и… — тут Робертс вдруг умолк, и на его лице зримо отпечаталась вся внутренняя борьба с каким-то сомнением. Но, видимо, он все же поборол свои сомнения и закончил: — Прошу вас, верните рукопись миссис Хайден.

    — Хорошо. Не сомневайтесь, я справлюсь, Оливер.

    — Я и не сомневаюсь. Я только хочу попросить у вас прощения…

    — О, не стоит. Я прекрасно понимаю, что для дела будет гораздо лучше, если это сделаете не вы.

    На этом доктор Робертс и Виктор простились.


    * * *

    Однако только тогда, когда Виктор прочитал данные ему Робертсом листки, он вдруг окончательно понял, за что именно просил тот прощения, и даже подумал, а не поторопился ли он сам, выразив свою готовность помочь доктору.

    7

    «Кюминон» неприятно поразил Виктора своей уединенностью и совсем иным, чем «Биргу», окружением. Вместо ажурных сплетений южных растений здесь царила ясная строгость гладкоствольных пиний и кладбищенская стройность кипарисов. Сама миссис Хайден тоже встретила Виктора как-то неожиданно холодно и отстраненно. Он присел на предложенный ему стул, стоявший у раскрытого окна, и положил на столик рукопись, хотя и незаметно, но нарочно сдвинув листы таким образом, чтобы завершавший историю знак иллюминатов оказался отчетливо видным.

    — Как вы себя чувствуете, Кинни? — начал он с дежурного вопроса, стараясь не касаться разговора о рукописи и ее содержании до тех пор, пока хозяйка сама не обратит внимания на нарисованный треугольник.

    — Спасибо, хорошо, — спокойно приняв предложенную формальную игру, ответила миссис Хайден, с ногами устроившись в самой глубине кресла и совершенно не обращая внимания на принесенную рукопись.

    — Я вижу, вы стойкая женщина, Кинни, — решил пока не сдаваться Виктор.

    — О чем вы? — она нехотя взглянула в его сторону, и он поразился безжизненности ее глаз, запавших и оттого ставших еще больше.

    — Вы не плачете даже перед лицом такого ужасного происшествия.

    — А что могут дать слезы? — снова отвернулась она, по-прежнему оставаясь внешне полностью равнодушной к происходящему.

    — О, что вы, слезы могут дать очень многое, — сел на своего конька Виктор. — Разве вы не знаете, что женщины живут дольше, чем мужчины, именно из-за того, что они больше плачут?

    — Да? — рассеянно переспросила миссис Хайден.

    — Именно так. Современные ученые уже доказали это, — продолжил Виктор, с трудом удерживаясь от того, чтобы не встать и не положить руки на эти безвольно опавшие плечи. — Слезы слезам рознь. Благодаря тонкому химическому анализу удалось установить, что жидкость, выделяемая из глаз, например, при резке лука, совсем иная, нежели при огорчении или печали. Оказывается, со слезами горя из организма человека выводятся токсины, разрушащие организм при отрицательных эмоциях. И если слезы сдерживать, они накапливаются в организме и разрушают его. Так что слезы очищают человека не только…

    — Зачем вы мне все это говорите сейчас, Виктор? — вдруг прямо взглянув ему в глаза, спросила миссис Хайден.

    Виктор некоторое время спокойно выдерживал ее взгляд, а затем так же прямо ответил:

    — Я прочитал ваши последние записи, Кинни.

    — И что вас там поразило больше всего? — вновь как-то вдруг полностью сникнув, спросила она.

    — Подпись.

    — Что? — вдруг встрепенулась миссис Хайден. — Какая подпись?!

    Она встала и… взгляд ее тотчас упал на отчетливо видимый знак иллюминатов.

    Напряженное неподвижное молчание царило в комнате более минуты.

    — Откуда это? Что это? Это что, печать местной клиники? Я ничего подобного не рисовала, — она схватила листы и стала судорожно перебирать их. Но убедившись, что знак действительно завершает последний исписанный лист наподобие своеобразной подписи, с каким-то самой ей непонятным чувством гадливости отбросила листы подальше и, упав на кровать, вдруг зарыдала в голос.

    Виктор сидел молча — прямой, ошеломленный и неподвижный.

    Но вот всплеск неожиданной эмоции, захватившей женщину, словно тайфун, прошел. Она села на кровати, повернувшись к Виктору лицом, отерла ладонью глаза и печально сказала:

    — Простите меня. Я сама не понимаю, что со мной происходит.

    — Нет, это вы простите меня, Кинни. Меньше всего на свете я хотел бы приносить вам огорчения.

    — Да, Виктор. Спасибо. Как ни странно, но теперь я искренне верю вам. Но со мной случилось такое…

    — Я знаю, Кинни. Однажды это потрясает каждого мыслящего человека. Потрясает до глубины души.

    — Что — «это»? — настороженно спросила миссис Хайден, посмотрев на Виктора широко раскрытыми глазами.

    — У вас возникла мысль об убийстве, и… убийство свершилось. — Глаза миссис Хайден, казалось, раскрылись еще шире и готовы были поглотить сидящего перед ней человека без остатка. Между тем он спокойно продолжал: — Все Священное Писание предупреждает нас об этом, но мы не верим ему до тех пор, пока не столкнемся с этим сами. Но… полностью очистить свои помыслы — не так просто, дорогая Кинни.

    — Вы думаете?..

    — Нет, Кинни. Я не думаю, я знаю, что все уродство окружающего нас мира, словно зеркало, отражает уродство нашего сознания.

    — Но я не хотела… — тут миссис Хайден вдруг запнулась, не решаясь произнести то самое слово, которое дважды перед этим с трудом выдавил из себя Виктор.

    — Я верю вам, Кинни. На самом деле мы не всегда даже можем дать себе отчет в том, кто кем владеет — мысль владеет нами или мы мыслью. Неизвестно, возможно ли и вообще остановить мысль. А потому наше самое главное достоинство является и самой главной нашей бедой.

    Миссис Хайден по-прежнему неподвижно сидела на кровати, не сводя глаз с Виктора и особенно с его черной шелковой ленты, какой-то смутной ассоциацией с чем-то неприятно поразившей ее.

    — Что это вы такое говорите… — вдруг сами собой прошептали ее губы, в то время как про себя она подумала: «Как же страшно должно быть жить в этом мире, если достаточно одной только мысли для того, чтобы случилось несчастье». — А вы уверены, что все это не является всего лишь плодом вашей фантазии?

    — Порой и в самом деле кажется, что наша фантазия намного богаче действительности. Однако действительность, в отличие от нашей фантазии, не имеет предела, — задумчиво, словно размышляя вслух, тихо произнес Виктор. — А значит, она достигнет всего, и мы не в силах остановить ее, так же как не в силах повернуть вспять время. — На какое-то время оба они замолчали, потрясенные открывшейся обоим бездной, и сидели друг против друга, глядя куда-то в неопределенное пространство. Но вот Виктор повел плечами, будто стряхивая оцепенение, и, посмотрев на свою собеседницу повеселевшим взглядом, сказал: — Вы знаете, как-то раз в Швейцарии я зашел в кафе и увидел, что там над входом висят часы с перевернутым циферблатом. Стрелки идут как обычно, а вот цифры написаны наоборот. И все посетители шутят, что выходят из кабачка намного раньше, чем пришли туда.

    Однако миссис Хайден и не подумала рассмеяться.

    — Они говорят, что выходят раньше, чем пришли. Однако ведь на самом деле это все равно не так. Или, вы скажете, так происходит только из-за того, что они так не думают, а только говорят?

    — Вы знаете, Кинни, в этом мире существуют непреходящие законы. И Бог не может сделать бывшее небывшим не потому, что действительно не может сделать этого, а лишь по своему высочайшему Божественному милосердию. Только там, где существует нерушимый для всех и вся одинаковый закон, человек может найти себя, свое место и способ достойного существования. И Бог дает каждому человеку этот шанс.

    — А человек человеку — нет? — вдруг в ужасе вновь посмотрела миссис Хайден на своего странного собеседника. Как он изменился! Где синие брызги взгляда, нежность, лукавство, легкость? Разве с этим человеком говорила она о первом, что приходило ей в голову? Разве к такому смутно тянулось ее не понимающее себя тело?

    — А человек человеку — не всегда. Но я, кажется, слишком утомил вас, Кинни, своей неуместной серьезностью. Вы действительно очень устали за последние сутки, отдохните. Потом, когда все успокоится, мы еще поговорим с вами об этом. Правда, поговорим. А теперь — до свидания.

    Он ушел, не склонившись над ее рукой и даже не пожав ее, как прежде.

    Миссис Хайден еще долго неподвижно сидела на кровати. «Как странно он стал говорить обо всем, — думала она. — Но, конечно же, в своих умствованиях он зашел слишком далеко. То, что происходит у меня в голове, не имеет ничего общего с тем, что происходит в действительности. А насчет слез, пожалуй, он все же прав…» И она снова упала на подушку, дав волю спасительным слезам. И плакала до тех пор, пока не заснула, как ребенок…


    * * *

    После всего случившегося пансионат доктора Робертса походил на растревоженный муравейник, с той лишь разницей, что у этих взбудораженных муравьев не было возможности передвигаться и сообщаться друг с другом. Дорожка терренкура сиротливо пустовала, и по ее тщательно просеянному гравию шуршали шаги лишь увеличенного почти в два раза штата медицинских сестер. Сестры казались еще более молчаливыми, строгими и незаметными, чем обычно. Помимо сестер, тишину нарушал только вездесущий Кадош, который, пользуясь вдруг свалившейся на его лобастую голову с умными раскосыми глазками свободой, носился по всем трем террасам, визжал и наслаждался.

    Миссис Хайден часто слышала его заливистый лай то ближе, то дальше от своего нового коттеджа. Надо отдать должное доктору Робертсу, новое жилище ничем не отличалось от «Биргу», если не считать еще более уединенного местонахождения и зеркального расположения комнаты, холла и ванной. Впрочем, миссис Хайден даже не заметила этого, поскольку сама после убийства Волендор жила в каком-то зеркальном мире. В мире, где все существовало по непонятным ей законам. Перед ее внутренним взором все время стояло лицо Виолы, но не то, от которого она отшатнулась, придя на рассвете в «Биргу», и не то, в котором горели благодарность и страсть. А то детское, растерянное и беспомощное, увиденное ею в первый раз у входа в столовый зал. Лицо девочки, чьи спички так и не загорелись… Или сгорели дотла? Какие спички? Почему и откуда возникают эти проклятые спички? На этом месте миссис Хайден всегда словно спотыкалась, и лицо Виолы начинало неуклонно таять, как ни старалась миссис Хайден удержать его. Оно заменялось видением Виктора с черной шелковой лентой на шее, пришедшего, как ангел смерти, в ее новый коттедж с черной папкой, скрывавшей листки того, что не предназначалось для чужих глаз. Означал ли этот костюм подлинность его чувств к несчастной или был просто данью какой-то, неведомой ей, традиции? Но ведь никто другой не надел ничего подобного… У нее самой, например, просто не было ничего темного, хотя миссис Хайден все равно старалась надеть что-нибудь самое безликое.

    В стеклянный куб столовой теперь ходили лишь самые равнодушные, остальные старались не показываться, каждый по-своему переживая случившееся. Но сидеть с единственной прочитанной книгой и дудочкой, вдруг потерявшей всякий смысл, становилось все невыносимее с каждым часом, и миссис Хайден не выдержала. К тому же у нее не выходила из головы нелепая сказка Жака — может быть, она увидит его и поговорит с ним, ведь на такого человека вряд ли распространяются ограничения доктора Робертса.

    К обеденному часу в столовой собралось человек десять. На вошедшую миссис Хайден посмотрели недобро, и многие даже не поздоровались, но никого из тех, кого она могла считать своими знакомыми, не было. Зато появилось несколько новых лиц, самым ярким и неприятным из которых оказалась жгучая женщина лет тридцати с небольшим, обладательница крупного рта в бронзовой помаде и роскошного бюста, подчеркнутого чрезмерным декольте. Заметив, что миссис Хайден села в одиночестве на свое место у стены, она тут же, как нарочно, вскочила и подсела к ее столику.

    — Буэнас диас! — громогласно произнесла эта странная яркая женщина и бесцеремонно щелкнула пальцами, призывая официанта перенести ее обед за новый столик. Сидевшие за старым, как заметила миссис Хайден, переглянулись с некоторым облегчением. Это были четверо мужчин, причем одного из них, коренастого, но костлявого, с гладким, северного типа лицом, она тоже раньше никогда не видела. Наверное, это и был тот полицейский следователь, о котором сейчас говорили все вокруг.

    Тем временем брюнетка приблизила свое смуглое, с расширенными глазами, лицо едва не вплотную к миссис Хайден и горячо заговорила:

    — Меня зовут Джина, Джина Фоконье, я из Андорры. Вы не представляете, чего мне стоило оказаться здесь!

    — А что такое? — насторожилась миссис Хайден, вдруг предположив, что сейчас новенькая расскажет ей, как именно добиралась сюда самолетами или подводными лодками, и она наконец разгадает загадку этого пансионата.

    — Дело в том, что я страдаю… нет, вы даже никогда не догадаетесь чем! Все тут какие-то квелые, замкнутые, словно боятся чего-то…

    — Это, возможно, после…

    — А, после убийства вашей малышки! Да нет, здесь вообще все такие, тут все страдают отсутствием чего-нибудь — а я, я наоборот, у меня присутствует все в избытке: мой диагноз панфобия и фобофобия! — торжествующе закончила она, словно признавалась в получении Оскара или Серебряного льва. — А это значит, что, во-первых, я боюсь всего, а во-вторых, и самое интересное, я боюсь начать еще чего-нибудь бояться!

    — Но если вы уже и так боитесь всего, то чего же ждать еще?

    — Ах, не скажите! — Фоконье трещала на каком-то странном наречии, которое миссис Хайден понимала не совсем хорошо, хотя большинство слов было знакомо. — Все время новые места, а главное — новые люди! И мужчины! О, вы знаете, я ужасно боюсь новых мужчин, хотя привыкаю очень быстро. Вот, например, эти, что за столиком. Они так подозрительно меня рассматривали! — Фоконье, сама не замечая, выпятила грудь еще сильнее. — Ах, вот и еще один мужчинка! — В дверь с недовольным лаем ворвался Кадош, и андоррка оставила миссис Хайден, переместив внимание на пекинеса. Она стиснула его и стала восхищенно рассматривать. — Ах, какие глаза! Сколько огня! — Но псу это нисколько не льстило, и он, оскорбленно огрызнувшись, вырвался.

    — По-моему, у нее никакая не фобофобия, а чистый бред любовного очарования, — пробурчал костлявый, и, словно подтверждая его слова, Фоконье, забыв о собаке, бросилась к человеку, входившему в зал. Это был Виктор.

    Он улыбнулся мужчинам, наклонил голову в сторону миссис Хайден и хотел сесть за пустой столик, но его опередила Фоконье.

    — О, какой прекрасный экземпляр! Синие глаза при смуглой коже говорят о породе! Вы позволите? — Не дожидаясь ответа, она боком присела за стол, отчего грудь ее дрогнула, а бедро соблазнительно выгнулось. Виктор посмотрел на нее ясным взглядом.

    — Напитки здесь только безалкогольные. Немного выпить можно в коктейль-холле недалеко отсюда. А пока советую вам взять кинни.

    — Кинни? Это же какое-то гнусное варево, откуда-то… Откуда-то с Мальты, если мне не изменяет память…

    Виктор быстро посмотрел на миссис Хайден, но та сидела, отвернувшись к окну, и смотрела в парк.

    — Так пойдемте? — вдруг заспешил он, вставая и предлагая руку Фоконье. — Холл откроется через пару минут.

    И в спину им вонзились две пары ненавидящих глаз.


    * * *

    Коктейль-холл находился как раз посередине между столовым залом и приемной доктора Робертса. Увитый внутри всевозможными экзотическими растениями, он напоминал оранжерею в миниатюре или, наоборот, большой аквариум, в котором плавно двигались немногочисленные рыбы-завсегдатаи.

    Фоконье висела у Виктора на руке, с упоением перечисляя имеющиеся у нее страхи.

    — Это целая коллекция! Вы представляете, стоит мне узнать еще о какой-то фобии, и она тут же у меня появляется! Например, за неделю до того, как брат меня отправил сюда, я узнала, что какую-то часть пути придется ехать по железной дороге, и тут же обнаружила у себя сидеродромофобию. А еще — и здесь я ужасно, ужасно от этого страдаю! — у меня развилась антофобия. Зачем столько цветов?!

    — Да ведь они здесь не пахнут.

    — Ну и что? Зато они повсюду. Я даже попросила сестру убрать у меня из коттеджа все до единого. Жаль только — не вырвать их с газонов! А эта рыжеволосая красотка в столовой — у нее-то что?

    — Здесь не принято расспрашивать друг друга о подобных вещах, — мягко улыбнулся Виктор. — Равно как и рассказывать о себе.

    — Это шпилька в мой адрес? — живо отреагировала Фоконье. — Но ведь здесь все больные, а им должно быть разрешено все, — безапелляционно закончила она.

    — Таким красивым, как вы, — безусловно! — рассмеялся он. — Вот и холл. Зайдем, выпьем по бокалу коммандарии.

    — Но доктор запретил мне спиртное.

    — Коммандария — это не вино, это история. В нем содержится частица того вина, что воспевал Гомер. Его пили египетские фараоны. Оно было известно еще до того, как тамплиеры дали ему название мана — мать, выкупив виноградники у Ричарда Львиное Сердце.

    — Как интересно! А существует ли боязнь вина?

    — Думаю, только у завязавших алкоголиков.

    Они встали с бокалами у окна, оказавшись прямо под неодобрительным взглядом Робертса, который, как всегда в это время, занимал свой наблюдательный пост на высоком табурете среди зелени. Фоконье все откровенней прижималась к черному рукаву собеседника грудью, а он с каждым глотком становился все бесстрастнее. Посетителей, разумеется, было совсем мало.

    К облегчению Виктора, андоррка вдруг увидела, как своей подпрыгивающей походкой кузнечика шествует господин Морена, и тут же, как школьница, потупила глаза.

    — Вы извините меня, но это такой замечательный экземпляр! Я побегу поговорю с ним. — И убежала, не забывая соблазнительно покачивать бедрами.

    Робертс вышел из своей засады.

    — Зачем вы притащили сюда эту истеричку?

    — Разве она истеричка? Она рассказывала мне про фобии.

    — Рассказы о фобиях — только внешнее выражение. Кстати, весьма удобное. У нее классическая истерия, то есть истерия в том смысле, в каком ею страдали те, кого пятьсот лет назад отправляли на костры.

    — Но с чего бы? Ведь она роскошная женщина, Оливер, — Виктор усмехнулся одними глазами.

    — Вам мало печального исхода с Волендор?

    — С каких это пор вы так откровенно связываете гибель Виолы с нашими с ней отношениями? — вдруг сухо отрезал Виктор.

    — В принципе, я имею полное право удалить вас из клиники за нарушение определенных, установленных здесь правил — связи между пациентами категорически запрещены, — точно так же отчужденно и зло ответил Робертс.

    — Вы просто устали, Оливер. Впрочем, и я тоже, — на мгновение лицо Виктора стало таким, будто он прожил на свете уже несколько жизней. — Но, к счастью, почти все на свете имеет конец.

    И оба невольно посмотрели туда, где среди буков и грабов прятался «Кюминон».

    — А Фоконье с ее бесконечной болтовней все-таки лучше бы тоже ограничить в перемещениях, — недовольно проворчал Робертс. — Разумеется, она вне подозрений, но все же…

    Тем временем Фоконье догнала Морена уже у самого входа в столовую и сама подхватила его под руку.

    — Как приятно увидеть в таком месте человека, словно сошедшего со страниц старинного романа!

    Морена приподнял тирольку.

    — Симон Морена к вашим услугам, — пропел он, кланяясь и не по-стариковски живо едва не тыкаясь крючковатым носом в щедрое декольте. — Стану вашим покорным слугой. Но только при одном условии.

    — Каком же? — кокетливо прищурилась Фоконье. — Кстати, меня зовут Джина.

    При этом имени Морена вдруг оживился и даже забыл рассказать про свое условие.

    — Джина? Прелестно! Чудесно! Замечательное имя! Его носила одна из лучших моих собак, дивный фокстерьер, обладавший даром телепатии. В принципе, фоксы — собаки неуравновешенные и упрямые, как дьяволы, и шерсть у них никуда не годится, но Джиночка…

    — Ах, что вы такое говорите! — перебила его Фоконье. — Ведь я страдаю острой формой дорафобии!

    Морена даже поморщился от ее звонкого голоса.

    — Да, вам, мадам, с вашей, как я вижу, импульсивностью, я, конечно, никогда не посоветовал бы ни фокса, ни сеттера, а исключительно ретривера.

    — И поэтому я совсем не могу носить свитера, знаете, такие просторные, как парка, что вошли в моду в этом году. И потом, собаки — это же грязь, а у меня аутомисофобия. Слава богу, здесь такая чистота…

    Но Морена, увидев, что его рассказам о псах не уделяется никакого внимания, неожиданно рассердился и топнул сухонькой ножкой по гравию.

    — А вообще говоря, я посоветовал бы вам завести далматина! Как известно, во время оно они бегали за каретами, как пажи или грумы, и нервничавшие лошади столько раз били их копытами по лбу, что вышибли из них все мозги окончательно. Так что вам, милая, эта порода, пожалуй, будет в самый раз!

    Старик плюнул и демонстративно пошел прочь от столовой, гордо вскидывая голову и зовя своего Кадоша.


    * * *

    Жак, как обычно, грелся на солнышке неподалеку от дверей, ведущих в кухню. Там у него стоял шезлонг, выпрошенный у Робертса еще в незапамятные времена, и потрескавшийся пластмассовый столик. Место было совершенно уединенное, никому из пациентов и в голову не пришло бы заглянуть сюда, а сестры, развозившие пищу пансионерам, не желавшим или не способным посещать обеденный зал, давно не обращали на Жака никакого внимания. Благодаря этому он всегда точно знал, кто и когда ест в коттеджах, кто что заказывает и у кого какая диета.

    И сейчас он лениво жмурился, предвкушая остатки кефтедес[19], приготовленных для сладкой парочки, которая всегда заказывала на четверых, а не съедала и половины. Кроме того, на столике лежала затрепанная книга, на обложке которой готическим шрифтом было выведено: «Die Harmonie oder Grundplan zur besseren Erziehung, Bildung und…»[20] — дальше разобрать было невозможно из-за ветхости.

    Но только он расположился в шезлонге, как кусты вербены со стороны парка раздвинулись и на поляне появился русский дипломат. Как всегда, на его лице была застывшая маска мученика. Не спрашивая разрешения, он подошел и сел прямо на траву по другую сторону столика. Заинтригованный Жак молчал, боясь спугнуть столь неожиданного гостя, и даже оставил недоеденные биточки.

    Русский обвел вечно печальными глазами Жака, шезлонг и столик, увидел книгу и вдруг оживился. Взяв ее в руки, он медленно прочел название и легко закончил, словно читал по писанному:

    — Versorgung des weiblichen Geschlechts, aus den Englischen von Karl, Reichsgrainen von F. 1788.[21] Это же план возрождения Ордена Розы Гроссингера. Этот малый читает такие книги? Почему? — спросил он тихо, видимо, с усилием заставляя себя говорить в присутствии другого человека не на своем родном, а на французском языке. — Как я и думал, он не так прост, как кажется. Вы знакомы с делами Ордена Розы? — обратился он уже к Жаку.

    — Интересно, только читать трудно: такой шрифт, да еще и немецкий…

    — Но почему именно Rosenorder? Это было всего лишь мошенничество. А, понимаю! — внезапно улыбнулся, но тут же нахмурился русский. — Это вы из-за миссис Хайден, алой розочки — росляйн, росляйн, росляйн рот? Я прав?

    — Да, — согласился Жак, только благодаря этим словам русского по-настоящему осознавший причину своего выбора.

    — Он говорит, что сам не понимал, почему взял именно эту книгу, но теперь согласен со мной, — перевел себе Балашов. — Но где вы берете столь уникальные книги?

    Жак смутился. Наличие в пансионе колоссальной и редкой по подбору книг библиотеки было закрытой информацией для пациентов. Ею могли пользоваться лишь сотрудники. Разумеется, мало кого из сестер и обслуги интересовали те книги, которые там преобладали, но и сам Робертс, и другие врачи из тех, что нередко посещали клинику, могли найти там многие уникальные издания, собранные с середины прошлого века. Жак, находившийся на положении некоего приживала, впрочем, тоже не без определенных психических отклонений, не сразу добрался до библиотеки. Узнав о ней случайно, он долго выклянчивал у Робертса разрешение, и тот в конце концов согласился, первое время тщательно просматривая заказанное. Но потом, видя, что выбор Жака никак не вредит никому, махнул рукой.

    К счастью или к несчастью, первой книгой, случайно попавшейся на глаза Жаку, было сочинение о неотамплиерах 1848 года на француз-ском языке — и бедняга пропал. С тех пор он начал читать исключительно оккультную литературу, всю подряд, создавая свой собственный причудливый мир.

    — Откуда у вас эта книга? — снова мягко, но настойчиво повторил Балашов. Вдруг он улыбнулся. — Послушайте, если вы так сведущи в подобного рода делах, то вы должны знать, что столь любимая вами роза есть символ не только красоты, но и молчания. Помните, у греков во время пиршеств с потолка свешивался венок, в середине которого, дабы напомнить о необходимости хранить в тайне все беседы, красовалась роза. А неофиты многих учений носили розы как символ молчания, обет которого они давали. Видите, я никому не разглашу вашу тайну.

    И Жак сдался, рассказав этому странному русскому о наличии библиотеки.

    — Но ведь вы правда ничего не расскажете… никому?

    Глаза русского вспыхнули.

    — Он просит не рассказывать о его служебной халатности доктору Робертсу, но в этом никто не заинтересован. — А мне, чтобы проверить определенные умозаключения, необходимы книги. В таком случае, может быть, в следующий раз вы возьмете книгу и для меня? Это никак никого не насторожит — мне нужен Макс Ринг, «Розенкрейцеры и иллюминаты».

    Жак, словно впав в манеру русского, медленно повторил название и автора, и сам не зная как, выпалил:

    — А нельзя ли, господин Балашов, по этим книжкам узнать, кто прикончил маленькую мадмуазель Волендор?

    — О чем он спрашивает? Что значит прикончил? — Вы говорите, уважаемый Жак, что кто-то убил маленькую мадмуазель Волендор? Стройную девочку, которая… которая отличалась чем-то от всех местных женщин? Ах да, она не носила платья, да…

    — Да, именно ее. Мне так нравилась эта малышка…

    — Но как он думает узнать это по книгам? Гадать, что ли? — Нет, термин «гадать» здесь, кажется, ни при чем. Это занятие бесполезное, да и он не об этом. — Милейший Жак, тут нужны факты.

    — Да какие там факты, уважаемый?! У нас тут, сколько живу, никогда не бывало ничего подобного, и вдруг — на тебе…

    — Он утверждает, что здесь никогда не было ничего подобного, и вдруг… — Русский неожиданно перешел, видимо, на родной язык: — Это является фактом уже само по себе, условием необходимым, но недостаточным. — Балашов мучительно потер лоб ладонью и поднял на Жака пронзительные серые глаза. Тот даже поежился и на мгновение подумал, уж не с убийцей ли он сейчас разговаривает. — А чего еще здесь никогда не было? — вдруг тихо, но настойчиво спросил русский. — Или кого…

    — Кого-кого? Последним привезли этого безумца Фредди с его бредом про лишние ноги…

    — Он говорит, что привезли некоего безумного Фредди, и при этом спрашивает еще о чем-то. — Вы, милостивый государь, не умеете связать вместе два конца, а беретесь по научным книгам разгадывать, кто убийца, — неожиданно зло проговорил дипломат. — Едва только здесь появился этот, как вы выразились, «безумец Фредди», как сразу же произошло убийство.

    — Но…

    — Ему кажется, что это слишком просто. Он, как и все, думает, что настоящие убийцы действуют с изощренной силой ума. В то время как на самом деле всегда происходит ровно наоборот. С изощренной силой ума действуют следователи. — Балашов произнес эту тираду по-русски, но, увидев лицо уже окончательно сбитого с толку Жака, повторил ее на французском, добавив: — Милейший, вы знаете, у нас, русских, есть такая поговорка: один дурак спросит, сотня мудрецов не ответят.

    После этих слов Балашов, оставив пораженного Жака сидеть с открытым ртом, снова исчез за кустами вербены, продолжая тихо говорить о чем-то своем.

    8

    «Этот несчастный клерк на редкость податливый тип, — подумал Робертс, — должно быть, был у себя в Англии вполне респектабельным семьянином». В общем, пока он был доволен происходящим. Инспектор особо не лез в те дела, которые не касались его компетенции, персонал работал исправно и вел себя крайне предупредительно, все пациенты тоже как-то несколько попритихли и практически не покидали своих апартаментов, делая исключения лишь для принятия пищи и большей частью лишь в сопровождении кого-нибудь из персонала. Всякая возможность нового преступления была исключена, отчасти также и благодаря присутствию на территории пансиона полицейского капитана.

    «Как быстро и легко согласился Фредди не рассказывать инспектору ничего об обнаруженных им лишних ногах и отвечать только на его вопросы. Ему явно понравилось, что у нас с ним есть общая тайна, и уж никому, особенно полицейскому, он не проронит о ней ни слова», — снова подумал доктор Робертс, вспоминая, как обычно, все подробности утреннего посещения своих подопечных.

    Полчаса пролетят быстро, и доктор, привычно перебирая рабочие документы, мысленно уже предвкушал, как они со Смитом вместе посмеются над тем, что инспектор еще так ничего и не знает. Вдруг внимание его привлек звук торопливо приближающихся шагов, и дверь в приемную распахнулась.

    — Доктор Робертс у себя? — донесся взволнованный голос сестры Марты.

    Робертс машинально взглянул на часы: до конца допроса оставалось еще около десяти минут. «Неужели что-то случилось с миссис Хайден?» — грозной молнией промелькнуло у него в сознании, но голоса в приемной снова отвлекли его.

    — Да, у себя. А что случилось? — было слышно, как дежурная отодвигает стул.

    — Убили… убили…

    — Как?! Кого?!

    Робертс мгновенно вылетел из-за стола, опрокинув кресло, едва ли не одним прыжком подскочил к двери в приемную, распахнул ее и с порога выпалил прямо в лицо двум вытянувшимся перед ним перепуганным сестрам:

    — Миссис Хайден?!

    Какое-то время в помещении царило тягостное молчание, нарушаемое лишь возбужденным дыханием троих крайне взволнованных людей.

    Но вот сестра Марта наконец собралась с духом и проговорила на едином дыхании:

    — Нет, доктор, мисс Джину…

    — Джину Фоконье?!

    В приемной вновь повисла тяжелая пауза недоумения.

    — Где? Когда? Кто? — наконец заставил взять себя в руки Робертс, вышел из кабинета и захлопнул за собой дверь, всем своим видом демонстрируя, что готов немедленно проследовать на место преступления.

    — Там, в парке, у вигелии, недалеко от беседки, — заторопилась сестра Марта, тоже направившись к двери. — По всей видимости, это произошло совсем недавно, потому что когда я нашла ее, она была еще совсем теплой. Миссис Хайден как раз прилегла, и я по ее просьбе отправилась в столовую за кинни, и вдруг… — тараторила на ходу сестра, уже едва поспевая за доктором по дорожкам парка.

    — Опять удушение?

    — Да.

    — А где инспектор?

    — Я его не видела… Вот она, доктор. В кустах.

    Из кустов виднелись одни только непривычно белые для этих мест ноги. Юбка высоко задралась, обнажая узкий треугольник розового белья.

    «Надо же, не успела даже загореть», — машинально подумал Робертс, склоняясь над телом. И вдруг в его сознании всплыли слова миссис Хайден: «Сначала я увидела только ноги, в полутьме они были такие странно белые… Они свешивались с моей кровати, а наверху темнел такой треугольничек…»

    Рука Робертса невольно потянулась поправить юбку, но он сдержал себя, решив, в отличие от своей пациентки, до прихода инспектора оставить все в том виде, в каком застал сам.

    — Надо же, прямо среди бела дня, — озабоченно выдохнул доктор, осматривая труп молодой женщины. — Сестра, немедленно разыщите инспектора и приведите его сюда.

    «Кто, кто же мог это сделать? — лихорадочно соображал он. — Все пациенты находятся под наблюдением и не выходят из своих коттеджей. Или все же кто-то нарушил запрет?» И вдруг доктора Робертса, словно удар грома среди ясного дня, оглушила простая и ослепительно яркая мысль: «Миссис Хайден! Здесь из этого одиозного Ордена Иллюминатов только она одна. И она написала об убийстве… поставив в конце рукописи этот жуткий знак. А потом пригласила к себе малышку для разговора и… Да, конечно, она не могла не ревновать ее… И сейчас она опять оставалась без всякого присмотра. Причем именно в это время сама попросила Марту ненадолго оставить ее… Что же, неужели инспектор прав, и я чертовски наивен для человека своей профессии?! А вот и он, легок на помине. Как говорит мой русский дипломат, это означает — долго будет жить. Черт бы его побрал!»

    — Итак, доктор, круг сужается, — с каким-то едва ли не самодовольным видом пробурчал Ковальски, приближаясь к месту убийства вместе с сестрой Мартой. — Я уже допросил ее, — продолжил он, пристально взглянув на сразу же смутившуюся девушку, — и судя по ее рассказу — а эта милая девушка, к счастью, врать не умеет, и я вижу это вполне отчетливо, — у вашей хваленой миссис Хайден было вполне достаточно времени для того, чтобы успеть дойти до места убийства и обратно, пока сестра ходила в столовую. Как вы видите, кувшин с напитком так и стоит до сих пор около кустов.

    Только теперь Робертс и в самом деле обратил внимание на стоящий неподалеку кувшин и тут же посмотрел на сестру Марту. Та сразу покраснела и засуетилась.

    — Ой, и в самом деле, я про него совсем забыла, — девушка подбежала и схватила кувшин.

    — Он уже успел нагреться, — все так же самодовольно продолжил инспектор, положив ладонь на стенку растерянно поддерживаемого девушкой сосуда, — а значит, стоит здесь не менее пяти минут. Сейчас мы все вместе пойдем и отнесем его миссис Хайден и заодно посмотрим, сколько нам понадобится времени, чтобы дойти отсюда до ее коттеджа, а также на ее реакцию.

    Робертс стоял и растерянно переводил взгляд с сестры на инспектора и обратно. Ему нечего было сказать. В следующее же мгновение оба мужчины двинулись по дорожке следом за перепуганной Мартой.

    — Но это невозможно… — начал было Робертс, однако натолкнулся на ледяной взгляд инспектора, который, казалось, так и говорил ему: «Как вы наивны, док», и осекся.

    — В этом мире нет ничего невозможного, милый доктор, — едва ли не фамильярно ответил ему инспектор. — К тому же, — решил вдруг он еще более подавить этого самоуверенного не то психолога, не то психиатра, — вам тоже, дорогой док, еще предстоит доказать, действительно ли вы не отлучались в последние полчаса из вашего кабинета. Раз вы так стоите за то, что эта маньячка не могла совершить убийства, то либо вы с ней в сговоре, либо сами являетесь маньяком. Или покрываете кого-то из персонала? — Доктор растерянно посмотрел в глаза наглого представителя власти и ничего ему не ответил. Тот же, почувствовав свое полное превосходство, самодовольно продолжил: — Боюсь, как бы вам не пришлось закрыть свой рай, док. Во всяком случае, хорошенько подумать о методах лечения. Например, я, доктор, посоветовал бы вам впредь хорошенько изучать прошлое своих пациентов, прежде чем браться за их лечение, а не надеяться только на свой профессиональный глаз. В каждом деле есть своя веками отработанная методика… Впрочем, вот мы и пришли. Как видите, нам понадобилось на это всего три минуты, при том, что бегом мы не бежали. Итак, миссис Хайден выходит через три минуты после сестры, идет по дорожке, встречает мисс Джину, одну минуту они разговаривают, затем еще одну минуту или две она тратит на то, чтобы ее задушить. В это время сестра Марта уже выходит из столовой и двигается обратно. Однако до столовой нужно идти еще столько же, не так ли, доктор?

    — Да, до столовой примерно такое же расстояние.

    — Вы видите, это происходит на полпути. Таким образом, когда сестра Марта оказывается около трупа, который еще тепл, — при этих словах инспектор снова многозначительно посмотрел на сестру Марту, и та мгновенно потупилась, — миссис Хайден уже вновь входит в свой коттедж, как вы изволите называть этот бокс, доктор. И я совсем не удивлюсь, если сейчас, — закончил он, взявшись за ручку двери, — мы найдем ее мирно спящей в своей постели. Прошло целых пятнадцать минут после того, как она вернулась. Вполне можно успеть заснуть, удовлетворив свою похоть.

    Доктора передернуло от этих слов, но инспектор больше не смотрел на него. Осторожно открыв дверь, он тихо вошел внутрь и знаком пригласил последовать за ним спутников. Миссис Хайден и в самом деле спала, накрывшись легкой простыней, явно свидетельствовавшей о том, что она без одежды. Платье было небрежно брошено на кресло, и там же белело еще что-то маленькое, кружевное.

    Простыня облегала тело спящей, будто прилипнув к нему, столь плотно, что только равнодушный глаз мужлана-инспектора мог рассматривать его вполне спокойно. Однако, сразу же деликатно отвернувшись, Робертс отметил про себя, что столь плотное облипание свидетельствовало о влажности или простыни… или тела. Конечно, могло быть и так, что миссис Хайден, прежде чем прилечь в самое жаркое время дня, слегка намочила простыню. Откуда завелась эта странная, при современной технике, привычка, он не знал, но здесь так поступали многие, и Робертс, в общем-то, не возражал. Но если она была просто излишне потной… «Судя по тому, насколько простыня высохла, прошло уже не менее двадцати минут, — отметил про себя доктор. — Однако инспектор почему-то не обращает на это внимания. Впрочем, сейчас я уже ни за что не могу поручиться», — сокрушенно подумал он.

    Ковальски торжествующим взглядом обвел спутников, затем взял из рук сестры Марты кувшин и бесшумно поставил его на столик. В тот же миг взгляд его упал на лежавшие на столике листы, исписанные аккуратным ровным почерком. Он взял их, и все трое тихо покинули «Кюминон», оставив хозяйку непотревоженной.

    9

    А к вечеру над замком Массенгаузен разразилась гроза, потушившая все сорок восемь серных факелов. Безмолвные рыцари с двумя оставшимися дамами сидели в ясеневом зале, в смятении ожидая появления великого герцога, который за отъездом капеллана, еще месяц назад отправившегося на побережье, но так и не возвратившегося оттуда, сам служил заупокойную мессу по юной Метхильде, положив пред алтарем руку с кольцом из страшного камня обсидиана.

    Псы перед незатопленным камином лежали неподвижно, и только на одной протяжной ноте, оскалив желтые клыки, безысходно выл осиротевший Шарло. Ему вторили раскаты грома и грохот дождя по черепице башен.

    Но вот пропел рожок, и послышались шаги герцога Эудо, тяжелой печатью ложившиеся на душу каждому. Зная крутой нрав герцога, все ожидали допроса и с тайным ужасом бросали потаенные взгляды на белую, как снег, Блумардину, не проронившую ни слова с того часа, как она очнулась на холодных плитах замка Массенгаузен.

    Грохот шагов раздавался все ближе, и стало слышно, что им вторят легкие касания грубой материи о каменный пол и легкие вздохи шелка. Две дамы и три рыцаря замерли, и тут распахнулись двери, и герцог Эудо появился не на галерее, откуда обычно обращался к собравшимся за столом, а в самом ясеневом зале. За ним шли два человека, при виде которых дрожь смятения пробежала по склоненным лицам, — то были суровый монах в зеленой рясе и женщина божественной красоты. И голос герцога Эудо загремел, перекрывая раскаты грома снаружи:

    — Вы нарушили слово, мои доблестные рыцари и недосчитавшиеся третьей своей жемчужины дамы, но Господь уже наказал вас, тем самым избавив меня от необходимости проявить жестокосердие. Наш уговор остается в силе, и чтобы могли вы разгадать загадку, я привел вам недостающую даму. — При этих словах герцога низко склонилась пришедшая дама, выказав в небрежно зашнурованном платье розовую прекрасную грудь. — Графиня Алеччо, дочь моего старинного друга, принявшего страшную смерть в пустыне от дамасской стали. Ступайте же, графиня, и займите достойное место среди этих дам и рыцарей, моих гостей. А вы, отец Лоско, выполняйте вашу святую обязанность и пасите сие стадо, дабы бесовский дух не посетил более моего славного замка Массенгаузен. — И отошел монах в самый дальний угол, где встал грозной тенью, неслышно перебирая простые деревянные четки. — Ободритесь же, гости мои и вынужденные пленники, не забывайте, что все мы в руках Божиих, и продолжайте искать ответ, ибо сколько есть на земле людей, столько и разгадок любви. — С этими словами он осенил присутствующих крестным знамением и в одиночестве покинул ясеневый зал.

    — Эй, слуги! — звонко крикнула графиня Алеччо, не успели шаги герцога затихнуть в бесчисленных переходах замка. — Затопите-ка камин, позовите музыкантов, да принесите того дивного вина, что стоит у герцога Эудо в донжоне в бочках из троодосской сосны! Отчего печальны ваши глаза и суровы ваши лица? Или таинственная смерть юной Метхильды запечатала ваши уста? Но нельзя отгадать загадку жизни, не прикоснувшись к обратной ее стороне, и гибель прекрасной дамы только скорей приведет вас к разгадке тайны. Знаю, что ваш ответ, доблестный Барюэль, не устроил герцога, но еще не сказали своего слова ни вы, фиалковоглазый Монсорд, ни вы, милосердный Танхельм, а какие тайны может открыть ясноликая Хадевийк и какие бездны — рыжекудрая Блумардина! В замке Массенгаузен не должно быть места печали и отчаянию! — И с этими словами графиня Алеччо вскочила и принялась танцевать под звуки появившихся музыкантов. Тело ее извивалось рассерженной змеей, кралось хищной лаской, взлетало охотничьим кречетом, и увидела безмолвная Блумардина, как тоска медленно покидает лицо маркиза, заменяясь восторгом и желанием. Но в тот же миг она ощутила, как пальцы его скользнули под столом по ее левому бедру, и вспыхнула Блумардина, ибо не было у нее на левом бедре корня аконита, спасающего добродетель. Ибо тогда, когда они с Метхильдой вошли в черную от копоти и пожаров западную рощу и стали пробираться по мхам и кустам, светящимся тысячами глаз ночи, вдруг пронесся над верхушками деревьев протяжный мучительный вздох, словно страдала душа мученика, и мужество покинуло Блумардину. Всего на секунду замешкалась она у старого дуба, как растаяла впереди, слившись со мраком, Метхильда, и она осталась одна…

    И теперь ничто не в силах оградить ее от желаний Монсорда и никто не в силах помочь ей. Сладкое упоение безволием уже начало растекаться по всему ее телу, но хлопнула в ладони графиня Алеччо, остановив музыкантов, и, взяв серпенту, заиграла сама. И так чарующ был ее голос райской птицы, и так удивительны слова, что дрогнула рука маркиза Монсорда и снова легла на ясеневый стол, едва слышно отбивая беломраморными пальцами такт.

    Иисус, наш Господь,

    Не мог не любить,

    А соловей —

    Молчать,

    Женщина в одеждах

    Должна дразнить.

    А без одежд —

    Ласкать.

    И никто не увидел, как блеснули под зеленым капюшоном глаза монаха и как хрустнули четки под стальными пальцами.

    До утра веселились дамы и рыцари, забыв о несча-стной Метхильде, а когда чернота бури сменилась бледной зарей, а заря уступила место новым факелам, и когда был допит последний кувшин вина из троодосских бочек, графиня Алеччо с распустившимися волосами и в расстегнувшейся шнуровке, упала на колени к прекрасному Монсорду и крикнула:

    — Так зовите же сюда герцога Эудо, и я скажу ему ответ на загадку ветхого старика, патриарха священных ведант, который на самом деле ничего не смыслил в любви! — И когда появился великий герцог, она даже не сняла рук с плеч маркиза и, глядя прямо в бесстрастное лицо повелителя, сказала: — Вы заменили мне отца, но не смогли заменить любви! А любовь рождается из радости, и всего в ней довольно, жизни и смерти, сладости и горечи, и всего в ней равно, ибо живет она равновесием всего сущего, а как только станет чего-то больше, то умирает любовь, и не надо о ней жалеть.

    Долгим взглядом посмотрел герцог Эудо на графиню Алеччо, и глаза его на мгновение заволокла скорбь. Он печально опустил гордую голову и вышел прочь из ясеневого зала, приказав музыкантам удалиться, а слугам развести гостей по отведенным покоям. И только никем не замеченным остался в углу один зеленый монах.

    День и ночь отдыхали рыцари и дамы, изможденные кто любовью, кто ревностью, кто молитвами, а наутро девятого дня Блумардина, ставшая еще бледнее от бессонницы и беспомощности, поднимаясь в ясеневый зал, вышла на восточный барбакан, желая увидеть рассвет не через дым факелов, а, как прежде, через прозрачную кисею утреннего тумана. Черные спаленные деревни окружали измученный, но не сдавшийся замок Массенгаузен, черная стояла на западе роща, черная копоть покрывала поля. И сажа горящих факелов, укрепленных по кругу внешних стен, черными подбитыми птицами бессильно опускалась на плиты двора. А когда, завороженно глядя на их полет, опустила Блумардина взгляд вниз, то отшатнулась и стиснула руками горло: там, внизу, где два дня назад лежала она сама, распростерлось безжизненное тело графини Алеччо, с распущенными волосами, в расстегнутой шнуровке, и черные хлопья пятнали обнаженную розовую грудь. Или то были страшные пятна всевластной заразы?


    * * *

    — Итак, доктор, убедились? — пристально глядя на Робертса, спросил инспектор, после того как тот дочитал взятую у миссис Хайден на столике и уже прочитанную Ковальски рукопись. — Она написала про убийство и тут же осуществила его. У вас замечательная клиника, док. Как это вы говорите: «Я каждому даю возможность полностью стать самим собой»? Великолепно.

    Робертс продолжал молчать. Он действительно не знал, что ответить этому самодовольному сыщику, аргументы которого казались не-опровержимыми. И в самом деле: все пациенты в момент убийства находились под присмотром персонала в своих коттеджах. Все, кроме трех человек. Джины Фоконье, которая, ссылаясь на клаустрофобию, совсем замучила сестру Бенедикту, играя с ней в парке в прятки; Фредди Смита, который в это время как раз беседовал с инспектором; и миссис Хайден, вдруг именно в это время пославшей сестру Марту в столовую за напитком. Получалось, что, кроме нее, убить бедную женщину действительно было больше некому.

    «Неужели же я и в самом деле настолько наивен? — Этот вопрос доставлял доктору боль уже не уязвлением профессиональной гордости, а искренней скорбью о погибших. — Или она делает это в сомнамбулическом состоянии?» — сокрушенно думал он и не находил ответа на свой вопрос. Однако, как бы там ни было, ясно было только одно: даже если миссис Хайден и в самом деле является убийцей, он не может выдать ее полицейскому без ведома Барина. «Нужно немедленно поставить его в известность, — лихорадочно соображал он. — Пусть сам принимает решение, как поступить в такой ситуации».

    — Как хотите, дорогой док, — продолжил так и не дождавшийся ответа собеседника инспектор, — но я должен немедленно арестовать эту вашу замечательную пациентку и доставить в полицей-ский участок. Там мы ее расколем быстро, без всяких этих ваших псевдопсихологических штучек. — Но Робертс по-прежнему продолжал молчать и сидеть неподвижно, упорно глядя куда-то в угол. — Я не понимаю, доктор, вы что, хотите, чтобы у вас в клинике произошло еще и третье, и четвертое убийство?! Но в таком случае мне уж неизбежно придется привлечь вас за пособничество…

    Вдруг раздался стук в дверь, и в следующий момент в кабинет вошла взволнованная сестра Агата.

    — Что такое, сестра? — недовольно повернулся к ней Робертс. — Почему вы нарушаете правила? Или вы забыли, что, когда я занят, вход в кабинет запрещен?

    Однако Ковальски, казалось, даже обрадовался.

    — Говорите же, сестра. Говорите, не бойтесь, — он с любопытством смотрел на запыхавшуюся девушку.

    — Извините меня, доктор Робертс. Сегодня так непривычно жарко, не справляются даже кондиционеры, и… меня так разморило, я заснула…

    Девушка казалась перепуганной не на шутку, а ведь Робертс никогда не был суров со своим персоналом, как и со всеми, предпочитая действовать убеждением, а не принуждением.

    — И что?! — Доктор стоял, опираясь на стол и уже догадываясь, что предстоит ему сейчас услышать.

    — Когда я проснулась, мсье Виктора не оказалось в комнате. И я не знаю, куда он ушел.

    — И как же долго вы спали, мисс? — спокойно спросил инспектор, в то время как доктор Робертс, незаметно для Ковальски, пытался перевести дух.

    — Около получаса…

    9

    День играл солнечными бликами, как ребенок разноцветными стеклышками. Окна «Кюминона», в отличие от «Биргу», смотрели на южную сторону, а не на восток, и потому после полудня здесь становилось жарко даже несмотря на отлаженную систему охлаждения не только в самом коттедже, но и по старинным стенам крепости.

    Рука миссис Хайден дрожала от напряжения. Сколько просидела она за рукописью? Полчаса? Час? Сил писать больше не оставалось. Она позвала сестру Марту и попросила ее принести выпить чего-нибудь прохладительного.

    — Но вы уже все выпили, пока писали, — растерянно ответила сестра.

    — Разве? — сразу же погрустнела миссис Хайден.

    — Но если вы подождете немного, я сейчас схожу в столовую и принесу еще кувшин кинни, — заботливо предложила Марта.

    — О, если вам не трудно, — с надеждой выдохнула миссис Хайден.

    — Это моя обязанность, — скромно улыбнулась Марта и сразу же вышла.

    Миссис Хайден отложила «паркер» и встала. Жара становилась все томительней, даже синее небо казалось раскаленным. Она принялась раздеваться почти механически, повинуясь, скорее, не рассудку, а телесному наитию, и осталась совершенно обнаженной. Но обнаружила она это, лишь поймав свое отражение в зеркале, и вдруг вспомнила о том, что когда-то Виктор рассказывал ей, как поступают в жару люди в пустынях. «Да, да, еще он говорил, что и здесь так делают в это время», — радостно думала она, снимая с кровати простыню и отправляясь в ванную. Там она намочила простыню, вернулась в комнату, легла на кровать и… наконец ощутила полное блаженство.

    «И все-таки, неужели проклятая болезнь так или иначе уничтожит всех обитателей замка Массенгаузен?» — было ее последней мыслью, перед тем как провалиться в освежающий, освобождающий от страхов и сомнений повседневности, а теперь еще и романа, сон.

    Проснулась миссис Хайден от намеренно шумно подвигаемого кресла. Сестра Марта, обслуживавшая «Кюминон», не в пример Агате из «Биргу», поначалу казалась ей приветливой и милой, но сейчас кругловатое лицо девушки было сухо и замкнуто, и держалась она как-то странно. Наверное, это ее подлинное лицо, а приветливость — только маска. Сейчас же, пока Марта считатет, что ее не видят… Миссис Хайден даже вдруг подумала, что доктор Робертс специально подсунул ей лживую сестру для того, чтобы… Для чего? Чтобы пансион стал окончательно похож на тюрьму, если уж тут происходят убийства? Или для того, чтобы поставить ее, позволившей себе тайны от врача, на место? Или просто следить, ведь как-никак убили маленькую Волендор именно у нее в коттедже? В любом случае подтянутая фигура Марты неожиданно вызвала у миссис Хайден раздражение, и она досадливо поморщилась от царапающего нервы движения тяжелого кресла по полу.

    — Почему вы убираете, если видите, что я еще сплю? — недовольно спросила она.

    — Простите меня, миссис Хайден, но это пожелание доктора Робертса. Он лично заходил и попросил разбудить вас не позже обеда, — неуклюже отворачивая лицо, пробормотала Марта.

    — А сколько сейчас?

    — Ровно два часа пополудни, — отчеканила Марта уже смелее. — Кроме того, он велел передать вам, что после случившегося он вынужден забрать ваши бумаги с собой.

    — Какие бумаги? — Марта посмотрела на миссис Хайден как-то уж совсем странно, и в серых, круглых глазах сестры она успела прочитать чувство, похожее на страх. — Ах да, я поняла, извините. Спасибо вам и… вы можете быть свободны. Я сейчас встану.

    Марта поспешно ушла. Миссис Хайден тут же встала и посмотрела на стол: исписанных листов на столике не было, но «паркер» и чистая бумага лежали по-прежнему. Более того, на столике стоял новый флакон чернил. Как она могла два раза совершить одну и ту же ошибку? И теперь они опять сделают из написанного ею, из того, что является единственно подлинной ее жизнью, материал для опытов и медицинских прогнозов? Происходящее в замке никоим образом не касается их — это ее путь к себе, и только. Впрочем, она сама виновата, но впредь им не достанется ни одного листка.

    Даже через задернутые, скорее всего Мартой, шторы действительно било полуденное солнце, и миссис Хайден почувствовала, что вчерашний пропущенный обед дает о себе знать. Жизнь, хотела она того или нет, все равно продолжалась. Выхватив из гардероба первое попавшееся платье, она оделась и, не посмотревшись в зеркало, вышла.

    С того момента, как Виктор стал ухаживать за Волендор, миссис Хайден совсем перестала обращать внимание на одежду. «Вот так постепенно все и становятся здесь Жаками», — подумала она почти безразлично, при уличном свете машинально отметив, что широкая полотняная юбка не глажена.

    — Эй, росляйн, куда торопишься? — эхом ее мысли прозвучал негромкий хрипловатый басок, и Жак собственной персоной поднялся с газона, отряхивая мятые вельветовые брюки. — Всегда лучше немного подзадержаться, а?

    — Вы что, тоже занялись караулом, как доктор Робертс и этот наш новый следопыт?

    — Делать мне больше нечего! Я с вечера тут сижу, местечко тенистое…

    — Так и сидите себе на здоровье и не лезьте ко мне с дурацкими разговорами! — вдруг непонятно почему вспылила миссис Хайден. — И почему все время ко мне? Шли бы вон к мсье Вилльерсу, а еще лучше к Балашову — вы бы отлично спелись!

    — Да никак ты уже все знаешь, раз так нервничаешь? — искренне удивился Жак.

    — Что знаю? Что вы у них не раз уже были и это именно они, то есть я хотела сказать, мсье Вилльерс, учит вас плести мне всякие небылицы, всовывать в руки дудочки и задерживать ночами, чтобы в это время убивали? Ведь если бы я не просидела с вами тогда до рассвета, я, быть может, спасла бы девушку! — непроизвольно вырвалось у миссис Хайден, и она сама вдруг испугалась очевидности этой внезапно пришедшей ей в голову мысли.

    — Эх, миссис, всех не спасешь, — глубокомысленно почесав в затылке, пробормотал Жак.

    — Что вы этим хотите сказать? — возмутилась миссис Хайден и даже остановилась.

    — А то, что никакому кролику не догнать сокола и никакой мыши не избежать кошачьих когтей.

    — Прекратите ваши шуточки! Оставьте меня в покое! Хватит с меня опытов доктора Робертса и мсье Виктора, чтобы еще неизвестно кто начал экспериментировать со мной! Если у меня нет памяти, то это еще не причина для издевательств, я такой же человек, как и вы. А может быть, даже и лучше вас! — И неожиданно даже для себя она разрыдалась.

    — Успокойся, росляйн, я ведь только хотел сказать, что час назад убита эта вертихвостка Фоконье…

    10

    Мир для миссис Хайден сжался до четырех стен «Кюминона», но гораздо хуже, что она оказалась несвободна и в своем внутреннем пространстве. Переживания и ощущения, связанные с потерей памяти, так или иначе давали огромную работу всем органам чувств и разуму, а теперь все свелось лишь к одной, тяжелым камнем давившей душу мысли: что происходит в пансионе и почему это каким-то непонятным образом связано с ней?

    Зная, что расспрашивать персонал бесполезно, она пыталась что-то понять по их виду, движениям, тону, задавала массу нелепых вопросов, не имеющих отношения к делу, но наталкивалась лишь на глухую стену безупречной вышколеннности, а к вечеру этого дня сестру Марту и вовсе сменила новая, незнакомая сестра.

    Миссис Хайден подолгу сидела у окна или выходила на порог, выглядывая, не пройдет ли мимо Жак или хотя бы господин Морена, но после того, как рано утром их подметал садовник, дорожки так и оставались идеально ровными. Пропал даже вездесущий Кадош, и нигде не было слышно его писклявого лая. В слепой надежде она даже поднимала глаза к небу, но и оно не приносило ей ответа в виде могучего, распластанного в воздушных потоках балобана. Да и не привиделся ли он ей? Не был ли это самый обыкновенный черный ворон? И миссис Хайден боязливо подносила к лицу руки, отмеченные уже почти незаметными белыми линиями. К кому прилетал сокол? К убийце? Но что-то внутри ее протестовало против такой несправедливости — слишком красива, слишком совершенна была птица. Именно поэтому миссис Хайден ни разу и не упомянула о нем ни Робертсу, ни Виктору, ни тем более, боже упаси, этому гнусному инспектору, который все время смотрел на нее так похотливо.

    Время текло, словно густая жидкость сквозь пальцы, оставляя тошнотворное послевкусие бесполезности, бессмысленности и беспросветности. Даже приносимая еда, несмотря на то что выбирала она ее долго и придирчиво, казалась бумагой. Однажды миссис Хайден попробовала заказать какое-нибудь редкое русское блюдо, на что новая сестра только удивленно вскинула брови.

    — Могу предложить вам икру, блины или борщ.

    — И это все, что у вас есть? — с тоской спросила миссис Хайден, уже давно попробовавшая и того, и другого, и третьего и не получившая никаких особенных ощущений.

    Сестра удивилась еще больше.

    — А разве существует что-нибудь еще? Говорят, в России кухня совершенно примитивна, особенно после засилия коммунистов.

    Миссис Хайден только устало махнула рукой.

    Новый флакон чернил и «паркер» она сразу же после известия об убийстве Фоконье убрала подальше со стола и сняла с шеи ключик. Она хотела только понять себя, вовсе не рассчитывая, что это невинное и столь необходимое ей действие может послужить какими-то доказательствами, уликами, основаниями для предположений. Виктор говорил ей последний раз о силе слова, выпущенного в мир. И вот она как будто бы еще раз убедилась в его правоте: написала про вторую смерть — и смерть совершилась!

    Но почему же тогда никакое слово, столько раз произнесенное ею самой или тем же доктором Робертсом, не производит никакого действия на нее и память так и не возвращается? Кто тогда должен сказать это слово о ее выздоровлении? Или это должно быть какое-то особенное слово? Может быть, она сама должна сначала изобразить себя как больную, а потом исцелить? Но это будет неправдой, потому что, создавая свой рассказ о замке Массенгаузен, она твердо знала, что ее героиня здорова. Лучше ничего не писать вообще.

    Но мысль, однажды зароненная в сознание и не нашедшая разрешения, подспудно зреет там, а отрава писательства практически не знает противоядий. И желание снова окунуться в мир, который тебе подвластен в отличие от окружающего, где нет уверенности ни в чем, все чаще охватывало миссис Хайден. И уже соображение о том, что написанное ею может послужить еще кому-то, тем более стать причиной несчастья, все реже приходило ей в голову. Она чувствовала, что не в состоянии больше существовать в этом непонятном, почти призрачном мире и должна найти хотя бы какое-то успокоение в пространстве фантазии, ставшем для нее гораздо более реальным.

    И в уже наступившей темноте, когда миссис Хайден проснулась от лунного луча, упавшего ей на лицо, она поняла, что сопротивляться желанию больше не в силах. Она поднялась, закуталась в халат, прикрыла жалюзи и передвинула столик поближе к окну.


    * * *

    На крик едва сохранявшей присутствие духа Блумардины сбежалась стража, а следом, еще до появления великого герцога, явился зеленый монах отец Лоско. Он молча взял ее тонкую девичью руку и держал до тех пор, пока не пришел герцог Эудо с лицом, почерневшим, как пожарище. Три рыцаря и Хадевийк, застигнутые известием в своих постелях, тоже вышли на барбакан, и черные хлопья пачкали их белые рубашки и неубранные волосы. И так все семеро стояли они, глядя кто на землю, кто в небеса, и никто не решался произнести ни слова.

    — Мир праху ее, — наконец сурово провозгласил отец Лоско.

    И тогда застонал, обхватив руками голову герцог Эудо, не уберегший дочь лучшего своего друга, заплакала добросердечная Хадевийк об еще одной жертве страшной заразы, стиснул перила грозный Барюэль, закрыл лицо руками от подобной несправедливости добрый Танхельм и прикусил губы прекрасный Монсорд, которому не суждено было больше наслаждаться прелестями графини Алеччо. И только Блумардина стояла неподвижно и молча, чувствуя, как немеет ее рука от железных пальцев зеленого монаха и душа отлетает в серое небо печальной, но свободной птицей-кречетом.

    А спустя четверть часа, выполняя требование отца Лоско, рыжекудрую Блумардину заперли в отдаленных покоях замка Массенгаузен, не дав ни служанки, ни мягкой постели, ни лютни, ни шелка для вышивания. Слышала она, как где-то далеко по-прежнему раздаются музыка и песни, обоняла горький запах серных факелов, ела протертую с чесноком чечевицу и каждый день терпела появление отца Лоско.

    Зеленой тенью далеких болот вставал он у дверей и, протянув ей распятие, требовал признания.

    — Я невиновна в смерти графини, — твердила Блумардина, рассыпая по голому полу спутавшиеся кудри. — Я невиновна.

    И тогда отец Лоско начинал говорить ей о том, как наслаждаются рыцари и Хадевийк, как цветет амариллис в лугах над рекою, как скоро закончится страшная болезнь, власти которой положен предел в сорок дней, — и какая прекрасная жизнь начнется тогда для всех. Для всех, кроме нее, нераскаявшейся грешницы и вечной затворницы.

    Мочила слезами рваную рубашку Блумардина, но все так же твердила только одно:

    — Я невиновна, святой отец. Я невиновна.

    Тогда однажды в неурочный час, когда Блумардина спала крепким сном, отпер дверь зеленый монах и толкнул в ее комнату маркиза Монсорда с глазами ясными, словно фиалки в весеннем лесу.

    И долго говорил ей Монсорд о любви, сплетая золотые сети и шелковые силки, долго целовал кончики пальцев, и сдавалось бедное сердце Блумардины, но когда сквозь серую пелену дыма робко просочились первые лучи зари, он увидел, как исхудала несчастная Блумардина, какими серыми стали ее щеки, какими тусклыми косы, и отступил в отвращении, и застучал кулаками в запертую дверь.

    А когда он ушел, поняла Блумардина, что больше не нужен ей мудрый корень аконит и никогда уже не потребуется. И впервые не с торжеством, а с сожалением вспомнила черную западную рощу.

    В тот же день, впервые после смерти графини Алеччо, снова спустился в ясеневый зал герцог Эудо, и замерли три рыцаря и ясноликая Хадевийк, ибо голова герцога стала белой, как пепел, толстой пеленой покрывавший окрестности замка Массенгаузен.

    Герцог Эудо тяжело опустился в высокое кресло.

    — Смерть меняет обличья и все же проникает в мой всегда бывший неприступным замок, но тем живее должны вы веселиться и тем пытливей искать ответ на вопрос патриарха священных ведант. Нынче настал срок очередного ответа — готовы ли вы, мои верные рыцари и несравненная Хадевийк?

    Растерянно переглянулись Монсорд и Танхельм, опустила ресницы Хадевийк, и жадно впился глазами во всех четверых зеленый монах у камина.

    Но тряхнул смятыми от бессонной ночи волосами маркиз Монсорд и, смело подбоченясь, встал перед герцогом.

    — Любовь есть желание совершенства, но все в этом мире имеет изъян или до поры до времени таит его в себе. Меркнет блеск глаз, выпадают зубы, секутся кудри… И сама любовь ведет нас к могиле, потому и больше в ней смерти, чем жизни, отравы, чем излечения, и губит она людей вернее, чем меч и стрела, клыки хищника и мор.

    Прикрыл глаза ладонью герцог Эудо и тихо покачал серебряной головой, но досадой и яростью вспыхнули глаза отца Лоско, ибо понял он по речам маркиза Монсорда, что ничего не добился тот от заточенной Блумардины.

    И той же ночью, войдя к пленнице, зеленый монах сказал:

    — Во всем мне на исповеди признался маркиз Монсорд, и грех твой увеличился вдвое, нечестивая развратная Блумардина. И кара твоя будет тяжелей вдвойне, если не покаешься мне во всем.

    Но она стиснула исхудавшие руки и по-прежнему повторила сухими губами:

    — Святой отец, я невиновна, невиновна.

    А еще через ночь монах втолкнул в отдаленные покои со сгнившей соломой ясноглазую Хадевийк. Неслышно опустилась она на колени пред жалким ложем изможденной затворницы и провела рукой по грязным кудрям, потерявшим свой золотой блеск.

    — Неужели Господь смилостивился и послал тебя мне? — прошептала Блумардина, давно потерявшая сон и спутавшая день и ночь.

    — Увы, добрая сестра моя, я здесь по приказу отца Лоско, ибо нет такой силы, чтобы могла отказать всемогущему Ордену иезуитов.

    — Что же он хочет от тебя, мужественная Хадевийк?

    — Губы мои отказываются осквернить их той мерзостью, что требовал он в своем намерении добиться твоего признания и предать тебя в руки священной инквизиции. Но я знаю, что ты была и остаешься самой чистой, самой разумной, самой добродетельной дочерью Ингардии, а потому я скажу отцу Лоско, будто исполнила его требование и провела с тобой ночь в недозволенных ласках, но вместо этого я дам тебе вот что… — Страшная судорога исказила заострившееся лицо Блумардины, ибо на розовой ладони Хадевийк черным глазом сверкнул обсидиан в серебряном кольце Метхильды. — В то утро, когда верный Шарло принес то, что осталось от нашей бедной сестры, в суматохе кольцо соскользнуло со съежившегося пальца и закатилось под край моего платья. Делая вид, будто отцепляю соломинку от подола, я зажала кольцо в руке и, принеся к себе, спрятала.

    — Но чем может помочь мне это кольцо? И разве, обнаружив его у меня, отец Лоско не обвинит меня еще и в убийстве юной Метхильды?

    — Не знаю, сестра моя, не знаю. Зато все знают, что Метхильда была дочерью великого мага Атбу и сама знала немало. Может быть, и ее кольцо откроет тебе что-нибудь важное для твоего спасения — а больше мне нечем тебе помочь. Прощай, бедная сестра моя, возможно, мы видимся с тобою в последний раз.

    С этими словами поднялась с колен благородная Хадевийк, поцеловала Блумардину в серые губы и ушла, оставив после себя запах лаванды и кольцо погибшей Метхильды.

    А когда на следующий день герцог Эудо потребовал к себе отца Лоско, дабы получить от него обычный подробный отчет о девице Блумардине, обвинявшейся в убийстве и блуде, глашатай, юный Марджиотт сообщил, что зеленый монах найден у себя мертвым. И что члены его сведены судорогой, грудь расцарапана, а крест на груди изгрызен.

    11

    Рисковать доктор Робертс больше не мог. Чудес на свете не бывает, и в третий раз убийца точно не промахнется. Да и этих двух смертей для его пансиона уже куда более чем достаточно.

    Как же он не подумал, переселяя миссис Хайден в новый коттедж, что вокруг здания столько густых кустов, в которых может спокойно спрятаться не один и даже не два человека. Однако теперь он использует этот недостаток в своих интересах.

    Робертс еще раз проверил свой верный старенький кольт, подаренный ему отцом еще в юности, спрятал за пазуху и осторожно выглянул в окно. Дикие рябины недовольно шептались о чем-то в быстро наступающей темноте. Однако полной темноты не следует дожидаться, надо оказаться на месте раньше. Больше рисковать невозможно.

    «Это произойдет непременно сегодня, — жужжало в мозгу у Робертса. — Я сам спровоцировал это, объявив, что завтра утром проведу эвакуацию пациентов из клиники, чтобы обезопасить их до окончания следствия. И если я сегодня провороню убийцу, то Барин спустит с меня шкуру… и будет прав, черт возьми!»

    Робертс включил таймер, который должен будет ровно в одиннадцать, когда он обычно ложился спать, выключить в его особнячке электричество. Еще раз проверил, на месте ли пистолет. И… неожиданно даже для самого себя приложил ко лбу, плечам и груди сведенные вместе средний и указательный пальцы. Затем осторожно вышел через дверь не приемной, а собственной квартиры, и обходным путем, рядом с дорожкой, поднялся на вторую террасу, а уже оттуда, скрываясь в тени кустов, вдоль стены направился к «Кюминону» миссис Хайден. Он не доверял больше ни электронным, ни прочим сторожам.

    Приблизившись к коттеджу никем не замеченным, Робертс укрылся в кустах с левой стороны от него. С этой позиции ему были прекрасно видны передняя и задняя части дома. Таким образом, он сразу же взял под контроль и вход, и окно спальни. Не видна ему была только правая стена особняка, но там не было окон, а потому и наблюдать за ней не было особой необходимости. Доктор достал пистолет, решив стрелять сразу же, как только увидит приближающегося противника, и не играть ни в какие детективы, дабы не оставлять врагу никаких шансов. Поэтому он даже сразу взвел курок и стал внимательно наблюдать и слушать, оставаясь в полной неподвижности.

    Было неправдоподобно тихо, не раздавались шаги гуляющих, не лаял Кадош, не насвистывал Жак, и в этой тишине Робертс почти с удивлением услышал нежный хрустальный звук поющей далеко внизу воды. «Суровый Хал-Чушкун», — всплыло в памяти Робертса давно забытое название, и он невольно улыбнулся, как улыбается человек воспоминаниям о своей давно минувшей юности. И ждать стало легче.

    Через пятнадцать минут опасения его получили вполне реальное воплощение: у «Кюминона» появился человек, и Робертс даже перестал дышать от неожиданности. Во-первых, потому, что человек этот явно был Виктором Вилльерсом, а во-вторых, потому, что он остановился, не доходя до коттеджа.

    «Не дам ступить ему даже на порог», — с решительной яростью подумал Робертс, однако продолжавший несколько мгновений стоять, словно в нерешительности, и, оставаясь тоже в тени, Виктор вдруг исчез на противоположной от доктора стороне коттеджа.

    «Черт! — мысленно выругался Робертс. — Его следовало задержать и арестовать уже за одно то, что он нарушил запрет и вышел без разрешения. А этот инспектор предложил мне днем не трогать его, да еще и сделать вид, будто мы ничего не знаем о его отлучке. Дескать, лучше возьмем с поличным. На что надеется эта чертова полиция? А я-то, собственно, чего растерялся? Надо было арестовать его. Если убийца он… а, кстати, где же сам этот чертов капитан?» — холодком пронзила доктора ужасная мысль.


    * * *

    Робертс чувствовал себя в своих кустах страшно неуютно.

    «А с другой стороны — если он не убийца, а друг, то наоборот — хорошо, что он теперь рядом. И если бы я выскочил и стал с ним разбираться… Вполне возможно, что пока бы я уводил его, чтобы сдать полицейскому, убийца опять успел бы совершить свое кровавое дело. Но если убийца — он?! Вдруг он замаскировался так ловко, а я и в самом деле совсем наивен, — опять тупой болью вернулась к Робертсу неотвязная в эти дни мысль. — Что же теперь делать? — лихорадочно соображал он. — Бежать и проверять, жива ли еще миссис Хайден? Или ждать еще чего-то? Может быть, зайти со стороны окна и просто убедиться, жива она или нет? Но так я могу спугнуть подлинного убийцу, и он отложит нападение до утра». Тут Робертс представил себе, что ему, возможно, придется просидеть в кустах всю ночь в полной неподвижности, и даже поежился от столь незавидной перспективы.

    Свет в окне миссис Хайден по-прежнему горел. «Надо же, опять она не спит допоздна, ведь сколько раз говорил ей…» — с досадой подумал доктор и только хотел встать и устремиться к окну, чтобы заодно убедиться, жива ли еще миссис Хайден, как свет погас. Робертс опять погрузился в бездну темноты, сомнений и вопросов.

    «А вдруг убийца уже давно сделал свое черное дело и тоже воспользовался таймером для отключения света?» Тут же поняв всю абсурдность такой мысли, доктор едва не сплюнул от досады, включил подсветку на часах и заметил, что еще через минуту должен будет погаснуть свет и у него в доме.

    Потянулись мучительные минуты ожидания неизвестно чего. Весь пансион уже давно погрузился в ночную тьму. Небо усыпали бесчисленные звезды, распространяя над землей свой ровный голубоватый свет. Теперь не стало слышно ни ветерка, ни шелеста листвы, даже реки, которая как будто тоже уснула. И только цикады звенели, не умолкая, создавая какую-то особую странную музыку вечной пронзительности всего сущего. Этот звон и в самом деле буквально пронзал окружающий мертвый покой. Ночь стояла спокойная, прозрачная и чистая, уже миновавшая ту фазу черной и непроглядной тьмы, которая обычно опускается на землю в южных районах. Мягкая тьма умиротворяла, пение цикад убаюкивало, унося Робертса в какие-то далекие-далекие края и годы. И он неожиданно вспомнил один странный разговор:

    — Ты знаешь, кто такие эти цикады?

    — Нет.

    — Это поющие души умерших. Они специально поют свои песни, чтобы убаюкивать живых. И если мы с тобой заснем теперь, то цикады потом расскажут всему свету, что мы при жизни дремали, как простонародье, вместо того чтобы заниматься полезными для души делами…

    «Тьфу, наваждение! — едва ли не вслух выругался Робертс, встряхивая головой. Пистолет уже занемел в его руке. — Как бы не нажать случайно на спуск». Ночь по-прежнему тихо разливалась вокруг, и цикады заливались без умолку, будто и в самом деле решили усыпить вокруг все и вся.

    «Однако какой же полезной для души деятельностью могу я теперь заняться? — подумал доктор и вновь поежился от проскочившей неприятной мысли. — А вдруг никакой убийца не придет вовсе? Вдруг он догадался, что это простая ловушка и что никого никуда я завтра переводить не буду? Нет, нет, это невозможно, — тут же успокоил он себя. — Во-первых, все уже готово к отъезду. И на всякий случай объявлено, что все будут эвакуироваться изолированно друг от друга в разное время и в различные места. А во-вторых, главной целью убийцы является именно миссис Хайден, в этом я тоже никак не мог ошибиться. Ее же в восемь утра уже будет окружать персонал и полицейский чиновник. Так что самое большее, что мне предстоит, — это просидеть здесь до восьми утра. А сейчас?..» — Робертс осторожно снова включил подсветку: уже почти четверть первого.

    Вдруг внимание доктора привлек какой-то новый звук — странный, отчетливо прозвучавший в воздухе щелчок. Он насторожился и принялся еще внимательнее осматривать все вокруг. Некоторое время стояла полная тишина. Но вот перед коттеджем появился силуэт, особенно четкий на фоне белой стены «Кюминона», и у Робертса вновь перехватило дыхание. В этом темном силуэте он сразу же узнал Фредди Смита. Тот явно и недвусмысленно, но при этом по-кошачьи мягко приближался к дверям.

    «Что делать? Сразу стрелять или выбежать и остановить его?» — мелькнуло в сознании доктора, однако не успел он даже напомнить себе о том, что намеревался не оставлять врагу никаких шансов, как в воздухе отчетливо прозвучало стальное немецкое «Halt!»

    Фредди мгновенно замер, а затем повернулся к доктору спиной, представляя собой великолепную мишень.

    — А, это ты, святоша, — вдруг донесся до ушей Робертса язвительный голос Фредди. — Что, караулишь свою милашку? А я вот тебе сейчас ноги выдерну и принесу их доктору… Вальс мы станцуем, Матильда моя, крошка Матильда, радость Матильда… — запел он, двинувшись куда-то в темноту.

    Робертс хотел выстрелить ему прямо в спину, поскольку сомнений теперь уже более не было никаких. Однако Виктора ему не было видно, и он боялся попасть в него. Ведь Фредди двигался явно в направлении остановившего его человека. В том, что Фредди нужно было убивать без всякого сожаления, доктор не сомневался — из таких больных шизофренией подонков все равно никакой правды клещами не вытянешь. Церемониться же с такими циничными людьми и подавно не стоит.

    Однако только Робертс хотел выскочить из кустов и броситься на помощь Виктору, как раздался короткий пронзительный свист, и в следующее же мгновение какая-то черная тень мелькнула столь стремительно, что глаз не успел моргнуть, после чего противный скрипучий голос Фредди вдруг смолк. Снова наступила пронзительная тишина, но на этот раз не умиротворяющая, а полная опасности, тревоги и тайны. Даже цикады, казалось, прочувствовали всю важность момента и почтительно умолкли. Фигура Фредди еще продолжала какое-то время неподвижно стоять, но затем вдруг обрушилась бесформенной массой.

    Робертс встал и вышел из своего убежища и только тогда увидел Виктора. Они медленно шли навстречу друг другу, доктор, все еще держа в руках заряженный пистолет, и Виктор — поглаживая по голове какую-то крупную темную птицу.

    Они остановились с двух сторон от неопрятным снопом лежащего на земле Фредди и некоторое время продолжали молча смотреть друг другу в глаза.

    — Извините меня, Оливер, за то, что я опять нарушил ваш запрет, — неожиданно мягко сказал Виктор.

    — Но я ведь мог убить вас, Виктор, — ответил Робертс, показав глазами на свой пистолет со взведенным курком.

    — Нет, доктор, не могли, — спокойно ответил тот и погладил по головке свою роскошную птицу, при ближайшем рассмотрении оказавшуюся не черной, а темно-синей. — Однако, надеюсь, вы не станете гнать со двора моего красавца? В конце концов, раз уж вы позволили Кадоша…

    — Нет, Виктор, не стану, — ответил Робертс, осторожно разрядил пистолет и убрал его в карман. — Это?..

    — Это мой верный и прекрасный друг, — ответил Виктор.

    — Балобан? — слегка улыбнулся доктор.

    — Нет. Его зовут Ла Валлетт, — серьезно ответил Виктор.

    «Лаваллетта — это же столица мальтийских рыцарей, и названа она так в честь ее основателя, Великого Магистра… Кажется, именно при нем рыцари отстояли свой остров от полчищ какого-то восточного тирана», — тут же вспомнил Робертс, и у него не оставалось больше никаких сомнений относительно происхождения Виктора. Этому человеку можно было доверять полностью.

    — Так это и есть настоящий мальтийский сокол? — спросил он, глядя зачарованно на роскошную птицу, спокойно сидящую на замшевой перчатке и внимательно разглядывающую Робертса крапчатыми глазами.

    — Да, — ответил Виктор и, усмехнувшись, добавил: — К сожалению, при всем своем желании я не могу теперь пожелать вам спокойной ночи, доктор.

    — Да уж, — вздохнул Робертс, посмотрев на тело, неестественно выгнувшееся у их ног. — Надо немедленно сообщить об этом инспектору. Теперь, слава богу…

    — Доктор Робертс, — вдруг прервал его Виктор, впервые за много дней назвав официально, — а вам не кажется несколько странным то, что это вы собираетесь сообщить полицейскому инспектору о гибели убийцы и предотвращении нового покушения, а не он вам?

    — Это и в самом деле странно, — невольно согласился Робертс.

    Только теперь вся важность этой странного положения пронзила хозяина клиники: «А почему полицейский чиновник, столь уверявший меня в своем неусыпном наблюдении за происходящим, оставил на эту ночь особняк миссис Хайден практически без всякого наблюдения?»

    — Тогда давайте мы с вами попробуем еще немного понаблюдать за происходящим — и не будем торопить события. Мы вполне спокойно можем «проспать» до подъема. Вот только для полного спокойствия я предложил бы вам пройти сейчас к миссис Хайден, осторожно разбудить ее и увести к себе в приемную. Для всех нас будет лучше, если вы не поспите эту ночь. На всякий случай держите ваше оружие наготове и никого не пускайте к себе до полного пробуждения пансиона.

    — Вы думаете, что у Фредди есть сообщник? — понимающе спросил доктор.

    — Не знаю. Но в этом мире возможно все, Оливер. Ставки слишком высоки.

    — Да, вы правы. Подстраховаться никогда не вредно.

    — Вот именно. Итак, позвольте мне еще некоторое время, пока вы не окажетесь с миссис Хайден в ваших апартаментах, погулять с моим другом по парку в нарушение всех инструкций?

    — В случае чего — валите все на меня, — понимающе улыбнулся Робертс и направился к особняку миссис Хайден.

    Виктор постоял еще некоторое время, оглаживая голову своего любимца и слушая, как тот издает клювом одобрительное «цк-к — цк-к». Но вот в окне у миссис Хайден вновь зажегся свет, и он, что-то шепнув Ла Валлетту, отпустил его вверх, в темноту, а сам легким прогулочным шагом пошел по аллее, ведущей на первую террасу.

    Виктор отметил про себя, что ночь уже давно перевалила за двенадцатичасовую отметку, и воздух начинал понемногу светлеть. Еще через несколько минут появилась луна, осветившая все вокруг ровным призрачным светом и сообщившая экзотической окружающей природе подлинно волшебное очарование.

    «Солнце ушло за могучие стены предгорных кряжей, и холодная Нюктос к земле обратилась сияющим ликом», — начал было на греческом импровизировать в гомеровском духе Виктор, но затем, совсем неожиданно, его увлекли другие ритмы:

    …луна,

    как пленная царевна,

    Грустна, задумчива, бледна

    и безнадежно влюблена… —

    мысленно мурлыкал он, как вдруг его внимание привлек звук приближающихся по дорожке слева шагов. Быстро и бесшумно перебежав несколько газонов, он вышел на терренкур там, куда неизвестный должен был неминуемо попасть не больше чем через полминуты, Виктор вновь принял поэтический вид и направился навстречу приближающемуся звуку.

    — Стойте! Ни с места! — вдруг раздался в темноте резкий голос.

    — О, кто это? Кто здесь? — сразу же остановившись и придав лицу и фигуре испуганное выражение, спросил Виктор, мучительно вглядываясь в тьму перед собой. Стоящая перед ним фигура скрывалась в тени деревьев, в то время как сам он остановился на вполне освещенном луной пространстве.

    — Что вы здесь делаете, мистер Вилльерс, в такое время? Почему нарушили запрет?

    — А, это вы, инспектор, — облегченно вздохнул Виктор, демонстративно скинув с лица и позы напряжение. — Но я не нарушаю никакого запрета. Доктор Робертс разрешил мне немного прогуляться по парку, пока все спят. Дело в том…

    — Дело в том, что никакой доктор не мог вам этого разрешить: он просто не имел права. И теперь я вынужден арестовать вас по подозрению в убийстве…

    — В убийстве?! Но кого, инспектор?! Разве сегодня ночью опять кого-то убили? — искренне удивился Виктор.

    — Это мне еще предстоит выяснить, и если…

    — Вы найдете кого-нибудь убитым, то, согласно логике ваших рассуждений, объявите убийцей меня?

    — Вы удивительно догадливы, мистер Вилльерс. Извольте следовать со мной…

    — Подождите, инспектор. Куда вы так торопитесь? Я не собираюсь никуда убегать, да и убежать-то отсюда, как вам известно, невозможно. Однако я хотел бы все-таки усомниться в логической неизбежности вашего вывода.

    — Глупо сомневаться в логической неизбежности, мистер Вилльерс. Если в замкнутом пространстве совершается убийство и примерно в то же время полицейскому инспектору попадается человек, нарушивший запрет и прогуливающийся неподалеку от места совершения преступления, то…

    — То он неизбежно является убийцей, хотите сказать вы, — закончил Виктор.

    — Да, это так же просто, как дважды два — четыре.

    — Ах, капитан, вас, я смотрю, тоже ввели в заблуждение ловкие подтасовки Шерлока Холмса.

    — Какие такие подтасовки? — удивился инспектор.

    — Ну как же, помните в «Этюде в багровых тонах», когда Холмс впервые встречается с этим несчастным доктором Ватсоном, о чем они говорили? Помните?

    — Допустим, помню, и что из этого? — пробурчал инспектор, на самом деле совершенно ничего не помнивший, но чувствовавший, что не может в этом признаться.

    — Так вот, этот несчастный хвастун Холмс, едва взглянув на Ватсона, сразу же сделал неизбежный логический вывод, что тот только что вернулся с войны в Индии. И вывод этот он сделал на основании того, что лицо у доктора было уставшим и загорелым, хотя кожа у запястьев осталась белой, а также он имел военную выправку, а левую руку держал неподвижно и несколько неестественно…

    — И что же? — спросил по-настоящему заинтригованный инспектор.

    — А то, что доктор Ватсон поразился тогда проницательности Холмса и признал его правоту лишь потому, что ему было стыдно сознаться в действительной правде.

    — Какой правде?

    — А той, что на самом деле этот незадачливый мясник после неудачно проведенной операции аппендицита был отстранен от практики и потому все последнее время околачивался во Французской Ривьере, где вывихнул левое плечо, нерв-но дергая рычаги игровых автоматов.

    — Но… — несколько растерялся инспектор, — даже если это и так на самом деле, то один случай еще ничего не доказывает.

    — Верно, капитан. Да только я могу привести вам кучу подобных ляпов этого шарлатана.

    — Не может быть.

    — Ну что вы, ведь это еще проще, чем дважды два, если только вы уделите мне еще немного вашего драгоценного внимания. Ведь если ваша логика безошибочна и я являюсь убийцей, то еще несколько минут теперь ничего уже не изменят.

    — Ну что же, извольте. Несколько минут теперь и в самом деле ничего не изменят.

    — Итак, помните тот случай, когда в одном из своих посетителей Холмс «безошибочно» определил с первого взгляда отставного флот-ского сержанта. Тот, разумеется, тут же согласился, прищелкнул каблуками, отдал честь и был таков. А на самом деле этот проходимец лишь помог Холмсу разыграть очередного доверчивого клиента, поскольку не был никаким морским пехотинцем, а служил швейцаром в Королевском оперном театре; в молодости же работал в кордебалете того же театра и исполнял всякие роли, в том числе и солдата в опере Доницетти «Дочь полка».

    — Ну, возможно, даже это и так, и они договорились… — пробубнил совсем сбитый с толку Ковальски, конечно же, опять не помнивший никаких этих деталей и больше старавшийся скрыть свое незнание, чем уличить собеседника.

    — Но это еще пустяки. И вы, капитан, конечно же, правы, что не склонны делать на таких пустяках далеко идущие выводы.

    — Да уж, и любой бы на моем месте… — приободрился инспектор, но Виктор совсем не собирался отпускать его изворотливую мысль в свободное плавание и продолжал:

    — А теперь, капитан, я расскажу вам о тех «блестящих логических выводах», которые этот шарлатан Холмс сделал относительно доктора… Джеймса Мортимера. Помните, доктор забыл у Холмса свою палку, на которой было вырезано «Джеймсу Мортимеру, ОБХ, от друзей из КПХ»?

    — Да, и что же? — ответил капитан, сдвинув брови.

    — Из этой надписи и следов зубов на палке Холмс сделал неизбежный логический вывод, что доктор Мортимер являлся членом Общества британских хирургов и работал в Клинике портсмутских холостяков, которую впоследствии оставил, чтобы заняться частной практикой. А также, что у него была любимая собака размером больше терьера, но меньше мастифа. Вы внимательно следите за моими рассуждениями, капитан?

    — Да, не беспокойтесь. Две аббревиатуры и следы зубов. Здесь нет ничего сложного.

    — Так же думал и Холмс. А на самом деле у Мортимера никогда не было никакой собаки, он держал небольшого крокодила. А эти, как вы выразились, аббревиатуры расшифровывались совсем иначе. Аббревиатура ОБХ скрывала Орден борьбы с Холмсом, а КПХ — Комитет перевоспитания Холмса при этом Ордене…

    — Но позвольте… — вдруг посмотрев прямо в упор на своего собеседника, начал инспектор, у которого вдруг зародилось смутное подозрение, что этот изящный и, по всей видимости, прекрасно начитанный человек просто-напросто дурачит его.

    Однако не успел он договорить, как услышал странный щелчок где-то наверху и сразу же посмотрел в небо. Там, отчетливо видная в ровном лунном свете, бесшумно парила крупная птица. «Ястреб или орел, — пронеслось в мозгу у инспектора. — Странно, что он здесь делает в это время? Не сова ведь».

    Затем инспектор снова взглянул на Виктора.

    — Не смею вас больше задерживать, капитан, — с легким полупоклоном сказал тот.

    — Что вы имеете в виду? — вдруг окончательно заподозрил что-то неладное инспектор.

    — Мы проболтали целых полчаса… — начал вдруг декламировать Виктор, но сделал паузу, а затем, глядя прямо в налитые яростью глаза инспектора, продолжил: —…Вы опоздали к вашей даме…

    12

    Робертс уложил миссис Хайден в своей не имеющей окон и снабженной двойной системой охранной сигнализации лаборатории. Лаборатория имела единственный выход через кабинет, в котором доктор поместился сам, а для стопроцентной гарантии оставил в лаборатории, поручив ей разобрать документы, еще и сестру Марту. Закончив все эти приготовления к бдению до утреннего подъема в пансионе, доктор проверил свой кольт и положил его в верхний ящик стола, оставив последний слегка выдвинутым, а затем пригласил сестру Ангелику. Дежурная сестра тотчас появилась в дверях кабинета, вид ее был явно встревожен, ни о каком сне не было и речи.

    — Сестра, пригласите, пожалуйста, ко мне инспектора полиции.

    Ангелика вышла, а Робертс, откинувшись на спинку рабочего кресла и скрестив руки на груди, принялся размышлять.

    «Зачем ждать утра? Нужно немедленно расставить все точки над i, и нечего тянуть. Убийца известен. Правда, он мертв, но тем меньше возни. Нужно предъявить иск иллюминатам, быть может, даже раздуть общественное мнение и натравить на них правительства ведущих европейских держав. Здесь главное добиться ареста их счетов в европейских банках, и тогда… тогда они сами быстро развалятся. Итак, сейчас придет капитан, и… — и тут вдруг до сего момента стройные рассуждения Робертса сломала одна неприятная мысль. — А как я докажу ему, что шизофреник Фредди Смит является убийцей?! — и, словно вода, пробившая маленькую брешь сомнения в плотине уверенности, мысли доктора хлынули бурным потоком, смывая и разметывая все его планы и построения: — А что, если он обвинит меня в убийстве еще одного пациента, и… черт побери! Он окажется не так уж далек от истины. Да и где, дьявол меня возьми, у меня доказательства причастности Смита к Ордену? Ни алиби, ни логики… Виктор! — вдруг спасительным светочем вспыхнуло в его мозгу. — Нужно срочно позвать сюда Виктора, вместе нам будет легче…»

    Доктор Робертс вскочил, словно ошпаренный, и бросился в лабораторию. В спешке он забыл отключить сигнализацию перед тем, как дернул ручку двери, и во всем доме поднялся ужасный трезвон. Везде включилось полное освещение, сестра Марта в ужасе подскочила к миссис Хайден и, обняв еще не успевшую заснуть пациентку, с паникой во взгляде оглянулась на дверь.

    К своему величайшему облегчению, она увидела в дверях только доктора Робертса, который, чертыхаясь через каждое слово и пытаясь отключить имеющую несколько уровней защиты сигнализацию, просил ее как можно скорее разыскать и привести к нему мсье Вилльерса.

    Сестра Марта вновь уложила и укутала свою подопечную, сказав ей, что больше бояться нечего, доктор здесь, и стремительно бросилась выполнять поручение. Когда она выбегала из комнаты, доктор кое-как справился с сигнализацией, а около кровати миссис Хайден уже стояли четыре дюжих санитара, мгновенно примчавшиеся на звук сирены.

    Облегченно вздохнув и немного переведя дух, Робертс еще раз тщетно попытался успокоить окончательно потерявшую ощущение реальности миссис Хайден и обратился к одному из санитаров.

    — Как могло получиться, что на эту ночь коттедж миссис Хайден был оставлен без охраны?

    — Господин Робертс, вы же сами отдали нас в полное распоряжение инспектора Ковальски. А инспектор велел мне сосредоточить этой ночью все свое внимание на садовнике Жаке и на мсье Вилльерсе. Поэтому мы разделились, и Джим с Джерри наблюдали за мсье Вилльерсом, а мы с Эрнаном — за садовником. Тот и в самом деле постоянно порывался куда-то пойти, но когда понял, что мы наблюдаем за каждым его шагом и все равно не выпустим за пределы его будки, обругал нас последними словами, вернулся к себе и больше не показывался.

    — Какого черта! — не сдержался Робертс. — Зачем надо было охранять Жака?

    — Господин капитан сказал, что он спровоцировал на эту ночь еще одно преступление и продумал хитрую систему ловушек, в которую преступник обязательно попадется. Но ему для этого нужны надежные люди, на которых он может полностью положиться. Также он сказал, что никто, кроме нас и его самого, не должен знать о продуманной им системе мер, иначе все может рухнуть и убийца опять уйдет. Более того, каждый должен знать и четко выполнять только свою задачу — в этом секрет успеха. И нам надлежало лишь блокировать Жака и мсье Вилльерса, которые, по словам инспектора, вечно везде лезут со своим глупым любопытством и могут испортить нам всю игру.

    — Ах, вот как… — протянул как громом пораженный Робертс. — А как же безопасность миссис Хайден?

    — Это он полностью брал на себя.

    — Странно. Однако если вам с Эрнаном удалось выполнить поставленную капитаном задачу, то Джим и Джерри, похоже, сплоховали, — Робертс хитро глянул на двух других растерянных парней.

    — Никак нет, господин Робертс. Мсье Вилльерс до самого того момента, как мы примчались сюда на звук сигнализации, никуда не выходил из своего особняка и даже не пытался это сделать. Около двенадцати, как обычно, он лег спать, чем, думаю, и сейчас занимается.

    Доктор с изумлением уставился на санитара, но тут вернулась сестра Ангелика, и он отвлекся. Она была явно обескуражена, на ней просто не было лица.

    — Доктор, извините, но я нигде не могла найти инспектора. Он как сквозь землю провалился. А еще…

    — Что еще?

    — Еще я встретила сестру Марию, которая тоже нигде не может найти Фредди Смита.

    — А почему она позволила ему выйти? — вдруг насторожился Робертс и, сузив глаза, пристально посмотрел на дежурную.

    — Доктор… — начала было Ангелика, но осеклась.

    — Что такое? Говорите, сестра Ангелика, говорите. Правда нам всем сейчас необходима как воздух.

    — Доктор, она сказала, что Фредди Смит страшно хотел нарвать для нее букет цветов. Он был так очарован ее ангельским видом, ведь она правда красавица! Он сказал, что будет отсутствовать всего несколько минут и никто никогда ничего не узнает. Он божился и клялся…

    Доктор обменялся взглядом с санитаром, которого звали Эрнаном, и парень почему-то смущенно потупился.

    Наступила нехорошее вязкое молчание.

    — Но что вообще здесь происходит? — вдруг раздался тихий голос миссис Хайден, до сих пор с недоумением переводившей взгляд от одного к другому.

    Робертс словно проснулся.

    — Ох, извините меня, извините, миссис Хайден, я совсем забылся и, вместо того чтобы дать вам отдохнуть, занялся в вашем присутствии воспитанием персонала. Извините еще раз, сейчас мы оставим вас в покое. — После этого доктор обратился к Ангелике. — Сестра, нужно…

    Однако он не успел договорить — в кабинете послышались шаги, и доктор сразу же бросился туда. Но оказавшись на пороге лаборатории и увидев входящего в кабинет вслед за сестрой Мартой Виктора, он облегченно вздохнул.

    — Доктор, — по обыкновению громко начала Марта, но Робертс прижал палец к губам, и она немедленно замолчала.

    — Сестра Марта, очень хорошо, что вы пришли. Займите, пожалуйста, свое место около миссис Хайден. Всех остальных прошу зайти в мой кабинет. Сестра Марта, мы будем здесь. Если что-то понадобится, зовите нас, не стесняйтесь. Спокойной ночи, миссис Хайден. Не беспокойтесь, все будет хорошо.

    Закрыв дверь лаборатории, Робертс на этот раз не стал включать сигнализацию, а, внимательно оглядев всех собравшихся, велел Ангелике занять свой пост в приемной и наконец вновь уселся в свое кресло, предложив Виктору занять кресло напротив. Санитары растерянно столпились у двери, не зная, что делать дальше.

    Некоторое время все в кабинете неловко молчали, пока наконец Робертс немного не успокоился, собравшись с мыслями, и не сказал:

    — Ради бога, Виктор, извините меня, что тревожу вас в такой час. Но я решил все же не дожидаться утра и покончить со всей этой чехардой как можно скорее.

    — Вы правы, Оливер, не надо извиняться. Ситуация действительно очень серьезная, и к сегодняшнему утру нам надо подготовиться как можно лучше.

    — Но вы ведь буквально полчаса назад намеревались подождать до утра?

    — Я тоже не Господь Бог, Оливер. За эти полчаса многое изменилось.

    Некоторое время Робертс ждал, что Виктор объяснит ему, что же именно изменилось за столь короткий срок, однако тот всем своим видом показывал, что пока не собирается ничего пояснять. И тогда Робертс решил применить уже не раз оправдавшую себя в общении с этим загадочным рыцарем тактику.

    — Но как мы докажем инспектору, что Фредди — убийца? — напрямую спросил он.

    — Никак, — спокойно ответил Виктор. — Сейчас перед нами, мой дорогой Оливер, стоят задачи гораздо более серьезные. Инспектор мертв, — продолжил он затем и, едва ли не беря на себя роль хозяина ситуации, в свою очередь спросил: — И теперь нам нужно прежде всего выяснить — кто вызывал полицию?

    — Сестра Ангелика, — совсем опешил Робертс.

    — Нужно выяснить, как именно она сделала это.

    — Вы правы, — вдруг начиная что-то понимать, задумчиво протянул Робертс. — Мы должны знать, перед кем нам придется отчитываться.

    И, не тратя времени на лишние разговоры и размышления, Робертс тут же вызвал сестру Ангелику.

    — Расскажите нам, сестра, как можно подробнее, как именно вы вызвали полицейского инспектора? — спросил он ее, едва только девушка появилась в дверном проеме, и та застыла на пороге, будто лишившись от неожиданности дара речи.

    — Но… Он сам позвонил, доктор, — наконец растерянно прошептала она.

    — Как сам?! — Робертс непроизвольно поднялся и теперь стоял, подавшись всем телом вперед и опираясь на стол обеими руками.

    — Несколько дней назад он просто позвонил, сказав, что он — новый шериф провинции и хотел бы узнать, все ли в порядке в прославленной клинике доктора Робертса и не нужна ли нам его помощь. Я сказала, что у нас все хорошо и что ему не надо беспокоиться относительно нашего пансиона. Тогда он выразил свое полное удовлетворение. Но на всякий случай оставил свой личный номер телефона. А тут вдруг…

    Робертс с Виктором переглянулись.

    — Вот так, вот так… — забормотал после некоторого молчания Робертс и тяжело опустился обратно в кресло. — В таком случае…

    — В таком случае, Оливер, теперь нам совершенно ясно, перед кем должны мы держать отчет.

    — Но улики, улики…

    — Нужно обыскать обоих. Шансов, конечно же, очень мало, но все-таки.

    — Да, вы правы, — согласился Робертс. — В любом случае мы не можем оставлять их и дальше так просто лежать в парке на голой земле.

    С этими словами он отправил всех четырех санитаров подобрать трупы, отнести их в операционную, раздеть и тщательно обыскать. При этом операционная сестра должна была тщательнейшим образом запротоколировать каждое их действие и составить точную опись всех обнаруженных предметов.

    — Один находится у «Кюминона»… — объяснил он и вопросительно посмотрел на Виктора.

    — …А второй неподалеку от чугунной беседки, — закончил тот, и они обменялись понимающими взглядами.

    Парни тоже переглянулись от столь неслыханного поручения, но послушно отправились в парк, а Робертс распорядился, чтобы Ангелика приготовила им с Виктором кофе, настоящий жгучий скетто. Через десять минут они продолжили беседу, наконец оставшись на какое-то время только вдвоем.

    — Итак, дорогой мой Виктор, теперь мне для начала самому хотелось бы разобраться во всем поподробнее. Во всей этой истории есть множество мелочей, которые мне до сих пор не совсем понятны.

    — Что, например? — спросил Виктор, осторожно делая глоток горячего кофе. — И все-таки признайтесь, Оливер, коммандария гораздо лучше?

    — Я понимаю, что в ту первую ночь Фредди хотел убить совсем не малышку Волендор. Но почему несчастная Виола все же оказалась в комнате миссис Хайден?

    — Я тоже не знаю этого точно. Судя по всему, она отправилась туда после вечеринки с желанием успокоить миссис Хайден, объяснить суть наших с ней отношений и, возможно, даже подружиться с ней. — Виктор нахмурился и медленно провел пальцем по черной ленте на шее. — Виоле было здесь очень одиноко. Даже со мной, ибо она понимала… — Он оборвал сам себя. — Однако наша дорогая мисс Кинни, как я позднее выяснил у Жака, задержалась в ту ночь и вернулась к себе только под утро. Таким образом, вместо миссис Хайден Виола встретила убийцу, а тот, прежде, по всей вероятности, никогда не видевший намеченной жертвы, принял ее в полумраке за миссис Хайден. Тем более что времени на церемонии у него, естественно, не было; требовалось действовать молниеносно и бесшумно.

    — Впрочем, если бы он даже и понял, что это не миссис Хайден, он все равно не мог оставить ее живой, — задумчиво продолжил Робертс, внимательно слушавший рассуждение Виктора.

    — И это тоже верно.

    — Бедняжка, она только начала жить, — вздохнул доктор.

    — И в ее смерти, Оливер, отчасти виноваты мы с вами.

    — Но мы же с вами и не предполагали, что кто-то может прислать в пансион убийцу.

    — Вот то-то и странно, что не предполагали, — при этих словах Виктор пристально посмотрел прямо в глаза Робертса.

    На мгновение настала тишина, в которой было слышно только нервное, неровное дыхание обоих мужчин. Наконец Робертс первым отвел взгляд, снял очки и принялся протирать их салфеткой из-под кофейной чашки.

    — Увы, — угрюмо пробурчал он. — Это действительно странно. — А затем, вновь водрузив очки на нос и открыто взглянув на своего собеседника, решительно продолжил: — Более не вижу необходимости скрывать от вас что-либо, Виктор. Мне и в самом деле было с самого начала известно, кто скрывается под псевдонимом миссис Хайден, поскольку ее доставил сюда один мой давний приятель, а ныне ее законный муж.

    — Значит, все правильно. И именно эта женщина была королевой Ордена иллюминатов? — на всякий случай уточнил Виктор.

    — Да, именно эта. Все считали ее погибшей, но она случайно спаслась. По всей видимости, счастливый случай в виде морской волны подбросил ей спасательный жилет с потерпевшего крушение американского авиалайнера. С того рейса никто не спасся, и она не соответствовала описанию ни одного из летевших на том самолете пассажиров.

    — Вот тогда-то ее и нашел муж?

    — Да, Виктор. Он не оставлял надежды и, слава богу, именно он первым обратил внимание на известие некой клиники…

    — Так, значит, это он забрал ее оттуда?

    — Да. Он очень опасался, что об этом сможет догадаться кто-то еще. И оказался совершенно прав.

    — Вот оно что, — откинулся на спинку стула Виктор, едва не присвистнув, но вовремя спохватился, дабы не тревожить понапрасну и так хорошо поработавшего в эту ночь Ла Валлетта. — А мы, по правде говоря, думали, что тот человек и в самом деле работает одновременно на ЦРУ и ФСБ, и боялись, что женщине угрожает серьезная опасность.

    — Так вы из той самой клиники?! — в свою очередь удивился Робертс.

    — Совершенно верно, — спокойно подтвердил Виктор. — Извините, что не представился вам сразу. Обычно мы действуем открыто, но тут был особый случай. — Тут он поднялся и отточенным движением склонил голову: — Рыцарь Ордена Иоаннитов госпитальер Виктор Кордиаль де Вилльерс, брат Нуньес.

    Робертс тоже встал, вышел из-за стола и с признательностью стиснул Виктору руку — тот ответил надежным железным пожатьем. Затем они снова сели и сделали по глотку уже остывшего скетто.

    — Итак… — Робертс хотел было опять приступить к выяснению подробностей происшедшей в его пансионе трагедии, но в этот момент Ангелика доложила, что один из посланных санитаров вернулся и просит принять его. — Пусть войдет, — распорядился Робертс, и Виктор, взяв чашку с кофе, пересел к стене, чтобы видеть одновременно и доктора, и вошедшего санитара.

    — Господин Робертс, мы закончили осмотр. Оба человека убиты ударом острого предмета неизвестного происхождения в темя, — тут доктор Робертс и Виктор снова переглянулись. — У пациента Фреда Смита ни в одежде, ни на теле не обнаружено ничего примечательного. Зато у капитана Коваль-ски помимо множества предметов обычного обихода и заряженного оружия системы Смит-и-Вессон мы нашли какое-то странное письмо.

    — Письмо? Что за письмо? Где оно? — сразу насторожился Робертс.

    — В отличие от всех прочих предметов, которые внесены в специальную опись и опечатаны в сейфе с приложением акта изъятия и копии описи, эту бумагу я прихватил с собой, — и с этими словами санитар положил на стол перед доктором вчетверо сложенный лист.

    Робертс взял его, развернул и, просмотрев, протянул Виктору. Тот встал и, не выпуская из руки чашки, несколько брезгливо взял бумагу у Робертса. Так, стоя, он и прочитал ее содержание:


    * * *

    Дорогой отец, здравствуйте.

    Наш малыш сделал уже целых два шага, правда, еще нетвердых. Но я дала ему руку, и он пошел уже совсем хорошо. Так что, можно считать, наш малыш совсем вырос. Но я до сих пор так и не получила ответа, что делать дальше — отослать его к вам или оставить здесь.

    Жду ответа.

    Ваша преданная дочь Колумбия.

    — Это, разумеется, всего лишь условный язык, — вздохнул Виктор и, положив бумагу на стол перед доктором, вновь принялся за недопитый кофе.

    Робертс, усилием воли стряхивая с себя оцепенение и все еще косясь на письмо, спросил:

    — Однако, Виктор, чем бы вы могли объяснить второе убийство? Неужели только тем, чтобы сбить меня с толку и заставить видеть в убийце простого маньяка? Какое чудовищное отношение к жизни других людей!

    — Несмотря на то что эти люди и в самом деле относятся цинично к любой жизни, в данном случае это все же, как мне кажется, незапланированные накладки.

    — Вы так думаете?

    — Видите ли, Оливер, вчерашним днем я успел переговорить с Жаком. Конечно же, он, как всегда, говорил загадками, но, судя по всему, понял я его вполне правильно. Он что-то знает о втором убийстве.

    — Кстати говоря, спасибо вам за Жака, Виктор. Я ведь совсем забыл о нем, — неожиданно оживился доктор. — А ведь этот подонок в полицей-ской форме и в самом деле почему-то очень опасался нашего безвредного садовника, — с этими словами доктор взглянул на все еще переминавшегося у дверей парня. — Не так ли, Билли? Вот что, пригласите-ка его сюда. Сейчас мы все сразу и выясним.

    — Слушаюсь, господин Робертс, — мгновенно подтянулся санитар и, почти по-военному развернувшись, исчез из кабинета.

    После его ухода Робертс вновь вызвал сестру Ангелику и попросил ее приготовить еще порцию кофе.

    — Только на этот раз мне, пожалуйста, раздобудьте стаканчик коммандарии, — улыбнулся Виктор.

    — Извините, дорогой мой, но, боюсь, нам с вами не удастся поспать этой ночью, а кофе для этого надежней вина.

    — Ничего, Оливер, — рассмеялся ему в ответ рыцарь. — Хорошее вино еще никого никогда не подводило, а мы с вами потом наверстаем наш сон.

    — Надеюсь, — усмехнулся Робертс, потирая виски, и вдруг, хитро глянув на собеседника, спросил: — А скажите мне, Виктор, как вам удалось так ловко надуть моих парней, которые до сих пор свято уверены, что вы весь вечер не только никуда не выходили из вашего «Коррадина», но даже и не пытались? Если это не секрет, конечно.

    — Ах, Оливер, какие теперь секреты, — рассмеялся Виктор. — К сожалению, этот мерзавец капитан заставил-таки меня немного поволноваться. Только я собрался выйти, как мой верный Ла Валлетт недвусмысленно дал мне понять, что двое караулят меня; один со стороны входной двери, другой — со стороны окна.

    — В общем-то, они заняли верные позиции, карауля одновременно оба возможных выхода с прямо противоположных сторон.

    — Вот именно.

    — И что же вы предприняли?

    — Сначала я открыл окно и, делая вид, будто осматриваю раму, определил примерное местонахождение одного поста. Затем вышел в дверь, благодаря чему без труда смог определить и второго наблюдателя, поскольку он осторожно отправился проследить, куда я пошел.

    — А куда вы пошли?

    — Я обошел домик с левой стороны и подошел к окну, сделав вид, что осматриваю раму снаружи. Я так увлекся подгонкой этой рамы, которая почему-то неплотно прикрывалась…

    — Неужели? — забеспокоился доктор.

    — Ну вот, и вы тоже поверили, — вновь рассмеялся Виктор.

    — И впрямь, — тоже не смог сдержать смеха Робертс. — Но что же вам это дало?

    — А только то, что я бродил туда-сюда вокруг коттеджа, заходя то с одной, то с другой стороны, прилаживая раму то изнутри, то снаружи, уже и сам не помню сколько раз, а на самом деле изучал все мертвые зоны с боковых сторон, пока не заметил, что санитарам надоело каждый раз прослеживать меня до следующего угла. Наконец и мне надоело все время выходить через дверь, и я начал вылезать в окно, а возвращаться через дверь.

    — В общем, вы приучили их к тому, что каждый раз, уходя из поля зрения одного, попадаете в поле зрения другого, и они перестали двигаться следом.

    — Вот именно.

    — Но все-таки каждый раз, выйдя, надо было зайти вновь. И…

    — Но, дорогой мой психолог, вы забываете о том, что у меня было два входа и выхода.

    — Однако оба под присмотром. Да еще и сестра Вероника внутри.

    — А вот смотрите. Убедившись, что все ко всему привыкли, я вылез в окно, еще раз осмотрел его и, возвращаясь в дом через дверь, сделал вид, что осматриваю замок. А сам тем временем сказал сестре, ожидавшей меня в прихожей, так, чтобы слышали только она и охранник со стороны двери, что наконец-то я все исправил. «Все, сестра, вы можете ложиться. Сейчас я закрою окно, помолюсь и тоже лягу спать». После этого я вошел в дом и демонстративно запер дверь изнутри.

    — А затем?

    — А затем закрылся у себя в комнате, включил вентилятор, поставил таймер…

    — Так, таймер, это я понимаю, — азартно подхватил Робертс, — чтобы свет выключился ровно в двенадцать…

    — Нет, без пяти.

    — Без пяти, еще лучше. Но вентилятор-то зачем?

    — Вы же знаете, у меня вентилятор регулярно поворачивается на 180 градусов. Я перед включением направил его в сторону двери, и пока я вылезал в окно, закрывал его и заходил за угол, вентилятор гнал воздух в сторону двери. Когда же я должен был снова войти в комнату, он, двигаясь встречным моему направлению движением, доворачивался до окна, и вздымалась занавеска…

    — Точно так, как бывает обычно при закрывании входной двери, — совсем оживился Робертс.

    — Точно так.

    — Да, и к тому же в течение часа в комнате постоянно происходило какое-то движение…

    — А еще и усыпляющее жужжание, — с улыбкой посмотрел на него Виктор.

    — О, да вы настоящий хитрец! Но дальше, дальше.

    — Как, вы еще не догадались? Так слушайте. Итак, я включил вентилятор, еще раз осмотрел раму, вылез через окно, нарочито со звуком, слышным со всех сторон, закрыл его и…

    — Пойдя к двери, остановились у боковой стены, а затем по-пластунски…

    — Вдоль падающей от дерева тени…

    — Фантастика, — Робертс даже встал от возбуждения и заходил по кабинету, приговаривая. — Да вы просто гений, Виктор, да…

    — Ну что вы, Оливер, бросьте. Мне крайне облегчала задачу уверенность моих соглядатаев в том, что я ничего не знаю об их присутствии.

    — Не пытайтесь искать им извинения… — начал было серьезно Робертс, но тут сестра Ангелика доложила, что санитар привел Жака. — Пусть войдут, — сразу же настроился на другой лад хозяин кабинета.

    Санитар замер у двери, а Жак, выйдя на середину кабинета и остановившись прямо перед столом Робертса, некоторое время молчал и нерешительно переминался с ноги на ногу. Наконец, видя, что никто больше не решается этого сделать, доктор решил нарушить молчание сам.

    — Good night, Mister Jaсk, — сказал он, задумчиво разглядывая своего садовника.

    — Good night, Doctor Oliver, — неожиданно свободно откликнулся тот. — Я надеюсь, она и в самом деле добрая, — пробурчал он затем по-французски.

    — Разве вы не предпочитаете для общения русский язык? — неожиданно вполне чисто на русском спросил его Робертс.

    Жак растерянно и словно прося помощи повернулся к Виктору.

    — Я думаю, Оливер, вы преувеличиваете его лингвистические способности, — мягко сказал Виктор по-русски. — На французском ему будет легче всего. Жак, ничего не бойтесь и говорите в открытую все, что вам известно о втором убийстве, — обратился он непосредственно к Жаку, чувствуя, что Робертс так и не знает, с чего начать. Затем, видя, что снова затравленно взглянувший на него, а затем на стоящего за спиной дюжего санитара садовник продолжает молчать, добавил: — Фредди и капитан мертвы, и мы, к сожалению, не имеем возможности задать несколько вопросов им.

    — Мертвы?! — искренне удивился Жак, но, заметив, что ни доктор, ни стоящий за спиной санитар не видят в этом известии ничего ужасного, вдруг будто сбросил с себя тяжелую ношу. — Слава Богу! Слава рыцарям Розы и герцогине Ньюкестльской! О, хищные ехидны, крысы! Воистину крысы, доктор! Вы уж меня извините, я хотел тогда сразу же обо всем вам рассказать, да решил сначала дождаться ночи. А тут… — Жак вновь обернулся на стоящего за спиной санитара.

    — Да, да, Жак, я знаю об этом странном недоразумении, — сразу же поспешил успокоить его Робертс. — Продолжайте.

    — Недоразумении? — опять удивился и, кажется, не на шутку обиделся садовник. — Но в чем, в чем вы могли меня заподозрить, доктор? Я столько лет верой и правдой…

    — Я тут ни при чем, Жак. Санитар действовал не по моему приказу, а по приказу капитана Ковальски, — злясь теперь уже на самого себя, огрызнулся Робертс. — Относительно вас, Жак, у меня никогда не возникало ни малейшего сомнения.

    — Спасибо, доктор, — окончательно успокоился садовник. — Тогда я и в самом деле могу все говорить без утайки. А то я боялся, что вы мне просто не поверите, что этот каналья…

    — Да, Жак, у нас есть большие подозрения, что он также был преступником. Только у нас маловато доказательств.

    — Доказательств! Против этой шельмы! Да я сам видел, господин доктор, видел собственными глазами! Как вас сейчас! Да. Это было после того разговора с Балашовым. Он мне как дважды два еще после первого убийства доказал, что убил не кто иной, как Фредди. Я еще тогда засомневался, не поверил ему, но решил все же за этим Фредди понаблюдать. И если что…

    — Вы бы не справились с ним, Жак, он был высоким профессионалом, — спокойно остановил его Виктор, увидевший во взгляде садовника лихорадочную решимость.

    — А это еще бабушка надвое сказала, — хитро улыбнулся Жак.

    — Ладно, ладно, сейчас не об этом, Жак, продолжайте, — не удержался Робертс.

    — Так вот, вижу я, на следующий день идут этот самый Фредди с инспектором. Ну, опрос, дело обычное, понятное. Присел в отдалении, жду, пока, значит, наговорятся. О чем уж они там так мирно беседовали, мне не слышно было, поскольку я все же достаточно далеко сидел. Вдруг вижу, Джиночка эта новенькая, вертлявая, тут как тут. Осторожно вышла из-за кустов и на цыпочках за ними крадется по дорожке… Видимо, пошутить хотела или вообще она до мужского пола большая охотница… Да только прошла несколько шагов и вдруг вижу, остановилась и стоит, словно громом пораженная. А Фредди-то этот, каналья, возьми и оглянись. И начали они оба с ней раскланиваться, видно по всему, лебезят и приближаются. А она, бедняжка, ручку к груди прижала и пятится только от них…

    В кабинете установилась необычайная тишина. Казалось, все перестали дышать и только во все глаза глядели на Жака, который весь преобразился и представлял все происшедшее в лицах, будто и сейчас эта сцена стояла у него перед глазами. В голосе слышались неподдельные слезы.

    — Я застыл в своем укрытии, ничего понять не могу. Только вдруг вижу, как этот бес в бакенбардах прыгнул на нее, и свалились они в кусты. А чертов полицейский руки за спину заложил и стоит, по сторонам поглядывая с этаким скучающим видом. «Да что ж он, кобель, изнасиловать ее решил, что ли, среди бела дня?» — мелькнуло у меня в голове. У нас такого никогда не бывало! Легавый-то меня не удивил тогда; все они такие. Однако нет, смотрю, очень скоро что-то встает этот Фредди, руки об ляжки вытирает, и быстро-быстро оба они перетаскивают бедняжку на соседнюю аллею, что ведет в столовую, и уходят. Верите ли, — закончил вдруг Жак, — я на какое-то время даже дара речи лишился. Стою словно столб и двинуться с места не могу.

    — Несчастная женщина, — выдохнул Робертс. — Должно быть, она услышала, как они обговаривают подробности убийства миссис Хайден.

    Все замерли. Санитар стоял, опустив глаза в пол. Виктор сидел у стены, скрестив на груди руки и глядя потемневшими глазами куда-то в пространство. Жак мялся перед столом, потирая небритый подбородок, а Робертс, опершись локтями на стол, рассеянно протирал очки, и слезы блестели в его небольших запавших глазах.

    Наконец он справился с собой, встал и, обведя всех тяжелым взглядом, сказал:

    — И все-таки в суде все это могут представить нашими подтасовками. Истинные виновники происшедшего от всего отрекутся и будут смеяться нам в лицо, — тяжело подытожил он. — К тому же, — он с жалостью посмотрел на Жака, — господин Болье официально признан ограниченно дееспособным.

    — Теперь нас может спасти только… — Виктор на мгновение замолчал, приковав к себе внимание всех присутствующих, — …только ее воскресшая память.

    Наконец, после новой длительной паузы, Робертс спокойно сказал:

    — Спасибо, все свободны. Ночь все же еще не истекла…

    13

    Поутру в пансионе доктора Робертса для большинства пациентов и персонала начался обычный день. Миссис Хайден, жаловавшуюся на головную боль, вновь проводили в «Кюминон» и, дав легкое снотворное, предложили еще поспать. Сестра Марта искренне уверяла ее, что надо успокоиться, хорошенько выспаться и все дурное рассеется, словно сон, будто его и не было.

    «У меня и так ничего еще не было до этих пор, — грустно подумала миссис Хайден, — а теперь и это рассеется, словно сон». Однако она послушно выпила таблетку, легла и через пять минут вновь заснула.

    А после обеда, когда она как раз собиралась попросить у Марты чашку чая, в «Кюминоне» появились два неожиданных гостя — Виктор и доктор Робертс. До сих пор они никогда еще не приходили к ней вместе. Миссис Хайден растерянно смотрела на обоих, то стремясь навстречу синему взгляду Виктора, то отшатываясь от проницательных глаз Робертса.

    «Что еще они задумали? Чего им еще хотеть от меня? У меня теперь нет даже души», — стучало у нее в мозгу, не давая поддерживать даже ту не-обязательную беседу, которую они завели, сев возле ее маленького столика. И вдруг Робертс, едва замолк смех по поводу очередной шутки Виктора, серьезно сказал:

    — Итак, пора приступать к делу.

    С этими словами оба мужчины встали и разнесли свои стулья в противоположные углы комнаты, оставив, таким образом, миссис Хайден сидеть за столом одну. Она судорожно сжала фарфоровую чашку — ей показалось, что настала ее последняя минута.

    — Миссис Хайден, я надеюсь, вы понимаете, что вас хотели убить? — спокойно и строго задал свой первый вопрос Робертс.

    — Меня? Убить?! — искренне удивилась она. — Но до сих пор мсье Виктор постоянно убеждал меня, что убивала всех я.

    — Фигурально говоря, это так и есть, — так же спокойно и строго ответил ей доктор.

    — Но… — миссис Хайден совсем растерялась.

    — Вспомните, кто является вашим главным врагом? Кому может быть нужна ваша смерть? — продолжал меж тем все так же ровно, спокойно и серьезно наседать на нее Робертс.

    — Уважаемая миссис, — не менее серьезно вступил в разговор Виктор, намеренно не назвав имени, — нам это необходимо для того, чтобы снять черное пятно с репутации доктора Робертса и его прекрасного пансиона.

    — Теперь от вашей памяти зависит не только ваша жизнь, — добавил доктор, глядя прямо в глаза побелевшей, как полотно, миссис Хайден.

    — Вы занимали в прежней жизни очень высокий пост. Какой? — переключил внимание на себя Виктор.

    — Вы были королевой страны или организации. Какой? — поддержал его доктор.

    — Кто сменил вас на этом посту? Как его имя?

    — Каково было последнее событие вашей прошлой жизни? Свадьба? С кем?

    — Свадьба?! — вдруг перестала переводить взгляд с одного собеседника на другого и обратив глаза внутрь себя, потрясенно переспросила миссис Хайден. Мужчины выжидательно молчали. — Но, позвольте, какая свадьба в моем возрасте? Ведь мне уже лет сорок, правда, а свадьба, как я поняла, бывает только у юных? — растерянно вновь обратилась она сначала к одному, а затем к другому.

    — В вашем возрасте это обычно бывает по очень большой любви, — спокойно ответил Робертс.

    — Любви?! — вновь, как зачарованная, переспросила миссис Хайден, и какой-то огонь вспыхнул на самом дне ее исказившегося гримасой физической боли лица.

    — Но что случилось? Произошла какая-то катастрофа? — спросил Виктор.

    — Катастрофа? Катастрофа… ката-строфа… — вновь обратившись внутрь себя, забормотала миссис Хайден, и перед ее мысленным взором вдруг понеслись обломки каких-то камней, доски, рушащиеся строения, чернота и, наконец, вода… вода… вода. Много воды… на губах появился соленый вкус, ее вдруг стало выворачивать какое-то мучительное желание отогнать от себя, снять, скинуть эту удушливую воду, выплевать, выблевать ее всю, а в ушах отчаянно колотящимся сердцем застучало: «Нил-нил-нил, Нил-река, где ты, где ты, где ты, синяя вода, Нил-нил-нил…» И вдруг словно яркая вспышка молнии отбросила женщину к противоположной стене комнаты, опрокинув стул, на котором она сидела. Еще какое-то время она стояла, испуганно вжавшись в стену и туго охватив обеими руками горло. И глядя в разверзшуюся перед ней бездну, она наконец торжественным шепотом обретенного голоса медленно, уже уплывая в спасительный обморок, произнесла:

    — Я вспомнила…

    <p>Примечания</p>
    <p>1</p>

    Ад — это другие! (франц.)

    <p>2</p>

    Какого черта! (франц.)

    <p>3</p>

    Следуй своим путем, и пусть люди говорят, что угодно (итал.)

    <p>4</p>

    Старинная центральная часть арабского города.

    <p>5</p>

    Еще говорят на этом языке. Не так ли? (фр.)

    <p>6</p>

    Да, на французском. (фр.)

    <p>7</p>

    Я очень рада с вами познакомиться, или нет… Я нема как камень. (нем.)

    <p>8</p>

    Сколько мне лет? Откуда я? К сожалению, не могу вам помочь. (ит.)

    <p>9</p>

    Еще немного понимаю по-польски. (польск.)

    <p>10</p>

    Скетто — крепко заваренный кофе без сахара.

    <p>11</p>

    Fenek la kampajola — крольчатина в виннном соусе с чесноком и специями; национальоное блюдо Мальты.

    <p>12</p>

    Проклятые мочалки (нем.)

    <p>13</p>

    Роза, роза, алый цвет. Роза в чистом поле (Фрагмент стихотворения Гете «Дикая роза». Перевод с нем. Д. С. Усова)

    <p>14</p>

    Быстрее, выше, сильнее (лат.)

    <p>15</p>

    Бкайла — мясо и сосиски, тушенные в черном горохе.

    <p>16</p>

    Плакия — рыба или грибы, запеченные под соусом из помидоров.

    <p>17</p>

    Патриарх священных ведант — степень посвящения в Ордене розенкрейцеров.

    <p>18</p>

    Набор предметов, необходимых для определенного рода деятельности.

    <p>19</p>

    Кефтедес — мясные биточки или фрикадельки, блюдо кипрской кухни.

    <p>20</p>

    «Гармония, или Основной план улучшения воспитания, образования и…» (нем.)

    <p>21</p>

    Обслуживание женского пола, перевод с английского Карла Райсгрейна фон Ф. 1788 (нем.)


    Published: Friday, 10-Jun-2011 05:29:31 CEST © Elie Tikhomirov → 2.1K

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку