Особые литературные тексты

Дмитрий Вересов  

  • Чёрный Ворон
  • Полёт Ворона
  • Крик Ворона
  • Избранник Ворона
  • Скитания Ворона
  • Завещание Ворона
  • Искушение Ворона
  • Знак Ворона
  • Тень Заратустры
  • Отражение Ворона
  • Созвездие Ворона
  • Загадка Белой Леди
  • Белая Ночь
  • Невский проспект
  • Летний сад
  • Медный Всадник
  • Чёрный ворон

    Книга 7

    Навигатор глав

     ↑ 

    Искушение Ворона

    Шлейф чужих и своих грехов тянется за блистательной леди Морвен, когда-то бывшей Таней Захаржевской. Судьба уже назначила ей час предстать перед Судом, а пока Татьяна должна исправить ошибки прошлого. Оказалось, что творить благие дела — тяжкий труд, ведь для начала леди Морвен нужно перешагнуть через гордость и спасти от верной смерти собственного палача…

    Татьяне Лариной в который раз предстоит воскреснуть из пепла, как птице феникс и начать все заново. Но жизнь и успех любят стойких, щедро осыпая их своими милостями. Перед Татьяной распахнул свои двери вечно молодой Голливуд, нравы в котором едва ли сильно изменились еще со времен Мерилин Монро. Чтобы выжить в этой ярмарке тщеславия, Татьяне необходимо превзойти саму себя.



     

    Законно молить Бога, чтобы он не дал нам впасть в искушение; но незаконно избегать тех искушений, которые нас посещают.

    Р. Л. Стивенсон



     

    И увидел я вдали смертное ложе.
    И что умирают победители как побежденные,
    а побежденные как победители.
    И что идет снег и земля пуста.
    Тогда я сказал: Боже, отведи это.
    Боже, задержи.
    И победа побледнела в моей душе.
    Потому что побледнела душа.

    В. В. Розанов

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    ВЕСНА ТРЕВОГИ НАШЕЙ


    * * *

    Генри Смит — Хэмфри Ли Берн

    Вашингтон, округ Колумбия

    февраль 1996


    Пронизывающий ветер дул с Капитолийского холма. Невысокий субтильный старичок зябко съежился, покряхтывая, поднялся со скамейки, поднял воротник меховой парки и опустил уши нелепой куцей шапчонки, вроде тех, что носили дворники в старых советских фильмах. Отражательный Пруд ничего не отражал — на его подернутой льдом поверхности лежал густой снежок.

    — Конец февраля, а погодка как на Рождество в штате Мэн. Гусей вон до сих пор на пруд не выпустить, а ведь гуси то… — проворчал старичок. — Хотя этот Рим не спасут никакие гуси. Куда катится страна?..

    Он на мгновение обнажил тощее, узловатое запястье, посмотрел на часы. Запаздывает старина Хэм, запаздывает. А вот Уоррен — тот не опоздает, позвонит ровно в пол-одиннадцатого, как и договаривались. Обидно будет, если пропадет эффектная сцена…

    — Руки вверх, это ограбление! — услышал он сзади и, вздрогнув от неожиданности, застыл с поднятыми руками. Потом опустил руки и медленно повернулся.

    — Шуточки у тебя, Хэм!.. Я же все-таки не мальчик, вот помер бы сейчас от разрыва сердца, так мои адвокаты тебя по судам затаскали бы.

    — Да ладно, не прибедняйся, ты еще крепок, старый Хэнк, всех переживешь!

    Хэм улыбнулся во весь свой белозубый рот и плюхнулся на скамейку.

    Был он крупнее, несколько моложе собеседника и головным убором пренебрегал, демонстрируя миру густой ежик серебристой седины.

    — Присаживайтесь, сэр! — Хэм похлопал по скамейке рядом с собой. — Ну-с, какие проблемы? Чем садовод-любитель на пенсии может помочь сенатору Соединенных Штатов?

    Хэнк вздохнул и страдальчески поморщился.

    — Сенатору, который со дня на день станет бывшим сенатором. После той выволочки, что мне устроили на закрытой сенатской комиссии… Чертов Фэрфакс! До сих пор в голове не укладывается, что это серое насекомое оказалось способно на такую подлянку!

    — Хэнк, Хэнк, о покойниках — или хорошо, или ничего…

    — Даже если покойник подставил тебя по всем статьям? Даже если покойник за твоей спиной проворачивал делишки, которые иначе как государственную измену не квалифицируешь? Даже если по вине покойника пострадали репутации лучших людей Америки?

    — Кого ты имеешь в виду? Кроме себя, естественно? — с легкой усмешкой осведомился Хэм.

    — Этот негодяй замарал всех! Джиму пришлось уйти с поста председателя правления, Алекс подает в отставку! Все оправдываются и доказывают свою полнейшую непричастность!

    Хэм вновь усмехнулся, остро-проницательно глянул на кипятящегося Хэнка.

    — Полнейшую?

    Хэнк смутился — но лишь на какую-то долю секунды.

    — Нечего сравнивать! Уж ты-то знаешь, что мы всего лишь грамотно использовали имеющиеся возможности, соблюдали правила, делились с кем надо, не выносили сор из избы… Бизнес, не более того… А этот кретин не только надумал поработать на собственный карман, за что в конце концов и получил пулю, так еще и за каким-то чертом вбил в свой компьютер всю информацию, вплоть до имен посредников и номеров банковских счетов.

    — Ай-яй-яй…

    — Ничего смешного, Хэм, уверяю тебя, ничего смешного… Не говоря уж о прямых материальных потерях. Если хотя бы малая часть сведений просочится наружу, будет покруче Уотергейта, гарантирую. Это поняли все. Видел бы ты, как светилась рожа ублюдка Томми, когда он излагал условия сделки…

    — Сделки?

    — Ну да… Ты же знаешь, какой у нас нынче год.

    — Високосный.

    — Да в этом ли дело, что високосный! Предвыборный год у нас, дорогой сад овод-любитель, предвыборный!.. Короче, ни Джиму, ни Алексу о выдвижении и думать нечего, в нашей колоде остаются только маразматик Бобби да бесноватый Пэт. Понимаешь, что сие значит?

    — Триумфальный марш на саксофоне?

    — Именно. Так что Овальный кабинет остается оральным еще на четыре года. Как раз хватит, чтобы долететь до дна пропасти…

    — Хэнк, старина, по мне что саксофонист из Арканзаса, что техасский рейнджер, что ковбой из Калифорнии… А вот тебя я знаю не первый год и никогда не поверю, чтобы ты пригласил меня сюда, чтобы на дружеском плече поплакаться о судьбах страны. Выкладывай, старый лис, что у тебя на уме.

    — Да я, собственно… Видишь ли, Хэм, чем больше я думаю о том дерьме, в которое мы все вляпались, тем меньше у меня уверенности, что такую кучу Фэрфакс навалил в одиночку. Да, жук он был тот еще, временами бывал и жаден, и туп, любил погреть руки у чужого огонька, не сомневаюсь, что за сходную цену мог и продать, и предать…

    — Кто не мог бы — за сходную цену?.. Я так понимаю, ты вознамерился искать сообщников?

    — Боюсь, не просто сообщников. Кто-то играл с ним в кошки-мышки, прикармливал, накачивал информацией, добыть которую самостоятельно он не имел никакой возможности. Ну, а в нужное время его попросту устранили. Руками несчастного турка, которого потом тоже убрали. И сделал это кто-то из своих. Кто-то очень сильный и могущественный. — Хэнк повел рукой, как бы случайно обозначив направление на невидимый отсюда Белый Дом. — Тот, кому это было выгодно.

    — Хэнк, дорогой, ты переутомился. Могу посоветовать хорошего специалиста, миссис Берч от него в восторге.

    — Я же и не утверждаю, что это саксофонист или кто то из его оркестра. Операцию мог организовать кто угодно и где угодно. В Москве, в Пекине, в Тель-Авиве, наконец. У Америки много врагов, и все они заодно!.. Одно я знаю точно — это гнусное преступление не должно остаться безнаказанным! Главные злодеи должны быть найдены и разоблачены! Дело должно быть пересмотрено!

    — Какое дело? Убийство Фэрфакса?

    — Да если бы дело было только в Фэрфаксе! В конце концов, он сам нарвался! Но мириться с тем, что оболганы, опорочены лучшие люди страны, единственная ее надежда!.. Ты вспомни, разве не мы вытащили тебя из под удара, когда лопнула твоя операция «Иран-контрас» и Рейган отдал на съедение вас с Оливером Нортом?

    — Старина, не заставляй меня лишний раз рассыпаться в благодарностях — добро я не за бываю и без напоминаний. Поверь, я рад был бы помочь старым друзьям, но что я могу? Все мои ребята давно не у дел, а кто остался — не может принимать такие решения.

    — Но если бы мог, ты не отказался бы выполнить мою просьбу?

    — Хэнк, я не люблю сослагательного наклонения.

    — И все-таки?

    — Ну, разумеется, разумеется. Приложил бы все силы. Только к чему пустой разговор?

    Хэнк посмотрел на часы.

    — Что ж, будем считать, что слово свое ты дал… Это, случайно, не у тебя телефон звонит?

    Хэм прислушался, кивнул, достал из внутреннего кармана куртки миниатюрный телефон.

    — Берч!.. Уоррен? Неожиданно… Так… Так… Что?! И это не розыгрыш?.. Что ж, считай, что согласие получено, от таких предложений не отказываются… Да, жду официального письма… И передай мою благодарность господину президенту… До встречи!

    Хэм спрятал телефон и, покачивая головой, поглядел на Хэнка.

    — Ты знал… Ты знал, чертяка!

    — Я же говорил — сделка. Мы им — четыре года спокойной рулежки, они нам — правильных людей на ключевые посты.

    Хэнк извлек из кармана плоскую серебряную фляжку, свинтил крышечку, глотнул.

    — За нового директора Бюро, — сказал он, протягивая фляжку Хэму. — За его твердую руку и твердое слово.


    * * *

    Таня Розен — Григорий Орловский

    Сан-Франциско, Калифорния — Лос-Анджелес, Калифорния

    Февраль 1996


    Кондиционеры работали на максимуме, но все равно сырой холод просачивался во все уголки дома. Лизавета тяжело переносила слякотный калифорнийский февраль, видать, Африка навсегда перестроила ее организм. Сколько раз она там с грусть-тоской вспоминала матушку-зиму, да не здешнюю, не пойми какую, а настоящую, русскую, морозную, а теперь, надо же, тоскует по кенийской жаре. Ах, как домой хочется! Но деваться некуда. Надо жить на чужбине и семью поднимать. Лизавете к трудностям не привыкать даже после жизни в африканском раю, за мужем с бесконечным счетом в банке. Но теперь все в прошлом, красивом, любимом, но прошлом. Не пришла пора прощать, да и придет ли…

    Лизавета уже покормила мальчишек и отправила в бассейн. Таня так и не спустилась вниз, но Лизавету трудно было провести. Она сложила посуду в машину, нажала кнопку. Чудо-посудомойка начала трудиться, а Лизавета поднялась к сестре.

    — Ну что? Не притворяйся, уже два часа дня. Я же знаю, что ты не спишь. Вставай, я сегодня щи с грибами приготовила, настоящие, капустку-скороспелку сама заквасила накануне. Правда, мальчишкам не понравилась, а вот Фимка за милую душу стрескал. Сразу видно русскую породу, даром что мулат. — Лизавета взяла за плечи Таню и повернула к себе. — Кошмар какой-то! Ты посмотри, на кого ты похожа! Лицо как первый блин, который комом!

    — Оставь, Лизка. Ничего я не хочу и видеть никого не могу. Все кончилось. Ты не понимаешь, я даже детей видеть не могу: они мне его напоминают и когда говорят, как он, и когда молчат, как он. Как жить с этим? — Таня закрыла лицо простыней и разрыдалась.

    — Ну, все, надоела мне твоя слякоть псковская! Не хватало мне на старости лет твоих мальчишек поднимать в одиночку. Что случилось, то случилось и назад не воротишь. Да и не верю я в эту темную историю, ну, не верю, и все. В тридцатых годах у нас и не такие истории сочиняли на людей. Забыла? А здесь, может, почище чем у нас умеют расписать человека. Время покажет кто прав. А пока надо о себе подумать. Ты детям нужна, мне, себе самой, а может и ему. Все одному Богу известно. Для русского человека только два лечения от хандры — водка или работа. Поскольку первое отменяется по причине мерзости, то остается второе. Так что давай в душ мигом. Я из тебя человека делать буду.

    Лизавета чуть не пинками затолкала сестру в ванную. Включила душ на полную мощность с холодной водой и, крепко прижав Танину спину к стенке, направила струю на вялое тело. Не обращая внимания на визг и уговоры прекратить экзекуцию, Лизавета растерла Таню жесткой губкой, потом пустила теплую воду, добавила морской соли и заставила валяться в «рассоле». Потом опять вымыла, не экономя душевого геля. А под конец, встав на табурет, облила из ведра опять холодной водой.

    — Дай хоть полотенце! — взмолилась Таня. Через полчаса она осторожно отправляла в рот ложку за ложкой щи, боясь смазать крем с лица.

    — Ну, вот теперь совсем другое дело. — Лизавета скрепила Танины волосы заколкой и улыбнулась отражению родного лица. — Ну что, актриса, будем репетировать счастье. Или ты профнепригодна? Главное, как у вас там говорят: надо только в роль войти, может и прирастет.

    Таня распрямила плечи и слабо улыбнулась зеркалу.

    — Репетировать, так репетировать. Придется играть саму себя, а сценарий пока не написан.

    — Главное, чтобы не трагедию, а с остальным ты справишься. Вот, звони, там тебе скучать не придется. — Лизавета протянула сестре листок.

    — «Мунлайт Пикчерз»… Да ну их… не хочу я… не могу…

    Таня попыталась откинуть листок в сторону, но Лизавета твердо вложила сестре в руку телефонную трубку.



    * * *


    С мальчишками рассталась на удивление легко. Старший, тот даже с трудом отлепился от компьютерной игрушки, когда Лизавета его три раза настойчиво звала спуститься вниз и пойти проститься с матерью. Что бы она делала без сестрицы? Пропала бы, ей богу, пропала! А мальчишки так и носятся с Лизаветой везде, уцепившись за теткин подол. Не была бы она сестрой, Татьяна бы и заревновала, наверное, к такой сопернице. И разве не Лизавета придумала теперь обратиться в «Мунлайт Пикчерз»? Верно Лизка говорила: иди Таня работать, а не то мхом покроешься. Даром что ли англичане говорят: rolling stone gathers no moss? Иди, растряси задницу, ты же актриса, а бабий век… А кому не знать, как короток бабий век, как не ей — старшей сестрице? И какой-то особенно волнующий и кружащий голову кислород вдыхала Таня сегодня по пути в аэропорт. Как тогда, когда впервые выезжала из Союза в Чехословакию на первые свои зарубежные съемки. И все же долог он, бабий век — бабий век актрисы, если Таня еще не позабыла пьянящего головокружения, волнующей суеты гримерок, жара софитов и тонких запахов киношной славы… Она летит в Голливуд. Она летит в Голливуд. И она еще совсем-совсем не старуха… Да что там! Она еще прима-любовница на первые роли! Разве не так? И разве не к ней пару месяцев назад присватывались двое молоденьких морячков?

    Таня погляделась в зеркальное отражение тонированной двери аэропорта… Хороша! И фигура, и волосы… Как тогда, как тогда…

    И даже навязчиво-развязный бавардаж двух ее соседок в самолете, семнадцатилетних полухиппи в фенечках, с глупыми татуировками по юным плечикам, по ладным спинкам и по едва прикрытым вырезами смелых ти-шорток бесстыдно торчащим титькам — даже их навязчиво громкая болтовня не испортила Татьяне праздника ожидания скорых перемен.

    Девчонки болтали о Голливуде. Они тоже летели в Эл-Эй с надеждой пробиться в звезды. Но, слушая развязные рассуждения, изобилующие едва понятными жаргонными словечками, она не ревновала к их молодости. Никого не стыдясь, отчаянно жуя чуингам, девчонки громко обсуждали стратегию предстоящей борьбы за место на голливудском небосклоне.

    — Главное, если будут прикалываться на предмет секса, — надо разобраться для начала кто есть кто, а то можно пролететь. Там любой может себя за крутого выдать, а найдем влиялу, можно и подмазать. Я укомплектована на случай заразы. Даже спецовок прикупила. Закачаешься! Если у тебя фартить будет, я тебе выдам на раз-другой. А лучше вообще без всего ходить. Если что, можно по-быстрому: и ему приятно и тебе без хлопот. Потом эффект неожиданности тоже сильно их долбит. — Красноволосая девчонка уверенно инструктировала коротко остриженную худенькую блондинку, похожую на девочку из секции спортивной гимнастики. — И запомни! Держаться надо вместе. Мы с тобой на контрасте клево смотримся! Типажи разные, понимаешь? А главное — дуэт. Прикид можно будет и напрокат брать.

    — Я боюсь, на меня никто не клюнет. У тебя груди хоть есть, а мне хоть силикон закачивай! — грустно отозвалась стриженая.

    — Да плюнь ты. Вон у мужиков вообще грудей нет, но они же трахаются, и это для них не помеха.

    — Так то педики.

    — Да в Голливуде все би. А может даже еще круче. Раз уж решилась, готовься к секслэнду. Будь проще, не погружайся, а то свихнешься или на геру подсядешь, и полиэтиленовый пакет на молнии будет твоим последним прикидом.

    — Я со стариками не очень могу. Тошнит. Попадется какое-нибудь лет за сорок ископаемое. У них дряхлое тело, как у моего деда. А уж про член и говорить нечего.

    — Ну и что? Если что, можно и прикусить, главное потом джином прополоскать и порядок. Ты думаешь, на тебя сразу Ромео бросится? Это еще отработать надо. Зато потом, если сфартит, ты уже сама выбирать будешь как по каталогу. Еще очередь встанет. Запомни. Главное — имидж создать. Надо только выбрать какой. Можно под школьницу-праведницу, можно под Лолитку.

    — Я ее не знаю, твою Лолитку.

    — Дура, кино такое было, ну про школьницу гипер-секси, которая старика соблазнила.

    — А-а, въехала. Страшновато мне что-то. Может лучше музоном пробьемся, там проще: спел, подрыгался и в постельку.

    — Во-во в постельку к потному менеджеру, тихому садисту-одиночке.

    — Не, я садистов терпеть не могу. Даже не понимаю этого кайфа.

    — А я бы попробовала… Особенно мне нравятся их примочки всякие: плетки, наручники, цепки разные. Ради Голливуда я и пострадать готова. Зато потом! — красноголовая закатила глазки и зачмокала губами.

    «Ах, ничего они дурочки не смыслят! — думала Таня, краем уха прислушиваясь к непристойной болтовне соседок, — вообразили, что смогут через секс пробиться на первые роли? Не знают, не ведают дурочки, что кино — бешеная круговерть, где режиссеры и продюсеры прежде всего заняты деланием денег. А искать на съемочной площадке сексуальных развлечений — удел околокиношной тусовки, а не тех, кто реально имеет власть и кто реально принимает решения…»

    Татьяне так и хотелось сказать этим несмышленым девчонкам, что они в плену стереотипного заблуждения…. Такие, как они — юные татуированные хипповочки, — обычно заканчивают свою голливудскую карьеру в посудомоечной каморке задрипанного ресторанчика или за стойкой в хот-дог-стэнде…

    Но Таня промолчала — ничего не сказала наивным соискательницам голливудского счастья. «Еще скажут, дескать, ты, старая тетка, из зависти к нашей молодости со своими сентенциями пристаешь! — подумала Таня, с легкой улыбкой глядя в иллюминатор на облака, — но разве я им завидую? Я в самом расцвете лет, я в самом соку, я на пике удачи!»

    Но как-то странно подействовала болтовня девчонок на Таню. Откровенное отношение к сексу, без привычного ложного стыда вызвало у нее ненужное возбуждение. Павел не так уж и давно был с ней, а показалось, что она не была с мужчиной целую вечность. И острое желание пронзило ее тело.

    «Пашка, Пашка, что ты натворил.. Как я теперь буду одна? С кем? Может и мне придется ублажать потного менеджера…»

    С этими мыслями она и не заметила, как заснула.

    И Тане приснился сон. Она идет по красной дорожке под ручку с самим Колином Фитцсиммонсом… На ней черное с красным платье с от крытой спиной, на шее и на запястьях бриллианты… И папарацци щелкают затворами своих «никонов»… Она идет по нескончаемой красной дорожке по коридору воплощенной славы… Публика истошно вопит, простирая руки, желая потрогать, прикоснуться к своим кумирам… А впереди идет парочка — Арнольд Шварценеггер с дамой… Таня не могла различить с какой… Но вдруг Арнольд натолкнулся на откуда-то, словно черт из коробочки, выскочившего Клода Ван Дамма… И тут они принялись толкаться. И принялись по-русски говорить друг дружке: ну ты, мол, чего? А ты чего? А я ничего! Ну и отвали, если ничего… А эта дама, что была со Шварценеггером… Она вдруг обернулась к Татьяне лицом и тоже как толкнет ее!.. Ты чего? И Таня испугалась. В подруге Арнольда она узнала ту женщину… Ту, с которой давным-давно не виделась…

    Самолет встряхнуло… Шасси коснулись бетона…

    «Дамы и господа! Мы прибыли в Лос-Анджелес… Температура воздуха — восемьдесят градусов по Фаренгейту».

    Восемьдесят, по-нашему, больше двадцати… Здесь, на юге штата зимы, наверное, вообще не бывает, так, ранняя осень, переходящая в позднюю весну…

    В конце самодвижущейся дорожки, по которой из терминала пассажиры Пан-Америкэн попадают в главный вестибюль, среди плотной группы встречающих, Таня стала высматривать своего… А вот и он. Парнишка лет восемнадцати, с мелированными косичками, гирляндой сережек в розовых ушах и крашеной в рыжее жиденькой бородкой. В руках парень держал табличку «Мунлайт Пикчерз — миссис Розен».

    — Хай, миссис Розен это я, — сказала Таня, протягивая парню руку.

    Он как-то вяло пожал ее, и вопреки Таниному ожиданию, не взял у нее чемодана, буркнул что-то неразборчивое и бодрым, достойным собачьих бегов пэйсмэйкерским шагом засеменил к паркингу… Таня со своей сумкой и чемоданом на колесиках еле поспевала, думая про себя: пареньку поручили ее встретить, и он выполняет строго «от сих — до сих», по воспитанию своему полагая, что все политесы — от лукавого. И Таня не сердилась на этого паренька, хотя от быстрого шага ее с чемоданом заносило на поворотах. Она с улыбкой подумала, что если расплести его косички, повынимать сережки из ушей и отмыть от краски бороду, получится тип этакого сердитого студента конца XIX века, в чистом виде народоволец, которому впору Родю Раскольникова играть.

    Стью, как звали сердитого студента, доиграл свою роль до конца, когда буквально добежав до своего «плимута» и раскрыв багажник, и не подумал помочь ей закинуть в него тяжелый чемодан.

    По дороге в гостиницу сердитый студент все же разговорился.

    Оказалось, что Стью год как в Лос-Анджелесе, приехал завоевывать Голливуд с Восточного побережья. Поступал в актерскую школу, не поступил, но пристроился на киностудии администратором. Снимался в массовках, работал декоратором. Теперь снова будет поступать на курсы, всю зиму брал уроки актерского мастерства. Разговорившись, Стью немного оттаял и по прибытии в «Маджестик-Отель» даже помог Тане выгрузить из багажника чемодан.

    В общем-то Стью оказался милым парнем, и за то, что он терпеливо ждал ее на паркинге, покуда Таня совершала гостиничные формальности, она решила угостить сердитого студента завтраком.

    Стью взял себе омлет, кофе и кусок яблочного пирога.

    «Стопроцентный американец», — подумала она, глядя, как одной вилкой, обходясь без ножа, Стью терзает омлет, прихлебывая кофе из фаянсовой кружки. Сама же ограничилась тостами и чашкой зеленого чая без сахара. Надо следить за фигурой: назвалась груздем — полезай в кузов!

    Актриса должна страдать. Так что ли великая Анна Павлова про балерин говорила, про сладкую каторгу?

    И тосты и чай показались отвратительно-пресными. Это вам не Париж, это Америка! Здесь вкусно покормить никто не умеет!

    Таня смотрела, как он ест, и вдруг поймала себя на мысли, что ей очень нравилось смотреть, как ест Павел. Ее ослик — Пашка… И что теперь ей так не хватает любимого мужчины, хотя бы сидеть утром на кухне и смотреть, как он пьет апельсиновый сок… Наверное, в тюрьме сок не дают, да и вообще не понятно, чем их там кормят. Надо Лизку попросить передачу собрать. Хотя нет, нет, и думать о нем сейчас нельзя, а то опять все рухнет. Надо собраться и не раскисать — и никаких воспоминаний!..

    Сразу после завтрака поехали на студию, которая оказалась совсем недалеко…

    А в приемной у кастинг-директора Аарона Фридляндера Таня расстроилась.

    Актрис собралось там что-то около дюжины. Татьяна такого не любила. Не любила ревнивых оценивающих взглядов, высокомерно поджатых губ и умело скрытого хамства секретарш.

    В приемной работал телевизор, стояла кофи-машин с разовыми стаканчиками, навалом лежали иллюстрированные журналы.

    Таня представилась секретарше, сказав, что ее приглашали на кинопробы именно на сегодня, и уже приготовилась скучать минимум час или два, как из-за дверей матового стекла вихрем выскочил всклокоченный худой еврей, сильно напоминавший Арта Гарфункеля в самом начала его сценической карьеры…

    — Вы Таня Розен? — выпалил похожий на Арта Гарфункеля.

    — Да, я, — приветливо ответила Таня, не успев отхлебнуть кофе.

    — Тогда пойдемте скорее!

    И похожий на Гарфункеля потащил ее через бесконечные коридоры, мимо немыслимых декораций и гор всяческих упаковок с самыми фантастическими надписями, вроде «багрового океана» или «кровавой погони»…

    Наконец, пришли.

    — Это Майк — он наш главный оператор, — махнув в сторону бородатого типа, сказал похожий на Гарфункеля, — а я Эрон, помощник Колина по кастингу…

    Теперь все встало на свои места. И Таня успокоилась.

    Ей все понятно. Вот вокруг Майка крутятся две девчонки с фотокамерами — ассистентки, будут делать фотопробы в декорациях и в костюмах… Через это она уже много раз проходила. И в этом смысле «Мосфильм» и чешская студия «Баррандов» ничем не отличаются от «Мунлайт Пикчерз».

    — Вы читали сценарий? — спросил Эрон.

    — Только «скрипт-ин-бриф», короткую версию, которую вы мне присылали, — ответила Таня.

    — О’кэй, — сказал Майк, — давайте подберем что-нибудь из реквизита для пробы.

    Он указал на длиннющий подвесной монорельс, по замкнутому кругу которого медленно крутились бесчисленные вешалки с платьями, кителями, костюмами, юбками, блузками, форменными и цивильными портками и прочими предметами верхней и нижней одежды… Были тут и индейские пончо… И русские сарафаны… Богатый выбор! Танин опытный глаз приметил и черные гестаповские кителя, от них прямо-таки исходила энергия артистов Тихонова и Броневого и всех семнадцати мгновений родного фильма.

    — Подберите и наденьте что-нибудь русское для пикника, — посоветовал Майк, — надеюсь, вы знаете, как жены русских моряков на пикник одеваются.

    Майк удовлетворенно цокал языком и пристально разглядывал Таню, ходя вокруг нее и в творческой задумчивости теребя свой подбородок.

    — Все хорошо, все хорошо, — повторял он, кивая, — все о’кэй, все о’кэй…

    Ассистенты просили Таню садиться и вставать, поворачиваться к свету, четко выполнять их указания и — самое утомительное — постоянно переодеваться и гримироваться. Часа через три фотосъемка закончилась, и оператор взял в руки видеокамеру. Таня с непривычки устала, хотя виду не показывала.

    — Так, теперь свободные интерпретации на нашу тему. Прошу приготовиться! Через три минуты продолжим.

    Ассистенты потянулись к бутылкам с водой, не подумав об актрисе. Таня сама взяла непочатую бутылку и жадно выпила половину. Силы вернулись, а давно забытые азарт и кураж закружили голову.

    Памятуя, что форма, особенно черная, да еще и с золотыми погонами ей очень к лицу, Татьяна, взяла с монорельса вешалку с парадным двубортным кителем, точно таким, какой был у Леньки Рафаловича, и, накинув его на плечи, прошлась туда-сюда перед Майком и ассистентками.

    Да, безусловно, военно-морская форма красит русскую женщину. Поверх легкого белого шелкового платьица в горошек — стиля конца пятидесятых, что она выбрала, Таня накинула на плечи этот китель, как холодными вечерами у костра делали на пикниках молодые офицерские жены или невесты… А на голову нацепила капитанскую фуражку с белым верхом и золотой капустой по черному козырьку.

    Красотка из Мурманска, да и только!

    Молодая жена капитана… из тех девушек, что учились в Ленинградском педагогическом институте и ходили на танцы в училище имени Ленинского Комсомола…

    Потом выбрала из нескольких гитар цыганскую, потертую, но с перламутровой отделкой. Майк захлопал в ладоши. Эрон причмокнул губами и щелкнул пальцами.

    — То что надо! — сказал Майк. — Эрон, дай миссис Розен текст, снимем пару тэйков именно с гитарой.

    Майк взял камеру.

    — А можно, я лучше спою, — спросила Таня, — там по сценарию жена капитана на пикнике поет романс, это очень по-русски, будьте уверены!

    — О’кэй, давайте петь, — согласился Майк, — Колину может понравиться.

    Таня слегка подкрутила колки и взяла аккорд. Инструмент был старый, но исправный. Кивнув Майку, что готова, присела на высокий стул, и старая цыганская помощница, послушная Таниным рукам, отворила калитку, пропуская всех в американской студии в прекрасный и таинственный мир русского романса.

    Майк показал оттопыренный большой палец, а Эрон и ассистенты захлопали в ладоши.

    — Отлично! — сказал Майк, не выключая камеру.

    — А это что, «Калинка» на другой мотив? — спросил «посвященный» ассистент.

    — Не калинка, а калитка, дверца, ведущая в сад, — искренно рассмеялась Таня, немного откинув голову назад.

    — Вот, вот, это то и надо! Натурально, с искрой! Снято! Все свободны. — Майк опустил камеру и немедленно направился к мониторам, даже не взглянув на Таню.

    — Поезжайте теперь спокойненько домой, — добавил Эрон, — мы с вами сами свяжемся. Стью отвезет вас.

    По дороге они совсем по-приятельски болтали о том о сем.

    Стью рассказывал смешные истории про Эрона. И про то, что Майк сильно пил, но Колин его подшил и записал в Организацию анонимных алкоголиков. Прощались почти друзьями. Но в какой-то момент Тане показалось, что парень слишком заискивает, вероятно, рассчитывая на повтор бесплатного омлета. Нет, не жалко, конечно, но напряжение и усталость навалилась, и желание упасть на подушку было единственным в этот вечер.

    Действительно, работа — лучший доктор. Таня не смогла принять душ и провалилась в спасительный здоровый сон.

    Какое наслаждение порой приносит сон человеку… Неразгаданное состояние. В снах, нет невозможного, мы не в силах управлять ими или отменить… Как хочется порой увидеть и пережить хотя бы во сне то, что уже невозможно в жизни или о чем только мечтаешь. Но сны беспощадны и непредсказуемы, и приносят не только наслаждения, но и страдания, которые ошибочно считают украшением жизни…

    Они шли по пустыне и сильно хотели пить, но нигде не было и намека на оазис. Павел ни на минуту не отпускал ее руку и успокаивал. Как всегда, голос его звучал уверенно и твердо. Потом появились деревья, и идти по песку стало легко. Павел нашел родник, и они, упав на землю, жадно пили голубую воду, потом смеялись, руки Павла касались ее лица, волос, губы целовали ее всю, а крона ветвистого дерева закрывала их от жгучих лучей солнца. Неожиданно он встал и направился вглубь рощи, а она никак не могла подняться и только кричала, чтобы он вернулся, но он не оборачивался и пропал за густыми кустарниками. Потом у родника мелькнула тень, и громадная змея с тремя головами двинулась в рощу, стирая гибким телом следы Павла на песке. Таня кричала и звала любимого, но деревья сплелись ветвями в непроходимую стену, и крик услышала только она сама, когда проснулась…

    Дурной сон портит утро, главное — поскорее его забыть. Таня решила клин клином вышибить и, забывшись в душе, стала думать о другом.

    «А если не пройду кастинг, если у них свои понятия о профессии актрисы и возьмут смазливую соплячку, которая в приемной нагло рассматривала меня и усмехалась, что-то гадкое нашептывая омерзительному спутнику. Ладно, посмотрим — кто кого, а пока надо узнать расписание самолетов, утренним рейсом надо бы улететь. Нечего тут без дела болтаться…» — думала Таня, приводя себя в порядок… Взяв чемодан с так и не пригодившимися нарядами, она спустилась в холл отеля сдать ключи.

    Уже в лифте вспомнила, что собиралась съездить в Беверли Хиллз. Потом прогуляться по магазинам, купить что-то Лизке, ребятишкам… И тут снова поймала себя на том, что, думая о сувенирах для близких, она думает и о Пашке. О своем ослике Пашке. Что и ему неплохо бы присмотреть моднющий галстук, или золотые запонки, или какую-нибудь милую безделицу…

    — Миссис Розен! Для вас есть корреспонденция…

    Таня удивленно поджала губки.

    Какая еще корреспонденция? Из дома что ли? От Лизаветы? Так ей легче позвонить, чем письма посылать… Да и какие письма могут быть в наши времена? Интернетный мейл, разве что!

    С нескрываемым интересом она приняла из рук дежурного розовый конверт. Розовый! Как это претенциозно, однако. Конверт был не заклеен. Тут же возле стойки Таня вынула из розовой оболочки скрывавшуюся там красивую открытку… По белому мелованному глянцу черной вязью было каллиграфически выведено:

    «Колин Фитцсиммонс имеет честь и удовольствие пригласить госпожу Розен на дружескую вечеринку по поводу завершения кастинг-отбора. Вечеринка состоится по адресу Оушен Бульвар, 431. Прибытие гостей ожидается в 8 часов вечера. Господин Фитцсиммонс надеется, что госпожа Розен почтит эту вечеринку своим участием, что несомненно послужит укреплению корпоративного духа его команды, девизом которой станет боевой клич русских моряков — на абордаж, вперед за «Оскарами»«.

    Под текстом стояла размашистая подпись, сделанная синим шариком. «Как на автограф фанату расписался», — подумала Таня и улыбнулась. А почему бы и не пойти? Надо обязательно пойти! Как же пропустить такое событие?! «Все? Я принята?» — спрашивала себя Татьяна. Она даже не могла дать себе ответ — счастлива ли она? У нее будет маленькая роль. Маленькая роль. Но как говорил астронавт Армстронг про свой первый маленький шажок по Луне? Вот то-то и оно! Кверху нос, Танька! Все только начинается! Ах… Как бы Паша порадовался за нее!

    Паша. Пашенька…



    * * *


    Таня не могла знать, что, прилетев вчера поздно вечером, Колин встречался с Эроном Фридляндером и Майком. Они приезжали к Колину в его ранчо на Оушн Бульвар и показывали материалы кино — и фотопроб.

    Колину понравились Танины фотографии. Но когда Майк прокрутил ему пленку, где Таня пела романс, сама себе аккомпанируя на гитаре, Колин не удержался и воскликнул:

    — Марика Рёкк! Девушка моей мечты, только десять лет спустя!.. А пригласи-ка ты ее на завтрашнюю пати, — сказал Колин Эрону.

    — Правильно, — кивнул Майк, — поглядим на нее еще разок.

    — Верно, только приглашение ты сам напиши, — добавил Эрон.



    * * *


    Таня была почти счастлива. Она в команде. У нее роль… Она снимается в большом кино у большого продюсера. Начинается новая жизнь. Вот он сон в руку… Красная дорожка, и она идет по ней с Колином Фитцсиммонсом… Идет за «Оскаром»? Идет к славе?

    Но кто та женщина? Кто та женщина, с которой она подралась во сне? Таня вновь напрягла память… «Нет! Не могу вспомнить. Не могу…»

    Вечеринка начиналась в восемь.

    Истинно калифорнийская вечеринка с изначальным идейным зарядом на всю ночь!

    Давно уже Таня так не заботилась о том, как одеться и какую сделать прическу. Номер в гостинице мгновенно превратился в тряпочный развал, но ничего из привезенного из дома не нравилось. Город Ангелов диктовал свою моду и свое, только ему присущее настроение. Таня сидела на полу номера и уныло смотрела на разбросанные вещи… Почему-то вспомнились дурочки из самолета.

    «А ведь они правы, можно напрокат взять, все равно ничего купить не успеваю. Но я же не начинающая шлюшка, а профессиональная русская актриса. Надо выбрать по высшему разряду», — Таня уверенно отыскала нужный телефон и через полчаса открыла дверь престижного салона.

    Худой, с глазами изможденными кокаином и однополой любовью, весь в цветных наколках стилист, минут пятнадцать разглядывал ее. Тер свою крашеную в зеленый с оранжевым густую шевелюру, чесал в задумчивости крашеную в лиловое бородку «а-ля Троцкий», мычал, цокал языком, щелкал пальцами, крутил лилово-зеленые усы и наконец принялся активно ее преображать…

    Ах, Голливуд! Здесь нет необходимости покупать платья от Армани… Здесь все можно на один вечер взять напрокат!

    — И я в этом пойду на вечеринку? — ахнула Таня, поглядевшись в зеркало, — ведь там соберутся известные люди!

    — Это Голливуд, мэм, здесь нет неизвестных людей, — отвечал стилист, — и я вообще не зря ем свой хлеб, у меня берут советы и Роки Валентин, и Сузи Ли, и Брэнда Кармен, я обещаю, вы будете на вечеринке лучше всех!

    — Но мне не семнадцать лет, как вы вероятно заметили, — робко возразила Таня.

    — И не девяносто, правда ведь?! Мадам, вы приехали откуда? Из Фриско? — усмехнулся стилист. — Вы не видали голливудских вечеринок, здесь и шестидесятилетние бабки заголяются смелее, чем тинэйджерки в Оклахоме. Это Голливуд!

    И все-таки Таня не решилась. Слишком смело!

    Заплатила крашеному двести долларов за консультацию, потом взяла такси, поехала в «Нина Риччи» и купила себе черное petit robe за тысячу долларов. В гардеробе каждой женщины должно быть черное платье с вырезом. Если есть бюст — вырез спереди, если бюста нет — сзади. Таня взяла платье с вырезом на груди. Долго думала — брать ли напрокат колье с бриллиантами, но посчитала слишком претенциозным и решила, что тонкой золотой цепочки с православным крестиком будет вполне достаточно.

    «Что-то молнию заедает, — недовольно подумала Таня, когда умелая рука застегивала молнию. — А! Сойдет для одного вечера!»

    Парикмахер, очевидный француз, которому Таня доверила свои волосы, превзошел самого себя. А главное, он с истинно французским шармом похвалил ее платье. От такого комплимента просто закружилась голова!. Значит, все правильно, все в точку! Настроение поднялось на Эйфелеву башню за считанные секунды. Таня была довольна собой как никогда, а это значило: все вокруг будут чувствовать то, что чувствует она — счастье быть и уверенность стать…

    В полдесятого Таня подъехала на Оушн Бульвар, 431.

    Она правильно рассчитала, и приехала когда все уже собрались, но еще не сильно нализались и нанюхались…

    В дверях типичного южнокалифорнийского миллионерского бунгало ее встретили Эрон Фридляндер и Майкл с какими-то сильно поддатыми цветными девчонками.

    — А вот и Таня! Хай, дорогая…

    Обязательные в артистической среде поцелуи…

    — Хай!

    — Бонсуар!

    — Буэнос ночес!

    А стилист-то был прав! Прав на все свои двести баксов!

    Женщины здесь были одеты оч-чень смело. С какой то остервенелой лихостью…

    И то, что крашеный давеча предлагал, было еще не самым крайним экстремумом в ряду оголтелых калифорнийских модниц, собравшихся в доме Колина Фитцсиммонса.

    У Тани разбежались глаза…

    Гитарист Джон Бон Джови, обладательница прошлогоднего «Оскара» за женскую роль Рита Иолович, режиссер Спилберг, битловский продюсер Джордж Мартин. Все были здесь! И она была здесь… И все говорили ей «хай», и со всеми она терлась щечками cheek-to-cheek в формальностях артистически-братско-сестринских поцелуев…

    Она выпила бокал шампанского.

    — Я хочу познакомить тебя с одним русским, он прекрасно поет и играет на гитаре, как Юл Бриннер в молодости, — сказал Эрон, беря Таню за локоток и подводя ее к гостям, рассевшимся вокруг ярко-сочного брюнета с гитарой.

    Брюнет был, словно из сказки про тысячу и одну ночь, — классический злодей-любовник… Колдун Сакура из Седьмого путешествия Синдбада-морехода. Огромные черные глаза, сочные, обрамленные черными усиками и бородкой красные губы… И удивительно проникновенный бархатный баритон…

    Когда она подошла, брюнет пел романс Пилата из оперы Ллойда-Вебера… Пел очень хорошо. В голосе, как и на пластинке семидесятых годов, звучали боль и страдание бесконечно… бесконечно русского человека, не римлянина… Но русского.

    — Это Гриша… Познакомься, Гриша, это Таня, — сказал Фридляндер, когда брюнет щипнул гитару в последнем угасающем аккорде.

    — Я слышал о вас и слышал, что вы тоже поете, — сказал Гриша, подавая ей руку для пожатия, но не поднимая зада от дивана.

    — Поет-поет! — ответил Фридляндер за Таню…

    — Тогда, может, споем дуэтом? — спросил Гриша, раздевая Татьяну красноречивым взглядом.

    — Потом, не теперь, — ответила Таня, слегка смутившись, — мне надо сперва адаптироваться, что ли…

    Поболтала с оператором Майком. О том о сем и ни о чем.

    Таня все еще чувствовала себя немного скованной. Практически никого тут не знает. И неужели все присутствующие — члены команды? Их команды, в которой ей, Тане, теперь предстоит работать?

    Майка окликнули, он извинился и отошел, оставив Таню одну. Она автоматически стала искать взглядом знакомые лица. Вот мелькнул Эрон в проеме дверей, ведущих в смежную гостиную. Татьяна бессознательно двинулась туда, где играла музыка.

    В соседней гостиной танцевали. Крутился подвешенный к потолку зеркальный шар, бросая на стены снежные блики. Так забавно! Совсем как на танцевальном вечере в их общежитии строительного треста двадцать лет тому назад.

    Она обернулась, спиною почувствовав взгляд. Их глаза встретились. Это был тот, что давеча пел романс. Гриша! Он смотрел на нее и улыбался. Таня опустила глаза. Машинально протянула руку к фуршетному столику, так, дабы движением замаскировать свою скованность… Протянула руку и тут же внутренне похолодела.

    Тонким, едва различимым только для ее уха писком предательски расстегнулась молния на спине!

    Катастрофа! Это была катастрофа…

    Плотно обтягивающее платье, освободившись от зацепа ненадежных пластмассовых зубчиков, разошлось, обнажая тело своей хозяйки.

    Беспомощно окинув гостиную взглядом тонущей в омуте девочки, Таня быстро засеменила к свободному креслу, заведенной за спину рукой пытаясь как-то свести разошедшиеся края платья.

    Она села в кресло и, оглядевшись, перевела дух. Теперь ее самопроизвольно образовавшийся вырез был прикрыт высокой спинкой.

    Кто видел ее беду?

    И снова ее взгляд встретился с его взглядом. Улыбаясь, Григорий подошел именно к ней.

    — Вы разрешите пригласить вас на танец?

    Она не на шутку рассердилась. Как? Он нарочно! Он хочет выставить ее на посмешище. Он ведь видел, как разошлась молния на спине.

    — Я не хочу танцевать, — мрачно ответила Татьяна.

    А он снова улыбался. И она не могла понять: это улыбка наглого самодовольного хама-шутника — или улыбка совсем иного свойства?

    — Вы не поняли меня, Танечка…

    Он назвал ее Танечкой…

    — Вы не поняли меня, Танюша, я хочу быть вам полезным, потому что вы мне бесконечно симпатичны….

    И тут он, словно фокусник, вынул из-за спины свернутую русскую шаль, и развернув ее, накинул Тане на плечи. «Спасена! — возликовала она. — Ах, какой он милый, все же!»

    — Спасибо, Григорий, — только и вымолвила она.

    — Я счастлив, если могу хоть чем-то пригодиться, хоть чем-то помочь…

    Прикрыв разорванную застежку любезно поданной ей шалью, Таня поднялась из кресла и собралась было в дамскую комнату, но Гриша ее не отпускал.

    — Давайте уж помогу до конца, — сказал он с доброй улыбкой.

    Таня поняла теперь, что улыбка у Гриши была не самодовольной и не хамской. А совсем иного свойства!

    — Давайте я помогу вам отремонтировать вашу поломку, а то иначе это будет помощь полупроводника…

    — Полупроводника? — удивилась Таня, позволяя своему спасителю увлечь себя в какие-то коридоры, в какие-то двери…

    — Именно полупроводника, — со смехом подтвердил Гриша, — потому как проводник провожает девушку до самого дома, а полупроводник, только до первой опасности, до первого встречного хулигана…

    Они пришли на открытый паркинг.

    — Вот сюда, Танечка, — Гриша указал на представительский «Кадиллак» и открыл заднюю дверцу.

    Таня послушно вошла в полумрак просторного салона.

    — Это ваша машина? — спросила она.

    — Не совсем, но на сегодня вполне моя, — неопределенно ответил Гриша, — показывайте доктору свою спинку, не бойтесь, доктор вылечит…

    Смеясь, Гриша рассказал Тане, что у него, как у хорошего солдата, всегда с собою есть иголка и нитка.

    И пока он дотрагивался до ее спины… Пока он прикасался к ней своими тонкими пальцами… Пока он трогал ее… Она вдруг почувствовала необыкновенную радость и свободу.

    Он… Он стал ее Тристаном. Он стал ее избавителем… И он прикасался к ней. К ее спине.

    Тонкими частыми стежками схватывая разошедшуюся молнию.

    — Вы из службы спасения? — шепотом спросила она…

    — Почти, — ответил Гриша…

    И тут она почувствовала, как он наклонился к ее спине губами.

    Закончив стежки, чисто по-русски решил перекусить тонкие ниточки…

    Он перекусил нитку, но не отвел губ, запечатлев на ее шее нежный, едва влажный поцелуй.

    — Спасибо вам, — сказала Таня, — вы мой спаситель…

    Когда они вернулись из гаража к гостям, вечеринка была в самом разгаре.

    — Гриша, спой нам! — попросила одна из вчерашних ассистенток, та, что щелкала давеча своим «никоном», а теперь вместо фотоаппарата держала в руках бокал шампанского.

    — Гриша, спой! — вторили ей гости.

    — Спойте, Гриша! — попросила своего нового друга Татьяна.

    — Ну, если только Таня мне подпоет, — сказал Гриша, беря в руки гитару.

    — Точно-точно! — подхватил оказавшийся тут Эрон, — дуэтом, дуэтом, пожалуйста…

    И когда Таня, слегка откашлявшись, попробовала голос, Эрон крикнул куда-то в глубь гостиной:

    — Колин, Колин, подойди к нам сюда, ты хотел на это посмотреть…

    И они спели.

    Они спели «Яблоньку». Причем спели так, как будто репетировали вчера весь день. Гриша даже знал два куплета на цыганском, и спел их один своим мягким, словно черный бархат, баритоном.

    Спели «Шумэн-шумэн» по-цыгански, Гриша прекрасно подтягивал вторым голосом, а когда он сыграл сложное, исполненное звучными пас сажами гитарное соло, Таня не удержалась и прошлась цыганочкой по вмиг освободившемуся проходу.

    Все их обступили. Обступили и хлопали в такт Гришиным аккордам.

    — Ай да Таня Розен, ай да молодец, — громче всех хлопал Колин Фитцсиммонс, — с такой актрисой разве мы не снимем приличный фильм? — обернувшись к какому-то важному мужчине громко, чтобы все слышали, спросил он…



    * * *


    Их первая ночь была прекрасна.

    Но она все же поплакала.

    Поплакала, прошептав сама себе: «Прости меня, прости меня, мой ослик! Прости меня, Пашка…»

    А когда они завтракали с Гришей, завтракали в постели в его номере, Гриша вдруг предложил ей записаться на студии «Юнайтед Артистс».

    — Давай запишем альбом цыганских романсов!

    — С тобой — все что угодно, — сказала Таня и снова раскрыла ему свои объятия.


    * * *

    Леди Морвен — Гейл Блитс

    Морвен-хаус, Лондон, Великобритания

    Март 1996


    Интересным образом на смерть лорда Морвена отреагировал журнал «Форбс». Американец Дэвид Лоусон, экстравагантный секретарь короля Иллюминатов, который достался Тане в наследство вместе со всем движимым и недвижимым, во время утреннего доклада сообщил, что «Форбс» включил ее, леди Морвен, в десятку самых богатых женщин Англии. Сразу на почетное шестое место, между госпожой Аль-Файед и принцессой Анной.

    — Боюсь, это нескромно, — сказала Татьяна Лоусону.

    — Увы, мадам, но это теперь неотъемлемая компонента вашего имиджа, — ответил Лоусон с легким поклоном головы, — таковы неизбежные издержки гласности в демократическом обществе, мадам…

    Татьяна фыркнула и укорила Лоусона в том, что он говорит банальности… Но журнал взяла, и несколько раз внимательно просмотрела форбсовские чарты вдоль и поперек.

    Отметила в списке мировых лидеров знакомые фамилии людей из Ордена… Петти, Макмиллан, Хаммонд, Джейкоб Цорес…

    Обратила внимание на впервые появившиеся в списках русские имена… Тополинский, Черновыдрин…

    Но каков Гейл Блитс!

    Он обогнал их всех и стоит на первой позиции.

    «Наверное, это нехорошо», — подумала Татьяна и, резким, почти каратистским движением хлопнув ладошкой по рычажку сигарных ножниц, закурила длинную ароматную «Ромео и Джульетту»…

    Разбирая почту, Лоусон напомнил ей, что целесообразно было бы откликнуться на приглашение и посетить благотворительную выставку Королевского общества садоводов, потому что там обязательно будут и Королева-мать, и сама Председательница общества — королева Елизавета. У леди Морвен появится прекрасный повод напомнить Ее Величеству о намерении покойного тринадцатого лорда и Кавалера орденов Подвязки и МБИ участвовать во вновь создаваемых благотворительных фондах Ее Величества…

    — Увы, Лоусон, боюсь, это выглядело бы некорректно, ведь мы все еще в трауре.

    Ох уж этот траур…

    Хотя черные шляпки с вуальками от Нина Риччи ей были очень к лицу.

    Таня не без удовольствия целых три дня потом разглядывала фотографии похорон, опубликованные и в «Ньюсуик», и в «Сан» и в «Пари-Матч», где крупным планом из-под черной вуали видны только бледная щека и подбородок… Белая-белая кожа… И красные-красные губы самой ярко-красной помады! Черное, белое и красное!..

    И желтые розы, которые так изысканно смотрятся на черном…

    На выставке будет море желтых роз…

    Ах, и все-таки она женщина! Ей оч-чень хотелось поехать на выставку. Как маленькой девочке хотелось когда-то поехать в парк и покататься на карусели…

    — А что, Лоусон, — спросила Татьяна, — ко дню Дерби мы еще будем в трауре?

    Лоусон поглядел в календарь, беззвучно пошевелил губами и утвердительно кивнул:

    — Да, мадам, все еще будем…

    — Ах! — тягостно вздохнула леди Морвен, — и на скачки в Эскоте мы тоже не поедем!

    И не то чтобы ей нужны были скачки, просто хотелось на люди, в суету, хоть на несколько часов избавиться от гнетущего одиночества.

    Ах, как она теперь была одинока!

    Родители?

    Мамочка Адочка, насколько известно, все еще хороша, несмотря на свои шестьдесят пять, по-прежнему беззаботна и убеждена, что ежемесячные две тысячи долларов ей выплачивает ваучерный фонд «Августина».

    Тот, кто по документам числился ее отцом, академик Захаржевский Всеволод Иванович, семь лет назад скончался в глубокой старости и глубочайшем маразме. Про истинного отца Таня в свое время не спросила, а теперь поздно — мать, как и все, кроме немногих посвященных, убеждена, что ее самой давно нет в живых.

    Брат Никита? Одно название, что брат, а так… Да и брат-то наполовину условный.

    Павел, когда-то любимый муж? Твердый, цельный, прозрачный, как его любимые алмазы, — и вчистую проигранный ею судьбе-злодейке. А был ли шанс сохранить его? Не было… Наверное, так оно и лучше, какая у них могла бы быть общая жизнь, с их-то несовместимыми векторами? Зато теперь он определенно счастлив, достаточно вспомнить, каким взглядом он смотрел на ту, другую Татьяну, тогда, в аэропорту, после…

    А вот этого лучше не вспоминать. Но и забывать нельзя.

    Нюта? Нюточка-разлучница? Девочка не может не знать, что Татьяна Ларина — не родная мать ей, с Павлом бывшая Ванькина жена сошлась всяко позже того, как нынешняя леди Морвен стала на время миссис Дарлинг, Нютка тогда была уже в сознательном возрасте. Но что знает она про свою родную мать? Скорее всего, ничего… Взрослая, двадцатый пошел… «Нюточка, где ты, доченька моя, кровиночка? Где ты теперь? Хоть и не умею молиться, а за тебя помолилась бы, да только вряд ли молитвы мои будут услышаны…»

    Нил-Ро?

    Как же он мал!

    Как же он недосягаем!

    И наконец…

    Это имя она не произнесла даже про себя.

    Единственный, желанный… Отвергший ее любовь и отобравший самое дорогое…

    И вот теперь одна…

    Неожиданно для себя леди Морвен почувствовала тупую, саднящую боль необъяснимой словами тоски по покойному супругу.

    Любовь — не любовь, но, как ни крути, два сапога пара. Когда-то он взял ее, как берут крепость: осадой, измором, хитроумным обходным маневром. Странно, но она так и не успела спросить его светлость, знал ли он, что ее первый муж жив, когда через Фахри подписал ее на убийство Шерова. И чем только старый упырь так досадил… другому старому упырю? Правда, в отличие от Вадима Ахметовича, его светлость до последних своих денечков был, что называется, мужчина в соку… До семидесяти одного не дотянул всего-то двух месяцев. Ах, какие у них были ночи! А блеск его лысины в лучах полной луны!

    «Да, Эндрю, я полюбила другого, я хотела расстаться с тобой, и мне казалось, что за свободу я готова была заплатить любую цену. Оказалось — не любую. Такого я не хотела и не могла предвидеть… Надеюсь, боль не была долгой…»

    Она прошла по просторному, гулкому в своей пустоте Морвен-хаусу, непроизвольно притрагиваясь к вещам, хранившим прикосновение его рук, теребила на пальце ничего уже не означающее обручальное кольцо, вышла на навесную террасу, подолгу глядя вниз, на освещенные аллеи Риджент-парка. Под косым мартовским дождем статуи казались бесприютными сиротами…

    Прерывая меланхолические раздумья, за спиной леди Морвен вежливо кашлянул Лоусон.

    — Мадам, на проводе мистер Гейл Блитс. Возьмете трубочку?

    — Скажите, что меня нет, и узнайте, что ему надо.

    Самый богатый человек планеты просил выделить ему полчаса на следующей неделе.

    Через день после звонка Блитса последовал звонок от Уильяма Петти.

    Тот просил об аудиенции для себя и Макмиллана в любое удобное для ее светлости время.

    Пауки в банке зашевелились…

    По установленным в Ордене специальным правилам все переговоры, касающиеся Ордена, могли вестись только в специально проверенных местах. Именно поэтому за двести лет своего существования иллюминаты не допустили ни одной существенной утечки информации. Кабинет лорда в его лондонском Морвен-хаусе входил в список тех мест, где переговоры могли вестись открытым текстом без каких-либо опасений быть подслушанными.

    Татьяна решила принимать Петти и Макмиллана по орденскому протоколу.

    Так было политически правильнее.

    Им надо сразу дать почувствовать, что она, леди Морвен, не просто наследница и правопреемница… Что она — Королева иллюминатов, чей брак с почившим в бозе Королем пять лет назад освящен таинством обряда Великого Ордена… Что она теперь Бетрибс-Тиранозавр, она теперь самка, кладущая яйца, она матка улья… Неужели они, зная все тонкости Орденского Устава, не предполагали тогда, пять лет назад, что лорд не вечен, и что у них рано или поздно могут возникнуть проблемы с формальностями управления Капитулом?

    Или, можно предположить, что это кого-то устраивало?

    Как некогда на российский трон была посажена заведомо недалекая и ожидаемо-управляемая племянница Петра — Елизавета? Но ведь Елизавета и задала им потом жару!

    Тем, кто ожидал, что будут дергать ее за ниточки…

    Татьяна думала, что давить на нее начнут сразу после похорон.

    Но не начали.

    Выжидали.

    Вернее, договаривались между собой, кто именно будет регентствовать…

    И в предстоящей борьбе опереться ей не на кого. Правда, интуиция подсказала, что прежде Петти и Макмиллана следует принять Гейла Блитса. И Петти с Макмилланом будут обязательно информированы о том…



    * * *


    — Леди Морвен, позвольте мне представить вам моего русского друга Вадима Барковского, — сказал Гей л Блитс, жестом руки указывая на высокого блондина в превосходном темно-сером костюме, едва Лоусон пропустил их в кабинет.

    Поднявшись из-за стола, Таня вышла им навстречу…

    Барковский учтиво принял протянутую ею руку, но не склонился, как принято, для поцелуя, а резко поднял к своим губам… «Все-таки русские еще остаются увальнями и медведями», — подумала Татьяна и тут же поймала себя на том, что русские — это, в некотором роде, ее соотечественники.

    — Мы в трауре, господа, поэтому я не приглашаю вас к обеду и принимаю здесь в кабинете, а не в гостиной, извините…

    Гейл Блитс и его русский друг понимающе кивнули.

    — Виски? Шерри? — спросила Татьяна, показывая гостям на диван и два кресла, разделенные журнальным столиком…

    Здесь в огромном, отделанном дубовыми панелями кабинете, лорд устроил как бы две зоны, одна из которых была официально-деловой, другая же носила оттенок некой интимной доверительности.

    Прошли в зону «дружеского взаимопонимания».

    Присели — она на диван, а они в кресла напротив.

    Таня взяла паузу, понимая, что без ее сигнала, что она готова слушать, гости не начнут.

    — Как погода в Москве? — спросила Татьяна. Ее так и подмывало задать этот вопрос по-русски, но она сдержалась.

    — В Москве отличная погода, спасибо, — ответил Барковский со сносным среднеатлантическим произношением.

    — Ну и замечательно, тогда я попрошу вас, дорогой мистер Блитс, изложить суть…

    Гейл Блитс начал с того, что Барковский совсем не из тех замшелых русских динозавров, с которыми невозможно договариваться, а представляет новую плеяду русских, с которыми очень приятно вести дела, он хорошо понимает, какую именно выгоду можно извлечь обеим сторонам в союзе Восток Запад — Запад Восток, когда в сырьевой России начались столь качественные изменения…

    Пропуская мимо ушей переливы Гейловских интродукций, Татьяна тут же сообразила, что в лице Вадима Барковского она видит перед собой тот тип новых русских, что за три доллара мать родную продаст. И тем опаснее этот тип, чем выше он в общественно-политической иерархии России. Мэр уездного городка — будучи таким же негодяем, как и этот Вадим, — что он украдет? Ну, половину достояния уезда или района. Не больше! А этот… а этот… У него в глазах ясно читалось: вы только цену назначьте, а я вам всю страну вагонами и пароходами вывезу!.. Интересно, за каким лешим Гейл притащил с собой этого красавчика?

    И снова, отбрасывая пустословия, ей через три минуты все было ясно…

    — Итак, вашим главным ресурсом, господин Барковский, является то, что в данный момент вы занимаете пост первого помощника вице-премьера правительства России по вопросам финансовой политики, так? — Таня взяла властный, не позволяющий возражения тон. — Отбросив эвфемизмы и называя вещи своими именами, вы просто используете свое положение с целью получения комиссионных и в этом ваш бизнес, так? То есть, вы предлагаете прокрутить спекулятивную операцию, где вы напрямую окажете нам, вкладчикам проекта, преференции, заведомо невыгодные вашей стране, так?

    Барковский покраснел и что-то запыхтел в ответ, но, по-видимому, не ожидая от Татьяны такого оборота, напрочь позабыл английские слова…

    — Но, леди Морвен, господин Барковский представляет определенную группу людей, и наши интересы в сделке тоже весьма интригующие, — вступился Гейл Блитс, — ведь таких быстрых денег, какие предлагает делать господин Барковский на Государственных облигациях Центрального банка России, мы нигде не сделаем! Три доллара за один вложенный доллар в течение года в объемах, соизмеримых с бюджетом такой страны как Россия. И если вы, леди Морвен, сомневаетесь в… — Гейл запнулся, подыскивая необходимое ело во, — сомневаетесь в…

    — Искренности господина Барковского? — с озорным огоньком в глазах переспросила Таня.

    — Да, именно, — кивнул Гейл Блитс, — в искренности господина Барковского, то тогда, если мы откажемся, то на этих ГКО заработаем не мы, а заработают японцы или арабские шейхи, то есть, мы упустим наш шанс…

    — А господин Барковский своего шанса не упустит, так? — спросила Таня.

    — Я вас что-то не понимаю, — сказал Барковский, совладав с собой, — вы, по-моему, тестируете ситуацию на индекс морали, мне так показалось, но мне непонятно, зачем вам это? Я предлагаю верный бизнес, а что касается моего участия в этом бизнесе ресурсом моей компетенции, то…

    — То это называется коррупцией, — отрезала леди Морвен.

    За столом повисла напряженная пауза.

    Гейл Блитс был явно не готов к такому повороту разговора. Его план не срабатывал, что для богатейшего человека планеты было полной неожиданностью. В задачи сегодняшнего визита входило увлечь леди Морвен не только самой беспроигрышной спекуляцией, но и ее инициатором. Отчего бы, в самом деле, эксцентричной тоскующей вдовушке не заинтересоваться славянским красавцем — и не подать свой веский голос в пользу его кандидатуры на вакантное, после лорда Морвена, место в числе двенадцати Магов. Иметь верного сторонника в Капитуле — уже немало, а учитывая, что Вадим мальчик перспективный и правильно мыслящий, со временем вполне возможно заполучить ручного премьер-министра, а то и — чем черт не шутит! — президента России… Похоже, лично господин Барковский нашу леди-королеву не сильно вдохновил. А деньги? Какая позиция скрывается за декларированным ею безжалостным определением преступной сути сделки?

    Но еще больше испугался Барковский.

    Эта Морвен ничем не рискует.

    И если назавтра в газетах появятся материалы о переговорах чиновника Барковского с финансовыми кругами в Лондоне… То ему впору просить политического убежища.

    Ах, как подставил его Гей л Блитс, а ведь говорил, что леди Морвен исключительно деловой человек и очаровательная женщина, советовал присмотреться и на сей предмет…

    Предмет! С такой пираньей в два счета вообще без предмета останешься!

    Выдержав хорошую паузу, Татьяна сочла нужным разрядить ситуацию.

    — Да, господа, мы будем участвовать в этих финансовых операциях. Я просто хотела поставить акценты: кто есть кто в этом бизнесе… Вы меня понимаете?

    Гейл Блитс облегченно вздохнул.

    Барковскому тоже стало гораздо легче дышать.

    — Выпьем за наш бизнес, господа, чтобы эти Гэ-Ке-О принесли нам всем ощутимое удовлетворение, — сказала Таня, поднимая стаканы…

    Когда ее гости были уже почти в дверях, Татьяна окликнула Барковского:

    — Один момент, господин первый помощник вице-премьера правительства, я хочу вам кое-что прочитать из моего русского урока… Чтобы вы оценили мое произношение…

    Татьяна взяла наобум первую попавшуюся книжку из тех, что лежали у Морвена на столе, открыла ее и, сделав вид, что по складам читает по-русски, сказала:

    — Хоть зцы в класа, фсо пожья роса…

    Таня улыбнулась невинно-детской улыбкой и уже по-английски спросила:

    — Ну как, господин Барковский, как мой русский язык?


    * * *

    Павел Розен

    Ред-Рок, Аризона

    Март 1996


    Как там было у поэта Маяковского? Поехал на десять тысяч верст вперед, а приехал на десять лет назад?.. А вот у Павла получилось даже не на десять, на все тридцать, а то и пятьдесят. То ли послевоенная бериевская шарашка, то ли закрытый военно-промышленный городок конца шестидесятых. Плюс комфорт, конечно, но, не в обиду гостеприимным хозяевам будь сказано, комфорт — дело относительное. Разве в «Круге первом» у Солженицына не радовались зэки хлебушку с маслом, белым простыням, книгам? Разве сам Павел, еще школьником увязавшись в геофизическую экспедицию, после двухмесячной вахты в дикой, непролазной тайге не радовался горячему душу и пирогам с палтусом в рабочей столовке такого вот секретного городка с номером вместо названия?

    А вспомнить, как он сам кайфовал здесь первые два дня, после тюремных-то порядков и харчей?

    Пирогов с палтусом здесь, правда, не подавали. Зато было многое другое. Блиставший, несмотря на компактность, широким ассортиментом качественных товаров, магазинчик, где не брали денег, а только делали какие-то пометки в компьютере. Ресторанчик со шведским столом на завтрак и ланч и с многонациональным меню на обед. Спутниковое телевидение с каналами на любой вкус — от «Ти-Эн-Ти» с голливудской классикой до «Блумбергс» с новейшими биржевыми сводками. Даже «НТВ-Плюс» с российскими предвыборными страстями.

    Но судьбы родины и перспективы коммунистического реванша Павла не особенно волновали, не тосковал он и по пирогам с палтусом. Даже по свободе, понимаемой в смысле свободы перемещений и выбора занятий, не тосковал.

    Но мальчишки, Нютка, Таня… Таня, Таня! Как же ему было тяжело врать ей там, на свидании в тюрьме. Как же тяжело было глядеть в ее полные горя и отчаяния глаза!

    И Павел весь, с головой, уходил в работу…



    * * *


    Глядя на то, как Эдди Бронштейн картинно вертит перед своим носом сжимаемый двумя холеными, с наманикюренными ноготками, пальцами шарик импактита, Павел вспомнил старинный научный анекдот, бытовавший на ленинградском геофаке в конце шестидесятых. Даже и не анекдот, а самую настоящую быль, потому как в «Известиях» случаю тому был посвящен целый подвал фельетона, который горячо обсуждался потом и дома, и в институте.

    В фельетоне талантливый автор живописал, как некий ученый картинно, как теперь Эдди Бронштейн, вертел перед носами изумленной научной публики неким металлическим предметом. Суть фельетона состояла в том, что один проходимец, проживавший в Харькове, приехал в гости к своему родному брату в Киев погостить. А был киевский брат ни больше — ни меньше, как доктором физико-математических наук. Харьковский же родственничек по профессии был сварщиком. Но случилось так, что брату-сварщику в доме брата-доктора наук попались на глаза небрежно оставленные на столе дипломы и удостоверения. Братец-сварщик, не долго думая, взял да и слямзил у ученого братца корочки доктора наук, мол, вряд ли братец сразу хватится… А в Харькове родном братец-сварщик наткнулся в вечерней газете на объявление: дескать, харьковский физический НИИ объявляет конкурс на замещение вакантной должности заведующего лабораторией экспериментальной физики, где как раз и требуется ученая степень доктора наук. Не долго думая — подал сварщик документы на конкурс. И что же? Приняли его на работу заведующим лабораторией! И более того, через год назначили заместителем директора НИИ по науке…

    А дальше в фельетоне образно описывалось, как неким сомневающимся особам, которые пытались выведать у братца-сварщика, в чем же суть его научных заслуг и достижений, он показывал сваренную им железную коробочку с дырочкой и назидательно говорил, вертя ею перед изумленными учеными носами: это, дорогие коллеги, ни что иное, как память… Я, мол, занимаюсь секретными исследованиями в области памяти… А был тогда на Украине шестьдесят второй год. И не было тогда американских персональных компьютеров не только на Украине, но и в самой Америке. Поэтому глядели украинские ученые на коробочку с дырочкой, вздыхали и разбредались по лабораториям. А научный их руководитель, по утрам обходя экспериментальные стенды с приборами, заботливо спрашивал подчиненных: работаете? И когда коллеги отвечали, работаем, мол, он им по-отечески давал совет — работайте-работайте, ученье и труд все перетрут…

    И так руководил сварщик учеными в своем НИИ целых шесть лет, покуда не попался из-за жадности своей. Решил по совместительству еще и в Харьковский университет устроиться — физику преподавать… Там в отделе кадров его и разоблачили…

    И вот, глядя на Эдди Бронштейна, как тот вертит перед носом железоникелевым шариком, повторяя в задумчивости, что это идеальный природный гироскоп, Павел и припомнил фельетон в «Известиях», что мама с папой так горячо обсуждали в те времена, когда они с Елкой еще были совсем маленькими.

    Павел даже удивился, с чего это вдруг вспомнился ему старинный фельетон. Исследовательский Центр Ред-Рок имел мало сходства с советским провинциальным НИИ, да и Эдди Бронштейн, обладатель высшей и редкой для Америки ученой степени «ди-эс-си», не очень смахивал на сварщика…

    Эдди Бронштейн был здесь главным по науке и непосредственным руководителем Павла. Именно он поставил перед Павлом научную задачу.

    Задача формулировалась кратко: вот есть природный феномен идеального гироскопа, и мы теперь желаем получить технологию промышленного их производства. Иными словами — вот в руках у Эдди Бронштейна шарик, полученный в результате падения на землю железного метеорита. Таков исходный посыл. В результате же мы желаем наладить промышленное производство этих чрезвычайно редких звездных брызг. На вопрос: как это сделать? — должен ответить доктор Павел Розен. И ему для этого откроют щедрое финансирование, предоставят самых квалифицированных помощников, дадут дорогие и новейшие приборы и оборудование.

    Павел Розен, единственный в мире специалист, который ближе всех подобрался к разгадке феномена астроблем или «звездных ран» — новых геологических образований, возникших на месте падения метеоритов. Все ясно и понятно: есть задача, есть средства, есть человек. Непонятно только — как они выловили в человеческом океане именно его? Когда? На каком этапе его жизни? И как подвели к тому, что он оказался здесь в Ред-Рок?

    Как им удалось узнать, что именно он, Павел Розен, не имеющий, согласно документам, специального образования и лишь стараниями профессора Вилаи получивший в университете Колорадо степень доктора honoris causa, — является пионером в разработках и изучении импактитов? Такой термин для обозначения по род, образовавшихся в результате метеоритного удара, он придумал двадцать лет назад, после памирской экспедиции, едва не стоившей ему жизни. Именно таковыми младший научный сотрудник Павел Дмитриевич Чернов посчитал открытые им тогда чудо-алмазы, связывая их уникальные свойства с особенностями генезиса. За что и подвергся критике академика Изергина. «Не увлекайтесь, юноша, — сказал Андрей Викторович. — Это всего лишь гипотеза на грани научной фантастики. А вот лабораторно подтвержденная сверхпроводимость — уже не гипотеза, а факт. На нем и сосредоточьтесь»…

    По совету академика Павел исключил тогда из диссертации не очень доказательную главу об импактитах, решив отложить эту проблему на потом. А потом оказалось не до того… И лишь совсем недавно Павел вновь вернулся к заброшенной теме. Анализировал литературу, делал выписки, просчитывал, прикидывал, кое-какие выводы и гипотезы вносил в компьютер. Обсуждал тему только со стариком Джорджем Вилаи и один раз — с четой ученых Кайфов — Аланной и Шуркой…

    А потом… Потом внезапно разорился «Информед». Кому это было надо? И разве не вытекало из тех документов, которые он подсмотрел в ноутбуке Изи Гольдмана, что хищная щука «Блю Спирит», за спиной которой маячила еще более хищная акула «Свитчкрафт», намеренно проглотила маленького карасика «Информед»?

    А для чего? А не для того ли, чтобы, в конце концов, Паша Розен попал именно сюда в Ред-Рок заниматься именно тем, чем теперь занимается?

    В том, что его жизнь в последние месяцы представляет собой цепь чьих то манипуляций, Павел не сомневался. Ему еще при аресте через адвокатов Саймонов дали однозначно понять, что уголовное дело против него специально сфабриковано, но ради сохранения жизней Тани и детей от него требуется подчиниться воле судьбы и принять условия игры, которые диктовал закулисный режиссер.

    И он принял эти условия, признавшись в несовершенных преступлениях не только в суде, но и жене… Татьяне…

    Тогда, лежа на жесткой койке в камере предварительного следственного изолятора, Павел думал, что его злоключения — результат того, что он стал свидетелем тайны фирмы «Блю Спирит», заглянув в ноутбук Изи Гольдмана… Его, Павла, упрятали в тюрьму как опасного свидетеля… И припугнули здоровьем жены и детей, чтобы не рыпался и не болтал… Как того парня, про которого в дешевых шпионских детективах говорилось: он слишком много знал….

    Но теперь, когда ни с того ни с сего он угодил в Центр Ред-Рок и занимается исследованиями, о которых так давно мечтал?..

    «Стоп-стоп, — думал Павел, — а не паранойя ли это? Не приступ ли больного эгоцентризма? «

    Нет — не паранойя!

    Таких совпадений в жизни не бывает.

    Тогда возникает другой вопрос — зачем и кому это надо? И почему избран путь провокаций, подставок? Кто на сей раз взял на себя право ломать жизнь ему и его близким? На кого он, в конечном счете, теперь работает?..

    Работать, между прочим, можно по-всякому. И не случайно, ох, не случайно, вспомнился ему фельетон в «Известиях». Хороший специалист, пускай и сварщик, удачно сварив однажды коробочку с дырочкой, сможет обвести потом вокруг пальца не только харьковский НИИ, но и кое-кого покруче. Хоть бы даже и ребят из Ред-Рок…

    Интересно — администрация не стала возражать против того, чтобы Павел общался с семьей. И стоило Павлу обронить в разговоре с Эдди, что помимо новых барокамер и электронной пушки надо бы было создать и моральные предпосылки успеха, то бишь простимулировать его, Павла, послаблением режима, как его вызвали к главному шефу в знаменитый кабинет с океанским аквариумом.

    — Вам разрешают общение с близкими по Интернет-связи, — сказал босс, — вы сможете раз в неделю по полчаса говорить в режиме реального времени со своей семьей, видеть свою семью на экране монитора, и они будут видеть вас. За собой мы оставляем только право кнопочной цензуры, если вы нарушите правила, и станете говорить о недозволенных вещах, о том, чем занимаетесь по работе, где географически находитесь, — тогда мы прервем ваш разговор…

    Павел был почти счастлив. Он увидит Таню и детей!

    Таня…Танечка…

    Первый сеанс связи оказался, однако, совсем не таким, как он ожидал. Вместо Тани и мальчишек на экране монитора он увидел Лизавету. Она сидела в незнакомом интерьере какой-то гостиной, на ней была черная шелковая блузка… Но это несомненно была Лизавета, Танечкина сестра.

    — Привет, Павел, как ты живешь?

    — Привет, живу хорошо, а где Таня, где мальчики?

    Лизавета ответила, что Таня в курсе, что из Министерства юстиции звонили еще позавчера и сказали, что теперь с Павлом можно будет общаться по видео раз в неделю, но Таня как бы не совсем готова к этому, по известным Павлу причинам… И после этих слов Лизавета взяла долгую паузу. Потом она скороговоркой рассказала, что Таня теперь, как и раньше, много времени уделяет детям, и что в настоящий момент они все вместе поехали в аквапарк и дельфинарий. Лизавета пообещала рассказывать Павлу обо всем, что его интересует, и, кроме того, она будет уговаривать Татьяну, чтобы та сменила гнев на милость.

    Они немного поболтали о разных пустяках, вроде еды, здоровья и спортивного образа жизни, и потом попрощались друг с дружкой до следующей связи.

    Павел был слегка расстроен. Но Лизавета вселила в него надежду. Она как старшая сестра вразумит Таню. Она ее уговорит.

    Таня обязательно оттает. Он же знает ее сердце!


    * * *

    Хэмфри Ли Берч

    Штаб-квартира ФБР, Вашингтон, округ Колумбия

    Март 1996


    Хэмфри Ли Берч был не из числа тех рефлексирующих интеллектуалов, что всегда находятся в плену созданной ими самими сложной системы ограничивающих движение фишек и флажков. Он не любил формальностей, и поэтому, едва получив назначение, буквально на следующий день занял кабинет директора ФБР, не по трудившись выждать паузу приличия, покуда его предшественник совершит формальности прощания с кабинетом и заберет все свои silly little things — портреты внуков с рабочего стола и старые любовные письма из личного сейфа…

    Впрочем, Хэмфри Ли Берч знал, что в кабинете у его предшественника никогда и не было ничего из личной жизни… Такова их работа, она по сути своей не подпускает к себе людей сентиментальных, справедливо полагая такое качество характера признаком слабости.

    Правда, сам Хэмфри Ли, едва въехав в новые рабочие апартаменты, перетащил-таки из дома увеличенную фотографию, на которой ему, юному выпускнику Гарварда Хэмфри Ли Берчу, пожимает руку сам старина Гувер. Берч не однажды удостаивался чести стоять рядом с великими людьми Америки, но в кабинет он велел повесить именно это фото. Хэмфри Берч и Эдгар Гувер. Пусть пораскинут мозгами, пусть поразмышляют его недоброжелатели и те замшелые ленивцы, что окопались в отделах, какую политику он будет проводить, получив под свое начало самую сильную изо всех силовых структур мира…

    Демонстрируя полное небрежение антуражем, Берч не давал распоряжения менять мебель и сидел в привычных для Гребински и Макгвайера декорациях.

    — Мебель в кабинете прежняя, новые только шеф и его фотка с Гувером, — шепнул Гребински на ухо своему коллеге, когда выйдя из лифта на двенадцатом этаже, они шли по бесконечно длинному коридору.

    В кабинете же ни Гребински, ни Макгвайер таких вольностей позволить себе уже не могли.

    — Я хочу дать вам послушать две магнитных записи, господа, — начал Берч, подчеркнуто избегая формальных рукопожатий…

    Гребински и Макгвайер изобразили на лицах готовность обратиться в слух.

    — Первая сделана несколько дней назад, мужской голос принадлежит известному вам лицу, владельцу корпорации «Свитчкрафт», мистеру Гейлу Блитсу, а женский — Дарлин Морвен, вдове также известного вам англичанина, лорда Эндрю Морвена…

    Берч нажал кнопку магнитофона.

    — Вы помните роман Марио Пьюзо «Крестный отец»? — спросил мужской голос.

    — Конечно, и роман, и превосходный фильм с Марлоном Брандо, — ответил голос женский.

    — Так вот, там в самом начале романа в семейном бизнесе клана Корлеоне означился конфликт, старые члены семьи, включая самого дона, считали целесообразным продолжать строить бизнес на трех прежних китах — на крышевании профсоюзов, азартных игр и проституции. Но молодые силы в семье видели будущее за быстрыми деньгами наркотиков. И эти разные видения будущего породили кровавую интригу…

    — И вы полагаете, что у нас в Ордене нынче складывается похожая ситуация?

    — У вас превосходные чутье и интуиция.

    — Это одно и то же.

    — Тем не менее, надеюсь, у нас здесь никто не хочет такого же развития событий, как в романе?

    — Вы угрожаете или констатируете?

    — Из двух названных мотивов — безусловно второй… Мне по сути моей профессии полагается функционировать по цепочке: анализ — детерминация — констатация…

    — Разве ваши миллиарды и первая позиция в списке Форбса — это деньги за работу врача-диагноста?

    — Разумеется, не только! Я не закончил цепочку. Как и в любой науке — а я все же полагаю себя прежде всего именно ученым, а потом бизнесменом, — полная цепочка, выражающая задачи моей деятельности выглядит таким образом: анализ — детерминация — и… и постановка, обращение явления или ситуации себе в утилитарную пользу.

    — Да, эта достаточно циничная парадигма современной науки в обществе мне знакома, но вернемся к вашим баранам, вы говорили о ситуации в Ордене и аналогиях с Марио Пьюзо.

    — Да, в Ордене тоже есть два явных течения, это представители традиционного воззрения на мировые процессы и проблемы, где деньги олицетворяются исключительно нефтью…

    — Петти, Хаммонд и Макмиллан?

    — Да, Петти, Хаммонд и Макмиллан…По их мнению, весь механизм управления миром сводится к вульгарной схеме: ОПЕК — лондонская нефтяная биржа — наши авианосцы в Персидском заливе… Они привыкли так управлять все пятьдесят последних лет и хотят рулить миром еще лет сто…

    — Но схема продолжает исправно работать!

    — Да, но прогресс подсказывает возможности более быстрых денег и, что немаловажно, при наименьших накладных расходах, включающих содержание армады авианосцев и братание со средневековыми персидскими феодалами…

    — И носитель этого прогресса вы?!

    — И я…

    — Расскажите подробнее, тут ведь и ваш этот русский Барковский?

    — Он только малая часть… Весь фокус в том, что мировая экономика — настолько сложная и нестабильная математическая конструкция, что ее гораздо легче выводить из состояния равновесия, чем уравновешивать. И что самое главное, явления дестабилизации могут даваться меньшей затратой средств, чем усилия по приведению в равновесный порядок той же схемы с ОПЕК и ценами на нефть на лондонской бирже…

    — То есть можно делать быстрые деньги на неких искусственно создаваемых потрясениях экономики? Это и есть ваш «бизнес со скоростью мысли»?

    — Именно! И мы готовы вести его в рамках деятельности Ордена с вашей, разумеется, поддержкой…

    — Барковский? Но мы уже договорились.

    — Не только Барковский. Занимаясь математикой применительно к экономическим моделям, мы разработали эффективную систему провоцирования, создания нестабильных состояний систем с видимым устойчивым равновесием. У нас даже объявился юный гений, которого мы успели перехватить, пока он не заявился на Нобелевскую премию. Мы буквально его за фалду стокгольмского фрака изловили и тут же засекретили его работы под семь печатей синей бороды, дав ему в пять раз больше денег, нежели бы он получил в Нобелевском комитете…

    — И этот парень работает на вас?

    — На нас, если лично вы этого захотите.

    — А почему вы решили поделиться таким сокровищем и не снять сливки в одиночку?

    — Да если бы снимать сливки пришлось с какой-нибудь Венесуэлы или Гондураса, тогда — признаюсь, дабы не показаться неискренним — делиться бы не стал…

    — Что? Неужто будем разорять весь мир?

    — Пока не весь.

    — Одну шестую часть суши? Россию с Барковским?

    — Да нет же, Россия большая, но не столь денежная, ее мы тоже почешем… Но у нас есть реально готовые модели тряхнуть юго-восток: Малайзия, Сингапур, Южная Корея. Плюс Латинскую Америку — Аргентину, Венесуэлу… Пока…

    — Что вам нужно от меня?

    — Формально утвердить наш план на заседании Капитула…

    — И тем вы застрахуетесь на случай разоблачений в искусственном разорении экономик целых регионов?

    — Да, мне нужно прикрытие Ордена, и за это я готов делиться…

    — С Орденом?

    — И лично с вами… Отдельной строкой.

    — А вы даете себе отчет в том, какому риску я подвергнусь, лоббируя в Капитуле ваш проект?

    — Да, и более того…

    — Что?

    — Я связываю гибель вашего супруга…

    — С…

    — Да…

    Здесь запись оборвалась… Берч поглядел на подчиненных.

    — Что скажете, господа?

    И господа ответили долгим молчанием.

    Берч понимал, что глупо ожидать от Гребински и Макгвайера каких-либо смелых высказываний по поводу услышанного. Особо важными расследованиями занимался Девятый отдел, и вся информация, которая крутилась в нем, имела статус не только особой государственной значимости, но и строжайшей секретности. Отделы не могли обмениваться подобной информацией без разрешения директора ФБР. И теперь, если директор знакомил их, начальников других отделов, с информацией из чрева Девятого отдела, и при том сам начальник Девятого отдела в беседе участия не принимал — такие обстоятельства наводили на мысли, что либо будут сливать начальника отдела, либо будут сливать сам отдел. А если так? То кого назначат? Или с каким отделом сольют «девятку»?

    Приглашенные были в явном замешательстве.

    Но Берч и не ждал от Гребински и Макгвайера, что они тут же примутся делиться с ним ассоциативным рядом своих соображений… И покуда невидимые бури проносились по нейронным цепочкам надкорковых областей их мозгов, Берч поставил новую кассету…

    — Первый голос принадлежит известному вам политику, а второй — покойному лорду Морвену. Запись архивная, старенькая, но небезынтересная…

    Берч нажал на кнопку.

    — Ваши гребаные доктора в своих лабораториях полностью провалились с программой СПИДа… — сказал первый голос.

    — Мы признаем неудачу, — отвечал второй.

    — Вы обещали, что передохнут все цветные, что вирус будет работать строго избирательно, а где же его гребаная избирательность? Мрут вполне белые люди…

    — Да, наших ученых постигла неудача, но мы работаем над совершенно новым вирусом, поражающим иммунную систему и дыхательные пути, и на этот раз яйцеголовые обещают полный успех, болезнь будет поражать исключительно желтых и узкоглазых.

    — А сами-то не боитесь? Ведь внешне вы тоже ох как похожи на япошку!

    — Нет, сэр, я не японец, с моими генами все чисто… На этот раз мы запустим вирус в самый густонаселенный регион.

    — И как скоро будут результаты?

    — Нашим лабораториям потребуется минимум пять лет.

    — Пять лет! Я не доживу!

    Берн остановил запись и не без лукавинки, что было нарушением неписаной этики в ФБР, где любая эмоциональность, мягко говоря, не поощрялась, поглядел сперва на Гребински, а потом на Макгвайера…

    — Ну? Что скажете?

    Первым нарушил молчание степенный Макгвайер:

    — А в подлинности записей…

    — Можно не сомневаться, — отрезал Берч.

    — Я скажу вам, босс, если это не школьное испытание на сообразительность, которому новый начальник подвергает своих подчиненных, я вам скажу, — как бы нехотя начал Макгвайер, — если это не подделка, не фэйк, как вы нам ручаетесь, тогда мне понятна причина, почему и, главное, кто — угрохал лорда Морвена…

    Берч, заворожено сунув палец в открытый рот, что говорило о крайней степени внимания, поочередно поглядел на Гребински и на Макгвайера — ну, ну!

    — С лордом пытались договариваться так же, как после его убийства пытаются договориться с его вдовушкой… О чем? О том, чтобы пресловутый Орден одобрил новые технологические идеи управления, так живо представленные в первом из прослушанных нами разговоров, и я уверен, что намек на несговорчивость дона Корлеоне — прямой намек на схожесть ситуации с покойным ныне лордом Морвеном…

    — Вы считаете, что его убили за несговорчивость, в надежде, что сговорятся с его наследницей? — переспросил Берч.

    — Именно, — кивнул Макгвайер.

    — А вы, Гребински, как думаете? — Берч поглядел на главного аналитика ФБР.

    — Я должен согласиться с коллегой Макгвайером, — ответил Гребински.

    — Возможно, возможно… — Берч задумчиво постучал пальцами по крышке магнитофона. — Надеюсь, джентльмены, теперь у вас не осталось никаких сомнений, что трагическая гибель лорда Эндрю Морвена наступила исключительно вследствие несчастного случая, вызванного техническими неполадками. Уголовное расследование прекращено за отсутствием состава преступления… До лучших времен.

    Берч многозначительно посмотрел на подчиненных. Те, не сговариваясь, грустно кивнули.

    — Вы свободны, джентльмены…


    * * *

    Леонид Рафалович — Колин Фитцсиммонс

    Сет-Иль, Канада — Лос-Анджелес, Калифорния

    Март 1996


    От Монреаля до Сет-Иль они летели самым экзотическим способом — летающей лодкой «Каталина», какие стояли на вооружении Канадской береговой охраны еще в годы Второй мировой. Пилоты держали курс над долиной реки Святого Лаврентия, но когда, спрямляя путь, перелетали через подступившие к долине заснеженные вершины, старушку «Каталину» начинало сильно трясти. Самолет словно проваливался вниз, и оба мо тора, взревев в отчаянном порыве, старались вернуть «Каталине» потерянную высоту, а Боб Диверс, агент Колина Фитцсиммонса по связям с ВМФ, искоса и с усмешкой поглядывал на Леню Рафаловича. Не тошнит ли того. Не страшно ли ему — этому русскому… Но Леня переносил полет превосходно.

    — Когда я служил на Северном флоте, мы в шторм высаживались с вертолета на раскачивающуюся палубу аварийной лодки, — кричал Леня в ухо Бобу Диверсу, стараясь перекричать натужный рев моторов, — такая болтанка для меня не впервой…

    — Да, я понимаю, — кивал в ответ Диверс, тут же сменив насмешливое выражение миной уважения к былым заслугам своего визави, — а что за случай был?

    — На аварийной подлодке был пожар, и все электромеханики — кто погиб, кто сильные ожоги получил, а лодку надо было довести до базы своим ходом. Вот меня как командира боевой части электромехаников из сменного экипажа с двумя мичманами и отправили на лодку вертолетом, и этот же борт обратным рейсом раненых с лодки забрал…

    — Понимаю, — кивнул Боб Диверс, — понимаю, серьезное дело высадиться с вертолета на узкую палубу.

    — Да еще при хорошенькой качке и сильнейшем ветре, — добавил Леонид…

    Бывшие военные моряки — канадец Боб Диверс и россиянин Леня Рафалович — погрузились в многозначительное молчание, полное солидарной памяти о трудном моряцком долге.

    Наконец, преодолев еще один заснеженный хребет, по склонам покрытый щетиной островерхих елей канадской тайги, «Каталина» вырвалась на простор Залива Святого Лаврентия.

    — Ну, теперь сорок минут полета, и мы в Сет-Иль, — сказал Диверс, предлагая Леониду глотнуть из своей карманной фляжечки.

    Леонида не покоробила простота, с какой Боб сразу переходил на столь короткие отношения — глотать виски из одного горлышка у моряков всего мира в порядке вещей.

    — Чирс!

    — Чирз, камрад!

    Сет-Иль открылся внезапно.

    Они вынырнули из низкой облачности и, накренившись на крыло, затяжным виражом прошлись над огороженной искусственным волноломом бухтой…

    Десятки маленьких судов — скорее всего — рыболовецких шхун, ютились в одном углу бухты, в то время как в другой, северной оконечности акватории, цепкий глаз бывшего военного моряка сразу отметил несколько боевых кораблей Канадской береговой охраны… Эсминец, тральщик и четыре больших катера…

    «Каталина» спрямила свой полет и, присев на хвост, зацепила реданом верхушку волны… Два-три легких подпрыгивания, и вот они уже подруливают к пирсу, возле которого притулились две таких же «Каталины».

    — Добро пожаловать в Сет-Иль, бьянвеню, ну сомм ариве! — крикнул пилот, высунувшись из кабины.

    — Вот и наша съемочная площадка, — сказал Диверс, когда бортмеханик открыл бортовой люк, и сырой свежестью океана пахнуло в тесноватом салоне Каталины.



    * * *


    Первыми вопросами Диверса были: насколько городок Сет-Иль похож на военные городки вроде Североморска, Видяево или Северодвинска? И какие места в Сет-Иль можно при минимуме декораций превратить в матросские казармы и офицерские городки советского военно-морского образца?

    — Ну как. похоже? — все спрашивал и спрашивал Боб Диверс, заглядывая в лицо Лени, покуда их джип объезжал окрестности базы Береговой охраны…

    — Придется вам повозиться, — отвечал Леня в раздумье, — пейзаж-то вроде похож, даже очень похож, такие же, как на Кольском, сопки. Такое же море, скалы… А вот с бытом, с городскими застройками — тут беда. Тут просто засада, брат!

    — А что такое? — озабоченно спрашивал Диверс

    — А то что у вас все благоустроено и чисто, а там, ты бы видал — все как на помойке. У вас даже на самой последней мусорной свалке чище и благоустроеннее, чем там в офицерских городках…

    Однако гораздо более, чем превращение Сет-Иль в Видяево, Диверса волновала главная проблема, ради которой Колин Фитцсиммонс и платил ему, Бобу Диверсу, деньги, как агенту по связям с ВМФ. У Колина с Бобом не было настоящего русского ракетного крейсера. Лепить же компьютеризированный макет корабля, как сделал Камерон в своем «Титанике», Колин не хотел. Колин хотел именно корабль в металле, корабль на ходу, на котором можно бы было снимать и в открытом море…

    На следующий день после прибытия в Сет-Иль Диверс повез Леонида в Пети-Рошель, где у канадцев была база утилизации старых кораблей. Ехать было недалеко, около семидесяти миль по отличной дороге. Боб тихонько подсвистывал и подмурлыкивал кантри-музыке, на которую был настроен его приемник, а Леня спал на заднем сиденье, еще не адаптировавшись к разнице во времени, переживая так называемый джет-лэг.

    В Пети-Рошели смотреть было нечего. Вполне сносные эсминцы «Фэймос» и «Смарт», стоявшие на бочках и ожидавшие, покуда их порежут на переплавку, были эсминцами, но никак не ракетными крейсерами, и даже если составить их в подобие некого катамарана, или, отрезав у одного нос, а у другого корму, соединить их по длине… Ничего путного и годного для съемок фильма про советский крейсер из этого все равно бы не вышло. Что же касалось древнего, как кощеева смерть, артиллерийского крейсера Ее Величества «Дублин», то он был в таком состоянии, что Фитцсиммонсу было бы дешевле заложить на вервях новый крейсер…

    Зря съездили… А может и не зря!

    Потому что по обратной дороге, когда, снова сославшись на джет-лэг, чтобы не слушать бесконечную болтовню Боба Диверса, Леня улегся на заднем сиденье, ему в голову сперва робко, а потом все сильнее и сильнее стала биться мысль.

    А не продать ли Колину Фитцсиммонсу реальный ракетный крейсер? Сколько их сейчас идет под автоген? Причем даже не под российский автоген! А под китайский, индийский, корейский, филиппинский!

    Наши адмиралы распродают все корабли постройки шестидесятых-семидесятых годов, и уже подбираются к проектам восьмидесятых. Распродали в Индию и в Китай авианосцы для самолетов вертикального взлета, такие как «Киев», «Москва», «Тбилиси»… И причем, как распродали-то!

    Леня следил за этими делишками флотского начальства — очень ревниво следил!

    Продали-то как металлолом, а китайцы купленный авианосец резать не стали, а перевооружили, переоборудовали и в строй поставили! А с адмиралов — как с гуся вода, Васька слушает — да ест… Чего там говорить, сколько России убытка с таких сделок, когда по цене металлолома жадные до взяток адмиралы продают потенциальному противнику хорошие корабли.

    Ну да ладно, на все это ему, Ленечке, наплевать! Ему теперь свой табаш поиметь хочется! Свой гешефт надо бы теперь соорудить, пользуясь атмосферой новых российско-американских отношений. Да потом и Колина Фитцсиммонса в России все так любят, что под его проект в Минобороны и Кремль с Байконуром в придачу подпишут-продадут. Впрочем, Байконур он вроде как и не российский теперь…

    Но все равно! Это идея!

    Надо переговорить с Колином и срочно назад — в Питер, а потом в Мурманск и втюхать им настоящий большой пароход! Вот это и будет его самый главный по жизни гешефт, когда и детям и внукам останется….

    Намерения увидеться у них — и у Лени, и у самого Колина — совпадали.

    Во время состоявшегося вечером того же дня телефонного разговора Колин пожелал срочно видеть Леонида у себя в Голливуде. Там уже во всю велись павильонные съемки, и Леня был нужен Колину как консультант.

    Ленечкиному джет-лэгу предстояло усугубиться еще на четыре часа поясного времени. Он теперь летел в Лос-Анджелес.



    * * *


    Ничто так не забавляет российский организм, как хорошая смехопанорама!

    Когда Леня как-то томился в Мурманске бездельем, а это было за год до увольнения в запас… Он тогда еще был выведен за штат и сидел на берегу без должности, получая денежное довольствие только в виде оклада «за звездочки»… Скучно сидеть за штатом. Вроде как и не на службе, а каждый день надо являться в штаб дивизии. А там тебя, как бездельника, всегда куда-нибудь да засунут, то начальником патруля, а то и хуже — помощником дежурного по комендатуре…

    Но в те дни, когда его не ставили в бесконечные наряды, он, маясь от мучительного безделья, принялся много читать. Именно тогда попалась ему в руки книжонка профессора математики, замахнувшегося на секрет той технологии, что превращает простые несмешные истории в смешные. Та книжка так и называлась — «Технология смеха»…

    Оказывается, применяя несколько определенных правил к любому самому безобидному тексту или картинке, можно было превратить текст в анекдот, а картинку — в полную укатайку! Примени к предмету правило несовместимости — и получишь смешной оксюморон… Или примени правило несовместимости несогласованных времен… И сразу твои слушатели или читатели начнут биться в истерике безудержного хохота…

    Об этом с грустью думал Леня, когда помощник Колина Эрон показывал ему декорации в павильонах, где снимались сцены их будущего фильма…

    — У нас что, разве комедия? Или пародия? — спрашивал Леня своего гида.

    — А что? — с невинным видом переспрашивал Эрон.

    — А то, что в ресторане, который посещают советские моряки, никогда не висело портретов Ленина и Маркса… Там скорее картины Шишкина висели, типа мишек в сосновом лесу, но никак не Маркс с Энгельсом! И потом, во что у вас одеты офицеры? — продолжал возмущаться Леня, рассматривая пачку фотографий предыдущих кинопроб. — У вас у каждого офицера на кителе значок командира подводной лодки, и у лейтенанта, и у капитана второго ранга, и даже у мичмана. Они у вас все командиры лодок? А серебряную лодочку над академическим значком мог носить только командир, а самое маленькое воинское звание у командира подлодки, если это не ядерный ракетоносец, а дизелюка — кап-лей… Но никак не мичман и не лейтенант!

    Леня недовольно пыхтел, сортируя снимки на две кучки — на «сойдет» и на «полный булшит»…

    Булшита выходило больше.

    — А почему у вас матросы через одного при боевых орденах? Вы кого хотите насмешить? Это в мирное-то время! И почему на фотографиях на мостике один офицер в парадном кителе при кортике и орденах, а другой — в лодочной робе? — Леню аж коробило от такой клюквы… — У нас такую работу называют туфтой, так не пойдет, дорогие мои!

    — Отлично, для этого мы вас и пригласили… Но тут с Леней едва не приключился обморок…

    — А это кто? — спросил он, заикаясь, держа в дрожащих руках снимок красивой женщины в летнем сарафане с накинутым на плечи военно-морским кителем…

    — А это Таня Розен, наша актриса, — просто душно ответил Эрон.

    — Таня? — воскликнул Леонид, — воистину сказано — small world… Мир тесен.

    — Вы ее знали? — спросил Эрон.

    — А где она? Я могу ее видеть? — спросил в свою очередь Леонид.

    — Нет, она сейчас в Майами, — ответил Эрон, — она прилетит на свою сессию съемок на той неделе…

    — Вот те раз! — сказал Леонид, — вот те раз…

    Подчеркивая важность Ленечкиной персоны, на второй вечер Колин пригласил Рафаловича в хороший клубный ресторан.

    — Сегодня мы ужинаем с моим русским другом Леонидом, — сказал Колин метрдотелю, вышедшему к ним навстречу.

    — Тогда, наверное, надо приказать подать водки и икры? — по-своему сострил метрдотель.

    Но они предпочли водке с икрой свежих средиземноморских устриц, омаров, розовых креветок и бутылочку розового вина с берегов Роны урожая самого солнечного из семидесятых.

    — Французы носят с собой специальные календарики, где означены урожайные и неурожайные годы, — сказал Фитцсиммонс, пробуя вино, — а мне таких шпаргалок не надо, я наизусть помню, а еще доверяю вкусу здешнего клубного руководства, оно винный погребок формирует.

    — А на русском флоте, особенно на больших кораблях, был обычай, что в офицерской кают-компании за стол и вино отвечал выборный старший офицер, обычно первый помощник, но в советское время, когда я служил, это уже было только в преданиях.

    — Что, вам не давали к обеду вина? — спросил Колин, участливо посмотрев на Леню.

    — Наоборот, нам, подводникам, в походе вино было строго предписано докторами по регламенту питания, вино давали даже матросам и старшинам, и у них там в матросских кубриках обычай был такой — бутылку красного сухого выдавали на четверых, по сто пятьдесят грамм на человека, но хитрые матросы предпочитали пить вино раз в четыре дня, но сразу бутылку залпом, чтобы запьянеть. Три дня ходишь трезвый, а на четвертый день — косой.

    — И как на это смотрели командиры? — с неподдельным интересом спросил Колин.

    — Нормально смотрели, — ответил Леня, — пережимать на корабле с дисциплиной, матросов заставлять ходить по струнке — ни к чему хорошему никогда не приводило, матросы офицерам, что им на горло наступали, хитро мстили.

    — Расскажи! — попросил Колин. — Я такой случай в сценарий вставлю.

    — А вот был у нас на учебной плавбазе, когда я еще в училище курсантом служил, один старпом, Крысюк по фамилии, в английском аналоге, наверное, звучало бы, как мистер Рэт… Так вот, Крысюк этот ни матросам, ни курсантам продыху никакого не давал, жал с дисциплиной, как легендарный боцман Дзюба на гребных галерах. И вот перед строевым смотром, который должен был командующий принимать, у этого Крысюка из каюты пропал кортик. А без кортика в парадной форме никак нельзя. И мало того что кортик пропал, так Крысюку в каюту подбросили детскую игрушечную алюминиевую сабельку из военторга… А по алюминиевому лезвию гвоздиком наши корабельные остряки нацарапали девиз: «Бодливой корове Бог рогов не дает»… Крысюка потом после этого смотра на берег списали.

    — А кортик-то ему матросы отдали? — спросил Колин.

    — Нет, не отдали, потому как, я думаю, кортик тот на дне Кольского залива покоится, Крысюк с обысками потом все матросские рундучки перетряс-перевернул.

    — Жестокая месть! — согласился Колин.

    Они долго и вкусно ели. Болтали о ни к чему не обязывающей чепухе. И только, когда подали десерт, Леонид коснулся главной темы. Кивнув на бутылку шампанского, торчащую под углом из ведерка со льдом на соседнем столике, он вдруг подмигнул Колину:

    — Тебе это ничего не напоминает?

    Фитцсиммонс включал свое воображение только в интересах дела и просто так не сажал свои творческие аккумуляторы.

    — Что-то традиционно русское? Наверное, купание медведя в проруби, пока он не побелеет? Или это женщина из снега и льда? Как это по-русски?

    — Снегурочка? Нет, Колин. Это как раз ваше, голливудское. Большой пароход погружается под углом в океанскую пучину. Айсберг. Обломки льда…

    — «Титаник»! У тебя цепкий взгляд, Леонид. Неплохой ассоциативный ряд для рекламного ролика камероновского кинохита!

    — Колин, как ты думаешь, сколько «Оскаров» возьмет Камерон со своим компьютерным пароходом?

    Фитцсиммонс поморщился. Леня с деликатностью пресловутого русского медведя наступил ему на больную мозоль.

    — Камерон получит «Оскара» за анимацию мертвого кораблика.

    — А мы с тобой, — с блеском в глазах буквально выкрикнул Леонид, — а мы с тобой можем получить «Оскара» за живой корабль! Тебе только надо купить в России настоящий ракетный крейсер!

    Фитцсиммонс мгновенно сделал собачью стойку на близкую дичь.

    — Так. Говори. Я слушаю.

    — Что тут говорить, Колин? Я помогу тебе с настоящим боевым кораблем. Твой фильм будет без всякой компьютерной рисованной лажи. Реальный крейсер… И мы с тобой сможем еще и заработать на перепродаже, когда ты выжмешь из крейсера все, что захочешь. Ты сможешь отбить вложенные доллары, продав его после съемок. Но для этого нам с тобой нужны деньги….

    — Сколько он может стоить?

    — Поверь мне, Колин, адмиралы в Мурманске стоят гораздо дешевле, чем программисты в Голливуде.

    Компьютер в голове Фитцсиммонса, конечно, не такой мощный, как использованный Джеймсом Камероном для своей знаменитой эпопеи, но достаточный, чтобы просчитать возможные приходы и расходы, заработал здесь и сейчас, прямо за десертом.

    — Это будет один «Оскар»…

    — А что, у тебя, Леонид, есть рецепт получения нескольких «Оскаров»? — Фитцсиммонс улыбался выжидающе.

    — Почему бы и нет, Колин? Как говорят у меня на родине, что тут мелочиться? Ракетный крейсер — такой прорыв, что наверняка ты получишь приз за режиссуру или за техническое исполнение… Не знаю, есть у вас такая номинация? А второй «Оскар» можно получить за лучшую женскую роль…

    — Ты предлагаешь ввести в фильм роль русалки? Неужели в Мурманске есть женщины с рыбьими хвостами?

    Фитцсиммонс смеялся, но ушки навострил.

    — Нет, Колин. Все очень просто. Почему бы тебе не сделать из фильма мелодраму?

    — Мелодраму?

    — Да. Придумать какую-нибудь любовную линию. Чтобы американская средняя зрительница, глядя на аварию ракетного крейсера, плакала…

    — Может быть, может быть…. Я сам об этом думал. А что если ввести любовный треугольник?.. Так. И актриса, кажется, есть подходящая. Русская. Типичная жена русского капитана! В черном мундире с золотыми погонами…

    — Колин, жены морских офицеров не носят мундиров…

    — Да-да. Но это не важно… Отлично! Это будет бомба.. Нет, это будет торпеда в их нарисованный «Титаник»! Как у вас, моряков, там говорят? Сушите весла, господин Камерон! Сушите весла!

    — А что за русская актриса?

    — Известная в России актриса! Таня Розен. Ты слышал про такую?

    — Да, конечно. По моему, ты делаешь прекрасный ход! Осталось добыть деньги.

    — Да! Эта идея с мелодрамой сразу же пришла мне в голову, как только я увидел ее пробы для эпизода…

    Пусть Фитцсиммонс считает идею своей. Леня щедро дарил ему авторство. Идея была совсем в другом. Когда он увидел фотографии Тани, несмотря на грим и голливудский лоск, прочитал в ее глазах тоску покинутой женщины. Леня не мог обмануться! Он ведь любил Таню Ларину когда-то! А старая любовь разве умирает? Разве не горит она лучинкой до последнего дня? А может та другая жизнь, если она, конечно, существует, как раз и зажигается этой лучинкой земной любви? Как знать, Леня, как знать? Но что Тане нужна была его поддержка, это Леня Рафалович знал наверняка. Это он прочитал в ее глазах. А ведь когда он, можно сказать, соединил Татьяну с Павлом, они отказались от его помощи. Ну что ж, Таня, Леня Рафалович поможет тебе сейчас.

    — А какой прекрасный сюжетный ход получается! — несло Фитцсиммонса. — Это будет…

    — Осталось достать деньги, — как заклинатель, повторил Леня.

    — Да-да…

    Правая рука Колина судорожно похлопала по груди, потом спустилась ниже. «Ему часом не дурно?» — мелькнуло в голове Рафаловича. Но Фитцсиммонс наконец нащупал мобильник и, не тратя времени на извинения перед собеседником, набрал какой-то номер.

    — Леди Морвен?.. Добрый день, дорогая леди Морвен! С вами говорит Колин Фитцсиммонс… Узнали?.. Вот я бы узнал обворожительный тембр вашего… Хорошо. Я по важному вопросу. У нас остались незаконченными некоторые общие дела с покойным лордом Морвеном… Речь идет о финансировании нашего кинематографического проекта… Вы готовы встретиться?.. Прекрасно!.. Меня вполне устроит… Всего хорошего. До встречи!

    Фитцсиммонс повернулся к Лене:

    — Все, Леонид. Деньги у нас будут.

    Деньги будут… Я знаю, город будет! Я знаю, саду цвесть! Когда такие люди, как Рафалович, есть!

    — Значит… Значит, я полетел в Мурманск?

    — Значит, ты полетел в Мурманск. А я полетел за деньгами…Как говорится, у вас в армии: по машинам!..

    Леонид Рафалович, случалось, гонялся в своей коммерческой практике за двумя зайцами и даже иногда ловил и того, и другого, но чтобы так подстрелить двух матерых русаков, да еще с одного выстрела!.. Такого в его жизни еще не было… Зайцы!.. «Прочим скомандовал: прыгайте сами! Прыгнули зайцы мои, — ничего!..»


    * * *

    Питер Дубойс

    Дамбартон-Оукс, Вашингтон, округ Колумбия

    Апрель 1996


    Мюнхенский симфонический оркестр играл «Страсти по Иоанну» Иоганна Себастьяна Баха. На дисплее музыкального центра отсчитывались минуты и секунды божественного откровения. 1.19, 1.20… Он каждый раз внутренне собирался, ждал этой секунды, но всякий раз вздрагивал, словно пронзенный невидимой стрелой Мусагета. 1.21… Хорал опять застал его врасплох. Музыка подхватила душу, взвилась с нею под купол невидимого храма, а потом отпустила ее. Душа тихо нисходила в тело, расслабленно развалившееся в кресле.

    Из огромного музыкального наследия, накопленного человечеством, только «Страсти по Иоанну» трогали Питера Дубойса, что называется, до глубины души. Только толстяк Бах, зажав под мышкой кожаную дыню, непостижимым спуртом по флангу преодолел все три рубежа неприступной защиты Питера Дубойса и дошел до линии его души.

    Все остальные раздражители еще в центре поля жестко принимались на бедро и покидали площадку до окончания матча. А матч Питеру надо было довести до победы любой ценой. Даже если бы по центру против него стоял сам Сатана, в черном рогатом шлеме, с козлиной бородкой, торчащей сквозь защитную решетку.

    Победить для Питера — значило добраться по заветным ступенькам служебной лестницы на та кую высоту, с которой маменькины сынки и папенькины любимчики, выращенные в семейных оранжереях достатка и роскоши, казались стай кой шмыгающих в траве леммингов. Чтобы фора, еще до рождения полученная от состоятельных предков в виде банковских счетов, особняков, машин, не помогла им на финише.

    Там, где остальные могли позволить себе по беду по очкам, легкую игру на ринге, Питер шел ва-банк, набычившись, прижав подбородок к груди, пер до конца, пока его противник не ложился на помост. Иначе засудят, отдадут победу. Да и в случае победы ему не стоило ждать аплодисментов, в лучшем случае — равнодушное молчание зала. И никто не выскочит с полотенцем, никто не приложит свинцовую примочку к за текшему глазу, не заткнет ватным тампоном хлещущую из носа кровь.

    Как тогда в детстве, в зале старика Джеки Страйка…

    Спортивный клуб Джеки Страйка ничем не напоминал роскошные залы, где услужливые инструкторы, глядя в рот богатому посетителю, чуть ли не обкладывают его подушками, чтобы уберечь от случайного синяка, хлопают в ладоши и орут «Ты сделал это!» за прыжок через лежащую на полу гимнастическую палку, а через месяц вручают ему черный пояс или золотую перчатку, заверяя, что теперь он непобедим и всемогущ. Джеки Страйк нарочно не делал ремонта в своем боксерском клубе, мрачная обстановка в зале должна была воспитывать в мальчиках бойцовский характер. Никого здесь не хвалили и не поощряли. Остался на ногах, сам ушел с ринга? Приходи послезавтра опять! Поэтому в спортивном клубе Джеки Страйка все до одного были настоящими бойцами. Наверное, даже уборщица, старая негритянка миссис Лу.

    Новичка здесь не любили и не жалели. Если с ним сюсюкаться, он и через год останется новичком. А если он придет во второй раз, то он уже не новичок. Поэтому у старого Джеки Страйка тренировались ребята из бедных кварталов, в основном черные и латинос, кому нужны были крепкие кулаки и стальные нервы, чтобы пробиться в жизни, да просто живым дойти до собственного дома.

    — Что, парень, шел купить своей мамочке кружева на панталоны и зашел по ошибке к нам?

    Такой «спичкой» встретил Джеки Страйк худощавого белобрысого подростка. Новичок вспыхнул, будто облитый бензином.

    — У тебя в семье, наверное, одни бабы, — продолжил старый Джеки психологическую обработку, — краснеешь, как девица. Ладно. Зачем пришел?.. Учиться боксу? А ты знаешь, что здесь бывает очень больно? Может, лучше пойдешь учиться греческому танцу? Там друг друга поддерживают за плечи, чтобы не упасть. А у нас стараются врезать приятелю покрепче, чтобы скорее свалился… Да ты, как я погляжу, сейчас и без удара свалишься? Коленки уже трясутся? Ладно, беги отсюда и никому не рассказывай, что приходил к Джеки Страйку. Что стоишь?.. Не уйдешь? Тогда надевай вот эти перчатки и выходи на ринг. Эй! Юппо! Белобрысый хочет надрать тебе задницу. Проверь-ка, на что сейчас годятся маменькины сынки.

    Питер впервые в жизни надевал боксерские перчатки. Он не ожидал, что они окажутся такими большими — почти с его голову.

    — Слушай меня, белобрысый! Подними перчатки, прикрой подбородок. Бей без замаха! Ну и хватит с тебя советов для первого и последнего боя. Давай! Если что, сразу падай и притворись мертвым. Юппо не питается падалью, лежачих не бьет…

    Темнокожий крепыш по кличке Юппо был типичным «темповиком», но даже если кто-нибудь тогда сказал об этом Питеру, он все равно не понял бы, что это означает. Пока он умел только высоко держать перчатки перед лицом.

    Что ж? А все оказалось не так и страшно. Попробуй, пробей такую защиту, если между двумя разбитыми, распухшими от ударов и пота, перчатками пролезет лишь указка миссис Редл, их строгой школьной географички. Так что, жить можно! За защиту можно быть спокойным, но…

    Но «темповик» Юппо мгновенно сократил дистанцию и провел первую короткую серию ударов. Перчатка Питера, принявшая на себя первый удар, предательски врезалась ему в лицо. Губы мгновенно распухли. И это бы еще ничего, но другой сильный удар пришелся Питеру в правый бок, и мальчик почувствовал, будто в него воткнули осиновый кол. Потом последовало куда более страшное. Юппо закончил свою серию акцентированным хуком по челюсти уже совершенно открытого Питера.

    Нет, Питер не упал. Он стоял. Только пол вдруг накренился, повернулся и приложился к щеке Питера.

    — Я думаю, можно не считать. Все и так ясно, — старый Джеки полез через канаты ринга приводить новичка в чувство. — Птенчик выпал из гнезда!..

    2.20, 2.21… Вступили мужские голоса. 2.23… К ним присоединяется женская часть хора. Напряжение нарастает, еще… 2.24, 2.25…

    …Питер тогда поднялся. Он плохо видел и еще хуже понимал, где он и что с ним происходит. Надо держать перчатки повыше и бить самому. Надо держать и бить…

    — Юппо! Птенчик оперился. Бой продолжается. Только не убей его!

    «Темповик» Юппо, танцуя в открытой стойке, ринулся в атаку, уже предвкушая, как этот ходячий мешок с костями грохнется на помост. Однако «мешок» неожиданно пошел навстречу. Юппо ударил на отходе и, кажется, попал. Да, прилично попал. Но и «мешок» вдруг огрызнулся, выкинув вперед свои кости. Жалкое подобие ударов пришлось в защиту. Уйти в сторону и можно его «гасить»…

    Что потом случилось не поняли ни Юппо, ни Питер. Понял только старый Джеки Страйк. Когда «темповик» не смог подняться даже после счета «десять», когда ему поднимали голову, терли уши, совали в нос нашатырь, Джеки задумчиво пробормотал:

    — У птенчика потрясающий левый крюк… Никогда не видел ничего подобного… И бил одной рукой, без корпуса, без ног… Кажется, он скрытый левша. Да, скрытый левша. Но боец явный. Из него будет толк. Это говорю вам я, Джеки Страйк…Птенчик…

    3.30… Напряжение нарастало, и когда душа Питера Дубойса задрожала, как струна, Иоганн Себастьян Бах позволил ей передохнуть, взять паузу… 3.33… и опять потянул свои невидимые сети, вытаскивая Питера, как рыбу из воды…

    Но даже старый Джеки Страйк не понял, что заставило субтильного паренька встать с помоста, когда больше всего на свете ему хотелось лежать и качаться на волнах забытья? А потом, после месяцев упорных тренировок, выходить на рейтинговые бои против заведомых фаворитов и биться гак, как будто на карту была поставлена его жизнь Бойцовский характер? Природная злость? Русские корни?

    То чувство, которое вело Питера Дубойса по жизни, заставляя его доводить себя до изнеможения на тренировках, сидеть до рассвета над учебниками и методическими пособиями, возмещая отсутствие каких-то особенных талантов, да еще подрабатывать в свободное от учебы время разносчиком пиццы, пока одноклассники оттягиваются на вечеринке… То чувство было древ ним, как мир. И называлось — честолюбие.

    И если Владимир Иванович Даль определял честолюбие, как искательство внешней чести, уважения, почета, почестей, то Питером владела ее более сильная форма. Внутреннее честолюбие. Качественный скачок к этой изощренной форме человеческих стремлений произошел у Питера Дубойса на первом курсе университета Дьюка.

    Нет, она не была белокурой бестией. Наоборот, она была небесным созданием, светлым ангелом. Впервые Питер увидел ее сидящей с подружками на траве газона около университетского стадиона. И хотя Дубойс только что довел себя челночным бегом до такого состояния, когда весь свет готов был отдать за бутылку минералки и скамейку в парке, он застыл в изумлении, как перед воротами в рай.

    Питер не думал, что человеческая кожа может быть настолько тонкой и прозрачной. Он мог побиться об заклад, что самое нежное место на планете Земля — чуть повыше коленки этой девчонки или вот там, где дрожит жилка, когда она смеется.

    — Эй, парень! — крикнула ему востроносая рыжая девчушка, сидевшая рядом с белокурым ангелом. — Что ты на меня так смотришь? Если я тебе так нравлюсь, гак и быть, можешь подойти еще на фут поближе.

    И самое смешное, что Питер сделал этот глупый шаг.

    — Клэр! — воскликнула рыжая. — Смотри, он попал под мое гипнотическое воздействие. Помнишь семинары профессора Мюллера? Внимание! Сейчас я прикажу ему сделать еще два шага…

    Она забавно вытаращила глаза и, понизив голос, приказала ему:

    — Сделай еще два шага и остановись!

    Питер сделал еще два шага. Теперь он стоял совсем рядом с хохочущими студентками.

    — Да ведь он смотрит на Клэр! — вскрикнула рыжая. — Как он на нее смотрит!

    И смех оборвался.

    — Сейчас я выведу его из гипнотического состояния.

    Клэр поднялась с травы, подошла к Питеру вплотную, заглянула ему в глаза и вдруг… поцеловала в губы. Вернули его на землю идиотские аплодисменты, которыми ее подружки совершенно по-американски завершили сценку…

    Ее звали Клэр Эпплби. Она училась на биологическом факультете. Ее будущей специальностью были птицы.

    Как-то она привела Питера к себе. Он никогда еще не бывал в таких роскошных домах, где лестницы, террасы, застекленные площадки, солярии позволяли не пересекаться без нужды их обитателям. Вот если бы, скажем, Питер пошел на кухню… ему не пришлось бы идти по коридору мимо вечно больного и вечно всем недовольного отца. Готовясь к экзамену, он не затыкал бы уши, чтобы не слышать очередного скандала родителей. Словом, здесь можно было жить… Питер был несколько смущен и потерян.

    Клэр порхала по дому на своих невидимых простому смертному крыльях. Она усадила Питера на белый кожаный диван в окружении каких-то немыслимых растительных лап и хвостов. Куда-то убежала. Потом появилась совсем с другой стороны. Вдруг уселась рядом с Питером на диван:

    — Все. Теперь молчи и слушай. Это для тебя. Было тихо. Потом вдруг защебетала неизвестно как залетевшая сюда птица.

    — Fringilla coelebs, — проговорила Клэр.

    — Что? — переспросил Питер.

    — Не что, а кто. Зяблик… Ну, а тут… Пусть тебе подскажет твоя русская кровь… Средняя полоса России. Разбойник.

    — Соловей.

    В чопорной обстановке особняка выводил свои коленца русский соловушка. Это был матерый самец, разумеется, не по виду, а по количеству звуковых фраз, Питер насчитал их больше десяти.

    — Luscinia luscinia, — профессорским тоном подытожила Клэр. — Записан очень хороший образец.

    — Так это запись! — с притворным разочарованием в голосе воскликнул Питер. — Ну. А я думал… Императрица! А соловей-то у вас механический и роза — ненастоящая.

    — Убью, — прошипела Клэр и растопырила пальцы, готовая броситься на него. — Задушу недостойного мерзавца…

    В этот момент над их головами раздался свист с прищелкиванием нового лесного маэстро.

    — Клэр. Я знаю его. Певчий дрозд. Бабушка мне рассказывала, что они пропевают такую фразу…

    — У мерзавцев не бывает бабушек… По латыни это…

    — Тише. Давай без латыни. Сейчас мы проверим. «Фи-липп, фи-липп, при-ди, при-ди, чай-пить, чай-пить…» Слышишь? Подходит.

    — Как ты сказал? Я должна это записать… Нет, потом. Пойдем лучше пить чай…

    Но вдруг среди звуков леса раздался резкий гортанный кашель.

    — Клэр, а это что такое?

    — Это голос самой крупной птицы семейства вороновых. И самой редкой. Corvus corax…

    — Ворон?…

    Музыкальный центр уже играл мессу си-минор. Питер Дубойс встал с кресла и нажал на «stop». А потом… А потом светлая сказка его жизни про соловья и розу закончилась.

    Он долго готовился к тому дню. Ему было пострашнее, чем первый раз выйти на ринг в клубе старого Джеки Страйка. В тот день он должен был первый раз привести Клэр к себе домой и познакомить ее с родителями. В который раз он оглядывал свою квартиру как бы посторонним взглядом, вернее, взглядом Клэр Эпплби. И понимал, что поспешные перестановки, покраски, побелки только подчеркнут скромность его квартирки.

    Вся надежда была на Клэр, ведь ни разу за время их знакомства она ни словом, ни жестом не указала на пропасть, разделявшую их. Все, что между ними происходило, происходило над этой пропастью. А он только сейчас это заметил. И все из-за Клэр. Светлым ангелом она парила над провалом. И ни словом, ни жестом…

    Он ждал ее на перекрестке у своего дома с букетом цветов, который не знал куда деть. Он то поднимал его перед собой, но находил себя торжественно-смешным. То опускал вниз, как веник, думая, что выглядит пошло. А Клэр все не появлялась…

    Вдруг с соседней улицы вынырнул шикарный открытый «Кадиллак». Не снижая скорости, он сделал крутой вираж и затормозил напротив Питера с букетом. За рулем сидел Ричард Прайс, известный университетский плейбой, сын того самого Билли Прайса, без пяти минут миллиардера. Рядом сидел кто-то из парней его круга. На заднем сиденье весело подпрыгивала рыжая Сюзи и… белоснежная Клэр. Белоснежная — волосами, кожей и платьем.

    — Питер, — крикнула Клэр, не выходя из машины, — сегодня никак не получится. Ричард уговорил меня поехать с ним на вечеринку в «Bishop Club». Ты не сердишься на меня, мой мальчик?

    От этого «мой мальчик» Питера внутренне передернуло.

    — Мы бы взяли тебя с собой, но вечеринка закрытая, — весело сообщила Клэр.

    — Его бы туда все равно не пустили, — не поворачивая головы, заметил Ричард Прайс.

    — Его бы даже не подпустили к автомобильной стоянке клуба, — поддакнул приятель.

    — А букет можешь подарить мне, — захохотала рыжая Сюзи.

    «Кадиллак» присел, как пантера перед прыжком, и резко рванул с места.

    — Передавай привет мамочке, — услышал он голос Клэр, покрываемый хохотом компании и уносимый ветром…

    Клэр… Бишоп… Где то это уже было. Что-то такое он читал. Первая любовь…

    Образ Клэр он вытравил из своей души навсегда, теперь здесь поселилось только честолюбие. Честолюбие — перед самим собой.

    А что Клэр Эпплби? Через несколько лет вышла за какого то богатого землевладельца из Луизианы… Впрочем, какая ему разница?

    Питер Дубойс подошел к книжной полке. Из тесного ряда достал томик Набокова. «Подлинная жизнь Себастьяна Найта». Вот она — Клэр Бишоп. Первая возлюбленная Найта. Bishop — «шахматный слон». Черный или белый? Все-таки белый. Кончено, белый…

    Не с тех ли самых пор в нем проявилось это пристрастие к Набокову? Клэр и Бишоп… Питеру была близка изощренная игра ума великого интеллектуала. Дубойс читал и перечитывал романы Набокова и все не мог уловить, как, в какой момент шахматные фигуры вдруг превращаются в людей, а люди совершают обратную метаморфозу… «И ферзь — соловей. Я тянусь к соловью…» Клэр. Я опять тянусь к соловью? Где жизнь? А где литература? Сами мы живем, своей жизнью, или по Набокову и Пастернаку? Ряд литературных ассоциаций опять привел его гуда, куда входить он себе запретил…

    Нет, он должен разгадать эту шахматную задачу, чего бы то ни стоило. И тогда… Результат может быть прямо противоположный. Белое или черное. Те люди, игру которых он пытался теперь разгадать, могут убрать его как пешку, мешающую развитию комбинации. В любой момент. Только надо почувствовать этот момент первому, не увлечься, тогда пешка может выйти в ферзи.

    Но каков их новый шеф? То, что было почти переварено целым ведомством, отнюдь не простачками, Хэмфри Ли Берч с первого же взгляда поставил под сомнение. И на чем основывались сомнения? На том, что слишком все съедобно. Порезано, отделено от костей, приправлено и рас фасовано. Кушайте, господа из ФБР! Приятно го аппетита!

    А если пользоваться для сравнения шахматной доской, то опытный игрок сразу бы догадался: при такой расстановке фигур никакой игры нет. Кто-то расставил фигуры для шахматной задачки с очевидным решением. Мат в два хода. И фэбээровцы блестяще с задачкой справились, но настоящей шахматной игры не уловили.

    Первый труп — помощник сенатора Фэрфакс. Пусть он будет ладьей. Лео Лопс. «Шестерка» Фэрфакса. Темная лошадка. Черный конь. Сделал ход конем и оказался в Штатах. Возможно, жертва случайная, незапланированная. А, может, и нет? Предполагаемый убийца — турецкий террорист Мустафа Денкташ. Но какой-то очень умелой рукой сделан намек на его переодевание в женщину. Причем намек будто бы витал в воздухе. Когда ФБР намек понимает, он тут же растворяется. Кто первым подал эту идею? Откуда она взялась? А Мустафа, естественно, умер. От сердечного приступа. Какая случайность! Как красиво все сложилось! Вернее, как красиво все это кто-то сложил!.. Турок Денкташ — конечно, слон. Bishop… Но слон, по Набокову, а еще по жизни Питера Дубойса — это женщина?! Опять женщина…

    В личном деле сотрудника ФБР Питера Дубойса среди лаконичных пунктов характеристики значилось: «Способен просчитать комбинацию на несколько ходов вперед. Честолюбив…»


    * * *

    Таня Розен — Григорий Орловский

    Сан-Франциско, Калифорния — Майами, Флорида

    Апрель 1996


    Лизавета сразу почуяла перемены, произошедшие с Татьяной. Если мать манкирует общением с детьми — это самый верный признак, что она влюбилась. Как кошка влюбилась.

    Сперва-то Лизавета относила долгое отсутствие Тани на счет занятости в съемках, и Татьяне удавалось маскировать утрату материнских приоритетов за ежевечерними звонками и бес конечными сюсюканиями, вроде того — ах, как я скучаю, и ах, как вы там без меня, мальчишки мои!

    Но когда Таня, едва приехав домой во Фриско и побыв с сыновьями всего-то день, вдруг сорвалась по какому то звонку… Лизавете все стало понятно.

    Все-таки не первый год замужем, как говорят у них в России! И все таки старшая она ей сестра…

    Татьяна прилетела тогда, олицетворяя воплощенный ураган материнской радости. Всю дорогу из аэропорта, — а Лизавета приехала с мальчишками ее встречать, — всю дорогу Татьяна в каком-то особенном возбуждении целовалась, хохотала, сидя с детьми на заднем сиденье. Лизавета, отрывая глаза от дороги, невольно поглядывала назад на эту идиллию в зеркальце зад него вида и дивилась, вот как сестрица по мальчикам-то соскучилась!

    И мальчики тоже. Не то слово!

    А сколько восторгов было, когда Таня стала распаковывать багаж и принялась одаривать ребят подарками!

    И какие слезы навернулись у сестрицы, когда Митька, младшенький, принес из своей комнаты рисунок и, подойдя сзади и обняв Татьяну за шею, когда та сидела в кресле, сказал:

    — Это, мамочка, я тебя нарисовал, как ты в кино снимаешься с папой…

    Татьяна тогда порывисто принялась целовать его маленькие ручки и все приговаривала: «Любимый, милый, родной!»

    А вечером, часов в одиннадцать, ей позвонил какой-то мужской голос. Лизавета уже по хозяйски сама трубку сняла. Бархатный такой роскошный баритон спросил миссис Розен.

    Татьяна вспыхнула, зарделась маковым цветом и, замахав рукой, — мол разговор конфиденциальный, — убежала с трубкой к себе наверх… Лизавета и не слыхала, о чем они там говорили.

    Но через полчаса спустившись назад в просторный холл, Татьяна, пряча глаза в пол, вдруг объявила, что планы руководства изменились, и ей надо срочно улетать на съемки.

    Лизавета только спросила:

    — Таня, ты мне все говоришь? Все как есть?

    И Татьяна как-то вдруг возмутилась: мол, разве не ты сама хотела, чтобы я снималась? Разве не ты мне твердила про камень лежачий, что мхом обрастает? Так что же ты, мол, теперь думаешь? Актерская работа — это разъезды и суета!

    Лизавета ей не поверила. Поглядела сестре в глаза и пальцем погрозила — ай Танька, не теряй головы!

    А та ей в ответ, уже с собранными чемоданами, когда такси к воротам подкатило:

    — А кто детям на пропитание теперь зарабатывать должен, когда Пашка в тюрьме? У меня же в Голливуде роль!

    И Лизавета согласно кивнула, обнимая сестрицу.

    А когда через неделю пришли счета от «Белл-телеком», Лизавета увидела, что входящий звонок в ту пятницу был из Майами.

    Лизавета взяла на себя труд позвонить в агентство «Пан-Америкэн» и поинтересоваться, каким рейсом вылетала госпожа Розен в Лос-Анджелес в прошлую пятницу. Но ей ответили, что госпожа Розен вылетала не в Лос-Анджелес, а в Майами…

    Вот как!

    И Лизавета припомнила, как заплаканному младшенькому, когда тот все тянул маму за юбку и ныл: «Не уезжай, не уезжай…» — Таня, присев, поглядела в заплаканные глазки и спросила, ущипнув за розовую щечку:

    — Что тебе привезти из Голливуда? Хочешь лошадку, как у ковбоев? Я привезу!..

    Что ж… Может, из Майами дельфина привезет? Или нового папу?



    * * *


    — Знаешь, а здорово, прямо в самую точку у Джаггера: Love — it’s the bed full with blues… — сказал Григорий, сладко вытягиваясь в кошачьей истоме.

    Они лежали в огромной кровати и слушали музыку. Видеокассета, принесенная накануне Гришей, исправно демонстрировала жесткое порно. Таня сначала дернулась прекратить гнусный просмотр, но Гриша ласками и сказками уговорил. И Таня включилась. Ее все раздражало, пока милый не предложил повторить кое какие сцены из увиденного. И Таня завелась, как одурманенная, она выполняла все мыслимые и немыслимые приказы партнера. Такого расслабления она не чувствовала никогда в жизни.

    Простыни у них были усеяны колкими крошками, потому что за длиннейшее, затянувшееся до обеда любовное утро они дважды заказывали в номер еду… И ели в постели. А потом любили. А потом снова ели. А потом снова любили. Она ласково целовала его лицо, покрывая длинной дорожкой из своих поцелуев. Из своих маленьких и самых нежных поцелуйчиков. Дорожкой, протянувшейся от его больших темно-коричневых глаз до уголков сочных ярких губ, окаймленных такими возмутительно-волнующими черными, словно вороново крыло, усами и бородкой… Она вкладывала в эту поцелуйную дорожку всю свою нежность губ и рук. Она трогала подушечками пальцев его щеки, его губы в столь любимых ею уголках, которые так обворожительно растягивались в его бесподобной улыбке.

    — Ты меня сводишь с ума, милый, сводишь меня с ума, родной мой… — стонала она, когда мужские силы новой приливной волной наполняли его тело желанием, и он опрокидывал ее на усыпанные крошками простыни, загорелыми мощными руками поворачивая ее так, как ему хотелось… Такими желанными руками! Такими сводящими с ума руками!

    — А ты могла бы стать прекрасной интим-звездой, — осторожно начал Гриша.

    — Я согласна, но только светить хочу одному тебе, — отозвалась Таня.

    Она потеряла голову. Сорок лет — у бабы ума нет…

    Так бы сказала ей Лизавета, случись она рядом в тот момент, когда Таня впервые дала Григорию деньги. Но Лизаветы тогда рядом не случилось, и Таня денег Григорию дала. Хоть и сумма, которую он просил, составляла практически всю сумму аванса, полученного на «Мунлайт Пикчерз». Татьяна не нашла ничего удивительного и в том, что именно такую сумму Гриша у нее и попросил, и именно на следующий день, как «Мунлайт» перевела на ее счет семьдесят пять тысяч долларов. Даже не спросила — а отдаст ли и когда? Просто выписала чек и отдала. Ему, любимому.



    * * *


    Бабье лето — две недели в начале осени… а бабий век, если выкинуть детство… всего-то лет двадцать. При хорошем раскладе.

    Кто там сочинил: мол, бабе сорок пять — баба ягодка опять? Какой дурак… Татьяна принялась рассматривать себя в зеркале.

    Всю жизнь вообще то себя разглядывала. Слава Богу — актриса!

    Но так, как после их ночей в отеле «Тампа», она еще никогда на себя не глядела.

    Она велела привезти и поставить в ее комнате два дополнительных светильника и второе трюмо… Тень и слабый свет — и союзник, и предатель женщины. Ей они соврут, мол, молода еще! Гладкая, налитая, как спелое яблочко… А правду-то и утаят, в тени и не заметишь первых дряблых ямочек на бедрах — страшных предвестниц целлюлита…

    Она разглядывала себя. Включила обе люстры… Надела очки, чтоб лучше видеть. Она тщательно экзаменовала свое отражение…

    Спереди… Приподняла грудь. Повернулась одним боком, потом вторым… Боже! Как она испугалась вчера! Испугалась того, что она… Старая…

    Это случилось на студии. Они с Гришей при ехали на «Юнайтед Артисте», где у них была арендована двухчасовая сессия. Вполне достаточная, чтобы записать пять или шесть тэйков одной вещицы. Они хотели сделать дуэтом «Шумэн-Шумэн» на цыганском языке…

    Гриша шел такой весь из себя веселый, с гитарой в дорогущем кофре футляра, в кожаной курточке, в черных джинсах, высоких «казаках» с загнутыми кверху носами и в красной косынке, подвязанной поверх иссиня черной шевелюры..

    И она оделась ему подстать. В черном шелковом платье, в линялой джинсовой курточке поверх платья, в высоких красных сапогах на шпильке. Они вошли в студию…

    Звукорежиссеры только закончили работу с предыдущими клиентами. С какой-то женской во калькой группой. «Ивил-Дивил» вроде как или что-то подобное… «Зэ дивел-ивел», что ли? Татьяна уже и не помнила.

    А девчонки… Девчонки — соплячки, лет по двадцать… Увидели Гришу. И бросились с визгом его целовать, мять. Тискать. Обнимать! Старые знакомые! На гастролях вместе бывали…

    А одна — самая наглая. На Таню показывает и, жуя чуингам, небрежно так… На нее — на Таню: «Это что, твоя мама?»

    А Гриша… А Гриша тоже хихикнул так поганенько…

    Ах, как противно тогда стало у нее на душе!

    Она и партию свою спела ужасно. И в свое заказанное время они не уложились. За два часа записали семь тэйков. И ни одного удачного…

    Везде она то тут, то там да сорвется!

    И в конце, когда Гриша ей что-то с укоризной сказал, мол, соберись, Татьяна, она разревелась… Истерика. Самая натуральная истерика с ней приключилась.

    Гриша рассердился. Они не уложились в два сессионных часа и не записали качественного материала…

    Они ехали назад в гостиницу. Он недовольно что-то насвистывал.

    А она молчала. Молчала всю дорогу.

    А потом, когда подъехали, вдруг бросилась целовать ему руки, приговаривая со слезами: «Ты прости, ты прости меня!»



    * * *


    Татьяна решила, что лучше, если она будет заниматься с ним любовью не нагая… Не нагая, как всегда. Как было всегда в ее жизни… С Пашей… И с Пашей… А теперь, с Гришей, будет лучше, если она нарядится в красный прозрачный пеньюар… Или в черный. Красное и черное — ее цвета!

    И если у нее наметились первые страшные признаки дряблости… то под пеньюарами они не столь заметны!

    Она принялась вспоминать все их ласки… Технику этих ласк. Может… Может, она что-то ему еще недодает? Так надо срочно восполнить эту… Эту недодачу…

    Она была на все готова. Лишь бы его не потерять.



    * * *


    Грише очень нравился раритетный «Шевроле-корветт».

    Они два раза останавливались возле открытой смотровой площадки автомобильного салона на Палм-Бич-драйв… Выходили, и Гриша подолгу стоял возле этого «корветта» шестьдесят шестого года выпуска…

    Двухдверный, двухместный… Весь такой хищный. Такой мощный и стильный. Шестьдесят девять тысяч девятьсот девяносто девять долларов…

    Гриша мог часами разглядывать машину… И сегодня она решилась: «Гриша, хочешь, я куплю тебе этот автомобиль?» И когда сказала, поняла, что подписала себе приговор.

    Но она понимала и то, что не могла не спросить его. Потому как все было предрешено.

    Как не мог не спросить Иуда: «Не я ли, Господи?» Потому как все было предрешено.



    * * *


    Тогда она ополовинила счет, оставшийся после Павла.

    Ей стало катастрофически не доставать денег.



    * * *


    Первый раз он ударил ее, когда они проводили уик-энд на Гавайях…


    * * *

    Питер Дубойс — Кэт Броган — Ричард Чивер

    Штаб-квартира ФБР, Вашингтон, округ Колумбия

    Апрель 1996


    Sexual harassment! Нет, не сексуального домогательства на работе надо опасаться, а законодательства по данному вопросу и судебного прецедента. Служащие будьте бдительны! Не стоит ли на вашем рабочем столике календарик с обнаженным телом противоположного пола, не остановился ли ваш рассеянный взгляд на коллеге, не слишком ли часто вы его встречаете в коридоре или лифте, так ли он понял ваши добрые пожелания на уик-энд? Все может быть истолковано против вас, то есть вас запросто могут обвинить в этом самом sexual harassment.

    Вот почему Кэт, сотрудница отдела прогрессивных технологий ФБР, предпочитала страдать молча, из опасений разделить судьбу Джейн Даймон, старшего менеджера фирмы «Перфоменс корпорейшнз», которая будет обязана по решению суда, распубликованному во вчерашних газетах, выплатить своему сотруднику, «жертве сексуальной агрессии», ни много ни мало, а полмиллиона долларов.

    А ведь как хотелось Кэт, надев юбку покороче, благо ноги позволяли, войти к нему в кабинет, сесть напротив, на манер этой стервочки Шерон Стоун, и сказать ему, глядя в глаза: «Может, девушке нескромно говорить об этом первой, но, пойми, не я это говорю, а моя любовь к тебе…» И еще что-нибудь в таком духе. А потом она подойдет к нему, спихнув крутым бедром пухлую папку со стола…

    Про кого это она? Кончено, про Питера Дубойса из Девятого отдела. Про кого же еще? Какой красивой парой они бы могли быть! Оба блондины, высокие, стройные. На них бы оборачивались на улице. Старички бы улыбались и вздыхали грустно, вспоминая молодость. А какие у них могли быть детишки? Но… Sexual harassment! Что она могла? Встретить Питера Дубойса в коридоре и спросить: «Как дела?» Что еще? Обменяться взглядами? А, может, он точно так же прочитал в газете о главном сержанте армии США Стивене Макфаррене, которого не давно обвинили в сексуальном домогательстве сразу семь женщин военнослужащих, и теперь его карьера и материальное благосостояние под большим вопросом? Прочитал и решил не рис ковать.

    «У нас в Америке секса нет», — сказала про себя Кэт, повторив, сама того не подозревая, знаменитую фразу госпожи Ивановой на телемосту «Россия — Америка». Что такое секс, каждая из них понимала по-своему, но и та, и другая знала, что любит именно данного мужчину… Тем более, если он как раз входит в ее кабинет…



    * * *


    Когда Питер получил назначение в Девятый отдел, он догадывался, что ему, амбициозному выскочке и желторотому честолюбцу, как его за глаза уже окрестили старейшины отдела, обязательно всучат самое поганое расследование, самый гиблый и нераскрываемый «глухарь».

    Собственно, так и вышло.

    Дело об убийстве Лопса и Фэрфакса терли так и этак почти полгода. И уж было почти списали на одного международного террориста, но тут возьми да случись в Бюро смена высшего руководства, причем такая смена, что новый шеф ФБР в отличие от прежнего не только не благоволил к отделу, а, совсем наоборот, ревниво следил за малейшими срывами в работе… И вообще ходили слухи, что новый шеф имеет в своей голове тайные планы отдел в нынешнем виде разогнать, и поэтому только и ждет больших проколов… А версия с турецким террористом настолько не понравилась новому начальству, что закрыть и спихнуть дело в архив, как хотело руководство отдела, никак не получалось…

    Питер дал себе зарок, что дело раскроет.

    Раскроет, потому как, если с расследованием этим не получится, то и карьера его в отделе вряд ли состоится. А в планах Питера значилась быстрая, стремительная карьера. Иные варианты для него, выходца из небогатой эмигрантской семьи, окончившего университет по бесплатному гранту Конгресса США, исключались начисто. Расчет у Питера был один — на мощный форсаж при раскрытии первого же, заведомо безнадежного дела…

    И он просто вгрызся в это расследование.



    * * *


    Ричард Чивер, начальник Девятого особого отдела ФБР, считал, что человеческий характер зависит от состояния внутренних органов. Например, свою вечернюю раздражительность он считал следствием гипертонии. Днем он еще держался, сидел в кабинете, перебирал бумаги, слушал отчеты подчиненных. Но к вечеру сначала мелкими пузырьками, потом небольшим водоворотом и, наконец, громким клокотанием закипало в нем раздражение на пассивных и активных сотрудников, на нового шефа ФБР, на весь свет.

    Вот в такой вечер, в самом конце рабочего дня, он вызвал к себе Питера Дубойса. Вызвал, а потом подумал: зачем? Что он хочет услышать от этого агента? Отменить… Но Дубойс уже был тут, ждал приема.

    — Присаживайтесь, Питер.

    Чивер указал на стул, хотя тут же подумал, что надо бы оставить агента стоять, а самому сделать вид, будто читает важный документ. Пусть бы помялся, потоптался.

    — Как продвигается ваше дело? — спросил он после паузы.

    — Проводятся штатные мероприятия. Опрошено около двух сотен свидетелей, пересмотрено около ста кассет видеонаблюдения…

    — Есть позитивные результаты?

    — Скорее негативные. Практически установлено алиби главного подозреваемого. Свидетели утверждают, что в день убийства с двух до половины третьего дня Денкташ обедал в ресторане отеля, а в начале шестого разговаривал по телефону на виду у всех, стоя на балконе своего но мера. В свою очередь, данные видеонаблюдения свидетельствуют, что в этом промежутке из гостиницы он не выходил…

    — Выскользнул через служебный вход, сделал свое черное дело и вернулся.

    — Но шеф, от «Харбор-Корт» до бунгало Фэрфакса более часа езды.

    — Значит, быстренько сделал свое черное дело…

    — Но «линкольн», взятый Денкташем напрокат, не пересекал границ дачного поселка Джоппа-Магнолия…

    — Господи, Питер, да он попросту воспользовался другим автомобилем. В конце концов, мог прикатить на быстроходном катере! Еще что-нибудь?

    — Да, некоторые странности. В протоколе, составленном местными копами при первичном досмотре автомобиля с трупом подозреваемого, в числе обнаруженных там предметов значилась некая «папка с документами». В протоколе фэбээровцев никакой папки уже не фигурировало. Исчезли и все документы из персонального компьютера Фэрфакса…

    — Я в курсе, Питер. Документы были изъяты представителями Совета национальной безопасности при президенте, как содержащие государственные тайны. Я с ними ознакомился, и, уверяю вас, там нет ничего, что могло бы пролить свет на обстоятельства убийства…

    — Но в деле также отсутствует протокол вскрытия Денкташа. Только стандартное свидетельство о смерти…

    — И что в нем сказано?

    — Обширный инфаркт.

    — Ну, так и какого еще протокола вам надо?!

    — К сожалению, прошло слишком много времени, и повторное вскрытие может оказаться нерезультативным.

    — Нерезультативным?! О каком это результате вы говорите? У вас есть какие-нибудь предположения на сей счет?

    — Да. Я думаю, Денкташ никого не убивал, вернее, не убивал Фэрфакса и Лео Лопса. Его самого убили.

    — Бедный маленький террорист, на совести которого всего то несколько десятков человеческих жизней! Я сейчас расплачусь от жалости!

    — Я знаю, что у него руки в крови по самые плечи, но именно этих убийств он не совершал.

    — Может, вы уже знаете, кто их всех убил? Нет?! Удивительно! А я полагал, вы все знаете! Как же так?! Я думал, вы с присущим вам богатым воображением расскажете мне, что этих несчастных прикончил президент США. Вам не показалось странным, что убийство совпало с началом его избирательной кампании? Нет?! Просто не узнаю вас, Питер! Теряете форму!

    Чивер раскраснелся от чересчур активной жестикуляции и повышенного тона.

    Дубойс выдержал истерику шефа с полным хладнокровием и, когда тот сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха, спокойно заметил:

    — Подозревать нашего президента, сэр, у меня нет никаких оснований. Однако по роду службы Фэрфакс имел постоянные контакты со многими высокопоставленными политиками, и нельзя исключать, что безоблачные отношения были у него не со всеми. Возможно, документы, конфискованные эсэнбэшниками…

    — Довольно! — Чивер грохнул кулаком по столу. — Дались вам эти документы! Думаете, раз у высшего начальства в фаворе, так вам теперь все позволено?! Не туда смотрите, Дубойс! Лично я на службе пережил шесть директоров, переживу и седьмого…

    Поняв, что ляпнул что то не то, Чивер осекся. Плеснул в стакан немного воды, глотнул и немного успокоился.

    — Послушайте, Питер. Как у вас складываются отношения в нашем отделе?

    — Нормально. Одинаково ровные со всеми сотрудниками.

    — Одинаково ровные, — опять передразнил Чивер. — Кончено, ваше поколение не знает, что такое настоящая мужская дружба. Вы все как терминаторы, как киборги. Служебные инструкции, правила, распорядок… А когда один агент ФБР подставляется под пулю, чтобы прикрыть другого, потому что знает, что у того жена вот-вот родит… Эта история не про вас. Это не прописано в инструкции. Да. Старина Глоуб…

    Начальник Девятого отдела задумался. Он, конечно, не стал рассказывать Питеру Дубойсу, как через несколько лет, когда давно зажила рана агента Глоуба, Ричард Чивер умело подставил его в одном скользком деле, даже не посоветовавшись со своей совестью. Что делать? Интересы карьеры! Тогда он подставился под пулю сам, потом его подставили самого. Такая у них работа. Тем более жена уже ждала второго…

    — Ну, хорошо, Питер, продолжайте. Я вас слушаю.

    — Я составил перечень лиц, которые в последнее время пересекались с Фэрфаксом. Список получился довольно внушительным.

    — И что же? Есть какие-нибудь известные личности? — Чивер насторожился, но, заметив, что это не осталось без внимания Дубойса, добавил как бы шутливо: — Не считая, разумеется, наших высокопоставленных политиков.

    — Есть и другие.

    — Например?

    — Например, известный миллионер Нил Баррен-Баренцев, французский предприниматель, русский по происхождению. Похоже, наши ребята тогда с ним недоработали. Мне хотелось бы задать ему несколько вопросов…

    — Баррен? Русский? И этот, как его, Лоне — он ведь тоже русский, кажется. Видите, целый русский след получается. Это хорошо. Даже очень хорошо… Слушайте, а не поработать ли с нашими русскими коллегами по линии сотрудничества ФБР — ФСБ? Помните, что говорил в своей речи новый шеф по поводу сотрудничества с русскими? Вот. Тут можете рассчитывать на мою полную поддержку.

    Старику Чиверу очень захотелось, чтобы выскочка Дубойс пошел хоть пешком до самой России-матушки. Желательно за компанию с этим чертовым Берчем. И чтобы там их обоих белый медведь задрал. Чтобы неповадно было копаться в прошлогоднем дерьме и разваливать «блистательно расследованные» дела.

    У него даже настроение немного улучшилось, что бывало с ним под вечер крайне редко.

    — У вас же у самого русские корни, Питер? Ведь так? Тем более, кому как не вам выйти на канал по отмывке российских преступных капиталов в США? Ведь это вы хотели сказать старику Чиверу, но умолчали? Я прав? Ну вот, видите. А вы знаете русский язык? Свободно говорите? Я не знаю, куда смотрят наши кадровики? ! Вам давно надо перейти в отдел по борьбе с русской мафией… Это все ваши компьютеры, поисковые системы. Вот и используем своих работников неэффективно. Так что с русскими выходите на контакт. Раскручивайте этого Баренцева…

    Когда Питер Дубойс шагал по коридору, открылась дверь какого-то кабинета, и прямо ему навстречу вышел сам Хэмфри Ли Берч с одним из своих замов. Узнав Питера, он улыбнулся, кивнул и хотел уже пройти мимо, но неожиданно остановился, взял Дубойса за локоть, отвел в сторону и тихо проговорил:

    — Я знаю, ты доведешь это дело до конца. Тебе будет очень трудно, сынок. Я не всегда смогу тебе помочь. Но ты добьешься. Держись, сынок. И раньше времени никому ничего не докладывай, особенно своему начальству, прямому и непосредственному. Ты меня понял?



    * * *


    В разговоре с руководителем Девятого отдела Дубойс вдруг в какой-то момент почувствовал, что не надо пока сообщать ему, что в деле появилась микроскопическая, но обнадеживающая зацепка: удалось, похоже, методом исключения вычислить автомобиль, на котором, с огромной долей вероятности, к дому Фэрфакса подъезжал убийца.

    Благодаря камере слежения, установленной в придорожных кустах на въезде в «Джоппа-Магнолия-Эстэйт», был выявлен весь транспорт, въезжавший и выезжавший из дачного поселка в день убийства. Машины принадлежали местным обитателям, за исключением четырех — белого «ягуара», на котором приехали Баррен и Лопс, синего полицейского мини-вэна, желтого пикапа, привезшего в соседний домик пиццу и кока-колу (этот въехал на участок в пятом часу вечера и был вне подозрений) — и «Мерседеса 330». Черный сверкающий параллелепипед на толстых шинах появился в 6:43 утра, а выехал в 15:38. Примечательно, что, хотя джип находился в поселке около девяти часов, он остался никем не замеченным. Дубойс два раза обошел всю территорию, прежде чем определил место, где можно было припрятать немаленький автомобиль — между глухой задней стенкой хозяйственного строения, в котором располагались котельная, трансформаторная и чулан с разного рода инвентарем и мощной, непроходимой лесополосой, отделяющей дачный поселок от спортивного комплекса соседней частной школы. Место было выбрано с умом — машину можно было обнаружить, лишь обойдя здание кругом, что было без надобности обслуживающему персоналу, пользовавшемуся единственной входной дверью на противоположной стороне.

    Питеру бросился в глаза установленный на задней стене металлический ящик желтого цвета.

    Телефонная коробка. Интуиция подсказала ему тронуть дверцу, и та раскрылась без всякого со противления. Замок был аккуратно, профессионально взломан.

    Взлом произошел в день двойного убийства — это не вызывало у Питера никаких сомнений. То, что за прошедшие месяцы, поломку так и не обнаружили и не устранили, следователя не смущало — значит, связь работала исправно, нареканий не поступало, и телефонистам было ни к чему утруждать себя без надобности.

    А было так.

    В 10:12 Фэрфакс из своего дома звонил в местную ремонтную службу с жалобой на вышедший из строя кондиционер. Его заявку приняли, диспетчер сообщил помощнику сенатора, что мастер прибудет по указанному адресу с двенадцати до трех. Без десяти одиннадцать Фэрфакс вновь позвонил в ремонтную службу и отменил заказ, сославшись на срочный вызов в Вашингтон.

    Оба звонка были зафиксированы в журнале ремонтной фирмы.

    Только второй раз звонил не Фэрфакс, а некто, вклинившийся в телефонную линию из этой самой коробки, что технически вполне осуществимо.

    Один фрагмент головоломки встал на нужное место.

    Практически не было сомнений и в том, что «Мерседес» прибыл сюда из Балтимора: прицельный поиск показал, что автомобиль миновал один-единственный толл на федеральной трассе 95, расположенный непосредственно перед ответвлением на Балтимор. Поиск существенно облегчался тем фактом, что в направлении Джоппы машина проехала толл в 5:15 утра — едва ли не единственный легковой автомобиль на трассе в столь ранний час.

    Самым же ценным было то, что после цифровой обработки видеозаписи на номере загадочной машины четко прочитывались буквы «икс» и «игрек» и цифра 7.

    Черный джип «Мерседес» с такими данными проследовал через тот же толл в обратном направлении в 16:01.

    В плотном послеполуденном потоке автомобиль за двадцать три минуты преодолел расстояние, на которое утром ему потребовалось полтора часа? Но такое несоответствие лишь подкрепляло убежденность Питера, что он на верном пути.

    Кондиционер в доме Фэрфакса был выведен из строя разрывной пулей, выпущенной с большого расстояния из бесшумной снайперской винтовки. Для того чтобы произвести такой выстрел, не нужно заезжать на территорию поселка. Припарковаться где-нибудь неподалеку, пешком дойти до укромного местечка с видом на окошко фэрфаксовской спальни, не спеша собрать винтовку, прицелиться, плавно, на выдохе, спустить курок…

    Вот на это и ушел час с лишним.

    В общем-то, тем же Манером можно вместо кондиционера нейтрализовать самого хозяина. Следовательно, убийце нужно было проникнуть в дом. Чтобы что-то оттуда забрать. Или что-то оставить…

    Пока узнать, что именно, не представлялось возможным.

    И Питер сосредоточился на автомобиле.

    По записи, оставшейся на пленке на обратном пути следования «Мерседеса» через толл, номер был восстановлен целиком, вплоть до мелких буковок под номером. Буквы складывались в слово «kismet». Это турецкое слово, употребляемое, впрочем, и арабами, и европейцами, было хорошо известно Питеру. Оно означало — судьба…

    А номер был местный, штата Мэриленд.

    В апреле 1995 года автомобиль приобрел в фирменном автосалоне некий Фахри ан-Наблус, аспирант из Иордании, и зарегистрировал на свое имя… Неужели, исламский след и, все-таки, международные террористы? Однако в середине июня, за две недели до убийства, Фахри благополучно отбывает на родину, оставив джип непонятно где и непонятно кому. Во всяком случае, в кампусе, где жил великовозрастный аспирант, ничего вразумительного не сказали.

    На всякий случай Питер послал запрос в Амман, хотя на ответ особо не рассчитывал.

    Само же авто после убийства как в воду кануло. Честно говоря, теперь, по прошествии без малого десяти месяцев оно, да и нынешние возможные его владельцы, Питера не сильно интересовали.

    Куда важнее было знать, кто в тот день сидел за рулем. И были ли с водителем пассажиры…



    * * *


    Прежде всего Питер отправился в сектор высокоскоростной обработки информации отдела прогрессивных технологий. Там работала одна девчонка — компьютерщица Кэт Броган. Она была не из этих, что ждали, когда Питер сломается и сдастся. Питеру даже иногда казалось… Впрочем, мало ли что ему казалось?

    — Такая вот задачка, коллега. Очень меня интересует эта тачка, а особенно те, кто в ней в тот день катался.

    — Очень-очень?

    — Очень, — подтвердил Питер.

    — Знаешь, можно попробовать систему точечной идентификации образа, — сказала Кэт.

    — Как это? — изумился Питер.

    — Новая программа обработки больших массивов данных. Машина сама выбирает некую совокупность параметров введенных изображений и сопоставляет их по принципу идентичности. Вообще-то система разрабатывалась для идентификации людей, но можно попробовать применить ее и к автомобилю, тем более, если известны особые приметы, то есть номер и слово под мим.

    — Но цифры такие мелкие и картинка не всегда четкая.

    — Доверься профессионалам, — усмехнулась Кэт. — Умная машинка реконструирует образ до микроскопических подробностей, незаметных человеческому глазу. Правда, система еще не принята на вооружение и не рекомендована руководством, но у меня есть доступ к компьютерам парней из отдела перспективных разработок, и если ты хочешь, то ночью мы, если хочешь, можем попробовать…

    Кэт так странно произнесла последнюю фразу, что любой другой это почувствовал бы, но Питер был, что называется, не здесь. Его воображение в который раз рисовало ему возможные маршруты убийцы, а рассудок старался разгадать чью-то страшную логическую цепочку, звеньями которой были человеческие жизни. Поэтому он все понимал буквально. Без всяких оттенков и намеков. Питер шел по кровавому следу, как хорошо натасканная гончая, и на посторонние следы, пересекавшие путь, не отвлекался.

    Хочет ли он попробовать? Да она сама не понимает, о чем спрашивает!

    Они забили в компьютер все материалы городских систем наружного видеонаблюдения… На следующий после убийств день ФБР изъяло более двухсот видеокассет наружки из всех частных и государственных учреждений города — банков, парковок, гостиниц, офисов, вокзалов, ресторанов….

    Двести кассет по двадцать четыре часа информации на каждой… Четыре тысячи восемьсот часов видеозаписи. Более полумиллиона человек, зафиксированных на пленке. А сколько автомобилей?!

    И как же найти среди них тот, который нужен ему, Питеру?

    Поначалу он с интересом вглядывался в пляшущий на мониторе калейдоскоп черных «Мерседесов».

    Потом утомился.

    Два раза вставал, чтобы заварить Кэт кофе, на третий раз не встал.

    Но и в дреме перед ним кружили лакированные катафалки…

    Питер встрепенулся, протер глаза.

    Кэт теребила его за плечо.

    — Я что, уснул? Прости, пожалуйста.

    — Ничего… Давай кино смотреть. Я чуть-чуть почистила картинку, так что будет почти Голливуд…

    Питер прильнул к монитору.

    На экране появился интерьер азиатского ресторанчика. За стойкой улыбался седой китаец в расписной рубахе, перед ним на высоком стуле сидела молодая китаянка.

    — Грейс Ли, консультант балтиморского отделения «Хьюлетт-Паккард», — сказала Кэт. Питер изумленно уставился на нее.

    — Откуда ты знаешь?..

    — Лучше на экран смотри, — с ленивой улыбкой отозвалась Кэт.

    В кадр, пританцовывая, вплыла вторая девушка, блондинка. Взобралась на стул рядом с первой, обернулась…

    Питер обомлел. Это была… Кэт Броган собственной персоной.

    — Грейс моя университетская подруга, я прошлым летом у нее гостила. За стойкой ее дядюшка, владелец ресторана в Чайнатауне… Он незадолго до этого установил систему наблюдения, а то какие-то вандалы повадились громить витрины…

    Девушки оживленно болтали, китаец кивал, поддакивал.

    Прошло минуты две. Недоумение Питера нарастало.

    — Но какое?..

    — Сейчас, погоди… Вот! Теперь внимание…

    Изображение теперь поступало с другой камеры, на входе.

    В кадре появился невысокий широкоплечий мужчина в майке с логотипом «Балтимор Ореолз».

    — Кто этот любитель бейсбола и китайской кухни? — спросил Питер.

    — Понятия не имею… Но я этого типа хорошо запомнила. Британский акцент, рыбий взгляд и лицо такое… Такое невыразительное, словно смазанное или на свечке оплавленное. Без эмоций, без возраста.

    Кэт остановила картинку, и Питер полностью согласился с ее оценкой.

    — Не только словесный портрет, но и фоторобот не враз составишь. Идеальная внешность для шпиона…

    Незнакомец подошел к стойке, что-то сказал китайцу, скучающим взглядом обвел зал.

    — Глаза холодного убийцы, — прокомментировала Кэт.

    Китаец протянул «бейсболисту» полиэтиленовый мешок. Тот бросил на стойку деньги, развернулся, вышел.

    — И что все это значит? — спросил Питер.

    — Наберись терпения.

    Теперь работала наружная камера.

    Мужчина, спиной к зрителю, вышел на улицу, подошел к припаркованному на тротуаре черному «Мерседесу-330». Из переднего пассажирского окошечка показалась рука, взяла у него пакеты. Мужчина стал обходить машину и исчез из поля зрения.

    Автомобиль тронулся прочь от камеры.

    — Стоп! Укрупни-ка, — попросил Питер.

    «Мерседес». Вид сзади. Номер крупным планом. И буковки, складывающиеся в слово «кисмет».

    — Верни мужика, — попросил Питер.

    Он долго вглядывался в затертые, невнятные черты лица. Прикрыв глаза, попытался представить эту коренастую плечистую фигуру в женском наряде. Признался себе, что из Денкташа дама получилась бы куда более правдоподобная.

    Нет, не мог этот парень в день убийства находиться в доме жертвы. Околачиваться где-то рядом, всадить пулю в кондиционер, позвонить ремонтникам от имени Фэрфакса — это да, а вот попасть в дом… Разве что залезть в окошко, а потом вылезти, причем кто-то должен был закрыть за ним шпингалет.

    Один из покойников? Или та баба в комбинезоне?

    Баба…

    — Кэт, дай-ка мне ту руку, ну, которая из машины показалась…

    Оцифрованная видеозапись была десятикратно четче обычной, на которой Питер не разглядел бы ни изящных пальчиков, ни браслетки на тонком запястье.

    — Ищите женщину… — пробормотал он.

    — Что? — переспросила Кэт.

    — Слушай, а бейсболист нигде больше не проявляется? Вот бы взглянуть…

    Кэт улыбнулась.

    — Пока вы дрыхли, сэр, мы с малышкой уже взглянули… — Она нежно погладила панель процессора. — Завари-ка еще кофейку, а я тем временем поставлю вторую серию нашего детектива…

    Мужчина с нулевым лицом маялся на фоне колышущихся водорослей, проплывающих мурен и других, более мелких, обитателей морских глубин. На сей раз на нем была не майка бейсбольного клуба, а летний белый костюм, настолько изменивший его облик, что лишь профессионально ангажированный глаз распознал бы идентичность. Для умной машины это проблемы не составило. А вот место Питер определил сразу. Знаменитый балтиморский «Аквариум», в котором ему, кстати, так ни разу и не довелось побывать.

    — Вообще-то, в смысле хронологии это первая серия, — заметила Кэт. — Запись сделана двадцать восьмого июня в три часа дня. А у дядюшки Ченя мы пересеклись в третьем часу ночи. Допоздна заболтались с Грейс и решили спуститься выпить чайку…

    Мимо мужчины в белом проходили люди, преимущественно пожилые пары и женщины с детьми, останавливались полюбоваться на диковинную морскую фауну. На самого мужчину внимания никто не обращал, и он отвечал им полнейшей взаимностью.

    Но вот промелькнула женская фигура в мешковатом брючном костюме. Мужчина дернулся вслед за ней и исчез из кадра.

    — Черт! Мы их потеряли!

    — И тут же нашли в зале рептилий, — ликуя, возразила Кэт.

    Быстро, отнюдь не в праздно-экскурсионном темпе, парочка проследовала через полупустой зал, присела на диванчик между террарием непонятно с каким зверьем и огнетушителем. Судя по языку жестов, разговор у них был серьезный, причем доминировала женщина. Она первая поднялась и, что-то отрывисто сказав, вышла.

    На выходе Питер сумел хорошенько разглядеть ее.

    Рост выше среднего. Телосложение нормальное, скорее, худощавое. Длинные ноги.

    Лицо?

    Довольно миловидное, хотя, похоже, не очень молодое.

    Белые мелкие кудряшки, старомодные круглые очки — такие во времена его детства носили поклонники Джона Леннона. Узкие поджатые губы.

    На вид — типичная учительница из приличной школы где-нибудь в Новой Англии, возможно, старая дева, вся из себя такая хрупкая и беззащитная.

    Точь-в-точь мисс Конноли, бывший майор спецназа, которая вела у них на курсах занятия по самообороне…

    Пульс Питера участился, на лбу проступил пот. Он почувствовал, что взял след.

    — Бинго! — Питер щелкнул пальцами — Кэт, ты гений!.. Что-нибудь еще по этим персонажам

    есть>?

    — Вместе — нет, по отдельности — есть немного.

    Не считая входа и выхода из «Аквариума», мужчина мелькнул еще два раза, на пешеходном мостике у вокзала и в какой-то забегаловке за кружкой пива. Женщина — чаще. В нашпигованной всяческой электроникой гостинице «Харбор-Корт».

    Пятизвездный отель, безусловно, лучший в Балтиморе, роскошный и очень дорогой.

    Учительницы из Новой Англии в таких, как правило, не селятся.

    А вот международные террористы, выдающие себя за преуспевающих бизнесменов, — те как раз селятся…

    В поле зрения камер пути Мустафы Денкташа и мадам Имярек не пересекались. Хотя…

    — Кэт, поставь-ка мне еще раз тот кусочек, когда он входит в ресторан…

    Камера в роскошном фойе гостиничного ресторана была установлена так, что направляющиеся ужинать гости либо продолжали движение прямо на нее и попадали в главный ресторан, либо поворачивали налево, в небольшой, на восемь столиков, ресторанчик а-ля-карт со средиземноморской кухней.

    Мустафа повернул налево.

    Спустя тринадцать минут туда же свернула мадам Имярек.

    Костюм на ней был черный, но опять мешковатый, с широкими брюками.

    В фойе она вернулась спустя тридцать девять минут, на три минуты раньше Мустафы. Важная деталь — на ходу она курила сигару. Не тоненькую сигарилку, а именно сигару формата «корона». Не каждый день встречаются женщины, курящие сигары…

    Итак, тридцать девять минут. За это время можно успеть много. А уж на то, чтобы сыпануть какого-нибудь яду замедленного действия, достаточно и пары секунд…

    Эксгумация и повторная аутопсия! Утром — нанести визит Рею Стюарту…

    Впрочем, утро уже настало. Вовсю гудели лифты, развозя утреннюю обслугу. Рабочий день начнется через час двадцать минут…

    — Кэт, последняя просьба… Проверь дамочку на соответствие с той фигурой в комбинезоне. Ну, на крыльце Фэрфакса.

    — С тебя ужин в «Шовинисте», — устало отозвалась Кэт.

    — С шампанским, — подтвердил Питер.

    Чудо-машина Кэт тождественности двух образов не подтвердила. Но и не опровергла.

    — Анатомических несоответствий не выявлено, — доложила Кэт. — Так что, может быть, это она. А может быть, и нет…

    Глаза у Кэт были красные, под глазами проступили черные круги.

    — О’кэй, — сказал Питер. — Теперь дуй домой отсыпаться. Под мою ответственность. От начальства я тебя отмажу…

    Не только отмазал, а и договорился, что со следующего дня сотрудник Кэтрин Броган поступает в его полное распоряжение.

    В прозекторской Питеру сказали, что Стюарт сегодня выступает в суде и будет после обеда. Не теряя времени даром, Питер отправился в «Харбор-Корт».

    Откровенно говоря, он не рассчитывал на какой то результат от этого визита. Прошло слишком много времени, вряд ли кто вспомнит давнишнюю постоялицу даже по принтерной распечатке ее портрета. На сохранение каких-либо видеозаписей, помимо уже имеющихся в его распоряжении, тоже уповать не приходилось — ФБР конфисковало лишь кассеты от двадцать восьмого и двадцать девятого июня, а все прочие либо отправились в мусорный бак, либо были использованы для записи свежей информации.

    Однако ему неожиданно повезло. Пожилой портье вспомнил, что его приятель, шофер гостиничного такси, прошлым летом рассказывал, как вез странную пассажирку, курившую толстую сигару. При резком торможении она нечаянно прожгла сигарой спинку водительского кресла и без звука выложила семьсот долларов на ремонт. Уиллард, так звали шофера, по возвращении в отель тут же отпросился в мастерскую.

    По старому диспетчерскому журналу Питер узнал, что произошло это тридцатого июня. Двадцать девятого убили Фэрфакса и Лопса, а труп Денкташа был обнаружен рано утром тридцатого.

    Питер помчался в аэропорт, всей душой уповая на то, что в таком серьезном учреждении кассеты видеонаблюдения хранятся дольше, чем в гостинице.

    Упования его были не напрасны — в Управление он вернулся, везя на заднем сиденье ворох кассет, взятых под расписку в службе безопасности аэропорта.



    * * *


    Питер испытывал какое то мистическое благоговение к старому патологоанатому. Так флорентийцы когда-то провожали проходящего мимо Данте Алигьери словами: «Он спускался в ад!». Вот и Питеру иногда казалось, что Реймонд Стюарт наверняка знает, есть ли жизнь после смерти или нет. Повидав столько мертвецов на своем веку, можно было научиться понимать их язык, знаки, которые они показывают нам, находящимся пока по эту сторону экрана.

    — Ну, что, Рей, как там насчет черного туннеля? Есть свет в конце? — вместо приветствия Питер обычно интересовался возможной перспективой на том свете.

    — Свет, конечно, есть, но запашок там специфический, — мрачно ответил Стюарт.

    Старик сам уже походил на своих пациентов. Заостренный нос, странное выражение глаз, скупость в движениях, черный юмор.

    — Говори, с чем пожаловал, ищейка?

    — Да вот… — Питер протянул Стюарту копию свидетельства о смерти Денкташа. — Твоя подпись?

    — Ну…

    — А не могло такого быть, что ты тут слегка напортачил, старик? Мне не нужно подавать прошение об эксгумации и повторном вскрытии?

    — Эксгумация?! После моей экспертизы?! — Стюарт буквально вскипел. — Я покажу тебе, наглый щенок!.. Стой тут, не уходи никуда!..

    Старик вырвал бумажку из рук Питера и удалился в свой кабинет, громко хлопнув дверью.

    Возвратился он минут через пять и ткнул в нос Питеру заполненный формуляр.

    — Читай! Это копия моего отчета! Не знал, что когда-нибудь придется с ее помощью доказывать свою компетентность молодым нахалам вроде тебя!

    Питер принялся читать.

    — Извини, Рей, твой почерк…

    — И латынь, которой, видно, нынче не больно-то обучают… Давай сюда!

    Старик с выражением зачитал текст, из которого Питер понял едва ли треть.

    Но понял главное, — констатировав смерть от множественных разрывов коронарных сосудов, старый эксперт допускал, что разрывы могли быть обусловлены воздействием введенного в организм вещества.

    — Какого вещества, Рей?

    — Из группы тропиков, Питер. Он делает стенки кровеносных сосудов хрупкими, как… Стюарт задумался, подбирая сравнение.

    — …Как мое терпение, Рей, — вывел его из раздумья Питер. — Давай, пожалуйста, покороче.

    — Так вот. Происходит что? Правильно — инфаркт, как и обозначено в свидетельстве. Тропин в течение краткого времени так меняет структуру крови, что стенки сосудов, особенно коронарных сосудов, изменяются…

    — И никаких следов…

    — И никаких следов. Кроме признаков самого кратковременного изменения сосудов. Но чтобы это увидеть, надо собаку на этом съесть…

    — Дохлую?

    — А какую же еще? Живую материю не держим!

    — А почему же твой отчет не приобщили к делу?

    — Да затерялся где-нибудь, в коридорах власти…

    Люди, которые убили Денкташа, хорошо знали, как надо убивать, не оставляя следов. И препарат они подобрали соответствующий. Если бы не старый Стюарт…

    Но даже препарат завтрашнего дня требует от убийцы контакта с жертвой. Пусть мимолетного, эпизодического.

    И контакт произошел в ресторане гостиницы «Харбор-Корт» …

    Потом Питер сидел рядом с Кэт перед монитором. По другую сторону искомая дама мирно беседовала с усатым и, похоже, изрядно пьяненьким господином в курилке международного зала аэропорта.

    Имея в распоряжении четкий хронометраж и полные списки персон, пользовавшихся в интересующие следствие два дня услугами отеля «Харбор-Корт» и аэропорта «Ди-Даблъю-Уай» нетрудно было вычислить пассажирку лондонского рейса госпожу Лив Улафсен, пятидесяти двух лет, гражданку Фарерских островов, постоянно проживающую в Великобритании, специалиста по подводным интерьерам.

    Но далее след госпожи Улафсен обрывался.

    Нигде, ни в одной базе данных такой женщины не было.

    Ничего не дал и поиск безликого мужчины за рулем «Мерседеса».

    Зато на удивление легко была установлена личность усатого собеседника госпожи Улафсен. Георг Делох, профессор востоковедения Лондоне кого университета.

    Питер ухватился за профессора, как утопающий хватается за, соломинку.


    * * *

    Павел Розен

    Ред-Рок, Аризона

    Апрель 1996 год


    Естественным образом втягиваясь в новую, столь неестественно навязанную ему жизнь, Павел всё чаще ловил себя на странном ощущении.

    Ему здесь нравилось.

    Ему нравилось просыпаться по истошному крику ди-джея в радио-будильнике: «Гуд морнинг, Аризона, в Ред-Рок семь утра, на улице восемьдесят пять градусов по Фаренгейту, и я ставлю клёвую песенку группы «Зи-Зи Топ»…»

    Ему нравилось, выйдя на крыльцо коттеджа, увидеть удаляющуюся спинку Клэр, в беленьких джоггинг-шузах трусящую по гравийной до рожке вдоль розариев, ещё полных девственно утреннего аромата. Ему нравилось, пристроившись позади, глядеть, как равномерно мелькают её белые пяточки с лейблом «найка», как живут здоровьем юного движения её стройные загорелые икры, как упруго подрагивает плоть её ягодиц, как открытая под коротким топиком часть восхитительной спинки становится влажной от пота… Он трусил сзади, сверля взглядом воображаемую застёжку её лифчика, едва угадываемую под жёлтой ти-шорткой, с умилением разглядывал влажную от здорового пота шейку с нежнейшим пухом позади розовых ушек, так трогательно выглядывавших из-под завязанных тугим узелком каштановых волос…

    Она слышала его дыхание, она прибавляла ходу, и он тоже прибавлял… Не оборачиваясь, она ещё более убыстряла бег… Это была игра… Он догонял… Она смеялась звонким смехом, потом, взмахнув руками, как бы сдавалась и, дав ему себя догнать, первая кричала ему: «Хай!»

    Ему нравилось бежать с ней рядом, болтать о всякой чепухе и ловить, ловить её улыбки и ясные солнечные зайчики в её глазах.

    Ему нравилось подставлять своё полное здоровья тело под холодные струи душа. Нравилось, выйдя из ванной на открытую веранду, растирать грудь и плечи махровым полотенцем, глядя на розы в палисаднике.

    Ему нравилось готовить себе яичницу с беконом и с аппетитом поедать её, проглядывая номер свежей «Ред-Рок Кроникл», четырёхполосного дайджеста новостей, заменявшего здесь всю прессу мира.

    Ему нравилось ходить на работу.

    Ему нравилось жить.

    Только вот постоянная тоска по Тане и по детям…

    Но если бы кто спросил, что в его жизни главное, чем успокаивается сердце, когда Павел тоскует по семье, он бы ответил, что главное в его жизни не утренняя роса на розовых кустах и не застёжка лифчика на восхитительно колыхающейся спинке бегущей Клэр, и не яичница с беконом…

    А главное в его жизни — работа в лаборатории. В его лаборатории.

    В полдевятого он уже был в своём офисе и просматривал отчёты ночных измерений. Подписывал заказы на новое оборудование, давал указания своим людям… Его, помимо воли, захватывал масштаб исследований. Порой ему казалось, что закажи он руководству привезти для исследования сто тонн золотых самородков, или электронный микроскоп размером с Эйфелеву башню, и ему бы не отказали! Он практически не был ограничен в средствах… Только думай! Только давай идеи!

    И он выдавал, невольно увлекаясь собственными идеями, отдаваясь им без остатка…

    Что нужно для моделирования импактитов в лабораторных условиях? Мощности в миллион электрон-вольт? Барокамеры, способные создавать давление в сотни тысяч атмосфер? Материалы?

    Прежде всего ему необходимо метеоритное железо.

    Пусть снабженцы ред-роковские под суетятся!

    Ему для первой серии экспериментов понадобится килограммов двести натурального метеоритного железа. Это не такая уж и редкость. Достанут! Метеоритного-то железа достанут…

    А вечерами, когда эксперименты можно было переложить на подчинённых, Клэр учила его верховой езде. Ну, по правде говоря, верховой езде — громко сказано! Просто они катались на очень и очень смирных лошадках по той части Ред-Рок Вэлли, по которой разрешалось кататься службой безопасности.

    Павел ни на минуту не забывал о браслете, который сковывал его запястье.

    Не боясь показаться смешным, на верховые прогулки Павел надевал широкополый «стетсон», и Клэр хохотала, приговаривая:

    — Ты похож на Джона Вэйна в «Долине мертвецов», не хватает только кольта и винчестера!

    У них был свой маршрут. Проскакав две мили по дороге к каньону, они подъезжали к ручью. И там спешивались, отпустив лошадок погулять в поисках съедобной колючки…

    Они садились на гладкий обломок красного песчаника и глядели на воду, изредка бросая в неё камешки. Сидели и любовались аризонским закатом.

    — Мне иногда кажется, что всё это нереально, — говорила Клэр.

    — Как?

    — Как жизнь ковбоев в рекламе сигарет «Мальборо»…

    — Я не думал об этом…

    — А я думала, и мне кажется, что мы живём какой-то ненастоящей жизнью…

    — Почему?

    — Как в тех фантастических фильмах, где зрителю намекают, что всё происходящее только внушается ему…

    — Ну, это целая философская концепция, это ещё древние придумали…

    — Но я думаю так, что есть и настоящая жизнь, при том, что есть жизнь и внушаемая нам…

    — Две жизни параллельно?

    — Ага!

    — Как это?

    — Одна жизнь, внушаемая нам — ежедневная рутина, а вторая, настоящая — любовь…

    Павел глядел на неё удивлённо.

    А Клэр глядела на воду, и лицо её было грустным и красивым…

    — Ты единственный друг… — сказал Павел в задумчивости.

    — Что? — переспросила Клэр.

    — Ты друг, — сказал Павел, — и я тебе благодарен, что ты возишься со мной — бесперспективным эмоциональным подранком.

    — Моя специальность орнитолога обязывает с подранками возиться, — отвечала Клэр, направляясь к лошадям…



    * * *


    Эксперименты продвигались достаточно удачно. По крайней мере, удачно, если говорить о первой серии приближения.

    В глубочайшем, прорезавшем толщу скалы бункере они создали условия, моделирующие высокие температуры и давление, которые возникали при ударе метеорита о земную поверхность.

    Нажатие кнопки. Всплеск разряда в миллион электрон-вольт… И после того, как образцы остывали, лаборанты спускались в камеру и собирали их.

    Вот они, искусственные шарики — копии звёздных брызг! И всё бы хорошо… И похожи внешне. И по электрическим и магнитным свойствам — почти идентичны каплям звёздной крови… Только вот крутиться не хотят, как настоящие импактиты. Не желают — хоть ты тресни!

    — Как в том анекдоте. Намазывать уже можно, а вот жрать пока нельзя, — сказал Павел после очередной серии испытаний.

    — Что? — переспросил Эдди.

    — А был такой анекдот, — уныло ответил Павел, — во Вторую мировую один еврей, чтобы не идти на фронт, предложил Государственному Комитету Обороны оставить его в тылу и дать ему денег, паёк и лабораторию, а за это он в течение двух лет обещал наладить производство сливочного масла из обычного дерьма…

    — Ну? — переспросил Эдди.

    — А то и ну, что через два года с еврея потребовали отчёта о затраченных средствах. Он и говорит комитетчикам, что, де, половина проблемы уже решена — намазывать на хлеб продукт уже можно, но жрать пока нет…

    Эдди из приличия тихо хихикнул.

    — Значит, и у нас полдела сделано, на природный импактит капли уже похожи, а то, что не желают работать, как гироскоп, отнесём к проблемам второго плана…

    По средам, вечером, после конной прогулки, Павел вновь связывался с домом.

    Лизавета сидела на фоне той же книжной полки со знакомыми корешками Пушкина и Достоевского, но на этот раз блузка на ней была голубая с кружавчиками.

    — Как мальчики, как Таня? — спросил Павел.

    — Я передавала Татьяне твоё пожелание говорить с ней, — ответила Лизавета — но она ещё не готова… Ты ведь должен её понять, после того что произошло между вами, она не может так сразу, она ведь не машина какая-нибудь…



    * * *


    Идиллия оборвалась резко, в один день.

    Утром под привычной «Кроникл» он обнаружил на пороге своего домика увесистое издание… «Лос-Анджелес Тайме», которую до сего дня ему ни разу не приносили…

    С живым интересом просматривая многостраничный «матрац», пробежав глазами передовицы о результатах первичных выборов в штате Калифорния и о речи Клинтона перед выпускниками академии Вест-Пойнт, Павел раскрыл полосной разворот светской хроники…

    И там увидел… Среди дюжины фотографий всяких разных голливудских знаменитостей в сногсшибательных нарядах он увидел свою жену Татьяну, сидящую на коленях у какого-то цыгана, у какого-то Гришки Распутина, нагло ухмыляющегося и откровенно лапающего его… его жену.

    Павел приблизил газету к глазам, поискал рукою очки и принялся внимательно читать убористый текст заметки…

    Колин Фитцсиммонс предложил главную женскую роль в своём новом фильме сорокалетней чешской актрисе Тане Розен. В то время, как муж актрисы отбывает срок в тюрьме за изнасилование малолетней, сама Таня весело развлекается в Лос-Анджелесе, заведя роман с известным исполнителем цыганских песен Григорием Опиумом-Орловским.

    Павел ещё раз перечитал текст. Ошибки быть не могло. Это была его жена Татьяна. Всё верно.

    Но почему?

    И тут он вспомнил, как Таня спрашивала тогда, ещё перед судом, правда ли то, в чем его обвиняют? Вспомнил и что ответил ей тогда. А что он мог сделать? Только верить, что она не поверит.

    Вот какая история у них теперь вышла!

    И Павел, открыв свой мини-бар, достал бутылку бурбона, где с прошлой вечеринки оставалось где-то с треть… И допил крупными глотками из горлышка… До дна.

    Вторая мерзость случилась во время очередного разговора по видео с Лизаветой.

    Та снова сидела на том же фоне, только цвет блузки поменялся с голубого на красный. Цвет блузки поменялся… А причёска — не поменялась. Та же прядь, точь-в-точь такая же, отбившись от массы других волос, свисала над левым ухом свояченицы.

    — Лиза, а почему ты ничего мне не говорила о том, что Таня переехала в Лос-Анджелес и снимается в кино? — спросил Павел, как только они поздоровались.

    — Я не хотела беспокоить тебя, — ответила Лизавета после мучительно долгой паузы.

    Паузы чересчур длинной. Ненатурально длинной. Ненатуральной оттого, что лицо свояченицы ничегошеньки не выражало. Как будто он, Павел, не в обмане её упрекнул, не в утаивании чего-то важного, а так, в какой-то ерунде…

    И тут Павел решился. Мысль пришла в голову мгновенно.

    — Ты, Лизавета, ты опять нам с Таней медвежью услугу оказываешь, как тогда, в Хмелицах, помнишь? — спросил Павел внимательно вглядываясь в Лизаветино лицо, — тогда мы с Танечкой тоже поссорились, а ты придумала, как нас мирить, да только ещё пуще поссорила, помнишь?

    — Помню, — ответила Лизавета после почти минутной паузы…

    Павел ничем не выдал себя. Он спокойно договорил. Спокойно попрощался с Лизой.

    Внешне спокойно. Но что творилось у него в душе!

    Лизавета не могла помнить того, чего не было в их жизни. Он никогда не был в Хмелицах с Таней. Он вообще никогда не был в Хмелицах! А это значит, что это была не Лизавета. Он разговаривал с электронной игрушкой.

    Новая электронная компьютерная игра для одиноких мужчин — поговори со своей семьёй!

    Ай да молодцы программисты из Ред-Рок!


    * * *

    Питер Дубойс — Георг Делох

    Беркенсдейл-Стрит, Лондон, Великобритания

    Апрель 1996


    Георг Делох был вещуном… И как положено классическим вещунам, Делох тяготел к притчам. От слепых пифий его отличало лишь то, что он был зряч. Один только Бог ведал, откуда Делоху являлось истинное видение сути вещей… Но сам профессор уверенно полагал, что его способность к прорицанию основана не на химерах тонких материй и метафизике психических энергий, а на накопленной в его светлой голове базе знаний, оперируя которой, тонкий профессорский ум на подсознательном уровне безошибочно угадывал ответы любых задач…

    Они сидели в пустом чайном салоне на Беркенсдейл, и Делох чистой воды самородками гнал Питеру килобайты ценнейшей информации. И то обстоятельство, что профессор подчас вещал притчами, ничуть Питера не смущало. Имеющий уши да слышит!

    — Ряженая дамочка — русская, я сразу понял по глазам, ещё до того, как она меня чисто по-советски козлом обругала, — усмехаясь уголками губ, рассказывал профессор, — и когда она мне выпалила, чего мол уставился, старый козёл, я не обиделся, а удовлетворённо отметил про себя, какой я всё же молодец!

    Питер пропустил похвальбу Делоха мимо ушей и кивнул, как бы подгоняя профессора: давай-давай, дальше рассказывай.

    — А почему вы решили, что она ряженая?

    — А я её потому раскусил, что она в роль свою до конца не вжилась, — ухмыльнулся Делох.

    — Как это, не вжилась? Поясните подробнее.

    — А так, что глядела она на молодых мужиков с привычным вызовом, мол, какая я красотка — полюбуйся! Но забыла, что по роли-то она не молодая и не красотка совсем!

    — И вы это почувствовали?

    — А то! — воскликнул Делох, хлопая себя по ляжкам, — она и мне сказала, чего мол вылупился старый козёл, совсем как молоденькие стервочки в баре обычно престарелым ловеласам говорят… А сама-то и забыла, что загримирована под стервочку не молодую, а под старую… Правда, на обычный грим это было не очень похоже, да и потёк бы грим на жаре. Она словно под маской была… Может быть, какие-нибудь притирания или специальные препараты… К сожалению, в косметических тонкостях я полный профан, хотя кое-что о достижениях греческих гетер знаю. А что касается поведения… Ведь старухи-то совсем не так себя ведут, старухи-то обычно наоборот, истосковавшись по заигрывающим ищущим взглядам, никогда такого себе не позволят! Старухи на заигрывания любого, извините, козла, самой любезной улыбочкой ответят, я вам авторитетно говорю!

    Питер одобрительно кивнул, дескать, понимаю…

    — А вообще, она не простая штучка, наша русская фру Улафсен, — продолжал Делох, подливая себе и Питеру зелёного чая из прозрачного чайничка. — Она явно напомнила мне переодетого Геракла…

    — Геракла? — Питер удивлённо взметнул глаза на профессора.

    — Геракла в гостях у лидийской царицы Омфалы, — усмехаясь, ответил Делох, — Геракл, когда убил своего друга Ифита, был наказан. Боги на три года послали его отбывать наказание в плену у Омфалы. И та наказывала Геракла, заставляя его переодеваться в женское платье, тем самым унижая его мужское начало… У Рубенса и Тинторетто любимые сюжеты, помните? Геракл выполняет домашнюю работу, переодевшись женщиной… И это после его-то подвигов!

    Питер кивнул, в университете у них был неплохой курс античной культуры… И сразу вспомнил то унижение, которое испытал, когда оказался единственным из группы студентом, кто летом не ездил в Грецию… Не ездил по бедности своей… И именно тогда, когда высокомерные богатенькие детки, раздухарившись на семинарах по древнегреческому эпосу, вспоминали свои каникулярные похождения, он, Питер Дубойс, поклялся, что лучше всех выучит и вызубрит курс… И выучил и вызубрил… И потому теперь сразу понял, о чем речь в профессорской притче.

    — Да, да, я вас понимаю, профессор, я припоминаю, что сама Омфала тоже переодевалась в шкуру Немейского льва и брала в руки палицу Геракла.

    — Верно, и я её сразу расколол, что она переодетый Геракл. Переодетый Геракл после убийства… После убийства своего Ифита… Она укокошила своего Ифита и переоделась старухой… А скорее всего, она и Ифита своего укокошила уже будучи переодетой…

    Тут уже настал черёд Питера хлопать себя по ляжке.

    — В самую точку, профессор, в самую точку, давайте дальше, пожалуйста!

    И то что потом Питер услышал, он понял много позже, совсем в других обстоятельствах…

    — Я что-то рассказывал ей тогда про теорию избранной личности, про так называемые космические пупки… Рассказывал ей, а у самого в голове, как помню, было сильнейшее ощущение, что именно она этот зевсов пупок…

    — Что-что? Зевсов пупок? — переспросил Питер.

    — Когда Зевс устанавливал центр Земли, он послал с Востока и с Запада двух воронов. Двух воронов, понимаете? Навстречу друг дружке. И когда они сошлись в одном месте — в том месте упал метеорит — камень Омфал… И образовался пупок земли… И когда я рассказывал ей об этом, меня не покидало ощущение, что она сама может мне рассказать нечто большее… Нечто большее. Что она сама была там, когда сошлись два посланные Зевсом ворона. Что она сама — один из воронов… А почему такая странная фамилия у вас, Дубойс? Вы что, из ассимилированных французов? — спросил вдруг профессор.

    — Вы почти в точку опять, — ответил Питер слегка сконфуженно, — «Дюбуа» всё равно в Америке никто правильно прочитать не умеет, разве что в штате Луизиана, поэтому пришлось подчиниться невежественному большинству… Был Дюбуа, а стал — Дубойс…

    — Но вы ведь не француз? — наседал профессор-востоковед.

    — Правильно говорите, не француз… Отец мой французское подданство получил через службу во Французском иностранном легионе… Пять лет во Вьетнаме воевал…

    — А как его фамилия была?

    — Деревянкин его фамилия была, — сказал Питер.

    — Ага, я так и думал, — вы русский! Деревянкин — Дюбуа, и потом американец Дубойс…

    — Всё верно, профессор, всё верно… Дюбуа — по-французски «деревянный»… А вот Дубойс….

    — А вот Дубойс — в обратной омофонной кальке — дубовый, то есть круг-то замкнулся!

    — Круг… Запад и Восток… И два ворона, облетев вокруг Земли, слетелись в одно…

    — Ищите теперь вашего ворона, дорогой Деревянкин! Она ведь русская — а и вы тоже русский! Найдёте ведь! Как там у русских? Рыбак рыбака? Или ворон ворона?


    * * *

    Иван Ларин — Никита Захаржевский

    Санкт-Петербург, Россия

    Май 1996


    Книжка радовала глаз.

    На неё было приятно смотреть. Художники, специалисты по компьютерному дизайну хорошо потрудились. На славу поработали.

    Чёрный глянец, покрывавший толстый картон обложки, притягивал к себе и возбуждал.

    Да, несомненной коммерческой удачей стал этот фотомонтаж, тиражированный десятками тысяч раз. Он крикливо выглядывал теперь с книжных лотков, расклеенный по вагонам метро, призывал граждан России срочно покупать новый роман Ивана Ларина «Звон наших цепей», третью книгу сериала «Цена Вопроса», что посвящалась российской братве.

    Да, постаралось любимое издательство «Омега-Пасс». Не поскупилось на рекламу!

    А книжку было приятно держать в руках. И не только из-за красивой обложки, на которой художник соорудил этакую символическую композицию по мотивам тюремных татуировок на тему «Что нас губит». Тут были и игральные карты, и бутылки с вином, и прелести нежных красоток… Но главным предметом композиции был финский нож… Вот что по мнению художника в жизни братвы важнее всего. И важнее карт, и важнее женских грудок и попок… Нож и ствол. Вот что валит с ног вернее вина и женских глаз!

    Книжку было приятно и полистать.

    Особенно нравилось Ивану глядеть на оборот титула, где рядом с его фамилией, зафиксированной в так называемом копирайте, значился ещё и тираж издания. Цифра грела Ивану душу. Сто пятьдесят тысяч экземпляров в первом заводе!

    Это вам не Солженицын с Евтушенко, которые к своим юбилеям со всеми своими самыми-рассамыми книжками могли бы порадоваться нынче разве что пятитысячным тиражам…

    Иван даже принялся напевать в задумчивости:


    — Парсучок пид лавочкою бульбачку грызэть,

    А у в хатэ моей полний порадочек идэть!


    Иван улыбнулся своим мыслям. Полный порядочек идёт в делах! Дела идут — контора пишет!

    Именно, контора пишет, ведь Иван теперь не просто какой-нибудь там писатель — paperback writer, — а самый настоящий бригадир и менеджер авторского процесса! Под его началом нынче работают две умненькие девочки и один смышлёный мальчик. Накануне Иван начитывает им по телефону краткое содержание сцен и глав своего романа, а уже поутру на адрес его электронной почты девочки с мальчиком присылают ему, бригадиру и организатору творческого процесса, результат своих ночных бдений.

    Ванечке же остаётся только читать, да радоваться, да складывать потом из написанного ребятишками новую книжку сериала.

    Каждому своё! Кто как устроился!

    И прошли уже те времена, про которые пели сэр Пол вместе с безвременно почившим сэром Джоном:


    I can make it longer
    If you like the style
    I can change it round
    ‘Cause I wanna be writer
    Paperback writer…


    Иван снова улыбнулся, припомнив у «Битлз» строчку про то, что роман… was based on a novel by a man named Lear…

    Напишет он этой братве ещё своего Лира! Обязательно напишет.

    Вот закончит третью трилогию серии, получит в кассе «Омега-Пасс» очередной гонорар, а там и за Лира возьмётся.

    И ни одна бандитская рожа не догадается, откуда взят сюжет. И будут читать взахлёб, и будут слёзы размазывать кулачищами по толстым мордам своим.

    Бандитский пахан Король Ливер решит там уйти на покой, разделив семейный бизнес между дочерьми в той степени, в какой они его любят. Ну, дочки-бандерши, те, разумеется, начнут при дележе имущества — казино, отелей, залов игральных автоматов и прочего, — убеждать папашу, что любят его безмерно… А папаша-то уши и развесит. И отдаст все казино одной, все отели — другой, и все игральные залы — третьей… А четвёртой дочке, которая не сумеет убедительно наврать про любовь, — той ничего не оставит. Но когда его, ослепшего от старости, три наделённые богатством дочери выгонят, отселят в дом престарелых, именно четвёртая дочка и пригреет старика, став ему последней опорой и отрадой. И именно четвёртая дочка потом перестреляет всех неблагодарных сестёр своих, вернув пахану имущество…

    А пока…

    Парсучок пид лавочкою бульбачку грызэть,

    А у в хатэ моей полний порадочек идэть!

    Ивану самому стало так смешно от придуманного им хода с Королём Лиром, что он теперь же захотел позвонить Людочке и поделиться с нею забавной находкой…

    Да, дела в хате шли хорошо. У него завелись деньги. У него появилась любовь…

    Иван снова улыбнулся и едва удержался, чтоб не прыснуть совсем по-ребячьи.

    Подумав о том, что он теперь при деньгах и при тиражах, Иван припомнил штуку, показавшуюся ему когда-то более чем забавной. Штука заключалась в весёлом слогане, придуманном банкирами Батьки Махно, когда Гуляй-поле выпустило собственную валюту. По типу «In God We Trust» или «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» махновские имиджмейкеры выразили своё понимание момента и напечатали на банкнотах следующее: «Жинка веселися, у Махна гроши завелися!» Вот и у Ивана завелися в хозяйстве гроши и любовь.

    Встретив в издательстве Людочку, он снова начал писать стихи.

    В первую же бессонную, полную мечтаний ночь, на компьютере своём он сотворил следующие строки:


    ВОЛШЕБНИЦЕ ИЗУМРУДОВ

    о счастье смущает меня разговор
    тот счастлив
    чей страстный в порыве напор
    увидит однажды
    увидит в упор
    чистейших воды два берилла
    кому ты их взгляд подарила

    и руки нежнейшие
    тоньше мечты
    коснутся того кого выберешь ты

    то счастьем и будет
    Людмила

    о счастье смущает меня разговор
    понятиям цели здесь
    наперекор
    удача
    где счастье как жизнь на войне
    где признаком жизни
    как кажется мне
    не пульса формальности сила

    но жив только тот
    чья Людмила

    о счастье смущает меня разговор где более смерти
    мне страшен укор
    того что дорога моя вдруг была
    не туда
    на войну
    где
    в оправе зелёной любовь
    где яд миндаля
    приготовь
    для меня
    PARA BELLUM


    Самому Ивану стихи очень понравились. И не дожидаясь утра, он «мылом», прямо на редакционный почтовый ящик, послал их Людочке.

    Но вышел со стихами казус.

    Людочка долго отмалчивалась, а потом….

    А потом вдруг выяснилось, что она не просто опубликовала эти стихи в ежегоднике издательства «Омега-Пасс», но и тут же, в подготовленном ею как редактором сборнике, посвятила им собственную критическую статью…


    Стихи Ивана Ларина
    как предвестник заката медного века русской литературы.
    Хам в русской литературе и ожидание реконкисты галантного времени.


    Предчувствующее смерть дерево — всё целиком, все свои последние жизненные силы бросает в семена. Так, подрубленный кедр, или окольцованный по коре дуб, прежде чем умереть и не проснуться по следующей весне, в прощальное лето своё — дают рекордный урожай кедрового орешка или жёлудя.

    Общество, равно как и любой другой живой организм, чувствует приближение конца и тоже бросается в последний расцвет семян своей культуры, и это явление не случайно названо декадансом, то есть закатом. Серебряный век русской поэзии служит хорошим этому подтверждением.

    Прежде чем сгинуть на Соловках или захлебнуться в тесноте переполненных трюмов на Волге и в Финском заливе, российская поэзия выдала небывалый залп, получивший название Серебряного века. Это было последнее «прости» Великой русской культуры перед тем, как на весь долгий XX век всё было поставлено с ног на голову, когда писателями и поэтами стали не выпускники столичных вузов, а вчерашние босяки.

    И не следует переоценивать великую инерцию наследия, де мы не всё отвинчивали. Де, вслед за босяками в уже советскую литературу пришли и относительно образованные.

    Совсем нет.

    Кто стал символами, реперами и даже идолами уже второй половины XX века?

    Тот же хам Высоцкий, тот же хам Шукшин…

    Публика востребовала.

    Закон рынка в подспудной латентности своей работал и при социализме.

    И, вознося горлохвата Высоцкого на пьедестал, публика таким образом желала адаптации шекспировского Гамлета и Пушкинского Дона Гуана к своему уровню, уровню, где понимание, где восприятие достигаются посредством лужёной глотки хама. Которая ошибочно воспринималась не далеко ушедшей критикой как некий мифический «нерв». Как тут не припомнить золотые слова, сказанные одним персонажем Вольфганга Петерсона, — все глоткой, нынче все только глоткой… Юношеская дворовая приблатненность Высоцкого с его рандолевой фиксой и финкой в кармане в этом символе времени совершенно не эволюционировала. И тупое нежелание (неспособность) хама шестидесятых (Шукшина и К°, бравировавших своей придурошностъю, с плутоватостью наперсточников выдававших свою придурковатость за некую мифическую народную мудрость), неспособность эволюционировать, впитывая московскую культуру, не поставила их даже в один ряд с босяком Пешковым, который нашел таки в себе достаточно талантов, чтобы как-то обтесаться.

    Это был медный век русской культуры, включая и поэзию.

    Но к поэзии Ларина!

    В памятной мне лекции профессора Жирмунского по теории стихосложения, где, давая определение поэзии как особой области сочинительства, мэтр (и автор пока единственного и дееспособного сочинения по теории рифмы) не полагал, что рифма есть обязательная составляющая детерминанта стиха. И в безусловной оригинальности стихотворений Ивана Ларина это видно с особой ясностью. И его вольное манкирование понятиями канонических размеров — это не от бравады молодых разрушителей и низвергателей, умеющих разве что писать глупые манифесты и железной палкой выбивать ноктюрны из жестяных водопроводных труб.

    Но ценность стихотворений Ларина даже не в оригинальности рифм, вольных заигрываниях с размером или в красоте его метафор.

    В одном только коротком приведенном выше стихотворении открывается (безо всяких аллюзий) целый философский мир.

    Начнем с удивительно точного (и в этом сразу видно поэта) употреблении глагола «смутить». Здесь «смутить» — это не привести в замешательство, но взволновать. То есть разговор о счастье заставляет автора задуматься.

    И что мы находим в результате этих раздумий?

    Во-первых, счастье, по мнению Ивана Лари на, — оно не то чтобы быстротечно. Оно просто мгновенно.

    И эту мысль надо рассматривать непременно вместе с другим открытием поэта — за спасть ем следует акт смерти.

    И это правда.

    Потому как ложь в том, что они поженились и счастливо прожили много лет, и умерли в один день.

    Нет. Ромео и Джульетта непременно должны были умереть. И в этом правда, а поженись они и нарожай детей — это была бы ложь (что бы осталось от романтического пафоса, примись пылкий Ромео изменять своей женке на второй третий год супружества?).

    Сказка, где есть и разрыв-трава, и мертвая с живою вода, и чары, и колдовство — до той поры, правда, покуда любовники в ней непременно умрут в конце. А если по воле автора они примутся жить долго и счастливо, в этом сразу про явится акт лжи.

    Прав нелюбимый Львом Толстым Шекспир.

    Прав Иван Ларин.

    Прав Зигмунд Фрейд, предлагая такую модель психодинамики, где не тормоз общественной морали СУ ПЕР Я сдерживает эгоизм эротических устремлений, но ЭРОС сдерживается встречным вектором ТАНАТОСА — стремлением к смерти.

    Love and death like a horse and a carriage — любовь и смерть как… лошадь и повозка. И именно в экстремуме любви — обнаруживается этот самый танатос.

    Дубу и кедру хочется быть подрезанными по корням, чтобы целиком уйти в семя.

    И умереть.

    Поэтому истинная любовь — мгновенна, как у Ивана Ларина.

    Собственно, и до Ларина эту зависимость инстинктивно обнаруживали хорошие настоящие поэты — кстати… И кстати, рифма «кровь-любовь» потому и на языке вертится, и как не похвалить здесь еще раз Ларина за его «розы морозы» (неплохую рифму на слово «любовь»).

    Любовь — как война, и счастье в них (в войне и любви), во-первых, быстротечно (девушки, не рассчитывайте на продолжительность связи!), а во-вторых, автору интересна даже не означенная ОБЪЕКТЕССА этой его любви, а сам процесс, о чем он и говорит, что УКОРОМ ЕМУ БУДЕТ ТО, ЧТО ОН НЕ ПОШЕЛ НА ВОЙНУ.

    Любовь — это война. И там и там — убивают.

    И счастье — счастье жизни (не убили — радуйся) там в любви так же случайно, как и на войне — зависит от выбора СУДЬБЫ.

    Но вернемся к началу.

    Появление таких поэтов, как Ларин, сигнализирует о наступлении нового времени.

    До реконкисты галантного века еще, может, и далеко.

    Но век хама ушел без возврата.

    И была статья подписана: Л. Голубкина.



    * * *


    Людочка… Его Людочка. Его неповторимая редактор и критик…

    После той статьи в том сборничке он пригласил ее в ресторан. И у них началось. Счастливое… Э-э-э… Как бы это сказать поточнее… Счастливое времечко…

    Иван снова погладил черный глянец обложки.

    Третья книга серии «Цена вопроса»… Третий крупный гонорар… Он может теперь планировать свою жизнь. Он может теперь планировать их с Людочкой жизнь… Через год на его гонорары они купят новую квартиру. Через два года они построят в Репине или в Комарове новый домик.

    А потом, а потом, через тридцать или сорок лет, его, Ваньку, может и похоронят там рядом с Ахматовой… Поэт рядом с поэтессой.

    И Иван задумался, а где лучше лежать — в Комарове, или на Волковском, рядом с Надсоном и Тургеневым?

    «Как хороши, как свежи были розы», — вспомнилось Ивану.

    А Людочка, его Людочка, она, как Софья Андреевна Льву Николаевичу Толстому, как Анна Григорьевна — Федору Михайловичу Достоевскому, как Анна Ахматова Льву Гумилеву, как Мережковскому — Зинаида Гиппиус, как Лиля Брик — Маяковскому… Его Людочка стала ему настоящей музой.

    Ах, какой духовный альянс! Какое единение взглядов и вкусов!

    И именно Людочке пришло теперь в голову собрать все поэтическое наследие Ивана и хоть частично — опубликовать.

    Вот тут то духовный альянс и приказал долго жить!



    * * *


    — Кобель! Сука! — истошно вопила Людочка. — Открой немедленно, или я тебе всю рожу расцарапаю! Вон из моего дома! Иди трахайся со своей крашеной куклой, импотент!

    — Что ты несешь?! — кричал Иван, запершийся в ванной от гнева сожительницы. — Кобель не может быть сукой! Через закрытую дверь ты ничего не расцарапаешь! Это не твой дом, ты здесь не прописана! Импотент не может трахаться даже с куклой! Да с такой логикой тебе не старшим редактором служить, а младшей дворничихой!

    Лучше бы он такого не говорил.

    Людочка тихо вскрикнула, и через минуту он услышал, как хлопнула входная дверь.

    Ушла…

    Иван отодвинул щеколду, осторожно высунул голову. Оглядел погром, учиненный трепетной музой.

    Так и есть! Перебила все чашки, с иезуитской избирательностью пощадив комплектные блюдца. Побросала на пол его бумаги, дискеты, еще и потопталась. Хорошо, компьютер не расколошматила…

    И он чуть было не связал жизнь с этой истеричкой!..

    Иван нагнулся, подобрал мятый листочек, разгладил. Прочитал с выражением:


    Мне светлой радостью освещена душа
    Атласом нежных рук, что не спеша
    Рвут узы, сладкий зуд глуша
    И как была все ж хороша
    Ночь наша
    На
    С тобой
    И ша
    Алиска
    Гей
    Моя
    И ша

    И второе:

    Мир этот дан мне в ощущеньях
    Глаза — чтоб восхищаться красотой твоей
    А руки — чтобы знать ничтожество свое
    Пока тебя в них нет
    А мой язык —
    Зачем он?
    Что в нем толку?
    Петь без умолку
    о красоте твоей?
    Но нет!
    Чтобы прижавшись близко близко
    Наутро прошептать
    Алиска
    Когда в окне забрезжит свет….


    И с чего, спрашивается, тут было заводиться? Подумаешь, стихи — и, кстати, неплохие… Конечно, посвящение, чего уж там греха таить, весьма игривое и очень-очень интимное… Да, и что теперь?! Поэт он, в конце концов, или жалкий обыватель? Творческая натура — широкая, сердце поэта — большое… Вмещает оно двух женщин. Теперь уж, наверное, одну…

    Дура, ревнивая пошлячка, филистерша бескрылая!

    Вот похоронят его на Волковом рядом с Надсоном. И будут потом писать в биографии поэта… Целые исследования будут писать… «Пять роковых женщин в судьбе поэта Ивана Ларина».

    Какие пять?

    Татьяна, еще Татьяна, Алиска, Людочка…

    Ну, этой-то до роковухи, как до Пекина раком…

    Размышления Ивана были прерваны телефонным звонком. Звонил Лева Брюшной. Ивану следовало хватать тачку и со всех ног лететь на «Ленфильм», что на Каменноостровском проспекте.



    * * *


    В офисе Творческого объединения «Новый телефильм» уже сидела вся кодла, были и Лева Брюшной, и Колян, братки даже директора издательства Антона Пасса притащили для убедительности.

    — А вот и наш гений, — пошутил Лева Брюшной, когда в офис втиснулся Иван Ларин.

    Его представили директору тэошки, толстому лысому дядьке лет пятидесяти.

    — Моисей Соломонович Семлер, — пожимая Ивану руку, сказал толстый и лысый.

    — Познакомились? Ну вот и ладненько! — громко хлопнув ладошами, воскликнул Лева Брюшной, — теперь можно и о деле поговорить конкретно.

    О том, что до этого о деле говорили «не конкретно», свидетельствовала почти пустая литровая бутыль «Джонни Уокера», что этикеткой своей чернела на директорском столе.

    — Конкретно, Ваня, кино сымать будем по твоей книжке, — сказал Лева Брюшной, хлопая себя по коленке, — и сымать будем с Мосей, на его, тысызыть, базе, но на наши, тысызыть, денюжки.

    Моисей Соломонович утвердительно кивнул — мол на его базе и на их денюжки.

    Кивнул на всякий случай и Ваня. В знак согласия, что он тоже не против.

    — Ванька, ты теперь должен сценарий для Моси навалять, андерстэнд? — Лева выразительно поглядел на Ивана, — Причем навалять надо в темпе вальса, потому как время идет, а доллары капают, тайм из мани. А мани ждать не могут.

    Моисей Соломонович снова кивнул.

    И Ваня тоже кивнул.

    Заодно.

    И тут же чуть не прыснул от смеха, припомнив ту историю, как один товарищ повесился, чтоб заодно…

    — Конкретно, Иван, ты понял? — спросил Лева, снова хлопая себя по коленке.

    — Понял, чего не понять! — огрызнулся Иван, — сценарий в темпе вальса.

    — Во-во! — подтвердил Лева, — а то знаешь, какие деньги мы с Коляном в Мосю вкладываем? То-то! Тут тебе не тот ваш с твоей Алиской «Мерседес», тут сто таких «Мерседесов», так что, гляди у нас!

    И Ваня снова кивнул. И икнул.

    Сценарий предстояло писать не забесплатно. И это радовало.

    Помимо перспективы того, что на экранах скоро появится сериал по его, Ивана, книге, ему еще светило вознаграждение и за сценарий, и за права использования печатного произведения и за так называемый авторский надзор…

    А это означало, что купить квартиру и загородный домик, где они с Людочкой будут жить и поживать, можно будет не через два-три года, а раньше!.. Пар-рдон, с какой еще Людочкой? С этой психованной мегерой?! С Алиской, только с Алиской!

    — Я готов, — сказал Иван.

    — Ну вот и ладушки, — удовлетворенно подытожил Лева и расплескал по стаканам остатки «Джонни Уокера».



    * * *


    — Ой, Иван Павлович, здравствуйте, присаживайтесь, а можно автограф… — Алискина секретарша, как ее… Оля, Вика, Света… вылетела, не переставая тараторить, из-за своего фасолевидного стола и сунула Ивану глянцевый томик. — Я всю ночь читала, плакала даже, когда вы Мишаню Костромского убили, он был такой хороший…

    — Это не я его убил, деточка, а волчьи законы нашей действительности, — Иван расписался на авантитуле, захлопнул книгу. — Но братва люто отомстила убийцам, и справедливость восторжествовала… У себя?

    — У Алисы Яновны клиент, но вы проходите в вип-приемную. Сюда, пожалуйста… — Оля-Вика-Света, прижимая книгу к груди, засеменила перед ним, показывая хорошо ему известную дорогу. — Чаю, кофе?

    — Спасибо, я, пожалуй, сам похозяйничаю…

    Зайдя в просторную, обставленную причудливой гнутой мебелью комнату, Иван первым делом снял пиджак и с наслаждением плюхнулся на белый кожаный диван, не раз выдерживавший тяжесть двух сплетенных тел…

    Иван улыбнулся. Ах, Алиска, Алиска, затейница…

    — Я, конечно же, закреплю за вами нашего лучшего риэлтера, — слышался из кабинета ее деловой голосок, — но, честно говоря, быстрых результатов не обещаю. Дом ваш мы знаем очень хорошо, и он довольно сложный. Из всех коммуналок расселить удалось только две, и обе на первом этаже, под магазин и офисы…

    — А что если мы продадим мою комнату и с доплатой приобретем нормальное жилье?..

    — Это зависит от размера доплаты и от того, что вы вкладываете в понятие «нормальное жилье». И в понятие «мы». С вашей комнаткой придется о-хо-хо как повозиться, и много за нее в любом случае не выручить. Мой вам совет — покупайте квартиру напрямую и как можно быстрее. В нашем банке данных есть несколько типовых «одиночек» в разных районах, всего от пятнадцати тысяч долларов, но это сейчас, а в сезон цены подскочат процентов на двадцать…

    — Я бы с удовольствием, но… Скажите, а если, допустим, я вношу половину суммы сразу, а вторую… Ну, как бы беру у вас вроде как в кредит под залог недвижимости и автомобиля…

    — Вы сами прекрасно понимаете, что это несерьезный разговор. Мы подобные предложения не рассматриваем, господин Захаржевский…

    Иван чуть не свалился с дивана. То-то голос Алискиного клиента показался ему таким знакомым. Ник Захаржевский! Занялся, значит, решением квартирного вопроса, а с презренным металлом, надо думать, напряженка. Иван представил себе, как сейчас выскочит в кабинет этаким чертиком из табакерки… Нет, не выскочит, а вплывет этак вальяжно, с достоинством неся себя. Подмигнет заговорщически Ал иске, покровительственно потреплет по плечу онемевшего от изумления Никиту. «Что, Никитос, проблемы? Могу поспособствовать разрешению оных. Я как раз команду собираю, под моим чутким руководством ваять сценарии по моим любимым народом произведениям. Платить буду хорошо, но и драть три шкуры… Как с меня когда-то Федор Михайлович Золотарев, с твоей, между прочим, подачи…» Нет, на фиг, какой из Никитки сценарист, не всем дано… «Пойдешь в нашу съемочную группу администратором? А то мы тут с Мосей Семлером проект задумали…»

    Пока он соображал и прикидывал, момент был упущен. Алиска уже выговаривала в трубку секретарше:

    — … и если еще раз заявится, меня нет. И не будет. Усекла?

    Иван решил вдогонку за бывшим одноклассником не пускаться, а тихонечко прокрался в кабинет, зашел Алиске за спину, прикрыл глаза ладонями и приложился губами к стриженой макушке.

    — М-м-м, Ванька… Ты меня напугал… — томно проворковала Алиска.

    Иван наклонился и поцеловал ее в щечку.

    — Все-то ты в трудах, государыня, аки пчелка… Закрывай лавочку, заводи мотор, поехали в «Граф Суворов».

    — Что-то пра-азднуем? — потягиваясь, осведомилась Алиска.

    — Да так… Кинцо сымать бум, по моим, тысызыть, шедеврам, — подражая Леве, сказал Иван. — А кого-й-то ты сейчас выставила и пускать не велела?

    — Да педик какой-то, чмырь хитрожопый. Бабок на нуле, а туда же — жилье ему подбери. Ладно, не будем о грустном… Так куда мы идем после «Суворова»?..



    * * *


    Алиса была не совсем права. Кое-какое бабло у Никиты водилось.

    Восемь с половиной тысяч долларов — вот сколько было у Никиты после обналички чека, что парижский дедушка, князь Иван Борисович Новолуцкий, презентовал ему на геральдические изыскания. Еще триста ушлые ребятишки из банка оставили себе в качестве комиссионных.

    Восемь с половиной тонн — сумма серьезная, и бездарно растратить ее на шмотки и жрачку было бы обидно. Ее хотелось бы посвятить решению кардинальных вопросов жизни.

    По большому счету, вопросов таких было два: где жить дальше и как жить дальше.

    По первому вопросу получалась пока что полная лажа. Агентства и бюллетени недвижимости наперебой предлагали самые разнообразные варианты, но реально высвечивались либо те же коммуналки, либо откровенная некондиция, либо схемы паевого строительства, об которое он однажды уже крепко обжегся, потеряв полторы тысячи кровно заработанной «зелени». На все прочее, увы, денег, полученных от князя, не хватало катастрофически, а достать еще было негде.

    Начать свое дело? Вложиться в какой-нибудь надежный бизнес? Мерси, это мы тоже проходили. И прогорали, и бывали нагло «кинуты», и даже биты… Кому сейчас можно доверять?.. Хотя, стоп, а Ленька Фаллос? Хоть и не шибко приятно завершилась последняя встреча, но все же одноклассник, росли вместе, тем более, Никита придет к нему не просителем, а солидным инвестором…

    Но в Ленькиной конторе ему сказали, что шеф в длительной загранкомандировке и когда вернется — неизвестно.

    Посетила Никиту и здравая мысль сунуть кому надо на лапу, сесть на хлебное местечко и самому принимать подношения от заинтересованных лиц. Здесь очень пригодился бы старинный дружок Гусиков, но Наум Елисеевич исчез с концами, и искал его не один Никита, поговаривали даже, будто бывший помощник вице-губернатора объявлен во всероссийский розыск.

    Что оставалось? Приобрести новую тачку взамен не подлежащей ремонту «француженки»? И уехать на ней куда? К чертовой матери с чертовой бабушкой?

    Мать? Бабушка? Их шотландские предки? Сидит сейчас в собственном своем замке где-нибудь в Абердине или Данди старый хрыч, последний из славного клана Мак-Тэвишей, дрожащей рукой отписывает все движимое и недвижимое какому-нибудь Обществу охоты на лис и даже не подозревает, козел, что в далеком Петербурге прозябает в нищете и безвестности внучатый его племянник, славный, талантливый парень…

    А отцовская линия? «Чуда не вижу я тут, генерал-лейтенант Захаржевский…» А внучок того Захаржевского, тоже генерал, Чапая в Урале утопил, а сам за кордон. С колчаковским золотом… А внучок уже того Захаржевского, старый хрыч, один как перст, сидит где-нибудь в особняке на Монмартре и даже не подозревает…

    Вот такая вот занимательная геронтология…

    А что, может и впрямь употребить шальные денежки по прямому назначению, все равно, ничего более путного с ними не сотворишь. А там — как знать. Чем черт не шутит…

    Приняв решение, Никита для начала захотел все-таки подчистить концы во флоралайфе. Пепел супервайзорши Илоны по-прежнему бил ему в грудь…

    Мелодично звякнул колокольчик, оповещая приказчиков секс-шопа о приходе нового посетителя.

    На полках, словно новогодние Дед-Морозы выстроились розовые фаллосы всевозможных размеров. Как стада фарфоровых слоников в годы его Никиты детства — от самого большого, длиной с берцовую кость, до игрушечно-карманного, с дюраселевскую батарейку…

    — Желаете посмотреть что-нибудь? — спросила крашеная под английский панк-рок девица в кожаном шнурованном жилете.

    — Желаю, — ответил Никита.

    Ему не нравилось, когда приказчики принимали его за праздного зеваку без денег в кармане.

    — У вас резиновые бабы имеются? Их еще раньше в народе «подругами моряка» называли.

    — А-а-а! — воскликнула шнурованная. — Вот, пожалуйста.

    И она, взмахнув кистью руки, показала в угол экспозиции, где гостеприимно раскрыв свои глупые объятия, висела пластиковая женщина, крашенная в тот грубый телесный цвет, каким обычно незатейливо и без теней заливают силуэты в детских раскрасках.

    Никита усмехнулся.

    Усмехнулся примитивности подруги моряка… Или подруги слесаря-сборщика… Или бухгалтера-аудитора…

    Подруга раскрыла свои объятия, широко раздвинув при этом резиновые ножки… И пурпурный ротик ее был открыт на подобие заглавной буквы «О»…

    — Покупать будете? — спросила шнурованная.

    — А нет ли у вас резинового мужика? — вопросом на вопрос ответил Никита.

    — Мужика? — пожав плечиками, переспросила панк-девица.

    — Ну да, то же самое, только типа друга стюардессы, понимаете? Этакого Кена для Барби, но только в полный рост…

    Шнурованная поглядела на Никиту и вдруг тоже усмехнулась.

    — Не пользуются спросом. Не та твердость, вы понимаете? Одинокие стюардессы предпочитают вот…

    Пальчиком в фиолетовом маникюре она показала на полку с фаллосами.



    * * *


    На следующий день с утра он гладко выбрился, повязал свой самый любимый галстук, из тех, что еще надарила сестрица Танечка, надел строгий темно-серый костюм и отправился на Сенатскую площадь.

    «Словно декабрист какой-нибудь!» — подумал Никита и усмехнулся.

    Но еще шире лицо его стало расплываться в улыбке, когда, сойдя с автобуса, он представил себе, как в это самое время супервайзорша флоралайфа Илона распаковывает при всех своих коллегах коробку с подарком, которую как раз вот мальчики из службы доставки и притаранили к ним в головную контору. Вот она распаковывает, а товарки завистливо перегибаются через плечо, заглядывают в коробку, что там Илонке прислали?

    А прислали ей хрен — на котором он, Никита Всеволодович Захаржевский, и видал весь ихний флоралайф вообще и Илону персонально…

    Никита еще раз улыбнулся этой мысли и зашагал в сторону площади с Медным всадником. Там, в здании Сената и Синода, располагался РГИА — Российский государственный исторический архив… Там лежали документы, из которых ему предстояло теперь узнать — кто он, Никита Захаржевский? Каких он кровей? Какого он рода-племени?..

    В главном корпусе Государственного архива очень интеллигентная тетенька сказала, что ему следует пройти в корпус, расположенный рядом — на набережной Красного флота, дом четыре, что в особняке Лавалля. Именно там располагается теперь читальный зал архива, где ему работники и подготовят искомые документы.

    Все еще внутренне радуясь своей выдумке с прощальным презентом, Никита снова вышел на Сенатскую и направился к Неве. Завернул налево в сторону Дворца бракосочетаний… Вот и подъезд дома Лаваллей. Про него, вроде как еще и Некрасов писал, мол «львы снаружи сторожат»… Трубецкого отсюда прямо на допрос по везли, вспомнилось Никите из институтского курса. А Илонке, дуре супервайзерской, — ей вот хрена резинового нынче привезли! И Никита снова широко улыбнулся своим мыслям…

    В закутке, где сидели работники архива, явно справлялся чей-то маленький сабантуй.

    — Кто у вас по департаменту герольдии? — спросил было Никита.

    — У нас, вообще-то, обеденный перерыв, — дуэтом ответили две некогда молодые девицы, явно замученные бытом и борьбой с безденежьем. А третья, постарше, та еще и уточнила, мол не просто обед, а праздничное чаепитие, коллегу с днем рождения поздравляют, а некоторые назойливые посетители только мешают отправлению торжества…

    Никиту осенило.

    Он учтиво, насколько хватило запаса политеса, извинился перед дамами, велев им оставаться на местах и никуда не уходить.

    Выскочил на набережную, тормознул такси и, не скупясь, не считаясь с заряжавшим цену водителем, приказал ехать до ближайшей кондитерской. По дороге купил еще букет цветов… Большущий. Белых, желтых и голубых в хрустящем целлофане. И торт тоже купил большущий. Кремовый с розочками. Не забыл и шампанское.

    Виновница торжества аж прослезилась.

    — Ада. Ада меня зовут, — сказала она, протягивая руку.

    — Ах, это судьба! — галантно отозвался Никита. — Ведь мою маму тоже Адой зовут…

    Девушки-подружки тут сразу заулыбались и начали стрелять в Никиту глазками. В угол, на нос, на предмет…

    — Откуда вы такой?

    Никите налили чаю в граненый толстый стакан, какие раньше в годы его детства стояли в автоматах для газированной воды.

    — А цветы замечательные, спасибо вам, — говорила Ада, подкладывая Никите торта на листочек белой писчей бумаги.

    Именно Ада и оказалась той самой девушкой, что работала по делам Департамента герольдии.

    — Вам нужны описи родословных по губерниям, — сказала Ада, — я знаю, как искать, вы завтра приходите, я вам все подготовлю, я даже припоминаю, мне Захаржевские несколько раз попадались, я даже, кажется, заказную опись родословной по Захаржевским видела…

    — Заказную? — переспросил Никита, отхлебывая из граненого стакана.

    — Видите ли, представители знатных фамилий специально заказывали Департаменту герольдии составление родословных описей, что и именовалось генеалогическими древесами, и департамент делал, а мы теперь храним…

    — Значит, где то здесь есть и наше древо? — спросил Никита.

    — Наверное, — ответила Ада, — надо только точно установить, к каким Захаржевским вы принадлежите.

    — И это можно выяснить именно здесь, в архиве? — наивно и доверительно спрашивал Никита.

    — Мы сделаем все возможное, — сказала Ада. — Завтра заходите, я уже что то для вас соберу…



    * * *


    Вечером звонила Илона.

    — Негодяй! Тебе это так просто не пройдет! Тебя мои ребята в парадной отвалтузят, бошку тебе проломают…

    И трубку бросила.

    Ага! Значит, задело!..



    * * *


    На следующий день изыскатель генеалогического древа отправился в особняк Лавалля к двум часам. К обеду.

    Перед тем как взять такси, в своем гастрономе купил большую подарочную коробку конфет фабрики «Рот-Фронт» и снова торт с меренгами и цукатами.

    — Вы нас балуете и закормите так, что мы скоро талии свои потеряем, — кокетливо улыбаясь, сказала та из вчерашних девушек, что в одиночестве сидела теперь в читальном зале за конторкой администратора.

    — А где Ада? — поинтересовался Никита.

    — Адочка для вас, молодой человек, тонны архивных документов вчера вечером перелопатила и теперь в хранилище отбирает нужные, выписки делает, — как бы с упреком и с тайным значением сказала девушка.

    — Ну уж я готов не поскупиться, — в растерянности пробормотал Никита.

    — Вот-вот, сводите Адочку в театр, она очень Мариинку любит, особенно балет…

    Балет в Никитины планы не входил.

    «Я лучше бы деньгами», — хотел он сказать, но вовремя сдержался, потому как к конторке, поправляя на ходу явно новую прическу, приближалась Ада.

    — По Мак-Тэвишам, как я и предполагала, почти ничего. Некий Дэвид Мак-Тэвиш с женой Дейрдрой прибыл в Петербург из Эдинбурга в девятьсот первом году, имел аптеку на Каменно-островском, дом сорок два. В революцию следы семьи теряются. Я бы на вашем месте послала запрос в Шотландию, адрес я дам… Теперь по Захаржевским…

    Никита многое узнал в этот день.

    И прежде всего, он узнал, что работа в архиве — очень трудная и даже вредная работа.

    За вчерашний вечер Ада просмотрела сотни документов.

    — Я начала с гербовников дворянских родов, — приступила она к своему рассказу. — Видите ли, если, как вы утверждаете, Захаржевские были из дворянского сословия, то сведения о них можно было найти с большой степенью достоверности. Во-первых, потому что учет дворян, особенно родовитых, велся в Российском государстве еще с нашего средневековья. Сохранились так называемые Степенные книги, составленные еще Митрополитом Киприаном в шестнадцатом веке. А уж потом, в просвещенные восемнадцатый и девятнадцатый века, дело с учетом дворян на Руси обстояло очень хорошо. Так, если ваши предки были гражданскими чиновниками, то сведения о них обязательно заносились в ежегодные адрес-календари…

    — Что-то типа ху из ху? — переспросил Никита.

    — Что-то вроде, — кивнула Ада, — а если Захаржевские служили по военному ведомству, они непременно заносились в ежегодные списки чинов по полкам.

    — Но это же адова работа, — пробормотал Никита, и тут же покраснел, устыдившись рискованной двусмысленности своего непроизвольно вырвавшегося каламбура.

    — Мы привыкли, — сказала Ада, пропустив каламбур мимо ушей, — кроме того, — продолжала она, — кроме того, существовали еще и так называемые Гербовники дворянских родов. Если вашим предкам за службу или иные заслуги были жалованы титулы, то Главный герольдмейстер разрабатывал для такого случая новый герб, который заносился в гербовник. Тогда же новоиспеченный граф или князь заказывал Департаменту герольдии опись своего рода, то есть родословное древо. Но так было не со всеми дворянскими фамилиями. В частности, гербов и родословных деревьев Захаржевских в нашем архиве я не нашла.

    Заметив на лице Никиты тень разочарования, Ада поспешила его успокоить:

    — Зато я нашла множество упоминаний о Захаржевских в Родовых книгах Долгорукого, Руммеля и Бобринского. Вот я сделала для вас выписки, — Ада протянула Никите стопку листков линованной бумаги, исписанных мелким каллиграфическим почерком.

    Никита вполне давал себе отчет в том, что держал в руках результат кропотливого и квалифицированного труда, за что где-нибудь там, на Западе, пришлось бы выложить кругленькую сумму не менее чем в тысячу, или две тысячи долларов…

    — Спасибо, огромное спасибо вам, драгоценная Ада Владимировна, — бормотал он.

    А она стояла и, смущаясь, все поправляла прическу.

    «Ах, Ада Владимировна, Ада Владимировна, — сидя в такси, думал Никита, — жалко мне вас, милая Ада Владимировна. И денег вам дать — было бы вас смертельно обидеть, унизить вашу нежную душу… Но вот беда, ухаживать за вами, приглашать вас в Мариинку и в филармонию, тоже было бы нечестно. Потому как вы не мой фасон и не мой размер… И ведь заметил я вашу прическу новую, заметил! И ведь понимаю, что недешево она вам обошлась, при вашей-то зарплате… Ах, Ада Владимировна, Ада Владимировна! Как мне вам отплатить за вашу доброту?»



    * * *


    Почерк у Ады был не просто каллиграфический. Он был мельче самого низенького петита или даже бриллианта! «Вот была мастерица шпаргалки писать», — думал Никита, перебирая стопку листков линованной бумаги, испещренных ровными столбцами дат и имен. Он принялся читать из середины, перегибая листки через указательный палец.

    Захаржевский Богдан Иванович — бригадир. Участник русско-шведской кампании 1788-1789 годов. В 1790 году назначен адъютантом к его светл. кн. Г.А. Потемкину. Убит на дуэли в 1791 году.

    Захаржевский Иван Богданович начал службу в свите Е.И.В. по квартирмейстерской части…

    Никита пролистал несколько страничек вперед…

    Захаржевский Петр Петрович (1850 — 1919) избирался гдовским уездным предводителем дворянства. Его младший брат Алексей Петрович с 1905 года был одним из организаторов «Союза русского народа», редактировал газету «За царя и Родину», в 1918 расстрелян большевиками…

    Пролистал несколько страниц в самое начало… И тут даже вздрогнул от неожиданности. И даже почувствовал, как спина похолодела.

    Ну Ада! Ну Ада Владимировна!

    … в 1795 году, после третьего раздела Польши, Департамент герольдии правительствующего Сената составил новые описи благоприобретенного Ея Императорским Величеством нового дворянства, где среди прочих отмечен род Захаржевских… Мстислав Захаржевский — генерал-поручик, участник наполеоновских войн в составе экспедиционного корпуса Александра Васильевича Суворова. Убит при переходе Чертова моста в Швейцарии.

    Но нет, даже и не это! Вот что самое-самое!

    Ада Владимировна не только выписала всех найденных ею Захаржевских, но и нарисовала схему. Нет, не схему, целое дерево родовых связей Захаржевских…

    Никита нацепил очки и принялся читать комментарий, написанный Адиным мини-петитом… …В Степенной книге митрополита Киприана есть упоминание о приходе «мужа честного из немец по имени Лерма»…

    «Причем здесь Лерма?» — подумал Никита.

    А при том, что в семнадцатом веке приезжает в Россию другой Лерма, известный более, как Лермонт — шотландский предок поэта Михаила Юрьевича Лермонтова.

    Государь Алексей Михайлович ненавидел католиков и, нанимая западноевропейских военных спецов, без которых армия никак не могла обходиться, отдавал предпочтение протестантам. В том числе — шотландцам… Вот и появился тогда в России Лермонт… Лермонт, внучка которого, Анастасия Ивановна Баскакова, вышла замуж за лейб-гвардии уланского ротмистра Петра Захаржевского… Таким образом, дети Петра и Анастасии приходились троюродными кузенами Михаилу Юрьевичу Лермонтову.

    Но этого мало.

    Тот самый «муж честный из немец» по имени Лерма тоже оставил свое семя в онтогенезе рода Захаржевских. В кронах генеалогии Коновницыных, Огаревых, Пашковых и Захаржевских тонкой лианой вьется линия, идущая от Лермы… Но на вопрос, кто он, этот Лерма, муж честный из немец, Ада Владимировна ответить не могла. Может, он и того же рода-племени, что и шотландец Лермонт… Очень может быть. Между Лермой и Лермонтом лежит пропасть длиной в два с лишним века…

    Никита набрал номер архива.

    — Ада Владимировна? Как вы думаете, а если я поеду в Лондон, или в Глазго и Эдинбург, я там смогу что-либо найти по связи Лермы с Лермонтом?

    — Думаю, сможете, — грустным голосом ответила Ада, — у них в архивах компьютеры, не то, что у нас, все руками, да глазами, да в бумажной пыли…

    Никите стало бесконечно жаль эту женщину…

    «Привезу ей из Англии что-нибудь. Плед клетчатый в шотландку, например». — Этой мыслью совесть Никиты и успокоилась.



    * * *


    Ариадна Сергеевна тяжело и громко дышала.

    Рот ее был широко раскрыт, а грудь высоко вздымалась и опадала, как если бы Ариадна Сергеевна была не персональной пенсионеркой республиканского значения, а бегуньей на короткие дистанции, что только что рванула четыреста метров с барьерами.

    — Плохой ты сын, Никита, плохой ты сын, — твердила Ариадна Сергеевна, набираясь дыхания после каждой, с трудом дающейся ей фразы, — плохой сын, знаешь, как мне по весне трудно бывает, а и не позвонишь иной раз, и за лекарством…

    — Ладно, мама, ну плохой, ну плохой! — раздраженно кивал Никита, — знаешь, как теперь по радио поют: «Я его слепила из того, что было…»

    — Дурак! — с чувством выдохнула Ариадна Сергеевна, — отец твой, академик Всеволод Иванович, святой был человек, а ты неблагодарная скотинка, Никитушка, когда на могиле последний раз-то был?

    Никита молча подошел к окну и, отдернув тяжелую портьеру, глянул вниз, на двор, где местные власти принялись за укладку асфальта.

    — У тебя, мама и обострение оттого, что без света, как мышь летучая, сидишь.

    — Не болтай, я сама знаю, от чего у меня обострение, скажи лучше, зачем в Англию собрался? Разбогател, что ли?

    Никита отошел от окна и принялся по старой памяти трогать мамины статуэтки на полочках: пастушек, пастушков, лесных ланей, тонконогих балерин в пачках.

    — Не трогай, разобьешь! — прикрикнула Ариадна Сергеевна, — и отвечай матери, когда спрашивает!

    — Денег мне мама подарили, вот и еду проветриться в Шотландию, в Глазго, в Эдинбург, там ведь наши предки какие-то вроде как по семейным нашим преданиям, верно?

    — Подарили, говоришь? А не украл? Гляди, Никита, посадят тебя, посадят на позор моим сединам!

    Про седины — это Адочка наговаривала на себя. Волосы ее были черны, как смоль, да и вообще она была еще красавица хоть куда. Но только не в те дни, когда обострения астмы превращали ее в глубокую старуху.

    — Что ты, мама, ерунду городишь! — рассердился Никита, — я говорю, подарили мне денег, на родословные изыскания подарили, один дворянчик из первой волны эмиграции, полусумасшедший миллионер из альтруизма чистого…

    — Врешь, врешь поди! Если посадят тебя, куда мне старухе от позора тогда деваться!

    Никита снова подошел к окну. Рабочие внизу с ленцой раскидывали лопатами черный дымящийся асфальт, и малюсенький, как виделось сверху, каток тощим слоем размазывал его по двору.

    — До следующего лета, — сказал Никита в задумчивости.

    — Что говоришь? — переспросила Ариадна Сергеевна.

    — До следующего лета асфальт едва ли пролежит, говорю, вот они, жулики, как деньги отмывают!

    — Деньги, деньги, ты в Шотландии будешь, ты там Таньку поищи, вот тоже дочура у меня, почище тебя! — ворчливо, с придыханием заговорила Ариадна Сергеевна. — Вот у кого, верно, денег-то куча, так у Татьяны Всеволодовны, как уехала, ни разу ни сама не появилась, ни к себе не пригласила… Ищи ее, как ветра в поле… Раньше-то хоть письма присылала, посылочки, а теперь… Уж восемь лет ни слуху ни духу, говорили даже, будто и в живых нет ее, только этот черный, араб-то этот, мне тогда точно сказал: жива, мол, и здорова, только скрывается! Это от матери то родной, от брата?.. Ты, Никитка уж постарайся, разыщи там ее…

    — Я тебя-то про нее и хотел спросить, — оживился Никита.

    — И что? — напряженно глядя в сторону, спросила мать.

    — Я, помнится, слышал, сестрица рассказывала, ты у бабки нашей, будучи Татьяной беременной, колдовство какое то, чары какие-то воспринимала, что ли? Или это бред сивой кобылы?

    Мать не отвечала. Сидела, отвернувшись, смотрела в пространство между распахнутыми Никитой гардинами.

    — Не знаю, не было ничего, — сказала она, — беременность тяжелая у меня была, бредила я, потом, может, и наболтала Таньке чего, не подумав, а та тебе, переврала сто раз…

    — Я не про то, мама, я про то, что родня у нас там какая то в Шотландии, разве не так?

    — Мы ничего точно не знаем, Никита, ты уж если поедешь, ты тогда Татьяну найди.

    Мать тяжело дышала. Взгляд ее стеклянно-прозрачных темных глаз заблестел слезками…

    — Таньку найди, да скажи, помру я скоро, и грех ей будет…

    — Найду, мама, коли там Танька наша.

    — Там она где-то… — И мать вдруг добавила с тоской: — Летает


    * * *

    Леди Морвен — Петти — Макмиллан

    Морвен-хаус, Лондон, Великобритания

    Апрель 1996


    Петти и Макмиллан очень бы удивились, если бы услышали, что их изображения присутствуют на знаменитой китайской картине на шелку, предположительно V века до нашей эры, из даосской гробницы в местечке Мавандуй провинции Хунань. В центре напротив друг друга сидят две одинаковые птицы, отдаленно напоминающие павлинов. Эти птицы несут большую композиционную нагрузку, по крайней мере, им самим так кажется.

    Действительно, в Петти и Макмиллане было что-то птичье: клювы-носы, мягкие, упитанные тела, а главное, павлинья важность и постоянная готовность расправить хвост веером.

    За многие годы общения даже хозяин становится похож на свою собаку, а собака на хозяина, что уж говорить о двух неразлучных друзьях-партнерах? Хотя по степени значимости эти два понятия надо было поменять местами. Петти и Макмиллан притерлись друг к другу, как две шестеренки единого механизма. Понимали друг друга с полуслова, даже полувзгляда. Заранее знали, что скажет напарник, как два приятеля, пронумеровавшие известные друг другу анекдоты и потом смеявшиеся над цифрами. Их диалог, в сущности, был монологом.

    Теперь они ехали к леди Морвен. Опустив ширму в лимузине, отделившую пассажирский салон от водителя, словно две птицы, оказавшиеся в клетке, накрытой темной тканью, Петти и Макмиллан разговорились.

    — Как тебе нравится такое засилье рыжих? — спрашивал Макмиллан, неторопливо закуривая любимую кубинскую сигару, умышленно подразнивая Петти, известного сторонника здорового образа жизни.

    — Ты имеешь в виду нашу королеву? — Петти сам был слегка конопат, но, как герой известного советского фильма «Свадьба с приданным», упорно считал себя блондином.

    — Королеву… И еще нашего президента. «Боже храни Америку!»

    — Да, ты прав. Рыжие… Может быть, это к войне?

    Макмиллан, поперхнувшись дымом, засмеялся и закашлялся.

    — Ну-ка, ну-ка… Ты думаешь, есть такая примета?

    — Я не знаток истории, но вспомни «дядюшку Джо», — Петти был доволен, что и развеселил приятеля, и подпортил ему кайф.

    — Товарищ Сталин разве был рыжим? А, впрочем, ты прав. По крайней мере, конопатым.

    Еще одна шпилька в адрес Петти, но тот был невозмутим.

    — Заметь, дружище, — развивал тему Петти, — Гитлер даже план нападения на СССР назвал «Барбаросса», то есть «рыжебородый». Может, хотел подколоть «дядюшку Джо»?

    — Тут что-то есть. Когда отправимся на покой, а, надеюсь, это будет очень не скоро…

    — Надеюсь, этого никогда не будет.

    — Так вот. Поселимся с тобой на небольшом, тихом острове. Я буду ловить рыбу, а ты писать исторический труд на тему: «Роль рыжих и конопатых во всемирном историческом процессе». Как тебе моя идея?

    — Идея хорошая. А знаешь, мы еще одного рыжего забыли.

    — Кого?

    — Нового директора ФБР Хэмфри Ли Берча.

    — Старина Хэм? Он же совершенно седой.

    — Но в молодости был абсолютно рыжим. Я смотрел его досье. В молодости он носил такой короткий рыжий ежик…

    — Рыжий и колючий, — перебил Макмиллан. — Вот увидишь, мы еще будем вытаскивать его иголки из самых неожиданных мест на теле… Вообще, нехорошая выстраивается цепочка. Сначала при ход в Орден выскочки Блитса, потом дело Фэрфакса, сенатские слушания, потом одновременно «сливаются» все, кто мог бы составить реальную конкуренцию «другу Биллу» в президентской гонке, потом эти странные назначения…

    — Ты считаешь, что нас поставили на мостик?

    — На мостик? Да один только Блитс, заседающий в Капитуле — уже не мостик, а мост Табор, по которому наполеоновские войска вошли в Вену. Этот мост наполовину обеспечил французам победу при Аустерлице.

    — Ты меня удивляешь! Такие познания в истории! — воскликнул Петти.

    — Набор исторических анекдотов, и не более того. Секретарь отобрал мне кое какие «вехи» из разной области человеческих знаний. Очень удобно вставлять в речи, интервью, во время переговоров. Между прочим, и тебе рекомендую, производит впечатление! А писаки потом цитируют, набирают крупными буквами. Готовые заголовки. «Макмиллан утверждает, что это — битва при Мантинее для федерального бюджета!» Или еще какая-нибудь ахинея в таком духе…

    — И все же не вижу оснований для паники, — возразил Петти. — С этими назначениями все не так просто. Пришли серьезные люди, с которыми можно работать. Возьми хотя бы того же Берча. Человек старой закалки, ученик самого Гувера, карьерный взлет при Рейгане… Поверь, дружище, Берч — наш человек, пусть даже пока он об этом не догадывается…

    — Какой же он наш, когда он из другой тусовки?

    — Если у человека правильные мозги, тусовка — дело десятое, вспомни Збига. Куда хуже недоумки в собственном стане.

    — Ты про кого?

    — Про наших «железных ястребов», Хэнка Смита, Джима Джексона и прочих… Знаешь, по-своему даже неплохо, что они обкакались со своей ближневосточной авантюрой, пока мы не успели вложиться в нее всерьез.

    — Говори за себя! — Макмиллан надулся, сдвинул густые брови. — Лично я потерял на этом миллионов восемь.

    — Плюнь и забудь. Или считай платой за урок: никогда не связывайся с идиотами, которые допускают, чтобы какой-то жалкий клерк, рядовой исполнитель, знал весь расклад и вел самостоятельную игру. Я тебе так скажу — мы вовремя соскочили и дешево отделались.

    — Возможно, еще не отделались. Пришло донесение от Койота. Берч будто бы распорядился вновь поднять дело Фэрфакса и бросил на него лучшего своего бультерьера.

    — А нам-то что? До сих пор к нам вопросов по этому делу не возникало — значит, и не возникнет… Лучше, дружище, на том сосредоточься, как нашу блистательную королеву охмурять будем, пока «желторотые» ее окончательно под себя не прогнули… — Петти отодвинул занавесочку, выглянул. — Тем более, вот-вот прибудем, уже «Мадам Тюссо» проехали.

    — Между прочим, я слышал, недавно в большом зале появилась восковая персона несравненного мистера Блитса.

    — Ага, рядом с Муссолини. Будем надеяться, что и этого когда-нибудь повесят вверх ногами. Приятели захохотали.

    — Ох, старина, не любишь ты научно технический прогресс, — отсмеявшись, заметил Макмиллан.

    — Не люблю, чем и горжусь. Если бы люди меньше забивали себе голову всякими новомодными штучками, а чаще прислушивались к мнению консервативно настроенной части общества, мир выглядел бы куда как привлекательнее.

    — По крайней мере, простоял бы лишние пару сотен лет, — поддакнул Макмиллан. — А с королевой будем работать планомерно, поступательно. Кнут и пряник, индукция и дедукция, черная и белая магии, черт в ступе… Все хорошо, только вовремя и к месту. Если мы будем вести правильную политику, я надеюсь, скоро выправим линию фронта. А там, с божьей помощью, начнем врага выдавливать с его позиций…



    * * *


    Она принимала их по полному протоколу.

    И при всем их цинизме понимала, что не посмеют они панибратски похлопать ее по плечу и сказать: «Э-э, да брось ты, сестренка, кочевряжиться! Мы ж понимаем цену всем этим тиранозаврам, мантиям, ритуалам и прочей туфте! Кончай с театром и давай договариваться по-хорошему…»

    Не смогут они этого — кишка тонка!

    Как до самого мая сорок пятого не могли себе позволить не крикнуть «хайль Гитлер!» при начальстве самые маловерные нации, как не могли расхохотаться на заседании Политбюро ЦК КПСС отъявленные циники-перерожденцы…

    Так и эти, понимают, что ей сейчас дана хоть и формальная власть, но власть в самую-самую точку… Она не может единолично принимать решения по политике финансовой деятельности Капитула… Но она имеет исключительное право выдвинуть обвинение в недоверии любому кавалеру Ордена и потребовать разбирательства в Высшей Тройке Справедливости.

    Это формальность.

    Но члены Капитула — богатейшие и влиятельнейшие люди планеты — сами добровольно построили такую конструкцию отношений. Вернее приняли ее в таком виде от своих предшественников и не посчитали целесообразным менять.

    А это значит, что она, Татьяна Захаржевская, нынче представляет собой ту кадровую власть, благодаря которой некогда серый и никому не известный секретарь ЦК Коба Джугашвили подмял ярких ораторов и трибунов революции.

    Лоусон посоветовал принять Петти и Макмиллана в Морвен-хаусе.

    Облачившись в красный палаческий плащ, Таня таким образам принудила визитеров оказать ей все предписанные протоколом почести.

    И, заглядывая в глаза коленопреклоненным мультимиллиардерам, она напрасно искала в них искры возмущения или цинизма. Оба они — и Петти, и Макмиллан — были сама воплощенная кротость!

    Тане даже показалось, что и сквозь красную перчатку, которой она сжимала положенный ей по статусу палаческий топор, она почувствовала неподдельную страсть целующих ее руку губ…

    Оба склонили головы до самого пола, и она не проманкировала этой частью ритуала, по очереди реально поправ их склоненные головы.

    — Я, именем вечного огня Бетрибс-тиранозавр, повелеваю вам встать…

    Татьяна выпустила из рук полированную рукоять, развязала тесемки плаща и принялась порывисто стаскивать тесные перчатки, поочередно подергивая за каждый палец…

    — Присаживайтесь, господа, и не забывайте, что мы в трауре…

    Макмиллану и Петти было указано на места по обе стороны длинного полированного черного дерева стола, что подобием ножки буквы Т торцом приткнулся к массивному столу хозяина кабинета… Тем самым леди Морвен еще раз подчеркнула официальность дистанции, означенной в ритуале.

    — Я слушаю…

    Начал Макмиллан.

    Он откашлялся и сказал следующее:

    — Прошло четыре месяца с момента смерти лорда, и члены Капитула полагают необходимым собрать правление Ордена для обсуждения статуса временного управления…

    — По Уставу Ордена власть Короля Иллюминатов наследует законная супруга, если союз был освящен по ритуалу Ордена.

    — Это так, повелительница, — кивнул Макмиллан, — но Капитул должен собираться не реже…

    — Раза в год, — перебила его Татьяна, — а последнее собрание в Цистерне дель-Пена состоялось всего восемь месяцев назад, так в чем же вопрос, господа, вы недовольны вашей Королевой?

    — Все не совсем так, миледи, — нарушил молчание Петти, — вопрос в том, что мы хотели бы договориться с вами…

    — Мы — это кто? — резко спросила Татьяна.

    — Мы — это представители большинства в Капитуле, — ответил Петти.

    — Это вздор, большинство или меньшинство, но я готова выслушать вас, — хмыкнула Татьяна, придав интонациям максимум высокомерной иронии.

    — Мы хотим предложить вам союз, — сказал Петти.

    — А мы разве в состоянии войны или вражды? — спросила Татьяна вкрадчиво.

    — Нет, вы не так нас поняли, просто для того, чтобы принимать эффективно руководящие и определяющие решения, требуется более чем доверие, — сказал Петти.

    — Ах. Ну тогда соблазните меня, добейтесь меня, станьте моим фаворитом, Петти, только мне непонятно, зачем вы пришли тогда вдвоем? Неужели вы хотите превратить институт фаворитства в «лямур де труа»? Или вы хотите, чтобы Макмиллан стал моим любовником, а вы при нем кем-то вроде регента? — рассмеялась Татьяна.

    — Не надо превращать добрые намерения в комедию, сударыня, — сказал Петти, — дело превыше всего.

    — А что? Разве дело Ордена Иллюминатов страдает? — спросила Таня, сделав невинное лицо и быстро-быстро заморгав глазами.

    — Нет, сударыня, но вопросы решались бы гораздо эффективнее, если бы мы договорились…

    — Если бы вы договорились со мной о некой форме регентства, так? — спросила Татьяна.

    — Это можно было бы назвать и так, госпожа, — смиренно ответил Петти.

    — Речь идет об очень больших деньгах, миледи, — прервал своего товарища Макмиллан.

    — Так давайте договариваться, предлагайте ваши схемы, господа, — затараторила Татьяна.

    — Два процента с лоббируемых сделок, — сказал Петти.

    — Три процента, господа, — ответила Татьяна, и в голосе ее звенела дамасская сталь…

    Лоусон был прав.

    Петти с Макмилланом согласились.

    Но возникал вопрос, как быть с обещанием, данным Гейлу Блитсу?

    У нее не было достаточно свободных денег, чтобы дать их Вадиму Барковскому, чтоб, как выразился Гейл Блитс, преподать России азы капитализма. Эти деньги надо было взять у Петти и Макмиллана…

    Следующее заседание Капитула они решили провести в Майами. Это был бы реверанс в от ношении Петти и шестерки самых старых членов Ордена…

    Лоусон собирал свою госпожу в Майами…

    А госпоже тем временем было видение…

    И случилось это так:

    Таня ехала из Сити с шофером лорда Уорреном, который упорно одевался в серую униформу с высокими сапогами и фуражкой, что некогда, может, и было остроумным, но Тане претило, как нечто мертвое… Они медленно двигались в плотном потоке, как вдруг их серебристо-голубой «Сильвер-Спур» окончательно увяз вместе с остальной массой.

    Они простояли в пробке пятнадцать минут, потом еще десять, потом еще пять…

    — Я поеду на метро, — сказала Таня и отворила дверцу, — дайте мне десять фунтов, Уоррен, я верну вам сегодня вечером.

    На станции «Лестер Сквер» была толпа, но, в отличие от пробки, где застрял ее «роллс-ройс», толпа все же двигалась, и Татьяна в течение каких-нибудь пяти минут приобрела билет и пройдя турникет, вошла в кабину лифта.

    Ухнуло и провалилось под ногами…

    И вдруг погас свет…

    Но никто из пятидесяти пассажиров лифта не закричал… Потому что Татьяна была в лифте одна. И открылась в стенке лифта маленькая дверца… Фэрфакс и Лео Лопс стояли в тесном коридорчике и протягивали к ней руки, в раскрытых ладошках она увидала окровавленные винтовочные пули…

    — Ну что вы все ходите за мной? — воскликнула Татьяна, — ведь мы же договорились!

    — А ты погляди с нами кино, Танюша, — сказал появившийся откуда-то Вадим Ахметович.

    — Уйди, черт! — крикнула Татьяна.

    — А сама ты кто?! — возмутился Вадим Ахметович.

    — Я не знаю, кто я, но я не ты, — ответила Татьяна.

    — Ой ли? — замигал одним глазом Вадим Ахметович.

    — Уйди, уйди, мне отсрочка дана! — закричала Татьяна.

    — Как тебе ее дали, так и заберут обратно, — сказал Вадим Ахметович нервно, — гляди вот лучше кино!

    И она смотрела…

    Смотрела, как брат ее Никита, голый, бьется головой о стены мрачного, освещенного зловещим багровым пламенем подземелья…

    Смотрела, как ее Нюточка, прикованная, словно Прометей, к серой скале, извивается в тщетной попытке освободиться…

    Смотрела, как человек, очень похожий на Павла, застыл в роковой зачарованности перед зеленой анакондой, а та, опершись на свернутый кольцом хвост, стоит, раскачиваясь, и щелкает выбрасываемым раздвоенным своим язычком…

    Смотрела, как дрожит, стоя с завязанными глазами на краю обрыва, ее бесценный Нил-Ро…

    — Ты видишь, Татьяна? — спросил ее Вадим Ахметович.

    — Вижу, но зачем?

    — А это ты себе в мозг, в душу свою смотришь, потому что мир — это ты… Ты поняла?

    И кончилось кино.

    Дали свет.

    Ей казалось, что она кричала, но никто не обратил на это внимания. Никто не услышал.

    Она стояла в лифте вместе с пятьюдесятью лондонцами. И они все вместе вышли на нижний перрон станции «Лестер-Сквер».


    * * *

    Леонид Рафалович

    Мурманск, Россия

    Апрель, 1996


    Каким-то советским средневековьем пахнуло от этого заскорузлого матросика, что вразвалочку, нога за ногу, будто в штаны наложил, отправился в долгое путешествие от будки контрольно-пропускного пункта к ручной лебедке шлагбаума…

    «Да это какой-то каменный век», — подумал Леня Рафалович, глядя на матросика, на то, как тот нехотя, будто делая кому-то огромное одолжение, крутил рукоять, поднимая полосатую жердь, перегораживавшую дорогу к управлению тылом Северного флота…

    «Ничего не изменилось», — думал Леонид, глядя в окно служебной черной «волги», которую вчера в полное его распоряжение предоставил сам адмирал Рукогривцев.

    Ничего не изменилось. Здесь, в Заполярье, откуда Леня вышел в отставку еще пятнадцать лет назад, все как-то заморозилось. Как в холодильнике. На то оно и Заполярье, наверное! Все те же заскорузлые матросики береговой службы в нелепых черных шинельках, из-под которых торчат синие портки рабочей робы… И все так же, как и пятнадцать лет назад, они еле-еле ползают, словно сонные мухи зимой… А и правильно! Куда ему торопиться, этому матросику? Матрос спит — служба идет!

    Тем более теперь, после Горбачевских и Ельцинских перестроек, когда служба во флоте из почетной обязанности превратилась в позорное отбывание срамной повинности, теперь вообще непонятно — кого в матросы берут? Наверное тех, у кого родители настолько бедны, что не в силах дать взятку военкому.

    В его-то времена, ребята-срочники, все как на подбор, были крепыши, да и с полным средним — через одного с техникумами… А теперь… Поглядите на этого недоделка!

    Ну, слава Богу, поднял шлагбаум! Может теперь опять ползти в свое теплое КПП мечтать там о дембеле!

    Натужно взревев мотором, «волга» рванулась по пустынной бетонке.

    Справа вверх по сопке карабкались низкорослые заполярные елочки и березки. Слева, далеко внизу, открывался простор Кольского залива с малюсенькими, игрушечными в этом просторе корабликами. Расстояние обманывало глаз. Но ему, бывшему военно-морскому офицеру, были хорошо известны настоящие размеры этих «игрушечек»…

    «Вон учебная плавбаза «Севастополь», — угадывал Леня, — она здесь еще и в годы курсантской юности стояла, и еще тогда ей было сто лет в обед, а вон и наш красавец «Адмирал Захаров»… Бывший «Михаил Суслов»… После перестройки его перекрестили. А что толку? Все одно на слом пойдет!»

    Дежурный офицер был предупрежден о приезде Леонида и, радушно улыбаясь и с неким показным панибратством приобняв Леонида за талию, по флотским традициям подчеркивая тем самым статус особо почетного гостя, проводил его по коридорам штаба до адмиральского кабинета…

    У Леонида невольно сжалось сердце от уже полузабытых «смирно», «вольно», «разрешите войти», «разрешите доложить»…

    Пятнадцать лет назад покидал он этот штаб капитан-лейтенантом… А теперь вот — его, штатского шпака, да еще и еврея, капитан второго ранга с повязкой оперативного дежурного на полусогнутых провожает в кабинет контр-адмирала Рукогривцева, заместителя командующего флотом… Леня отлично помнил Рукогривцева… Он пятнадцать лет тому был капитаном второго ранга, замом командира их дивизии подлодок… Да пятнадцать лет назад Рукогривцев и не поглядел бы в его сторону, не то что «волгу» свою с водителем на всю неделю отдать! А теперь…

    Значит, правильную жизнь прожил он, Ленька Рафалович! Значит, правильной дорожкой по шел…

    По флотской привычке адмирал сразу предложил пойти пообедать.

    Уж, понятное дело, что зам командующего по тылу кормят не в простой офицерской столовке!

    Спустились на первый этаж. Офицеры по пути шарахались в стороны, замирали по стойке «смирно», вжимаясь спинами в стены коридоров. Те, кто в фуражках, вскинув ладонь к козырьку, кто без — провожали адмирала и его гражданского гостя поворотом головы, как подсолнух провожает дневное светило.

    И Леониду было очень приятно.

    В адмиральской столовой, представлявшей собой просторную комнату с единственным обеденным столом, накрытым белоснежной скатертью, все было очень чисто… Но в то же время как-то совершенно неуютно. То ли от клинически-белых занавесок, то ли от идиотской росписи по стене, где на фоне заполярных сопок резал форштевнем волну ракетный крейсер под советским еще флагом с серпом и молотом, а над ним резала воздух пара реактивных МИГов с красными звездами на треугольных крыльях… «Небось какой-нибудь матрос — выпускник художественного училища — в качестве дембельского аккорда намалевал», — подумал Леня.

    Не спасали интерьера даже традиционные шишкинские мишки в сосновом лесу, повешенные на противоположной от панно стене. «Весь неуют от полной безвкусицы», — решил для себя Рафалович, усаживаясь напротив адмирала.

    Возле столика уже стояла молоденькая официантка в накрахмаленном передничке и в таком же белоснежном кокошнике. Стояла, старательно изображая на лице крайнюю степень приязни и радушия.

    «Наверное, жинка какого-нибудь майора, снабженца по продовольственной части, пристроенная на тепленькое местечко… — Леонид окинул взглядом ножки и фигурку улыбавшейся им официантки. — А в праздничные вечера, когда в этой адмиральской столовке банкеты закатывают, она и иные услуги может оказать, и муж ее, майор-начпрод, только рад будет тому обстоятельству, если она кому из оч-чень крупного начальства минет сделает! Потому как это вроде лишней гарантии от неприятностей, если какая недостача обнаружится…» — подумал Рафалович и, вздохнув, окончательно решил для себя, что советская военно-морская жизнь какой была, такой и осталась, и что для него, Леонида Рафаловича, она теперь смешна. Однако он приехал в этот заповедник вымерших мамонтов для того, чтобы поиметь здесь свой гешефт для настоящей жизни. Для той жизни, которая начинается там, где кончается Россия, — на Западе, в Калифорнии, в Майами!

    На закуску подавали норвежскую семгу, салат из помидоров и заливной телячий язык. Адмирал сам налил из запотевшего графинчика и предложил выпить за Ленине здоровье. Отказываться было нельзя.

    По второй — за здоровье адмирала — выпили под горячий пурпур украинского борща. По третьей — за тех, кто в море, — выпили под распрекрасные котлеты с гречневой кашей…

    Говорили о разной чепухе, о кадровых перемещениях, что произошли в их бывшей дивизии и на флоте за последние пятнадцать лет, — кого в Москву забрали, кого в запас уволили…

    — А помнишь Сережку Толстопальцева? Командира К 149? Помер… Рак поджелудочной железы… А Вову Тихомирова? Замом у Петровича ходил? Тоже похоронили. Инфаркт. И прямо в Сочи — в отпуске приключился! А Богданова Игоря помнишь? Он в третьей дивизии в Заозерном начальником штаба был? Он теперь в Министерстве обороны. Вице-адмирала в прошлом году получил. Перспективен. Я с ним недавно виделся в Москве — растолстел, не узнаешь!..

    Разомлев от трех рюмок, Леня тут же припомнил свой давешний разговор с Колином Фитцсиммонсом. Не в адмиральской столовке, а в дорогом ресторане, куда пускают только обладателей золотых клубных карточек… Вспомнил, как лакомились десертом, как курили сигары по триста долларов за штуку…

    Как разнились эти два обеда! Как разнились меню и интерьер!

    И вместо улыбчивой женки ворюги-майора, там прислуживали им три официанта и все — натуральные французы…

    Да и говорили они с Колином не по-русски. Да! Язык общения там был иным. Но было и что-то общее — вечное желание за едой делать бизнес.

    Там, в Калифорнии, Колин выразил желание купить. Здесь, на русском Севере, адмирал Рукогривцев выражает желание продать. А его, Лени, дело — связать два взаимных желания при своей собственной выгоде, чтобы и ему что-то досталось.

    Вот и пришла ваша перестройка, господин адмирал! Вот и пригодился вам еврей Ленька Рафалович, которого еще пятнадцать лет назад вы и знать не желали в вашем подполковничьем высокомерии!

    В общем, с адмиралом они договорились легко.

    Рукогривцев для начала стал набивать себе цену — мол, кроме него с его связями в Минобороны, с тем же вице-адмиралом Богдановым и другими ребятами из Росвооружения, без которого тоже не обойтись, без него, контр-адмирала Рукогривцева, у Лени и его заокеанских партнеров ничего не получится. Рукогривцев попытался изобразить из себя опытного бизнесмена, но только рассмешил Леньку своими наивными представлениями о том, как делаются подобные дела…

    Но расчет Леонида на то, что, покочевряжившись, адмирал соблазнится вульгарной взяткой наличными, полностью оправдался. Тридцать процентов авансом… И семьдесят процентов — по отгрузке товара. То есть — по отбытии ракетного крейсера со всеми документами в дальний поход под чужой флаг…

    Расчет Леонида был правильным. Как только адмирал увидел написанную на бумажке цифру с пятью нулями, он сразу стал податливым и, как женщина в танце, уступил инициативу, согласившись, чтоб его вели. Он только все еще пытался набить цену. Но это уже звучало как формальное «не надо», которое женщина все еще говорит, когда все уже свершилось.

    Наличные у Леонида были.

    Колин уже сделал первый перевод, и теперь надо было только снять кэш со счета в питерском или московском отделениях Альфабанка.

    Дело сдвинулось.

    Но надо было еще утрясти миллион формальностей. И прежде всего — учредить две фирмы. Фирму-покупателя. И фирму-перекупщика. И сделать все так, чтобы фирмы эти существовали вне его, Ленечки, бытия.


    * * *

    Питер Дубойс

    Дамбартон-Оукс, Вашингтон, округ Колумбия

    Май 1996


    Интернет-страница предложила ему на выбор два языка: английский и русский. Питер Дубойс выбрал русский…

    Русский считался в его семье даже не родным, а домашним языком. Пока Питер был маленьким, отец педантично следил, чтобы в доме звучал только «великий и могучий». Мать называла Питера Петей-Петушком и читала ему русские народные сказки. Они усаживались у электрического камина, в котором искусственным огнем горели пластиковые дрова. Потом на плечи накидывалась «бабушкина» шаль, и начиналось странное чтение нараспев, то с оканьем, то с незаметным переходом на аканье, что, как казалось матери, придавало чтению особый фольклорный колорит. Правда, надолго ее не хватало. Через некоторое время она переходила на скороговорку и старалась незаметно пропускать целые куски повествования.

    — Мама, но Иван Царевич три раза дежурил у могилы отца: за старшего брата, за среднего и за себя, — ловил ее маленький Питер. — А ты прочитала только два.

    — Питер, — для Пети-Петушка мальчик был слишком дотошным и внимательным, — какая разница? Во второй раз было совершенно то же самое…

    — Нет, мамочка, ты мне сама объясняла, что три и два — разные числа. Их путать нельзя…

    — А если бы здесь сто раз было написано, как он выходил сторожить эту чертову кобылу? — заводилась обычно мадам Дюбуа, — я бы все так и читала тебе, как дура?!

    — Сто братьев не бывает, — логично возражал будущий криминалист.

    — Ах, так?! Тогда пусть тебе дальше читает твой отец!

    Питер прекрасно понимал, что это уже совершеннейшая фантастика. Чтобы отец читал ему книжку! Такого не могло быть даже в сказке! И Питер сдавался.

    Но все равно, как он любил эти сказочные вечера! Как он ждал всех этих Сивок-Бурок, Кощеев Бессмертных, Иванов-дураков… А как он обожал сказки про Петю-Петушка. Про самого себя. Да и были они достаточно короткие, чтобы мать не сбивалась на халтуру. Вот он Питер, то есть Петя-Петушок, идет с косой на плече. Петушок очень похож на рыцаря. Гребень, шпоры… Отвага, благородство… Навстречу несчастный Зайка, жертва подлости и обмана. И Петя-Петушок снимает с плеча косу и идет на бой. И все уже отступили: Волк, Кабан, Медведь… Куда уж ему, Пете-Петушку, справиться с этим злом? Нет, он не отступит! Не испугается! «Уходи, Лиса, вон!»

    Как он ненавидел рыжую плутовку! Маленький Питер знал все ее уловки! Сладкие речи заведет, хвостом направо покажет, сама налево побежит, а если что, мертвой прикинется. Погоди, Лиса! Не уйдешь…

    Как-то в зоопарке он специально отстал от матери, вернулся к вольеру с рыжей лисицей и запустил в нее камнем. Прибежал служитель, потом мать… Его тогда строго наказали. Рыжую Лису он стал ненавидеть еще больше. За ее происки…

    Но прошли годы, и английский язык постепенно вытеснил восточного конкурента из дома Дюбуа. Болезни окончательно испортили характер отца. Мать устала от беспросветной бедности. И теперь по-русски родители только ругались.

    Отец к старости становился профессиональным злословом. Чтобы досадить жене, урожденной княжне Вороновой, он залезал в специальные научные труды по русской истории, а потом, во время очередной словесной перепалки, вдруг пафосно восклицал:

    — Заговорила! Кровушка твоя, наконец, заговорила! Вся ваша порода князей Вороновых такая. Что вы сделали для России? Где вы были в тяжелую годину? А в Смутное время? Подумать только! Князь Воронов бросает царя-батюшку и бежит на поклон к Тушинскому вору. Кушать ему нечего было! Лишь бы нажраться! Вот и ты такая, княжна Воронова. Только о брюхе своем думаешь…

    — Вьетнамский денди! — слышалось в ответ.

    Это был довольно жестокий ответ мадам Дубойс. Лихорадка Денге, подхваченная Джоном Дюбуа во Вьетнаме, вызывала такие боли в мышцах и суставах, что заболевшие ею невольно приобретали особую раскачивающуюся походку, «походку денди». «Денге» — это искаженный «денди» по-испански. Дюбуа-старший с тех пор мучился болями во всем теле. Причем с годами все больше. И особенная походка сохранилась у него до смерти.

    Иван Деревянкин родился в 1926 году в деревне с тавтологическим названием Деревянкино Смоленской губернии. Деревянкино затерялось среди лесных болот. По словам отца, в хорошую погоду на рассвете ему случалось видеть белую радугу.

    — Мне многое уже забылось, — говорил отец в последний год своей жизни, — но белую радугу я помню очень хорошо. Знаешь, она будто из парного молока…

    У старика текли слезы. Питер, не привыкший видеть отца сентиментальным, списывал все на старческий маразм, болезнь и позднюю ностальгию…

    В сорок третьем году Ваню Деревянкина староста и два полицая из местных пьяниц усадили в кузов грузовика под серый брезент, и подросток, никогда не бывавший в городе, вдруг оказался в самой что ни на есть Европе. Поначалу Европой для него был длинный барак и огромный цех военного завода, где Ваня Деревянкин, в пику своей фамилии, вытачивал металлические болванки. Но через два года, пережив бомбежки, скитания, лагерь для перемещенных лиц, бегство и снова скитания, он гулял по набережной Сены с Верой Вороновой, дочкой русских эмигрантов первой волны, и свободно говорил с ней по-французски.

    Ее отец, князь Воронов, похожий скорее на диккенсовского старика, чем на русского дворянина, в той самой «бабушкиной» шали на сгорбленных плечах, бахрому которой будет теребить его внук, слушая русские сказки в далеком штате Северная Каролина, сказал тогда глупому восторженному Ване Деревянкину:

    — Вы, молодой человек, собираетесь в Россию? Вы со свойственным вашему возрасту легкомыслием поверили, что вас там ждут. Вас там, действительно ждут, но не хлеб-соль, а колючая проволока и грязный барак. И не чета вашему недавнему обиталищу, и отнюдь не в умеренном климате… Если вам очень хочется быть сожранным этим усатым упырем, милости просим! Послушайте старого человека: оставайтесь здесь. Судьба подарила вам шанс жить во Франции, так не будьте телком, идущим покорно на скотобойню. А чтобы вам получить французское гражданство, вам придется послужить во Французском Легионе. Да, молодой человек. Легион. И проситесь в Десятый, только в Десятый, к Юлию Цезарю… Нет, это не мой знакомый… Варя, ты только послушай! Молодой человек не слышал о Юлии Цезаре! Впрочем, извините старого болвана. Это все война. Вам было не до того. Главное было выжить, а все остальное…

    Так Жан Дюбуа с благословения князя Воронова попал на службу во Французский Национальный Легион, надеясь после пяти лет службы получить французское гражданство. Когда война, охватившая почти весь земной шар, для всех уже отгремела, для Жана Дюбуа она только началась. Теперь, когда погас всеобщий пожар, его посылали туда, где горели отдельные костры локальных конфликтов. Но исторические масштабы не влияют на скорость полета пули…

    В Африке Жан Дюбуа был ранен, во Вьетнаме подхватил эту самую лихорадку, а с ней и свой характер на всю оставшуюся жизнь. Мягкий, застенчивый паренек год за годом превращался в раздражительного, вечно недовольного и желчного старика. Вере Сергеевне, его жене, казалось, что перед смертью он стал точно копией ее отца. Такой же, сошедший со страниц Диккенса старик, вечно ворчащий и всех презирающий, не сходящий со своего громоздкого и неудобного кресла.

    А ведь как нравились ей и мужественность, и застенчивость на его загорелом лице, шрам на щеке, даже эта странная походка… Бросив все, она поехала с ним в Канаду, потом в американский штат Северная Каролина. Там родила ему сына. Хотя, если уж начистоту, бросать ей было особенно нечего. Ни французский промышленник, ни английский аристократ что-то не искали ее руки, оставался только вот этот вьетнамский денди.

    Правда, день на день не приходился. Иногда стареющий Жан Дюбуа покидал свое кресло. В такие дни он чувствовал в себе прилив молодых сил, желание изменить свою никчемную, серую жизнь. Он тут же разрабатывал планы резкого обогащения или полезной общественной деятельности. Приносил гору каких-то учебных пособий и справочников. Делал выписки и вставлял закладки. Маленького Питера он заставлял выполнять непонятные восточные упражнения.

    В один из таких приступов бурной деятельности Жан Дюбуа, узнав, что сын посещает боксерский клуб, заявил ему, что американский бокс — ерунда, спорт и ничего больше.

    — Маленькие вьетнамцы всю свою историю воевали голыми руками. И били в рукопашных схватках и японцев с их карате, и французов с их «ножным» боксом, и американцев с их «ручным» боксом. Настоящее воинское искусство должно доказать свое право на жизнь в настоящей схватке. Хочешь, научу тебя кое-чему из техники хитрых вьетов?

    И для Питера наступал тяжелый час муштры: замысловатых растяжек, скручиваний, прыжков, махов ногами и выпадов. Он сносил все стоически, потому что дорожил скупым вниманием отца и уже кое-что уже смыслил в технике обороны и нападения.

    — Что ты прыгаешь, как козел? — кричал Джон. — Шаг должен быть кошачьим, а не козлиным. Как тебе объяснить?

    Он пытался показывать сам, и, к удивлению Питера, несмотря на болезнь суставов, у отца получалось мягкое и пластичное перемещение.

    — Видел? Повтори. Не можешь так повторить? Объяснения никому не нужны. Ты должен научиться видеть, понимать и точно копировать. Стань зрячим, мыслящим пластилином. Кто так бьет? Ваши боксерские перчатки портят настоящий кулак. Ты сможешь ударить таким кулаком в кирпичную стену? Зачем ты задираешь плечо? А это что? Если ты не включаешь в удар движение бедер, ты вообще не сможешь ударить по-настоящему…

    Получив от отца разрозненные, несистематические знания по одному из стилей вьетво-дао, чем-то напоминавшего китайский вин-чунь, только в упрощенном, «уличном» виде, Питер тем не менее со свойственным ему упорством повторял замысловатые упражнения наедине. Часто в боксерском зале ему удавалось преподносить партнерам неприятные сюрпризы, используя странную технику «липких рук», которая вообще-то не годилась для боксерских перчаток. А показанная отцом методика «мягкой набивки» не просто укрепила его костяшки, а и непонятным образом утяжелила его кулаки. Появилось ощущение зажатого в руке свинцового кастета. И худощавый Питер Дюбуа получил в боксерском клубе репутацию нокаутера.

    Жаль, что старого Дюбуа хватало на две-три тренировки. В своем непостоянстве он был схож с мадам Дюбуа. Потом он начинал раздражаться, кричать на жену, что она родила ему какого-то деревянного урода. Она в ответ напоминала мужу про его русскую фамилию. Он распекал ее родословную, а заодно и всех российских дворян, проспавших великую страну. И, опять обретя раскачивающуюся походку денди, шел к старому креслу, чтобы на долгое время погрузиться в беспокойную дремоту.

    Умер он год назад, сидя все в том же кресле, переругиваясь с женой, когда она проходила мимо него из кухни в комнаты и обратно.

    — Единственными дворянами… Не по крови. Кровь — тьфу! — водица. Иначе люди бы не проливали ее так легко. Единственными дворянами по духу были декабристы и Пушкин. Я думаю твой папаша, старик Воронов, со мной бы согласился. Князь Воронов…

    Тут он вдруг побледнел, по лицу пробежала судорога и стерла всякое выражение, кроме невыносимого ужаса.

    — Вера… — прошептал он.

    И она каким-то образом услышала его с кухни через шумы воды в кране и закипающего чайника.

    Когда мадам Дюбуа вбежала в комнату, Джон повалившись на бок, цеплялся за ветхую обшивку кресла.

    — Петя… — прохрипел он. — Позови… Прости…

    Последними его слова были уже бессознательным бредом:

    — Белая… белая… радуга…

    На днях Питер Дубойс наткнулся в научно-популярном журнале на описание этого оптического явления. Действительно, в густом тумане над болотистой местностью на восходе солнца можно видеть дугу белого или розоватого цвета. Старик не фантазировал…



    * * *


    Он не был мистиком, он не верил астрологам и экстрасенсам. Питер Дубойс был практиком. Но как раз практический опыт данного расследования указывал на мифологические параллели, мистические ассоциации, значит, эта сторона дела должна быть тщательно исследована. В дан ной области невозможно найти ни улик, ни следов. Их с профессором Делохом мифотворчество к делу не пришьешь. Но такой взгляд на убийства открывал непонятные Питеру Дубойсу перспективы, как бы позволял заглянуть за пространственно-временную завесу происшедшего. Он не указывал на конкретного убийцу, но вел в ну ж ном направлении.

    На Интернет-странице Питер увидел фотографию скульптуры царицы Омфалы из собрания государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге. На ней был надет пеплос без пояса, длинный, со множеством складок. Голову и плечи покрывала шкура льва, который, по воле скульптора, был не больше пуделя. Но что-то в мраморной фигуре лидийской царицы показалось ему… американским. Ну конечно! На плече Омфала держала палицу Геракла. Не корявую, сучковатую дубину, а хорошо отшлифованную палку, напомнившую Питеру Дубойсу бейсбольную биту.

    Он улыбнулся своему наблюдению. Это уж слишком! Античная трагедия незаметно перешла в фарс. Видимо, пора завязывать с мифологической подкладкой…

    Итак, что мы имеем?

    Камера наружного наблюдения над входной дверью дома Фэрфакса видела убийцу так же, как он сейчас видит мраморную статую из Эрмитажа.

    Камера зафиксировала входящего и выходящего убийцу. Это первый пункт его кровавого пути. Вернее, ее. И как их угораздило заглотить эту наживку? Турок-террорист переодевается женщиной. И танцует перед камерой наблюдения танец живота? Идиоты! Они не заметили, что эту идею подсунул им невидимый и умный собеседник.

    Невидимый противник был по-лисьему хитер. Фэбээровцы бросились за хвостом, а рыжая побежала в противоположную сторону.

    Переодевание было, но совсем другое.

    Противник не просто заметал следы, а пустил их по ложному пути. И за первой, казалось бы, верной идеей следовал совершенно ложный вывод. Да, был переодетый убийца. Но это была женщина. Женщина, менявшая одежду, прическу, макияж, даже возраст. Куда там всяким Николь Кидман!

    Ай да фру Улафсен, специалист по подводному дизайну, а также умерщвлению чужой плоти. Вот она выходит из гостиницы. Лучшего серого мешка она придумать себе не могла. Но движение… обнажает. Одежда может скрыть дефекты фигуры, а вот достоинства ее: длину ног, пропорции, осанку, походку спрятать не может. А мимику? А жесты?..

    — Спасибо, Кэт.

    Кэт… Имя, как у советской радистки в сериале «Семнадцать мгновений весны». «Пианистка» Кэт. Питер пару лет назад купил фильм на видеокассетах. Хороший фильм, только почему-то черно-белый, будто авторский изыск эстетствующего голливудского пижона… Странно, Берлин, германские офицеры, мундиры, погоны, шевроны — а о России этот фильм говорит ему, Питеру Дубойсу, гораздо больше, чем какие-нибудь березки, поля пшеницы, бабы в платках, мужики с гармошками и балалайками на экране.

    Штирлиц… Тоже русский. Тоже служит в силовом ведомстве, хоть и другого профиля. Но главное, так же одинок. Если сесть у камина, плеснуть себе в стакан граммов двести и запеть «Ой, ты степь широкая…», сходство будет полным. И не надо компьютерной идентификации. Наверное, настоящий, не киношный, Штирлиц в такой момент думал: «Эх, плюнуть бы на всех этих Гитлеров и Сталиных, послать бы их в жо…»

    Стоп! Джоппа-Магнолия. Цветок магнолии в заднице Фэрфакса. Джоппа… Кто еще мог обратить внимание на это, такое родное для русского уха звукосочетание? Тут надо мыслить по-русски. В хладнокровном, расчетливом убийстве — элемент хулиганства, какой-то показной бравады. Смех одинокого остряка, шутку которого так никто и не оценит. Вот вам, америкашки, поломайте головы и над этим! Только русская могла так поступить! Все это в русском характере. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет… И выйдет.

    — Ну, что ж, фру Улафсен. Мы с вами, оказывается, сородичи? Вы тоже русская?

    — Вас это каким-нибудь образом задевает? Или может повлиять на вашу карьеру? В таком случае, извините. Или, знаете что? Сделайте себе переливание крови. Хотите, я достану вам английской аристократической. Она, правда, голу бая…

    — Для этого вам опять понадобится кого-нибудь убивать?

    — Совсем нет. Мне достаточно взять вас в мужья. Хотите быть моим мужем? Вами движет по жизни тщеславие, как и меня. Вы также одиноки и неприкаянны, как и я. И рано или поздно вы меня найдете…

    — Я найду вас для того, чтобы покарать.

    — Нет, для того, чтобы полюбить…

    Питер Дубойс открыл глаза. Он не заметил, как задремал. Перед ним был темный экран компьютера. Он щелкнул мышью. На мониторе возникла лидийская царица Омфала.


    * * *

    Павел Розен — Клэр Безансон

    Ред-Рок, Аризона

    Май 1996 год


    Из запоя его вывела Клэр.

    Он глупо себя вел с ней, когда был пьян. А не трезвел он целых две недели.

    Это потом он определил точно, сколько дней валялся дома в пьяном безобразии, определил по датам в лабораторных журналах, которые стали немым укором ему, Павлу Розену, заведующему лабораторией перспективных геологических разработок…

    Ему было стыдно, как глупо он вел себя с ней. Он краснел, собирая в памяти обрывки каких-то диких сцен, как он пытался ее поймать за руки, пытался сказать какие-то слова, как ему тогда казалось, лихие ковбойские фразочки, вроде: «А не заняться ли нам любовью, козочка моя»… Ах, как ему теперь было стыдно! Какая пошлость…

    Ему было тошно вспоминать, каким жалким и гнусным выглядел он тогда со стороны, пьяный, небритый старый и вонючий козел, распустивший нюни от того, что его жена нашла себе смазливого любовника… От того, что система пыталась грубо его обмануть, подсунув вместо общения с семьей — жалкую подделку!

    Какой позор!

    И позор не в том, что жена ему вульгарно и пошло изменяет, как и положено голливудской актрисочке, когда ее муж находится в более чем длительной командировке. Стыд и позор в том, что он, Павел, умница, светлая голова, ученый, сильная личность, каким он сам всегда себя хотел видеть, вдруг распустился… Распустил нюни.. Принялся пускать пузыри… Впору еще начать мочиться под себя!

    И какой стыд, что он в пьяном безобразии корчил из себя Казанову… Откуда это в нем взялось? Бр-р-рр!

    У Павла от стыда мутился рассудок. Единственное, чего ему хотелось, — сгореть от удара молнии, провалиться сквозь землю прямо на глазах у Клэр… И тем самым доказать ей, что он совсем не такой, каким был в долгие часы помутнения рассудка.

    Он стыдился своей слабости. Он не хотел, что бы кто то считал его слабым. Но Клэр не считала. Она правильно поняла его.

    Она такая умная — Клэр!

    Она вывела его из запоя. Принесла в его бунгало те научные статьи, развесив их увеличенные ксерокопии во всех местах его жилища, включая и ванную, и кухню, и бар в холле… Чтобы, каким пьяным он ни был, не мог бы не заметить почти метровых заголовков, от которых он мгновенно должен был отрезветь…

    Новые искусственные минералы и космические технологии… Магнитные свойства кристаллов, выращенных в невесомости… И, наконец, главное: Опыты по созданию экстремальных геологических условий с применением космических технологий…

    Клэр была права. Он протрезвел от этих заголовков.

    Двое суток он высидел дома на минеральной воде и аспирине, не пуская в свое бунгало даже уборщицу…

    И на третье утро, когда Клэр как всегда трусила по гравию в беленьких кроссовках на ладненьких своих загорелых ножках мимо розариев, источавших утренние ароматы… Она вдруг услыхала позади знакомое дыхание и нарастающий шум хрустящего гравия… Она оглянулась… Это был Павел.

    — Хай! — крикнул он ей, как ни в чем не бывало.

    — Хай, — ответила она с приветливой улыбкой.

    После двухнедельной борьбы с собственным здоровьем, бег Павлу давался трудно, и Клэр, жалея его, не убыстряла темп, а двигалась почти шагом… Павел дышал тяжело, но выглядел счастливым.

    — Спасибо тебе за статьи.

    — Я рада, что ты их заметил.

    — Ты их так увеличила, что разглядел бы и слепой, да и расклеила по всей квартире. Несложно было разобраться, что это не реклама туалетной бумаги.

    — Я рада, что ты снова в форме.

    — Ну до полного восстановления еще далеко, но к среде обещаю тебя перегнать на финише нашей дистанции.

    — Посмотрим, а проигравший устраивает ужин.

    — О’кэй, я в любом случае твой должник за твою неоценимую заботу о моей научной форме, с меня безусловный ужин при свечах.

    — Но без алкоголя.

    — Ну-у-у, так уж совсем?

    — Тогда без крепкого алкоголя…

    У Павла от счастья зашлось сердце.



    * * *


    — У нас проблемы, — сказал главный администратор, усаживаясь в предложенное директором кресло.

    — Проблемы? — удивленно приподнял бровь директор.

    — Кто-то спровоцировал сбой работоспособности объекта «десять».

    — Каким образом?

    — Ему вбросили информацию, вызвавшую сильнейший эмоциональный стресс.

    — Каким образом?

    — Ему подбросили фоторепортаж о сексуальных похождениях его жены.

    — То есть, тем самым вы утверждаете, что здесь против нас работает враг?

    — Этого следовало ожидать.

    — А что с программой «семья»?

    — Он оказался хитрецом, он нас обыграл…

    — И все ваши дилеи, все ваши электронные фокусы пошли коту под хвост?

    — Да, сэр…

    — Вам надо выяснить, кто подбросил «десятому» информацию.

    — Уже занимаемся, сэр.

    — Это дело рук… оппозиции. Вы понимаете, о ком я…

    — Мы найдем шпиона, сэр.

    — Найдите, иначе вас пустят поплавать с вашими акулами и барракудами…



    * * *


    Никто из руководства Ред-Рок его ни словом не упрекнул за двухнедельное отсутствие в лабораторном корпусе.

    А подчиненные ему техники и лаборанты, те и ухом не повели при появлении шефа, как будто он и не пропадал нигде, а только вышел на полчаса, на ги брэйк, и сразу вернулся.

    А на столе накопилось отчетов за две недели экспериментов. Разгребая завалы бумаг, Павел ворчал себе в нос, никто, де, моей работы делать не хочет, но и порадовался: значит, начальство никому не смеет делегировать даже части его обязанностей. Доверяют. И это хорошо.

    А вообще, двухнедельная пьянка — такой стресс для мозговой серой массы, что в ее глубинах резко могут созреть новые идеи, которые раньше, по трезвости, никак не могли вылупиться…



    * * *


    Клэр пришла к нему в вечернем платье. Он просто обомлел. Она была воплощением соблазна.

    От завитка светлых волос на шее возле левого ушка, от волнующей, сдавливающей дыхание нежной канавки между восхитительными грудями в глубоком вырезе ее платья, от схватывающих спазмом в горле изумительных линий, безошибочно угадывающихся под тонким бархатом от Армани… и до нежных розовых ноготков на пальчиках ее ног, что безупречным педикюром выглядывали из носочков ее лаковых босоножек на высоченной шпильке каблука…

    И она так мило и просто улыбалась ему…

    — Ну вот, я и пришла! Надо помочь на кухне? Где фартук? Где плита?

    Но все к ее приходу уже было готово.

    Не был бы он тогда бывшим начальником геологического отряда… И даже экспедиции! Эх, сколько картошки он перечистил в своей кочевой жизни русского геолога! Так что…

    Так что присаживайтесь, милая Клэр! Будьте как дома!

    Сценарий ужина при свечах был продуман до мелочей. Все-таки ученые тем и отличаются от иных смертных, что способны все предусмотреть. Особенно, если это касается ужина с милым другом.

    — Хочу посмотреть меню вашего ресторанчика, мистер хозяин, — шутливо заявила Клэр, присаживаясь в кресло у низкого, располагающего к неофициальному общению стола.

    — Какое может быть меню у русских, — воскликнул Павел, — водка и икра!

    — Понятно, то-то я гляжу по телевизору на вашего президента, он, по моему, трезвым вообще никогда не бывает, — сказала Клэр, — и вообще, мы ведь договорились, что вечеринка обойдется без крепких напитков.

    — Договор дороже всего, — ответил Павел, вручая Клэр бокал с собственноручно приготовлен ной «Маргаритой».

    — А ты еще и бармен? — изумилась Клэр.

    — И повар, но это ты еще оценишь, а пока наслаждайся аперитивом…

    Из их почти полугодового общения Павел знал, что Клэр — ученая-орнитолог, занимается миграциями птиц, у нее в лабораторном корпусе в клетках живут тысячи пернатых, от маленьких синичек, которые, как известно, лучше в руках, чем журавль в небе, и до самых натуральных розовых фламинго. Но Павел никогда не мог взять в толк, а зачем здесь птицы? И при чем тут орнитология — в забытой Богом Ред-Рок Вэлли?

    — Знаешь, — сказал вдруг Павел, — я припоминаю шведский фильм, он назывался «Бей первым, Фредди»… Тогда, в те годы, когда я учился, в России каждый иностранный фильм из капиталистической страны был большой редкостью… Там, в той шпионской комедии, нас прежде всего интересовали не идеологические изыски сценаристов, а западные запретные плоды — эротика, модная одежда, рок-музыка… В том фильме всего этого было достаточно… Но был там один момент, очень и очень интересный. Безумные генералы, западные, естественно, генералы, задумывая агрессию против стран социалистического лагеря, нацеливая свои ядерные ракеты на Москву, пытались опробовать новые биологические системы наведения ракет, используя вместо компьютера почтовых голубей… Голубю показывают сперва карту, а там, где Москва, — ставят кормушку с зернышками. И так приучают голубя лететь именно туда…

    — Это ты зачем мне рассказываешь? — спросила Клэр.

    — Так просто, — ответил Павел, смутившись, — ты интересовалась меню, так вот — на ордевр будут икра и семга, у нас русский ресторан. А в качестве пля принципаль я предлагаю телятину по-старомонастырски…

    — По старомонастырски?

    — Да, с черносливом и с грибами и под соусом из сметаны с красным вином…

    Клэр, закатив глаза, изобразила на лице предвкушение восторга…

    — И это еще не все, — этаким крещендо продолжал Павел, — у нас еще будет и десерт…

    Но десерта они не дождались. Вместо десерта Амур с Венерой послали им в этот вечер любовь.



    * * *


    Когда они слегка остыли от первых восторгов…

    Ах, как Павел любил потом эти минуты своей жизни!

    Любил вспоминать, как, подперев подбородок прелестным маленьким своим кулачком, она задумчиво курила тонкую ароматную сигаретку и, балуясь, пускала дым ему в лицо… А он любовался, глядя на ее груди, любовался контрастом загорелой и незагорелой кожи в тех местах, где условно проходил топ ее купальника…

    — А как ты оказалась здесь?

    — Я? — переспросила она, вздрогнув…

    — Да, ты!

    Клэр пустила тоненькую струйку дыма, и столбик серого пепла беззвучно упал с ее сигареты прямо Павлу на грудь, тут же рассыпавшись невесомой пылью по седым завиткам рудиментарной мужской поросли…

    — Ты ведь совсем ничего обо мне не знаешь, милый, — сказала Клэр, щелчками длинных ноготков стряхивая с груди Павла просыпавшийся пепел…

    — Оттого и спрашиваю, и вопрос этот не от безразличия, — сказал Павел, ловя и целуя ее пальцы.

    — Я ведь сюда попала не по своей воле, а подписав прошение о применении ко мне специальной программы Министерства юстиции, — с жесткой угрюмостью выговорила Клэр длинную канцеляристскую формулу.

    — Я знаю об этой программе, и. у меня складывается впечатление, что все мы здесь так или иначе не по своей воле…

    — Да, Павел, ты совсем ничего обо мне не знаешь, а если бы узнал, неизвестно еще, стал ли бы ухаживать за мной?

    Павел посмотрел на Клэр, подняв брови в изумленном протесте.

    — Да, да! — продолжала настаивать Клэр, — если бы ты знал, за что я получила свое пенальти от суда штата Луизиана, то, может, и не полез бы ко мне в кровать!

    — Ну, положим, если быть скрупулезно точными, мы сейчас не в твоей кровати, а в моей, — шутливо возразил Павел.

    — Это не важно, противный мальчишка, — стукнув Павла кулачком в бок, продолжала Клэр, — я одного такого противного мальчика убила за то, что он относился к дамам не шибко уважительно…

    Павел слегка поперхнулся.

    — Как? По правде?

    Не улыбаясь, Клэр посмотрела ему в глаза долгим пристальным взглядом.

    — Испугался, мальчик мой?

    — Нет, не испугался, — с дерзкой бравадой ответил Павел.

    И Клэр разрядила обстановку обезоруживающей улыбкой.

    — Я попала в тюрьму в результате судебной ошибки…

    — Я верю тебе, — воскликнул Павел со страстью, — верю!

    — Спасибо, милый, — сказала Клэр, поцеловав его в лоб, — спасибо. А вот присяжные не поверили…

    И она рассказала, как год назад ее мужа, богатого луизианского землевладельца, нашли мертвым в его машине на берегу местного озерца в трех милях от его загородного ранчо. Старина Берни Безансон жил одиноким бобылем, когда Клэр Эпплби, юная докторесса-орнитолог, приехала из Дьюкского университета в те болотистые малолюдные места с целью изучения и отлова редких птах… Старина Берни тогда и запал на нее, как судачили потом соседи Бернара Безансона…

    Соседям Клэр не понравилась.

    Городская штучка! И чего у них с Берни общего? Она — вчерашняя небогатая студентка. А старине Берни в Бонвилле принадлежало три тысячи акров земли…

    Но тем не менее, невзирая на общественное мнение, они поженились. И жили странной для окружающих жизнью. Она не бросила своей кафедры. А он не уехал из Бонвилля…

    И когда старину Берни нашли в его фордовском грузовичке с двумя пулями в груди, вся местная общественность, включая шерифа, пришла к общему мнению, что надо «шерше ля фам»… И так случилось, что именно в день убийства Клэр уехала к себе в Северную Каролину.

    Против нее сыграло и новое завещание старины Бернара, составленное сразу после их свадьбы, по которому все свое движимое и недвижимое он оставлял не племянникам, как было в прежнем его завещании, а молодой жене, то есть ей, Клэр Эпплби-Безансон…

    Все двенадцать присяжных единогласно проголосовали за вердикт — «виновна в убийстве».

    Тридцать лет тюремного заключения. От электрического стула, все еще не отмененного в штате Луизиана, ее спасло только то обстоятельство, что прямых улик в ее деле не было, и обвинение руководствовалось только уликами косвенными…

    Потом были три месяца тюрьмы.

    И потом вдруг предложение работать в Ред-Рок Вэлли. Работать по своей научной специальности. Орнитологом.

    — Эвон оно как! — сказал Павел задумчиво.

    — Вот так-то, мальчик мой! — заключила Клэр…

    — А у тебя не было мысли, — спросил Павел, — что это не судебная ошибка, а все специально подстроили, чтобы заполучить тебя, как нужного специалиста, сюда в Ред-Рок?

    Клэр сделала страшные глаза и зажала Павлу рот своей ладошкой.

    — Молчи, дурачок! — прошептала она едва слышно, — здесь же везде их уши!

    — Значит, и у тебя возникала такая мысль, — так же неслышно прошептал Павел…


    * * *

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    РЕШАЮЩЕЕ ЛЕТО


    * * *

    Питер Дубойс

    Санкт-Петербург, Россия

    Июнь, 1996


    Русская кровь пока молчала. Ничем не тронул Дубойса Московский проспект, по которому они ехали в бесконечном, нервном потоке машин. Потом они повернули направо, проехали мимо Витебского вокзала, и Питер стал постепенно узнавать город, знакомый ему по фотографиям, фильмам, сайтам Интернета.

    — Александр Сергеевич, — показал он на памятник, запечатлевший задумчиво сидевшего человека.

    — Нет, это не Пушкин, — с видом полной компетентности пояснил сопровождавший его фээсбэшник. — Это Грибоедов. Автор пьесы «Горе от ума».

    — Я знаю, — улыбнулся Дубойс. — Грибоедова тоже звали Александр Сергеевич.

    — Правда? — удивился, но нисколько не смутился, сопровождающий. — А я не знал. Век живи — век учись… Владимирский собор… А вон — Невский проспект… Литейный… А это наша контора. Большой дом…

    Машина проехала мимо странного серого здания, возвышавшегося над прилегающими домами.

    — Но мы сначала заедем в гостиницу. Вам надо отдохнуть с дороги, принять душ, перекусить. А потом уже милости просим…

    Нева. Питер зажмурился от яркого солнца, отраженного поверхностью воды. Вот тебе и серый, пасмурный город! Шпиль Петропавловской крепости показался ему солнечной осью раскинувшегося перед ним города. И этой золотой иглой Санкт-Петербург пронзил сердце Дубойса. Ему захотелось выйти из машины и идти, и идти по этим мостам и набережным. Не в силах справиться со своим детским восторгом, Дубойс шлепнул фээсбэшника по плечу и выдохнул:

    — Ух, какая красотища!

    — Да, — согласился тот, — город у нас красивый… Вон, между прочим, «Аврора». Революционный крейсер… Номер вам забронирован. Отдыхайте. А в четырнадцать ровно я за вами заеду…

    Питер принимал контрастный душ в номере гостиницы. Ему было приятно представлять, что та же вода, которая омывает гранитные набережные, сильной струей стучит по его упругому, молодому телу. Вот она — земля… вернее, вода предков. Князей Вороновых.

    Его охватило странное чувство, похожее на влюбленность, оно заставляет школьника сбегать с уроков, тянет студента из аудитории на белый свет. Питеру захотелось забыть всех этих Фэрфаксов, Лео Лопсов, Чиверов… Бродить бы без цели по набережным, сидеть на скамейке в Летнем саду, смотреть на питерских девушек. Пожить бы тут немного, ни о чем не думая, или наоборот, думать о самом главном.

    Дубойс растираясь полотенцем, глянул в окно. С шестого этажа гостиницы «Санкт-Петербург» был хорошо виден противоположный берег Невы и громадный серый дом, торчащий каким-то диссонансом над набережной Робеспьера.

    Нет, сначала дело. Только когда он убедится, что все выполнено, все, что требовалось, получено, проработано, зафиксировано, тогда он позволит себе первую прогулку по городу. А сейчас будем считать, что никакого города не существует, а только тот мрачноватый дом, его архивы, сотрудники, кабинеты.

    Человек в сером костюме с довольно приятным лицом провел Питера по коридору. Открыл массивную дверь и пригласил его в небольшое помещение.

    — Располагайтесь, мистер Дубойс. Документы из архива подготовлены, сейчас их принесут. Вы можете работать в этом кабинете. Вот мой внутренний телефон, если что-то понадобится, звоните, не стесняйтесь.

    Неисповедимы пути твои, Господи. Когда-то его предок не вернулся в свою страну, опасаясь этого самого ведомства, у которого он теперь в гостях. Сидит за столом в кабинете, в котором, возможно, допрашивали кого-то из его близких или дальних родственников.

    — Здравствуйте, — в кабинет вошла женщина в темном костюме с папкой документов. — Прошу вас расписаться здесь и здесь. Спасибо.

    Дубойс сел поудобнее. Придвинул к себе папку.

    Он читал изложенные сухим казенным языком данные уголовного дела 70-х годов о деятельности преступной группы под предводительством некоего вора по кличке Генерал, данные наблюдений, агентурных донесений, подслушанных разговоров, касающихся некоего гражданина Шерова Вадима Ахметовича, а сам почему-то представлял питерский проспект, обычный зимний день.

    Девушка в черной шубе с распущенными рыжими волосами. Неба не видно, вернее, оно опустилось на город и лежит теперь на плечах сутулых пешеходов. Поэтому снежинки появляются в воздухе неизвестно откуда. Если долго на них смотреть, можно заметить, что некоторые летят вверх. Рыжая девушка остановилась. Она то ли глядит на снег, то ли ей померещился чей то знакомый взгляд. Красивый рот портит усмешка. Вдруг словно что-то попало ей в глаз. Она смотрится в маленькое зеркальце и краем платка достает невидимую соринку…

    Дубойс взял в руки черно белую фотографию. Долго смотрел на эту красивую молодую женщину, почти девочку. Он убирал ее в папку, читал следующие документы, но потом опять доставал фотографию и не мог насмотреться. Что он увидел в этом лице? Он испытывал одновременно и восхищение, и непонятную, необъяснимую тревогу. Часть его существа будто говорила: «Смотри, ничего прекрасней ее ты никогда не увидишь». А другая половина шептала: «Не смотри ей в глаза, только не смотри ей в глаза, а не то…»

    Последним документом была справка из московского адресного стола. Гражданка Захаржевская Татьяна Всеволодовна, сочетавшись в 1982 году законным браком с гражданином Великобритании Аполло Дарлингом, в оную Великобританию на постоянное место жительства и убыла.

    Правда, в Ленинграде, впоследствии Санкт-Петербурге, остались ближайшие родственники: мать, Захаржевская Ариадна Сергеевна, 1931 г. р. и брат, Захаржевский Никита Всеволодович, 1954 г. р.

    Питер подумал и решил своим визитом ближайших не беспокоить. Едва ли они смогут сообщить ему что-нибудь существенное, а вот предупредить сестру и дочь, что ее персоной интересуются американские правоохранительные органы, сумеют наверняка. То, что Татьяна Всеволодовна, согласно справке из пограничных служб, после своего отъезда государственную границу СССР, впоследствии Российской Федерации, не пересекала, вовсе не означало, что она не поддерживает связи с родными. Да и что четырнадцать лет на родине не была, тоже не означает — для таких, как она, все границы условны, хоть на помеле перелетит…

    Выйти на Татьяну Всеволодовну Питеру позволила единственная, как оказалось, существенная улика, оставленная на месте преступления. Отпечатки пальцев. Нет, не на посуде, не на дверных ручках, не на поверхностях предметов — здесь, как раз, все было чисто-чисто, как учили. На обнаруженной в мусорной корзине целлофановой обертке от коробки с дискетами. Сорвать, выбросить и забыть — это же так естественно… Если бы не Делох, вычисливший русскую в случайной своей попутчице, если бы не лингвистическая догадка Питера, подтвердившая слова профессора, эта находка, сделанная при первом же осмотре дома Фэрфакса, так и осталась бы пустышкой. Но теперь, вкупе с подписанным Хэмфри Ли Берчем теплым дружеским письмом на имя директора ФСБ генерала Степанова, «пальчики» отправились в Москву, на Лубянку.

    Момент оказался благоприятным — в ожидании очередного многомиллиардного кредита МВФ Москва реагировала на просьбы западных партнеров с особой чуткостью и расторопностью. Не прошло и двух недель, как носитель отпечатков был идентифицирован с вероятностью 92, 8%…



    * * *


    На следующий день Питер стоял перед картиной своего тезки Рубенса «Персей и Андромеда» в Эрмитаже. Он думал о том, что все так и есть, как изобразил великий нидерландец. Одна мертвая гадина убила другую. Отрубленная голова Медузы и окаменелый дракон. Но это для влюбленных осталось по ту сторону щита, который держит в отведенной назад руке Персей. Он смотрит на свою Андромеду. Маленькие боги, амуры, вьются вокруг, теребят их, как дети. Рядом терпеливо стоит мощный рабочий конь Пегас…

    Если так долго стоять перед каждой картиной, не хватит и года, чтобы все осмотреть. Конечно, глупо бродить по залам Эрмитажа без заранее составленного плана. Скажем, можно было бы сегодня обойти только импрессионистов или античность… А вот и статуя Омфалы, скопированная им из Интернета. Питер почему-то заглянул ей в глаза. Пустые мраморные полусферы смотрели в никуда.

    — Простите, — услышал он за спиной осторожный голос, — простите меня за беспокойство. Вы интересуетесь античностью?

    Дубойс оглянулся. Рядом с ним стоял человек лет сорока. Пиджак в зелено-розовую клетку, брюки вишневого цвета и, что уж совсем нелепо, яркий, цвета морской волны нашейный платок с якорями.

    — С некоторых пор интересуюсь, — дружелюбно ответил Дубойс, хотя смотрел на своего неожиданного собеседника с удивлением: неужели еще один Делох?

    — А вы, видимо, англичанин или американец, судя по акценту?

    — Американец. Но мать и отец у меня — русские. И домашнее воспитание я получил русское.

    — Как интересно! — удивился незнакомец, потирая свои длиннопалые аристократические руки. — Раньше дворяне давали детям французское или английское воспитание, а вам, значит, русское. А ваши родители были дворяне?

    — Только мать, отец из крестьянской семьи.

    — Тоже необычно — крестьянин и дворянка. Вы прекрасно говорите по-русски.

    — Спасибо, я стараюсь читать русские книжки, смотреть российские фильмы. Правда, последний год времени все меньше и меньше. Вот, наконец, побывал в России…

    — Так вы первый раз в России? Значит, первый раз в Петербурге?

    Странный собеседник как бы случайно коснулся длинными пальцами руки Дубойса. Питер машинально убрал руку.

    — Позвольте представиться. Ник.

    — Очень приятно. Питер.

    Дубойс пожал вялую лапку нового знакомого.

    — Питер, я бы мог взять на себя обязанность вашего личного экскурсовода, провести вас по музеям, паркам нашего города, пригородам. Если, конечно, вы найдете приятным мое общество?

    Ник опять коснулся его руки. Тут Дубойса осенило. А не гей ли к нему клеится? Этого еще недоставало! Первый знакомый в Петербурге — и голубой. Не молоденькая студентка, а стареющий цветастый шут!

    — Я прошу прощения, — в голосе Дубойса появились металлические нотки, — вы меня, на верное, приняли за скучающего туриста. У меня очень мало свободного времени для экскурсий и прогулок.

    Собеседник сразу как-то сник, даже бант его шейного платка опустился вниз, на манер пионерского галстука.

    — Прошу прощения. Очень жаль. Извините, — он попятился задом, как бедный чеховский чиновник или лакей, но вдруг остановился. — Еще два слова, Питер. Я обратил внимание, что вы долго стоите перед этой статуей. Перед лидийской царицей Омфалой. Хорошо помню историю с переодеванием в мужскую одежду… Но если вас так интересуют ее изображения, есть еще одно, насколько я припоминаю. Оно находится в Ораниенбауме, в парке, у Китайского дворца. Если вас, конечно, интересует…

    Зачем Питер поехал в Ораниенбаум? В последний день можно было сходить в музей-квартиру Достоевского или Набокова? Да мало ли куда? Что он успел посмотреть за такую короткую командировку? Нет, зачем-то сел в такси, сказал: «Ораниенбаум», таксист назвал сумму, Питер кивнул. И вот он здесь, среди разрухи и запустения, среди дворцовых построек, превращенных в руины, среди разрушенных мостиков, больных деревьев. Зачем он приехал сюда? Чтобы увидеть другую сторону Петербурга? Но для этого достаточно было зайти в любой двор, любой подъезд. Приехал по рекомендации того странного типа? Нет. Что то другое вело сюда Дубойса, то, что в обычной жизни кажется случайностью, бессмыслицей, но стоит уловить невидимые обычному зрению знаки, как все складывается в некую цепочку, в которой даже знакомство с шутом гороховым в Эрмитаже неслучайно…

    Нет, хватит мистики. В последнее время он слишком часто попадает в какой-то странный круг, в другие измерения. Хватит. Командировку нужно признать очень успешной. Вся жизнь главной подозреваемой была теперь перед ним. Он знал про нее практически все, вернее, все, чем мог прижать ее к стенке на допросе, припугнуть, удивить. Татьяну Захаржевскую — миссис Дарлинг…

    Что же она за человек? Что за женщина? Только ли умная, расчетливая, коварная и хладнокровная убийца или… нечто большее? Какая сила хранит ее, может быть, наделяет правом вершить суд и исполнять приговор? Почему судьба ее так волнует его, следователя, которого должны волновать только доказательства и факты? Зачем он забивает себе голову лишними переживаниями, посторонними мыслями? Почему он все время думает о ней?

    А вот и Китайский дворец. Где же статуя Омфалы? Не может быть? Что это?

    На постаменте стояла женская фигура с львиной шкурой поверх длинного пеплоса и палицей в руке, но… без головы. Голова валялась на земле в двух метрах. Дубойс профессионально определил, что статуя разрушена ударом узкого металлического предмета, ломика или монтировки. Питер зачем-то поднял отбитую голову, подержал ее в руках. Вспомнил похожую сцену из известного англоязычного шедевра, грустно улыбнулся и проговорил: «Бедная Таня…» Потом положил голову у подножья статуи. На постаменте среди всяких надписей известного содержания почему-то одна, непонятная, привлекла его внимание: «Отсрочка».

    Ну, вот и все. Предъявить доказательства, добиться санкции на арест. Надо надеяться, «кузены» из Скотланд-Ярда уже установили нынешнее местонахождение миссис Дарлинг, так что много времени это не займет…


    * * *

    Леонид Рафалович

    Москва, Россия

    Июнь, 1996


    — Ну что? Выпьем за генерального директора ООО «Вторчерметутилизация» и за президента ЗАО «Стил энд Каст Айрон экспорт»! — сказал Леня, поднимая бокал.

    Они отмечали регистрацию в ресторане ночного клуба «Метелица» на Новом Арбате.

    Гай-Грачевский, как владеющий языками, стал президентом «Стил энд Каст Айрон», а Забродину досталось прозаическое ООО «Вторчермет».

    Однако никто из его старых флотских приятелей не жаловался. И даже Забродин, обидевшийся было, что в Голливуд на консультации фильма о российском флоте пригласили не его, а Леньку — и то не жаловался. И на что жаловаться? Когда приехавший из Америки Леня Рафалович вдруг предложил им работу в его фирмах, с окладами по пять тысяч долларов в месяц!

    И так забавно!

    Обе фирмы зарегистрировали, не выезжал из Москвы. Одну в Ингушетии — в так называемой «свободной экономической зоне», а вторую на Кипре — в Кипрском офф-шоре.

    Какие Ленька давал взятки в Московском представительстве Ингушской республики и в консульском отделе посольства — этого никто из его друзей-партнеров не знал и не ведал.

    — Ленька, а нас не посадят? — спрашивал уже пьяненький Гай.

    — Не ссы, моряк моряка в обиду не даст никогда, — ответил Забродин за Леонида, — я правду говорю, Леньк, а?

    — Ребята, риск присутствует в любом бизнесе как его неотъемлемая компонента, даже в торговле мороженым, — говорил Леонид, — кто не рискует, тот не пьет шампанского в ресторане «Метелица»… Но наш риск находится в разумных и допустимых пределах, это я вам обещаю. В ра-зум-ных!

    Выпили еще. А потом перешли из ресторана в казино. Оно занимало весь первый этаж «Метелицы».

    «Метлы», — как называли ее в годы Ленькиной курсантской юности. Тогда, в семидесятых, чтобы попасть сюда во время их каникулярных вылазок в столицу нашей Родины, чтобы культурно выпить в баре через модную соломинку пятирублевый «шампань-коблэр», надо было выстоять трехчасовую очередь или дать швейцару «чирик» на лапу. А у кого тогда в середине семидесятых был этот червонец? У грузина-фарцовщика? У папенькиного сынка из московской золотой молодежи?

    А теперь вот здесь пьют они… Ветераны флота. Но пьют в новом для себя статусе — статусе новых русских бизнесменов.

    Казино занимало огромный задрапированный в черное зал с длиннющей барной стойкой.

    На трех столах два мальчика и девочка-крупье, стоя, играли с тремя ленивыми прожигателями жизни. Одному прожигателю — небритому под мексиканского мачо — было лет девятнадцать. И если сбросить два года, на которые его состарило недельное похмелье с двухнедельной небритостью, то ему было семнадцать от силы.

    Другой игрок в «черного джека» был толстым армянином лет сорока. Весь в шелку и бархате и весь увешанный золотыми перстнями и цепями.

    Третьим игроком был дикого вида штангист-тяжеловес. С бритой башкой, низким лбом и близко посаженными малюсенькими глазками.

    Трех совершенно разных игроков объединяло одно — полное равнодушие к проигрышу и бесконечная скука.

    Скука была нарисована и на журнально-обложечных глянцевых личиках трехсотдолларовых проституток, что словно куры на насесте сидели на высоких табуретах вдоль барной стойки. Все с блестящей помадой на припухлых губках, все в мини-платьицах от Армани и Нина Риччи, все с ногами, да с фигурами… Но без клиентов… Пока…

    — Сыграем? — спросил Леня своих новых партнеров.

    — Да стремно, чегой-то, — неуверенно ответил Забродин.

    — Ерунда! Надо привыкать к капиталистической жизни, ребята, — весело воскликнул Леонид и пошел покупать фишек.

    Он накупил на шесть тысяч долларов и, поделив поровну между ними тремя, сказал, что теперь они не могут отсюда уйти, покуда не проиграют все до конца.

    — А как тут играть-то? — беспомощно вопрошал Гай.

    — И ты меня спрашиваешь? — шипел в ответ Забродин, — а не ты ли брехал, что в Париже с королем Занзибара не вылезал из казино?

    — Да я позабыл, — оправдывался Гай.

    — Ребята, это как в наше простое старое «очко», только более цивилизованное и называется «черный джек», — поучительно наставлял Леонид.

    Сели играть.

    Забродин проиграл холодно-красивой крупье долларов пятьсот и поплелся играть на французскую рулетку.

    Леонид тоже проиграл и тоже пошел попытать счастья у другого стола.

    А Гаю вдруг начало везти. Он выиграл тысячу долларов в блэк-джек и отправился поиграть вместе с Забродиным.

    Забродин проигрывал и на рулетке. Ставил на красное — выпадало черное. Ставил на чет — выпадал нечет…

    Гай подошел когда крупье щелчком выбросил шарик… И, резко протянув руку, положил столбик из шести стодолларовых фишек на цифру «девятнадцать».

    — Ставок больше нет, — объявил крупье…

    Шарик бежал-бежал… Скакал-скакал… И остановился в ячейке «девятнадцать».

    — Ну, Гай! Ну, засранец! — сокрушался Забродин. — Тебе в любви хрен теперь повезет!

    Но Забродин ошибся.

    Выиграв около восьми тысяч долларов, Гай уехал из «Метелицы» с двумя самыми глянцевыми проститутками. На желтом такси уехал в гостиницу «Интурист» на Тверской улице — бывшей улице Горького.

    А Забродин с Леней еще погуляли по набережной Москвы-реки… Погуляли, на ходу прихлебывая по очереди из горлышка литровой бутылки шведского «Абсолюта».

    — А верно говоришь, не посадят нас, Ленька? — спрашивал Забродин.

    — А если я скажу, что посадят, убежишь? — переспросил Леонид.

    — Пошел ты к черту, — отмахнулся Забродин…

    Назавтра утром из Шереметьева-1 Забродин с Гаем улетали в Питер. А Леня из Шереметьева-2 улетал в Лос-Анджелес…

    А в Мурманске… В Кольском заливе крейсер «Адмирал Захаров» готовился теперь в дальний-предальний поход. Последний в своей жизни поход.


    * * *

    Таня Розен — Григорий Орловский

    Голливуд, Калифорния — Сет-Иль, Канада

    Июнь 1996


    Лизавета в своей подозрительности учудила — и решилась не только сама приехать в Голливуд, но и привезти с собой мальчишек.

    Формально визит имел целью показать детям город Лос-Анджелес и то знаменитое место, где снимают кино.

    Но на самом деле, и это Таня отлично понимала, Лизавета притащилась, чтобы проконтролировать — как, и главное, с кем живет здесь ее младшенькая сестрица. Не сбилась ли с пути праведного.

    На той неделе выдался плотный съемочный график в павильонах. Колин порхал в своем эмпирейном творческом подъеме, с бригадой скриптрайтеров то и дело переписывал сценарий и, не жалея актеров, мог позвонить даже ночью, мол, срочно приезжай на студию, будем все переснимать…

    Колин хотел к середине июня отснять павильоны, чтобы сразу по готовности главного предмета его надежд — настоящего русского боевого крейсера — переехать в Канаду, и там за остаток короткого полярного лета отснять натуру.

    Работать с Колином было трудно.

    Трудно, потому что он полностью подчинял всех своей режиссерской воле, ни грамма не считаясь с личными интересами актеров и персонала. Ему нужно, значит, вынь да положь! И никакой личной жизни… Многие из команды даже поселились на киностудии в маленькой гостинице, напоминающей студенческое общежитие.

    Но работать с Колином было и интересно.

    Он сам играл главную роль командира ракетного крейсера — капитана первого ранга Александра Чайковского. Играл искрометно, зажигательно, на сильном нерве… Играл так, что партнеры заводились индуцируемым им электричеством — и не могли халтурить…

    У Тани была роль жены старпома капитана второго ранга Кутузова… Главная женская роль — и она не могла сыграть бледно и блекло, потому что вторым партнером ее был обладатель прошлогоднего «Оскара» Ник Пейдж. Молодчина Колин — он не побоялся на площадке такого партнера…

    Про гонорар Николаса Пейджа писали, что это самый большой в нынешнем году голливудский гонорар… А про фильм писали, что Колину удалось в три раза увеличить бюджет за счет частных инвесторов, среди которых газетчики указывали и на вдову покойного лорда Морвена.

    Татьяна была увлечена съемками и даже радовалась, что Гриша задержался в Майами и на какое-то время она отвлечется от их безумия…

    Поэтому и к приезду Лизаветы она отнеслась преспокойно. Свозила мальчишек на студию. Провела их по павильонам, показала музей… Они даже покатались на лошадке с ковбоем-статистом из какого-то дежурного вестерна и подержали кольт сорок четвертого калибра, из которого стреляли и Кларк Гейбл, и Джонни Вэйн…

    Мальчишки были довольны! «Радости полные штаны!» — как выразилась потом Лизавета, не в силах уложить обоих в постель.

    Мальчикам купили ковбойские шляпы, кожаные жилетки и игрушечные кольты с патронташами… Теперь весь вечер они скакали, как бешеные, по мягкой мебели, сшибая валики и подушки, и орали, по-индейски приложив руки ко рту…

    Но объяснение между сестрами все же состоялось. Вернее — попытка объяснения.

    Когда дети угомонились, Лизавета, посопев и покряхтев, завела-таки разговор о Таниной личной жизни.

    — Ну что, Татьяна, что с тобой творится?

    — Ты в каком смысле? — Татьяна изобразила недоумение, пытаясь уклониться от разговора.

    — Ты сама прекрасно понимаешь, о чем я, — жестко выговорила Лизавета, — и не надо здесь актерских штучек, я знаю, что ты можешь изобразить все что угодно, даже Царицу Савскую вместе с Надеждой Константиновной, но не прикидывайся, не надо… Я знаю, что у тебя роман с каким-то прохиндеем, — Лизавета повысила голос, — именно прохиндеем, мне известно, какие деньги ты теперь тратишь…

    — Откуда известно? — спросила Таня и тут же покраснела, поняв, что сглупила…

    — Как откуда? — аж задохнулась от гнева Лизавета, — как откуда! Я что, по-твоему, газет не читаю, телевизора не смотрю? Ты же теперь голливудская звезда! Ты же у всех на виду! Ты знаешь, что про тебя в газетах пишут?

    — Газеты врут, — угрюмо буркнула Татьяна.

    — Врут? Нет, дорогая моя, ты это дело кончай! — прикрикнула Лизавета. — Ты этому жиголо машину за сто тысяч долларов подарила, его долги оплатила, выкупила вексель за сто тысяч…

    — Во-первых, он не жиголо, — рассердилась Татьяна, — а во-вторых, на машину я ему в долг дала…

    — Ага, в долг, как же! — всплеснула руками Лизавета, — так я тебе и поверила! Стыд и голову ты, Танька, потеряла, вот что я тебе скажу…

    — А я тебе скажу, Лизонька, мне разрешается иметь какую-то личную жизнь, мне, совершеннолетней женщине, которой по законам штата отпускают в баре алкоголь без ограничения…

    — Можно тебе иметь личную жизнь, никто не спорит, ты не монашка, а я не мать игуменья, но если ты тратишь на своего жиголо такие деньги…

    — Он не жиголо! — прикрикнула Татьяна. — И деньги я заработала…

    — Таня… Таня… — Лизавета вдруг перешла на мягкий ласковый тон, — ты тратишь свои, это так. Но размер твоих трат несоразмерен и неразумен…

    — Несоразмерен с чем?

    — С твоей ответственностью за детей, — сказала Лизавета и поджала губы.

    — Я так и знала, что ты начнешь меня детьми попрекать, так и знала! — воскликнула Татьяна. — Но я получила роль. Главную женскую роль в фильме. Разве не ты ли этого хотела, Лизонька? Не ты подталкивала меня, дескать, не сиди сиднем, как Илья Муромец — мхом обрастешь? Не ты ли это говорила? А теперь, когда у меня началась настоящая актерская жизнь… Ты… Ты…

    — Что я? — спросила Лизавета.

    — Да ты мне просто завидуешь, вот что! — воскликнула Татьяна и, словно Вера Холодная в немом кино, взмахнула руками.

    — Я? — задохнулась от гнева Лизавета. — Я тебе завидую? Да ты дура набитая, вот что я тебе скажу! Самонадутая дура! Я ведь к тебе из черной Африки прилетела…

    Татьяна поняла, что перегнула палку, когда увидела слезы на лице Лизаветы.

    — Лиза, Лизонька, прости! — она обняла сестру за плечи и принялась гладить ее по спине. — Прости меня, прости…

    Они поплакали минут пять.

    — Ты брось его, — всхлипывая прошептала Лизавета.

    — Кого? — спросила Татьяна.

    — Этого… прохиндея своего…

    Назавтра Лизавета с мальчиками улетали назад во Фриско. Татьяна их не провожала. У Татьяны был сложный съемочный день.



    * * *


    Прилетев в Монреаль, Таня почему-то вдруг припомнила слова из песенки далекой-предалекой ленинградской юности:


    Над Канадой — небо сине
    Меж берез дожди косые
    Чуть похоже на Россию
    Только все же не Россия…


    И странно стало на душе… Ну почему они, ничего не видавшие в своей короткой жизни дети, вкладывали в эту песню столько страстной сердечной грусти? Неужели правда, что все в жизни предрешено? И та грусть была неким предвиденьем, неким обратным дежа-вю?

    — Чуть похоже на Россию, только все же не Россия, — пропела она себе под нос, окидывая взором подлесок, золотившийся робким на ветру березовым листом.

    Но истинная грусть накатила на нее, когда той же самой «Каталиной», что не так уж давно забрасывала в бухту святого Лаврентия Таниного старого дружка Леню Рафаловича, прилетела она на съемочную базу «Мунлайт Пикчерз» в портовом городке Сет-Иль.

    Сопки, поросшие низкорослой тайгой. Холодное неуютное море… И какая-то тоска…

    Чуть похоже на Россию, только все же не Россия.

    А режиссеру Колину Фитцсиммонсу ужасно хотелось, чтобы пусть не весь Сет-Иль, но хотя бы уголок съемочной площадки в кадре непременно походил на Россию семидесятых годов. Со всей ее грязной необустроенностью. И почему-то, когда помощники и консультанты Колина — какие-то пейсатые псевдо-ветераны из Одессы — суетливо советовали оператору и помрежу подсыпать мусора на асфальт перед входом в общежитие офицеров, побить стекла в витрине офицерского клуба, вымазать гримом морды матросам, гуляющим в увольнении, Танино сердце протестовало.

    Ну да, было грязно в Мурманске! Ну да, встречались там пьяные неряшливые матросы. Ну да, были в витринах битые немытые стекла… Но это были наши немытые стекла и наши грязные матросы. Это было наше грязное белье, и как-то гадко на душе становилось, когда суетливые ассистенты из одесских эмигрантов хотели подбавить в кадре этой грязи…

    Утешало то, что у нее была роль. Главная и интересная роль. И прекрасные партнеры. Колин и Николас.

    Сперва ее до неудержимой смешинки в области диафрагмы веселил вид Николаса Пейджа, одетого в советский военно-морской китель. Он играл роль старпома корабля, капитана второго ранга Кутузова. А она — его верную жену. Именно верную, несмотря на то что командир ракетного крейсера, красавец капитан первого ранга Чайковский в исполнении обожаемого всеми женщинами мира Колина Фитцсиммонса, по сценарию любил ее с курсантской юности, когда еще бегал в форменке военно-морского училища. А она вот — вышла за своего Кутузова в исполнении Николаса Пейджа. И была ему верной женой.

    Но когда снимали самую яркую сцену, сцену офицерского пикника в сопках перед дальним походом, Татьяна все же вмешалась и потребовала гнать пейсатых одесситов прочь с площадки.

    Терпению ее пришел конец, когда консультанты Моня и Шлема организовали в кадре гору ящиков водки, якобы выгружаемых из вертолета для отдыха офицеров все теми же чумазыми матросиками, и особенно, когда Моня со Шлемой принялись выстраивать мизансцену у костра, где участники пикника должны были жарить на прутиках какие-то сосиски, причем каждый — свою сам…

    — Да не было так никогда! — закричала Таня, потеряв всякое терпение, — Не было! Никаких ваших барбекю у нас никогда не было! Были всегда ша-шлы-ки. Шашлыки были всегда, вы поняли или нет?.. И я не намерена сниматься в такой туфте! — кричала она…

    Когда прибывший на площадку Колин велел осадить Моню со Шлемой в их постановочном рвении, Таня с охотой принялась сама выстраивать мизансцену и заказывать реквизит.

    — Понимаете, у нас никогда не было голода, как вы все тут думаете… Мы на пикники специально заранее мариновали целое ведро мяса — свинины или молодой говядины… Мариновали в сухом вине со специями. А потом жарили не на прутиках, как вы сосиски свои жарите, а на шампурах, и жарил один человек — обученный мангальщик…

    Съемки решили прервать, покуда из Сет-Иль не привезут эмалированного ведра, а мастера на все руки — декораторы «Мунлайт» — не сварят из листового железа настоящие мангалы…

    Ах, какое удовольствие получила она, показывая Колину и Николасу, как нанизывают на шампуры куски мяса, вперемежку с цельными помидоринами и кружками репчатого лука!

    — Ну что? Хорошие у меня шашлыки? — с победной интонацией вопрошала Таня, когда вся команда за обе щеки уплетала первую порцию. — И есть надо непременно прямо с шампура, а не так как некоторые тут у вас пытаются — с разовых тарелочек пластмассовых…

    Моня со Шлемой ворчали:

    — Дикари! Русские все равно дикари…

    Она так увлеклась игрой! Она даже почти все позабыла!

    В сцене, когда над живописным обрывам она в накинутом поверх платья офицерском кителе стояла против Колина и он объяснялся ей в любви, а она говорила ему свое «нет», она явственно жила той жизнью, где была не актрисой Таней Лариной, но женой русского офицера — Наташей Кутузовой.

    Колин говорил ей о свой любви, и слезы, неподдельные слезы катились у нее из глаз.

    Это была лучшая роль в ее карьере. Лучшая.

    Но стоило Грише позвонить ей на мобильный телефон, как она тут же забыла и о роли, и о карьере…



    * * *


    Он не приехал в аэропорт, чтобы ее встретить. Она сильно обиделась. Ведь она проделала такой длинный и утомительный путь. От Сет-Иль до Монреаля на этой доисторической летающей лодке без элементарного комфорта. А потом еще долгие часы лета в «Боинге» «Пан-Америкэн» от Монреаля до Лос-Анджелеса.

    А чего ей стоили объяснения с Колином, чтобы на три дня сорваться в Калифорнию, и это в самый разгар натурных съемок, когда каждый погожий день на счету! Она соврала Колину, что летит повидаться с детьми. Прилетела к нему — к Грише, а он ее и не встретил! Может, случилось что? Может, авария, ведь он так гоняет на этом своем «корветте» шестьдесят седьмого года, который она ему купила…

    Набрала номер его мобильного телефона.

    — Аппарат вызываемого вами абонента временно выключен, — ответил женский голос оператора телефонной компании.

    Татьяна остановила такси и назвала адрес.

    Сидя на заднем сиденье, достала зеркальце и принялась поправлять макияж.

    После шести часов пути у нее усталый вид, а ей хотелось явиться перед ним такой свеженькой, совсем как розочка в утренней росе.

    Татьяна поймала себя на том, что комплексует по поводу своего возраста.

    На съемочной площадке «Мунлайт Пикчерз», где было полным-полно молоденьких женщин, она не думала о том, что ей уже сорок… На съемочной площадке у нее была роль. Роль женщины ее лет…

    А рядом с Гришей, рядом с ним вечно крутятся-вертятся желторотые старлетки… Желторотые, но с какими-то однозначно похотливыми ротиками!

    И она поймала себя на том, что ревнует. Ревнует и комплексует, что ей уже пятый десяток.

    Такси подкатило к Гришиному бунгало — к его холостяцкой лежке, как он сам ее называл, — к снятому одноэтажному домику с вечно закрытыми жалюзи на по-калифорнийски широких окнах.

    Она позвонила в дверь. Постояла с минуту. Может, его нет дома?

    Из-за двери явственно доносились звуки рок-н-ролла. Не слышит звонка из-за слишком громкой музыки? Может, принимает ванну?

    Татьяна слегка нажала ручку двери, и та вдруг подалась. Было не заперто. Татьяна вошла внутрь, робко озираясь в холле.

    Дома определенно кто-то есть! Телевизор в холле включен, проигрыватель играет…

    — Сюрприз! Сюрприз! — игриво кричала Таня, осторожно перемещаясь по квартире. — Сюрприз! К кому-то Танечка из Канады прилетела!

    В конце коридора ярким пятном света означилась незапертая дверь в ванную.

    — Сюрприз, сюрприз, — напевала Таня, появляясь в дверном проеме.

    Вошла и замерла. В ванной, вернее, в мраморной джакузи, развалившись, млели два тела. Гришенька и длинноногая брюнетка. На полу стояло ведерко со льдом, из которого торчало горлышко бутылки «Дом-Периньон».

    — Сюрприз! — передразнил ее Гриша.

    Брюнетка поднялась из воды, обнаружив незаурядный топ-модельный рост, и обернувшись в белый махровый халат, прошла мимо остолбеневшей Татьяны, слегка обдав ее запахом модного шампуня.

    — Сюрпри-и-и-из! — еще раз передразнил Гриша. — Чего встала, уставилась? Раздевайся, залезай сюда, — он махнул ей рукой, указывая на бурлящую акваторию джакузи.

    И Таня разрыдалась.

    — Что ты со мной делаешь! Что ты со мной делаешь!..

    Но руки ее, живя своей, отдельной жизнью, торопливо расстегивали пуговицы…



    * * *


    Она проснулась, когда еще не рассвело. Гриша спал на животе и храпел, от него несло алкоголем. На экране без устали упражнялись лесбиянки. Она медленно прошла в ванную и, не глядя на себя в зеркало, залезла под холодный душ. Так гадко и противно ей никогда еще не было.

    Ей ли теперь винить Пашку, всего-то переспавшего с малолеткой?! Два сапога пара?.. Нет, не льсти себе, Татьяна Ларина, не пара… Ты хуже!

    И посоветоваться ей было не с кем и пожаловаться-то некому!

    Лизавете? Нет, не могла она всего рассказать сестре.

    Если по-честному, боялась Лизаветы. Самым натуральным образом боялась, уверенно полагая, что та запросто возьмет, да и увезет от нее детей. Спрячет их, как от полоумной…

    Чувство глубинной, неосознанной до конца неправоты мучило Таню.

    Внутренний голос так и вещал ей:

    — Таня, Таня, что ты творишь?! Одумайся, остановись!

    В какой-то желтой-прежелтой газетенке со смешным названием «Эл-Эй руморз энд чат» она нашла адрес гадалки. Опытная ведьма с дипломом угадывает прошлое и будущее. Исправляет карму…

    «Нет, для меня слишком!» — подумала Таня и остановила свой выбор на другом объявлении: «Дипломированный психоаналитик. Последователь классической европейской школы доктора Юнга. Диплом швейцарского общества психоаналитиков. Эффективная помощь алкоголикам, преодоление творческих кризисов, лечение несчастной любви и наркотической зависимости».

    — Несчастной любви…

    И Татьяна набрала номер…

    — Кабинет доктора Шварца, — ответил ласковый девичий голосок, — к доктору можно записаться на следующий четверг, но если у вас необходимость в срочной психологической помощи, можно приехать сегодня после часов основного приема. Это будет стоить несколько дороже, мадам, если вас это устроит…

    Ее устраивало. Таня взяла такси и отправилась на другой конец города в кабинет доктора Шварца.

    На выезде на шестьдесят шестую федеральную дорогу они попали в хорошенькую пробку.

    — I got my kicks on the route sixty-six… — пробурчал сквозь зубы чернокожий шофер, нервно барабаня по рулю длинными и тонкими, как у пианиста, пальцами.

    С тыльной стороны его ладони были темно-коричневого цвета, а с внутренней — светло-розовыми, как цвет пластмассы у дешевых целлулоидных пупсиков… Татьяна почему-то представила себе, как эти длинные розовые пальцы касаются ее груди… Она вынула из сумочки зеркало и принялась поправлять макияж, автоматически, без души…

    Она еще почему-то подумала, что обладательница ласкового детского голосочка в приемной доктора Шварца, наверное, делает своему доктору минеты… Маленькая такая смазливая сучка, а доктор Шварц — такой толстый и лысый еврей… «Откуда у меня эти гадкие мысли? Откуда? Да мне лечиться надо!» — думала Татьяна.

    А негр-шофер, все барабанил пальцами по баранке. А она все никак не могла отделаться от мыслей, что его пальцы могли бы залезть к ней под юбку, под трусики, расстегнуть застежку лифчика…

    «Мне в дурдом самая пора!» — окончательно решила Татьяна, когда такси наконец вырвалось на автостраду, и через какие-нибудь десять минут они уже были на месте.

    Шоферу дала лишнюю десятку… На чай…

    А обладательница ласкового девичьего голоска оказалась совсем не такой, какой ее представляла Татьяна.

    Секретарше доктора Шварца на вид было лет сорок пять. Худая женщина с сухоньким лицом, в очках.

    «Как же я обманулась на голос! — подумала Татьяна, — она же типичная радио-травести…»

    — Доктор Шварц уже ждет вас, мэм!

    И доктор Шварц тоже оказался совсем не таким.

    Крепкий рыжеватый немец. Высокого роста, с мощными плечами и пышными усами, слегка подкрученными вверх на прусский манер…

    «Однажды, рыжий Шванке в казарму плелся с пьянки», — припомнилось Татьяне из старого, еще студенческого репертуара…

    — Прилягте на диванчик, мадам, расслабьтесь, полежите немного, прикрыв глаза и попробуйте представить себе вашу детскую комнату, — начал рыжий Шванке-Шварц, — представьте себе, что вам пять лет и что вы у себя в вашем родительском доме, и что вы лежите в своей детской комнате, в своей детской кроватке, ждете, когда войдет мать, пожелать вам доброй ночи…

    — У меня не было своей детской комнаты, — сказала Таня…

    — Но детство-то у вас было? — спросил Шванке-Шварц…

    Они разговаривали часа три, как ей показалось… На деле, беседа длилась минут сорок — сорок пять. Но ей и правда полегчало! Она выговорилась. Вылилась. Опорожнилась. Даже вывернулась наизнанку.

    А он ее еще и почистил. Изнутри. Как много он ей рассказал о ней самой за эти сорок минут!

    — Мазохизм в любовных отношениях всегда присутствует в нормально-дозированной сегментной части, как необходимая составляющая любовную страсть компонента, — говорил Шванке-Шварц. Говорил, как убаюкивал… Так успокаивал, что и взаправду был ей теперь, как мать… — Мазохистическая потребность немножко страдать и мучиться — абсолютно нормальная для здоровой женщины позиция. Ведь, в принципе, природа создала любовный альянс так, что мужчине, воину и завоевателю, отводится роль активная — он овладевает своей женщиной, как добычей, и если угодно — то и унижает ее, заставляет страдать… И изначально женщине в самом акте единения отводится нижняя роль, а мужчина-повелитель — он сверху! Все остальное — уже производное и от лукавого, а природное и изначальное именно то, что мужчина получает женщину, как добычу. И отсюда — ваше подсознательное желание быть униженной в сексуальных отношениях с возлюбленным. Это нормальное выражение скрытых предрасположенностей, заложенных самой природой в древние времена… Но только в вашем случае с вашим новым мужчиной, потребность в унижении слегка превысила допустимые границы сегмента. У вас произошел контраст восприятия. Ваш прежний супруг был заботливым и ласковым любовником. Он жалел вас. Он относился к вам бережно.

    Татьяна ощущала всей душой, что доктор говорит самую что ни на есть правду…

    — Вы попались на контрасте. Ваш прежний супруг был с вами ласков и бережно к вам относился… и после определенной жизненной встряски вас латентно потянуло на противоположность. К развратному типу, который позволяет себе вести себя с вами, как с уличной девкой…

    В самую точку, профессор! Именно после встряски! Арест и предательство Павла и были встряской! И значит — ее потянуло к Грише, потому что она угадала в нем развратного самца. Она сама того хотела? Но как теперь расхотеть? Как?

    И профессор все последовательно изложил. Его не надо было ни о чем просить.

    — У вас вполне здоровая психика, мадам, и вы нормализуетесь в психической стабильности в положенные природой сроки. Вам необходимо было по вашей природной потребности пережить этот роман, и вы его переживете, я вас уверяю — не вы первая, не вы последняя, дело только в сроках. Правы были старики, говоря, что время лечит… Да, сейчас вам тяжело, но через год все пройдет, как страшный сон. Ваш любовник — та же самая водка для алкоголика, тот же самый кокаин для наркомана. Надо вылечиться! И вы сами должны этого крепко захотеть…

    И она хотела…

    Во второй визит к доктору Шварцу Таня рассказала ему такое, чего не рассказала бы ни маме, ни родной сестре… Разве что случайной попутчице в темном купе ночного экспресса.

    Она рассказала доктору Шварцу и про тех морячков из ресторанчика «Грэйт америкэн фуд», что предлагали ей заняться групповым сексом, и как потом она гадливо представляла себе их грязные прикосновения… Рассказала даже о коричнево-розовых пальчиках шофера такси, как втайне мечтала, чтобы они залезли к ней под кружева…

    — У вас была предрасположенность к этому, — сказал Шварц, — меня ничуть это не удивляет, это абсолютно нормально. Вы совершенно нормальная и абсолютно здоровая женщина… Вам только необходимо отлепиться от изводящего вас любовника, и сделать это можно только через дозированный контраст… — Доктор выдержал паузу… — Вам необходимо крепко изменить вашему любовнику… Клин клином вышибают, дорогая! И черные пальчики в ваших мечтах о контакте с шофером такси — не болезнь, как вам кажется, а наоборот — проявление здоровой потребности вырваться из рабской психологической зависимости от вашего друга-любовника… Не надо сдерживать себя, мадам, не надо сдерживать…

    Эти слова еще долго звучали в ее ушах… Не надо себя сдерживать.

    Она летела назад в Сет-Иль и думала, — а с кем бы ей изменить Грише?

    А Гриша звонил теперь почти каждый час. Звонил на мобильный телефон.

    Звонил, потому что ему были очень нужны деньги. Немедленно.


    * * *

    Питер Дубойс — Георг Делох

    Бернексдейл-Стрит, Лондон, Великобритания

    Июнь 1996


    Питер сидел в гостиничном номере, погруженный в глубокие раздумья после поездки на Ньюгейтское кладбище.

    Да, по документам, по толстому тому уголовного дела, выданному ему в архивах Министерства внутренних дел, получалось, что Таня Дарлинг, она же Татьяна Захаржевская, уже восемь лет как мертва.

    В газетах прошла версия, что миссис Дарлинг, молодая вдова и преуспевающая бизнес-леди, была зверски убита неким Джулианом Бишопом, своим подчиненным и, предположительно, любовником. Порублена на куски тесаком для разделки мяса.

    Экспертиза же установила, что причиной смерти стала передозировка героина. И лишь не ранее, чем через сутки Бишоп, находившийся вместе с покойной в ее квартире и, скорее всего, окончательно съехавший с катушек, расчленил труп на куски. Потом сидел еще двое суток, забаррикадировавшись в квартире, и лишь когда полиция, вынужденная прибегнуть к направленному взрыву, высадила железные двери роскошного пентхауса, с диким криком выбросился из окна.

    И надо же, умница такая, до того изуродовал тело своей подруги, что опознать ее смогли только по родинке на плече. Не было даже дентальной карты, поскольку, как выяснилось, за шесть лет пребывания в Англии покойная ни разу не обращалась к стоматологу.

    Хотя зубы у нее, согласно тому же отчету коронера, были не очень…

    Бишоп, Бишоп, еще один черный шахматный слон…

    Опять хитроумная комбинация. Опять следствию подкинута задачка с очевидным решением.

    Рыжая лиса прикинулась мертвой и, сбив с толку преследователей, убежала. Знать бы, куда…

    Однако раз у этой бестии возникла тогда необходимость в таком маневре, значит, предшествующий этап ее биографии таил в себе немало интересного. Значит, предстоит вновь погрузиться в исторические изыскания, на сей раз здесь, в Лондоне…

    Вот тут-то и раздался телефонный звонок. Услышав в трубке восторженные вопли профессора Делоха, Питер помчался в чайный салон на Беркенсдейл…

    — Минерва вышла из головы Юпитера! — воскликнул профессор, ощетинившись пшеничными усами и тряся растопыренной пятерней перед лицом Питера Дубойса. — Гром среди ясного неба! Минерва, юная, златокудрая, вышла в полном вооружении под звуки флейты из этой вот башки, набитой черт знает чем…

    Делох громко хлопнул себя по лбу, причем достаточно больно, видимо, от перевозбуждения не рассчитав свои силы. Но это только на мгновение охладило его пыл. Скоро он опять воспалился, как ворох сухой соломы, и затрещал:

    — Я узнал ее! Узнал вашу фру Улафсен, русскую, скандинавку, англичанку, чертовку в ступе… Георг Делох узнал ее, как старый пес Аргус своего хозяина Одиссея, царя Итаки, переодетого оборванцем, после двадцати лет ожидания. Только Аргус вильнул хвостом и издох, а старый профессор бросился звонить вам, мой дорогой Питер! А вы, оказывается, здесь, в Лондоне!..

    Питер Дубойс терпеливо ждал, когда в профессоре прогорит все, что должно прогореть. Он чувствовал, что сейчас расследование совершает гигантский прыжок, сравнимый по пространственным меркам с перелетом через океан. И теперь можно позволить главному юродивому, который того и гляди перевоплотится в главного свидетеля, выговориться до конца, в том стиле, который он сам сочтет подходящим. Пусть это будет Гомер и Гесиод. Пусть будет гекзаметр. Только говори, профессор! Только говори!

    — Я вообще-то не смотрю телевизор. Телевидение губит воображение, воспитывает леность души… Но мне хотелось посмотреть интервью с этим выскочкой, с этим Геростратом от науки! Знаете, наверное, о ком я говорю? Нет?! Надо срочно садиться за статью! Надо кричать на весь мир, что доктор Майер — шарлатан!.. Вы что, действительно ничего не слышали? Майер доказывает, что Троянского коня не существовало. Так как кони были связаны в Элладе с культом Посейдона, он сделал вывод, что ахейцы взяли Илион, воспользовавшись банальным землетрясением! Коня-землетрясение послал на троянцев Посейдон! Хотя всем известно, что стены Трои как раз Посейдон и строил. Это был его родной город, так сказать, Нептуна творенье. Гомер перевернулся в могиле, может, даже встал, походил и опять лег! Как вам это нравится?

    Питеру Дубойсу это совсем не нравилось. Профессор так легко уходил в глубину веков, что иногда казалось, он оттуда может и не вернуться.

    — Профессор, и все-таки…

    — Да-да. Извините меня, дорогой Питер! Итак, я включаю это окно в мир на своей кухне и вижу… Кого бы вы думали? Фру Улафсен, только сбросившую старую змеиную кожу! Какая-то презентация или светский раут. Они все играют в аристократию! Думают, напялил ленту через плечо, научился пользоваться тремя вилками, и готов лорд. Аристократишки!.. На чем я остановился? Да! Это была она — та самая дама, которую я встретил в курилке аэропорта за полчаса до объявления посадки. Помните, я говорил вам, что дамочка не за ту себя выдает. Старый синий чулок, вернее, серый мешок. А как она меня обозвала козлом, и как смотрела?.. Но все это я вам уже рассказывал… И вот теперь я увидел ту самую женщину! И скажу я вам, дружище: она правильно сделала, что загримировалась. Такую женщину, увидев только раз в жизни, уже не забудешь.

    — Она так красива?

    Питера Дубойса что-то затревожило. Какое-то внутренне беспокойство постепенно овладевало им. И он не знал, как с этим состоянием справиться, не понимая причину.

    — Она незабываема. Это красота… Как бы вам сказать. Помните суд Париса, когда он выбирает из трех богинь прекраснейшую. Так вот, в ней есть что-то и от Афины-воительницы, и от Афродиты-богини любви, и от Геры-властительницы… И, знаете, дорогой мой друг, она ведь рыжая…

    — Рыжая?

    — Рыжая, как… лиса…

    Питер Дубойс усмехнулся, чтобы скрыть усиливавшуюся нервозность.

    — Да-да. Как лиса. Можете теперь открывать свою лисью охоту, обложить ее флажками…

    — Нет, я, в таком случае, предпочитаю косу.

    — Какую косу? — удивился Дел ох.

    — Есть такая русская сказка про Петуха с косой на плече, который выгоняет Лису…

    — Отлично знаю! Прекрасная сказка. Только обратите внимание, что ни Волк, ни Медведь справиться с ней не смогли. Будьте осторожны! Очень осторожны… Вы, наверное, ждете от меня каких-нибудь этих ваших… примет. Только в данном случае, Питер, вам ее приметы не понадобятся…

    — Почему?

    — Потому что я могу сказать вам ее имя. Это была совершенно официальная встреча. И журналист называл всех, кого фиксировала камера, захлебываясь от восторга, что его туда запустили на десять минут… Я запомнил ее имя, тем более что слышал его много раз, да и вы, Питер, слышали его неоднократно. Ее зовут…

    Трезвый практик, аналитик Питер Дубойс не видел ничего такого, что могло вызвать непонятное волнение. Что тут волноваться? Он бы вычислил ее рано или поздно. Эта случайность просто все ускорила. Спасибо, конечно, старине Делоху, но… Но какая-то новая, незнакомая его составляющая, собственная тень от нового источника света, от зажженной кем-то таинственным новой свечи, почему-то дрожала. Откуда-то тянуло сквозняком. Пламя изгибалось, и его тень вздрагивала. Ему начинало казаться, что все происходившее с ним в последнее время, все его шаги каким-то образом связаны со всей его прошлой, настоящей и будущей жизнью. И даже не только его одного, но и старого князя Воронова, и со сказками из детства, с книгами, прочитанными в юности, и с обрывками фраз непонятно почему запавшими в душу, — с чередой случайностей и совпадений, неясных образов и ожиданий…

    Кто ты? Рыжая Лиса. Лидийская царица Омфала. Английская львица… Кто ты?


    * * *

    Павел Розен — Клэр Безансон

    Ред-Рок, Аризона

    Июнь, 1996


    — Наши разговоры в постели напоминают мне сцену из фильма «Бразилия». Помнишь, по орвелловскому роману «1984». Все жду, когда разверзнется потолок и через отверстие спустятся спецназовцы в черной униформе, чтобы нас арестовать… — сказал Павел, ловя себя на мысли, что вот уже месяц, как они вместе, а он все никак не устанет любоваться тем, как она, утомившись от ласк, курит свою тонкую сигаретку и пускает, балуясь, тонкие струйки дыма ему в лицо…

    — Никто нас никогда не арестует, дурачок! Не будь параноиком. Покуда ты им нужен как специалист, ты будешь работать, — говорила Клэр со своей милой-премилой улыбкой, — и потом, куда тебя еще арестовывать, когда ты и так под арестом?

    Павел соглашался с ее неоспоримыми доводами и, издав какие-то животные звуки, смешанно напоминающие рев марала и курлыкание журавля, начинал снова валить свою подругу на спину, подминая ее под себя и ловя ладошками ее груди, и скользя руками вниз, ища пальцами ответную во влажной жадности промежность…

    А через четверть часа она снова курила тонкую коричневую сигаретку, а он все так же любовался ее лицом, светлыми завитками волос, спадающими на тонкую шею, темными сосками на молочно-белых незагорелых ее грудях с едва различимыми под тонкой кожей синими жилками…

    — А ты уверена, что они не могут без меня обойтись? — задумчиво переспросил Павел.

    — Ты представляешь, чего им стоило заполучить тебя сюда? — ответила Клэр вопросом на вопрос.

    — Ну, хорошо, допустим, я один из редких минералогов, кто занимается импактитами, но ты-то орнитолог, ты чем занимаешься? — спросил Павел, оторвав взгляд от груди Клэр и поглядев ей в глаза.

    — А я занимаюсь сезонной миграцией, — ответила она не мигая, пустив струйку дыма ему в глаза.

    — А точнее?

    — А точнее — аппаратом биологических систем ориентирования.

    — Изучить, систематизировать, классифицировать, научиться управлять и, наконец, использовать…

    — Ты это о чем? — спросила она.

    — Я тебе назвал пять последовательных целей научного процесса, сформулированных академиком Ландау, — ответил Павел.

    — То есть?

    — То есть я бы хотел узнать, в какой стадии вы находитесь?

    — В предпоследней… Учимся управлять…

    — Тогда, я ставлю главный вопрос: зачем? Зачем это надо тем, кто нас сюда посадил? — сказал Павел без пафоса.

    Клэр же вместо ответа выразительно показала ему глазами на потолок…

    — Ты меня пугаешь? — спросил он.

    — Предостерегаю, — ответила она.

    — А знаешь, у Джозефа Хеллера в «Уловке двадцать два» есть замечательное место.

    — Какое?

    — А такое, где один солдат пишет с фронта своей возлюбленной: ты, дескать, сейчас постарайся подольше и побольше глядеть в пол и на землю…

    — Почему? — наивно спросила Клэр.

    — А потому, что когда я вернусь, ты будешь долго-долго глядеть в потолок, лежа подо мной! — зарычал Павел…



    * * *


    Павел написал шефу самую пространную из всех самых пространных докладных, когда-либо писанных им и в России и здесь, в Штатах. Аж на двадцати страницах. Не докладная записка, а целый доклад научному обществу!

    Он про все написал.

    И про необходимость комплексного подхода к решению проблемы искусственного получения импактитов, включающего не только продолжение опытов в автоклаве, но начало нового этапа экспериментов, завязанных на бомбардировке горных пород образцами, сбрасываемыми с космической орбиты… Усложнение эксперимента в этой части было в том, что к работе привлекалось Национальное Агентство по Аэронавтике — НАСА… Сбрасываемые с орбиты образцы сами по себе должны были представлять болванки из чистейшего железа, максимально приближенного к метеоритному… «Это элементарно, Ватсон, — говорил сам себе Павел, увлеченный тайной мыслью… — Убегу! Обязательно убегу, только надо их убедить, чтобы меня включили в экспедицию по поиску упавших искусственных метеоритов».

    В докладной записке Павел указал на необходимость строгого очерчивания района бомбардировки, упирая на то обстоятельство, что его как минералога интересуют только районы предгорий Алтая, располагающиеся на территории Российской Федерации.

    Павел специально потратил лишний час, чтобы подробно изложить свои доводы в пользу именно этих районов бомбардировок. В Алтайских предгорьях расположены обширные скальные выходы иффузивов — идеальные наковальни для орбитального железного молота. Ни Кордильеры, ни Аппалачи тут якобы никак не годились…

    И ему казалось, что он достаточно проникновенно изложил суть проблемы, чтобы любой из руководителей проекта, даже если он и не геолог, мог бы понять, что это не простой Павла каприз — идти на такое удорожание работ.

    «И еще… И еще… — думал он, грызя карандаш, — и еще надо, чтоб они включили меня в состав поисковой экспедиции… Меня и Клэр…»

    Он распечатал на цветном принтере карту России и взял ее в свое бунгало.

    «Если сорваться с маршрута где-нибудь в районе Ини или Чемала, то по реке можно добраться до Бийска, а там рядом железная дорога, а там уже и Барнаул, а в Барнауле есть аэропорт, откуда самолеты летают в Питер и в Москву… Правда, без документов, без паспорта… Ну ничего, главное — вырваться, а там что-нибудь придумаем…»

    Павел часами изучал карту.

    И Клэр не мешала ему в этом его занятии, только прижималась щекой к его плечу и молчала…

    Один раз только спросила.

    — Ты хочешь остаться в России?

    И, не дождавшись ответа, ушла в ванную, оставив его с вопросом: хочет ли он?

    Хочет ли он в Россию?

    — Три года с корешом побег готовили, харчей три тонны мы наготовили… — замурлыкал он по-русски старинную блатную песню.

    «А ведь бежать одному — это дело ох какое сложное! — подумал Павел. — Тайгу нахрапом не возьмешь! И дикое зверье, и энцефалитный клещ — еще не самое страшное. Самую страшную опасность представляют не те факторы риска, о которых ты осведомлен, но те, о которых ты не догадываешься…»

    Дополнительная трудность побега в том, что нет никакой возможности выяснить заранее, кто в экспедиции будет персональным его опекуном. И как администрация Ред-Рока решит подстраховаться на случай его побега? И будет ли у администрации контакт с алтайской милицией и российской ФСБ?

    Все это придется определять по ходу дела.

    А вообще… А вообще, однажды его выкинули без паспорта из поезда. Разве тогда ему было легче?

    Клэр плескалась в ванной.

    Вот и привыкла… Не стесняется теперь, хоть и знает о видеокамерах, понатыканных повсюду… Привыкла… «А почему привыкла? Может, была к этому сознательно готова изначально, по условию?» — подумал вдруг Павел, поглядывая на раскрытую дверь ванной, откуда доносился шелест струй сильно включенного душа… «Включенная струя воды заглушает любой разговор от прослушивания», — вспомнил Павел наставление знакомого гэбиста из того еще, советского периода жизни.

    «К чему это я? — спохватился Павел, — к тому, наверное, что не с кем мне посоветоваться, не с кем поделиться, и даже с ней… С Клэр — об этом нельзя».

    Но судьбе было угодно распорядиться по-своему. Как говорят в Одессе, человек предполагает, Бог располагает, судьба играет человеком, а человек играет на трубе. На трубе Павел Розен играть не умел. Зато судьба умела играть с человеком, как Ван Клиберн на рояле… И даже лучше.

    В побег они с Клэр сорвались, не выезжая в Россию. Спонтанно сорвались.

    И инициатива исходила совсем не от Павла…

    В один прекрасный вечер, когда на любимой верхней веранде своего коттеджа Павел, как всегда, заварил в стеклянном чайнике любимого своего чайку «Привет могола» и расставил на столе чашки, слегка припозднившаяся из лаборатории Клэр, с игривым блеском в глазах, притащила и вывалила на стол какой-то прибор явно из военной электроники.

    — Знаешь, что это? — спросила она, прижимаясь грудью к его спине,

    — Нет, не знаю и не догадываюсь, — ответил Павел.

    — Это прибор космического позиционирования, — сказала Клэр без капли эмоций, — с ним можно идти по планете Земля без карты и компаса, только глядишь на дисплей, а там тебе еще и направление более удобного маршрута подсказывает умный компьютер…

    Павлу все сразу стало ясно.

    Ясно, что Клэр не просто была ему помощницей и единомышленником, но и той верной и сильной подругой, как Бонни у Клайда…

    — А как быть с браслетами? — спросил Павел.

    — Я их заблокирую, — ответила Клэр, — система зонного слежения в Ред-Рок, оказывается, единая для всех объектов, понимаешь?…

    — Не совсем, — ответил Павел заинтригованно.

    — Мы в своем департаменте запускаем птичек с вашими гироскопами, и система слежения за птичками, оказывается, проходит по той же программе, что и контроль за нашими с тобой браслетами…

    — Да а-а? — удивленно протянул Павел.

    — Да-а-а-а! — передразнила Клэр, — и более того, я воспользовалась случаем, когда мы экспериментировали с искусственным поворотом стаи перелетных птиц, и напросилась чуть ли не на коленки к тому программисту из секретного отдела, который курирует координатное позиционирование всех объектов в Ред-Рок…

    — На коленки? Да я умру от ревности! — шутливо заорал Павел, сгребая Клэр в свои объятия, — да молилась ли ты на ночь, Дездемона моя?

    — Я для дела, это во-первых, а во-вторых, я про коленки, фигурально выражаясь, — с улыбкой сказала Клэр, с трудом высвобождаясь из медвежьих объятий.

    — Ну? — нетерпеливо спросил Павел.

    — Ну и выяснила я, что в программу контроля за объектами можно как вводить объекты, так их и выводить…

    — Но необходимо знать пароль, — догадался Павел.

    — Именно! — подхватила Клэр, — не зря я напросилась на программистские коленки, ой не зря! Когда мы вели нашу стаю пернатых, и стая стала разделяться по причине того, что во время искусственного поворота не все гироскопы сработали, нам надо было проконтролировать толь ко часть стаи.

    — И ты попросила, программиста, чтобы он снял контроль с той части стаи, которая перестала вас интересовать? — спросил Павел.

    — Какой ты умный! — воскликнула Клэр и запечатлела на лбу своего друга звонкий поцелуй.

    — То есть ты видела, как он это делает, и запомнила пароль!

    — И более того, — добавила Клэр с особенным пафосом, — и более того, я знаю теперь, как войти в эту программу с любого компьютера нашей локальной сети…

    Так они и решились тогда.

    Решились потому, что приняли стечение обстоятельств за голос судьбы.


    * * *

    Ричард Чивер — Питер Дубойс

    Штаб квартира ФБР, Вашингтон, округ Колумбия

    Июнь, 1996


    Муха села прямо на лоб президента. Немного отдохнув, она поползла вниз по вечно улыбающемуся рту, по галстуку. Чем-то ей не понравилось первое лицо государства, и она перелетела с портрета на звездно-полосатый флаг. Теперь она потирала лапки в центре белой шелковой звезды.

    Символы государства. Приоритет интересов, несокрушимая воля, единение нации… А в сущности… Интересно, на какой штат муха сейчас нагадит?… Вот он Ричард Чивер, начальник Девятого отдела ФБР. А кто он завтра? Пенсионер. В лучшем случае, если не подведет давление, американский турист. С фотоаппаратом на шее и с седой толстой старухой под ручку. Будет задирать голову на Эйфелеву башню или собор Святого Петра. При этом будет отвисать челюсть и открываться рот. А если давление подведет, то пижама и тапочки. Вот и все.

    Начальник Девятого отдела ФБР. Особого отдела, в разработке которого находятся самые сложные, самые щекотливые дела, самые громкие преступления. А в сущности просто усталый старый человек, рассеянно следящий за мухой, летающей по его кабинету и бесцеремонно обходящейся со святыми для любого американского гражданина символами. Святынями? Но если пойдет град, человек прикроется этим портретом, как щитом, а подует ветер, завернется в этот флаг, чтобы не замерзнуть. И будет прав. Нормальный человек всегда прав, а фанатик нет.

    Ричард Чивер не был фанатиком. Он знал, что любой атрибут государственного величия может стать и простым предметом, полезным для человека в определенных условиях. Во всем важно знать меру. Держаться надо золотой середины. Так работал он сам. Так работали большинство из его подчиненных. Но не все. И этих вторых он недолюбливал и старался держать на соответствующих позициях, то есть на вторых.

    Но это треклятое дело с убийством помощника сенатора и русского авантюриста потребовало от него поступиться принципами. Такого разноса в кабинете директора ФБР он не получал давно. Да что лукавить? Никогда не получал! Новый директор не кричал, не сердился. Нет. Он спокойно и ритмично говорил, уверенно и четко, будто печатал шаг на плацу. И он припечатал всю работу «Девятки» по этому делу, весь ход расследования, все их выводы своей железной логикой. Ричард Чивер до сих пор чувствовал тот стальной холодок своей морщинистой кожей.

    Давно сгущались тучи над его отделом. Как же! Особый отдел. Особые люди. Особый подход. И возможности, разумеется, тоже… Что же они хотели? Все эти генералы, сенаторы, конгрессмены, политические деятели… Если бы их особы были чище, то не требовались услуги Особого отдела, чей начальник, Ричард Чивер, все понимал, на многое мог закрыть глаза, направить следствие в нужном направлении. Что еще им было надо?

    И вот они присылают Хэмфри Ли Берча. Профессионала, аналитика, бесспорно. Но человека, столь же однонаправленного, как вот этот портрет. Он, видишь ли, будет рассматривать вопрос об особом статусе Девятого отдела и вообще о целесообразности его существования. Как вам это? Ричарду Чиверу это предвещало не только тапочки и пижаму, но и существенную потерю в пенсионном довольствии. И еще давление…

    Это было не просто давление на отдел. Их всегда торопили с расследованием, с документами, с анализами. Это был уже удар, приступ.

    Ричард Чивер стукнул журналом по столу, но муха невредимой поднялась к потолку.

    Вот тогда-то и понадобился им Дубойс. «Способен просчитать комбинацию на несколько ходов вперед. Честолюбив…» Так честолюбив, что горы свернет, брюхом землю пропашет. И не остановишь такого. Крикнешь ему: не заходи далеко, утонешь! Не услышит, идет за поющей дудочкой, как крыса. Думает, что это долг его зовет и надо идти до конца. А жизнь-крысолов таких вот и топит. Нет, сам Чивер топить бы его не стал. Бывают случаи, когда Дубойсы очень нужны. Иногда необходимы. Как сейчас, например…

    — Шеф, к вам Питер Дубойс…

    Вот и он. Точен, аккуратен. Какой он русский? Настоящий немец. Истинный ариец. Весь излучает спокойствие и уверенность. Видели вы когда-нибудь воплощенное чувство исполненного долга? Тогда полюбуйтесь на этого молодчика. Держит себя так, будто все славные предки на него сейчас смотрят. Античный воин.

    — Питер, присаживайся. Ну, как там погодка в России? А в Англии? Дожди, говоришь? А вот здесь все жара держится… Сегодня как-то душновато, тяжеловато дышится. Магнитные бури, что ли? Черт бы их побрал… Ну-ну, я слушаю, слушаю…

    Судя по его виду, раскрыт всемирный заговор. Ни больше ни меньше. А как все было прекрасно! Вот вам убитые, вот убийца. Сердечный приступ. Круг замкнулся… Надо будет измерить давление. Что-то последнее время… А тут приходится слушать и вникать. Все эти «в ходе следственно-розыскных мероприятий», «по данным идентификации», «подтверждается свидетельскими показаниями»… Неужели в своем отделе нельзя говорить проще и короче? Как все остальные. Шеф, мы копали и раскопали. Замочил всех такой-то…Что он такое несет? Кто? Не может быть!…

    — Питер Дубойс! Еще раз повторите имя убийцы!

    — Леди Морвен, она же Дарлин Теннисон, она же Таня Дарлинг, она же Татьяна Захаржевская.

    — Вы знаете, кто эта женщина? Вы понимаете, куда вас занесло? Вы отдаете себе отчет, какая это личность?

    Чивер даже привстал в кресле, напоминая сюжет неизвестной ему картины русского художника Репина, где старик Державин слушает молодого Пушкина. А возможность постоять перед картиной среди других стариков-туристов из Америки была так близка…

    — Я знаю, что это за личность. Она застрелила Фэрфакса и Лео Лопса, а потом отравила террориста Денкташа. Можно с достаточной долей уверенности утверждать, что эта же личность причастна к ряду громких нераскрытых убийств в различных странах за последние несколько лет…

    — Стойте, стойте… Куда вас все время несет? Скажите мне лучше, каковы мотивы? Зачем ей все это надо?

    — Бизнес. Нам удалось установить, что убитый Фэрфакс имел непосредственное отношение к деятельности так называемого Международного фонда гуманитарных технологий, возглавляемого Рыжей Лисой…

    — Какая еще рыжая лиса? Что вы такое городите?

    — Леди Морвен проходит по нашим разработкам под условным именем Рыжая Лиса… Ее фонд — весьма примечательная организация, истинные задачи которой очень далеки от сформулированных в уставе…

    — Конкретнее, Питер.

    — Конкретнее? Например, американское отделение фонда через подставные фирмы занималось продажей оружия, от «стингеров» до новейших систем наведения, странам, входящим в «черный список», а также вооруженным формированиям сепаратистов в ряде стран… Ведь имен но об этом шла речь в документах, найденных при убитом Денкташе и конфискованных СНБ? Не так ли, сэр?

    Взгляд Питера был как дуло двустволки, наведенное на Ричарда Чивера.

    Шеф «девятки» вытащил из бумажной коробки салфетку, утер вспотевший лоб.

    — Я не могу отвечать на этот вопрос, мальчик мой. Я дал обязательства не разглашать…

    — И это лишь подтверждает, что фонд леди Морвен — малая частица могущественной международной организации, типа тайного общества. А возглавлял общество ее покойный муж, лорд Эндрю Морвен…

    Ричард Чивер больше не перебивал агента Дубойса. Ничего не было глупее этих вот: «Да вы понимаете, Дубойс, на кого вы замахнулись? Куда вас занесло?» Надо взять себя в руки и думать. Закрытие Девятого особого отдела новым директором Берчем? Да уж лучше это. Уж лучше фотографировать Спас на Крови, покупать матрешек и петушков, чем… Теперь «Девятку» зароют, закатают под асфальт. Всем агентам во главе со стариком Чивером одновременно станет плохо. Синхронно заклинит сердечный клапан, в унисон лопнут селезенки. А может, они начнут испытывать приступы непонятного удушья друг за другом точно через один час, пятнадцать минут и восемь секунд. Они даже могут каждому в зад вставить по цветочку. Они все могут… Можно быть за них спокойным, они состряпают это легко и изящно. Тут уж надо поверить Дубойсу: турка-террориста могли убрать только они. Без следов. Ни внутри, ни снаружи…

    — Я прошу вас, сэр, незамедлительно нале жить арест на имущество, активы и документацию американского отделения Фонда гуманитарных технологий и направить в Лондон запрос об аресте и экстрадиции Дарлин Морвен…

    С одной стороны твердолобый Берч, с другой… Что опасней для тебя, старик Чивер? Пенсия или смерть?! Смешно… Но если кто-то думает, что ответ однозначен, ошибается. Не так легко устранить человека, правильно заложившего информационную мину в виде надежно спрятанного компромата. Пусть попробуют. Мы еще поиграем, побалансируем на грани, между двух огней. Но первый шаг совершенно очевиден…

    — Я доволен вашей работой, Питер. Очень доволен. Вы славно потрудились, теперь пора бы и отдохнуть. Десять дней отпуска, и считайте, что время пошло.

    — Но, сэр…

    — И не надо меня благодарить, вы это заслужили…

    — Сэр, сейчас не время отдыхать! Убийца гуляет на свободе…

    — Питер, Питер! Поймите же вы, торопыга, что речь у нас идет не о каком-то там уличном маньяке. Излишняя поспешность все только погубит. Прежде чем дать делу ход, я должен лично убедиться, что доказательная база обвинения крепка и неколебима, как гранитная скала, что там нет ни единой бреши, через которую преступник мог бы ускользнуть от карающей руки закона. Затем мне нужно будет проконсультироваться с руководством, согласовать вопрос с ведомством Генерального прокурора, возможно, с госдепартаментом, с администрацией Президента, наконец, взвесить не только правовые, но и внешне — и внутриполитические последствия предлагаемых вами мер, тщательно продумать все формулировки… Ступайте, Питер, мы будем держать вас в курсе. Но и вы тоже…

    — Простите, сэр?..

    — Вы тоже держите нас в курсе ваших перемещений, — улыбнулся Ричард Чивер. — А то вдруг понадобитесь… Очень советую Ки-Уэст. Пляж, море, прекрасные отели и всего час лету…

    — Если вы не против, сэр, я лучше поеду к матери в Северную Каролину, — бесцветным голосом отозвался Питер Дубойс.


    * * *

    Ричард Чивер — Петти — Макмиллан

    Таверна «Гэтсби», Александрия, Вирджиния

    Июнь, 1996


    Пожилой человек сел за самый дальний столик, заказал себе чашку кофе без сахара, спросил свежих газет. Официантка профессионально, с первого взгляда, определила в нем легавого на пенсии, который кого-то поджидает. Для этого ей не требовалось долгое наблюдение, применение методов дедукции. Она подошла, взглянула и удалилась выполнять скромный заказ, покачивая полноватыми бедрами, а про себя сказала: «Ставлю билет на субботний концерт Джей-Ло, что это легавый… Правда, в отставке. Наверняка ждет своих бывших стукачей».

    Официантка немного ошиблась. Во-первых, Ричард Чивер, начальник Девятого отдела ФБР, не был в отставке, хотя постоянная ее опасность висела над ним, как дамоклов меч, портила ему аппетит и повышала давление. Во вторых, в данный момент в роли стукача выступал он сам.

    Настроение было обычное: Ричард Чивер испытывал скрытое раздражение. Оно не покидало его уже несколько месяцев. И для того, чтобы объяснить причину, ему не требовался психоаналитик. Можно было нарисовать цепочку неблагоприятных факторов в виде наглядного плаката, но от этого было не легче.

    Официантка была, видимо, наполовину китаянкой или кореянкой. Полукровка. Раскосость, строение века. Скорее, кореянка, подумалось Чиверу, когда он посмотрел на ее полные бедра. Как там у азиатов говорится? Человеческая личность раскрывается в трех местах. В храме, на базаре, в семье. В храме человек чист и сконцентрирован, ничто не замутняет его духа, здесь все ему помогает. На базаре все мешает, но и здесь можно преодолеть отвлекающие факторы, так как они не направлены непосредственно на данного человека. А вот в семье у человека определенные обязанности и роли, и замкнуться в себе он не может…

    К чему это он? При чем здесь семья? Да, понятно при чем. В своей торжественной речи при вступлении в должность директора ФБР Хэмфри Ли Берч сказал: «Я хочу, чтобы сотрудники Бюро чувствовали себя единой, сплоченной семьей. Чтобы каждый чувствовал не просто свою принадлежность к большому коллективу, а кровное родство, духовное единство, понимание не умом, а сердцем наших целей и задач…» Говорят, Берч позаимствовал эти слова у своего учителя, старого «ястреба» Гувера.

    Вот в этом-то и беда, что семья. Лучше бы контора была похожа на базар. Бегайте, работайте, делайте свои дела, а старина Чивер будет делать свои, что называется, под базарный шумок… Нет, с приходом нового шефа все затихло. Ни шума, ни гама. Все теперь сидят за большим семейным столом, во главе которого сидит Хэмфри Ли Берч. И тут не повертишься, не поболтаешь за завтраком, не стащишь кусок рафинада из сахарницы. Папаша все видит, за все спросит. Вот вам и семейное братство! Понимание сердцем! Ведь трудно старому проказнику Чиверу не умыкнуть лишний сладкий кусочек со стола. Не может он уже без сладкого! Хоть и пьет кофе без сахара…

    И когда Берч затребовал к себе дело Фэрфакса, Ричард Чивер почувствовал себя малолеткой перед строгим папашей. Что у тебя в левом кармашке? Сигареты! В правом? Порнографические открытки! Прекрасно! А в заднем кармане?.. Ведь дело было образцово раскрыто. Фэрфакса и Лео Лопса убил террорист Денкташ, переодевшийся женщиной. После преступного деяния сам турок умер от сердечного приступа. Круг замкнулся. Все умерли. А старый Чивер мог гордиться такой постановкой трагедии. Шекспир! И уже мог просить премию у заказчиков такого сценария, но…

    Новый директор. Будто только за тем и был назначен, чтобы поднять злополучное дело, да еще подарить отделу нового следователя — этого бультерьера Дубойса. Бультерьер тут же вцепился мертвой хваткой в это дело, перехватывал и перехватывал железными челюстями, подбирался все ближе и ближе. И все бы ничего, в конце концов, не Чивер расследовал дело, а его подчиненные, теперь уже бывшие, но за дело Фэрфакса он отвечал перед другой силой, по сравнению с которой папаша Берч казался ему просто ворчливым, вздорным старичком, способным разве что на слабый подзатыльник…

    А вот и они, те, кого Чивер опасался гораздо сильнее, чем своего непосредственного начальника. Он видел их нечасто, но постоянно чувствовал на себе колючие взгляды откуда-то сверху. Братья Диоскуры. Петти и Макмиллан. Перед ними старый Чивер ощущал себя уже не маленьким проказником, а низким грешником, зашедшим в храм могучего и беспощадного Ордена. Эти служители культа видели его насквозь, знали все его грешки, задние мысли, потаенные страхи. Поэтому старина Чивер всегда терялся в их присутствии, говорил сбивчиво и невпопад.

    Макмиллан заказал себе кофе с коньяком и закурил свою неизменную кубинскую сигару. Петти, помешанный на здоровье, попросил чай на травах.

    — Ну, как давление, Ричард? — поинтересовался Петти с обычной ухмылочкой.

    — Шалит последнее время. Годы уже не те, — ответил Чивер.

    — Вы имеете в виду ваше артериальное? — Петти поморщился. — Это ваше личное дело. Нас, прежде всего, интересует другое давление. Вашего нового шефа на Девятый отдел. Вы меня поняли, господин Чивер?

    — Да, — начальник Девятого отдела достал платок и вытер выступившие на лбу капли пота. — Вчера Дубойс ознакомил меня с ходом расследования по делу Фэрфакса…

    — Ну и?.. Что ж вы замолчали, Койот?

    — Вот, — Чивер достал два одинаковых желтых конверта, протянул Петти и Макмиллану. — Ознакомьтесь, господа, и вложите обратно.

    — Это еще зачем? — удивленно спросил Макмиллан.

    — С внутренней стороны конверты обработаны специальным реактивом. Через несколько минут бумага превратится в пепел.

    — Шпионские страсти, — усмехнулся Петти.

    Но когда он вскрыл конверт и пробежал глазами первые строчки текста, усмешка слетела с его лица.

    Макмиллан поперхнулся «Реми-Мартеном».

    — Это действительно так? — напряженным шепотом спросил Петти.

    — Практически. Разумеется, до суда еще очень далеко, и хорошо выстроенная защита могла бы…

    — Да о какой, черт возьми, защите, вы говорите?! — Петти хлопнул жилистым кулачком по столу. — Бред какой-то! Дело не должно дойти до суда!

    — Но оно на особом контроле у Берча…

    — Что же тут особенного? — вступил в разговор Макмиллан. — Всегда кто-то за что то отвечает и берет под свой особый контроль. Я прав, Ричард? Только пенсионер может себе позволить посадить на грядке баклажаны или цветочки, не испытывая ничьего давления. Особенно, если он уже вдовец… Для чего ты сидишь в своем кожа ном кресле под портретом нашего практически переизбранного президента? Может быть, у вас уже начальником Девятого отдела стал этот… Дубойс. Что за идиотская фамилия?

    — Это французская фамилия, переиначенная на английский манер…

    — Какая к черту фамилия, Чивер?! — чуть не крикнул Петти, но, оглянувшись по сторонам, вновь понизил голос. — При чем здесь фамилия? Вы понимаете, куда может зайти эта идиотская фамилия, если вы его не остановите?

    — Но каким образом я могу его остановить? Я и так сделал, что мог, отправил его в отпуск. Уж не предлагаете ли вы мне… сделать этот отпуск бессрочным? Так это бесполезно. Голову даю на отсечение, что подробнейший доклад Дубойса лежит на столе у Берча, по крайней мере, в его электронной почте?

    — И Берч с ним уже ознакомился, не так ли? — вкрадчиво спросил Петти.

    — Едва ли… Шеф сейчас в Мехико, в составе делегации на высшем уровне. Президенты наших стран намерены обсудить вопрос совместной борьбы с организованной преступностью, так что…

    — И до какого времени его не будет? — поинтересовался Петти, отмахиваясь от табачного дыма Макмиллана.

    — До вторника…

    — Значит, в нашем распоряжении четыре дня? Что ж, мистер Чивер, мы понимаем, что в сложившихся обстоятельствах ваши возможности весьма ограничены. Но мы надеемся, что вы используете свое положение наиболее эффективно. Вы должны следить за каждым шагом этого… Дубойса и оперативно нас информировать. И боже упаси вас предпринимать собственные непродуманные действия. Вы поняли меня, Койот? Тогда нашу встречу можно считать законченной. Не смею вас больше задерживать… Слушай, дружище, может нам действительно перекусить?

    Официантка проводила глазами удаляющуюся сутулую фигуру старика. Легавому явно устроили головомойку, небольшую русскую баню. Она с уважением посмотрела на двух невзрачных, строго одетых мужчин. Один из них задумчиво дымил сигарой, не обращая внимания на своего приятеля, который всем своим видом старался показать, что это ему неприятно.

    — Да, дружище, — говорил Петти, — интересный, однако, поворот! Значит, леди собственной персоной… Ты в это веришь?

    — А почему бы и нет, — отозвался Макмиллан. — Вполне в ее характере. Эх, говорил же я Эндрю — не связывался бы ты с уголовницей…

    — Так прямо и говорил? — Петти пытливо посмотрел на приятеля. Макмиллан стушевался.

    — Не то, чтобы говорил… Но я ему так думал…

    — Не ты один. Но наш милорд, упокой господь его душу, всегда был большим оригиналом… Что ж, похоже, вопрос с кандидатом на вакантное место в Капитуле решился сам собой.

    — Хоть он и не из нашей тусовки… — Макмиллан вздохнул. — Бросим, что ли, монетку, кому из нас лететь в Мехико, а кому — на аудиенцию к ее величеству.

    — А зачем? Койот сказал, у нас в запасе четыре дня. Успеем и туда, и туда… Дружище, что будем заказывать? Я, как ты понимаешь, предпочитаю вегетарианскую кухню. А ты?..


    * * *

    Леонид Рафалович — Таня Розен

    Сет-Иль, Канада

    Июль 1996


    Вот он — красавец! Вот он — русский красавец!

    С огромным чувством гордости Леня показал рукой на маячивший в глубине бухты серо-стальной силуэт крейсера «Адмирал Захаров».

    Чувство огромной гордости переполняло Леню. Сегодня был явно его день!

    Чувство гордости носило двойственный характер.

    Это была и гордость за свой флот, что пусть и двадцать лет тому назад, но мощно противостоял зазнайкам из Ю-Эс-Нэйви, именно тогда, когда он, скромный капитан-лейтенант советского ВМФ, составлял часть той силы, с которой всерьез считались в Пентагоне… И еще была гордость лично за себя — за умницу Леньку Рафаловича, которому все ж удалось правдами-неправдами перегнать сюда эту громадину…

    — Ты оставишь всех Камеронов с их рисованными «Титаниками» далеко в заднице! — сказал Леонид, похлопывая Колина по спине.

    — Хорош, хорош, — соглашался Колин, пребывая в ошарашенной задумчивости.

    — Хорош, — соглашался Джин Гудмэн, чернокожий коммодор-капитан американских ВМС, которому на период съемок предстояло реально управляться со стальным гигантом, покуда Колин Фитцсиммонс и Николас Пейдж, наряженные в форму советских офицеров, будут играть свои роли…

    Вечером в кают-компании «Адмирала Захарова» Колин Фитцсиммонс, он же капитан первого ранга Александр Чайковский, вместе с реальным командиром корабля Джином Гудмэном устраивали праздничную вечеринку для съемочной команды. На вертолетной палубе крейсера тоже были поставлены столы и даже разместился джаз-банд для танцев, но сильный ветер с океана был слишком холодным, чтобы дамы могли танцевать без предусмотрительно заготовленных меховых штормовок. Поэтому основное веселье разыгралось в кают-компании.

    — Ленька, ты просто чудо! — не уставала повторять Таня Розен. — Ты чудо из чудес!

    — Мы стоим друг друга! — в тон ей отвечал Леонид, надевший по случаю специально пошитую по его изменившейся со времен службы фигуре военно-морскую форму с каплейскими погонами и шевронами по обшлагу рукавов.

    — Я горжусь тобой, — сказала Таня, откидывая голову в танце, левою рукою трогая золотой погон.

    — И я тобой тоже горжусь, Танечка, — искренне шептал Леонид. — Ты лучше всех в этом фильме, клянусь тебе!

    Пили много.

    То ли погода холодная к тому располагала, то ли стальные переборки русского военного корабля навеяли всем русский обычай — пить водку стаканами…

    Тон задавал Леонид.

    Он демонстрировал разные приемчики, как надо катать стакан ладонью по губам, прежде чем опрокинуть в рот… Показывал фокус, как с завязанными за спиною руками снять с головы стакан с водкой и выпить его… Под общие аплодисменты он пошел в угол кают-компании и, придавливая стакан лбом и потом щекой к стенам, спустил его до уровня рта, после чего, ухватив стакан зубами, запрокинув голову, выпил до дна…

    А они и не заметили, что там была минеральная вода…

    Зараженные дурным примером американцы все как один под аплодисменты и подбадривающие крики дам принялись повторять Ленечкин подвиг, но только не с минералкой, а с настоящей смирновской водкой.

    Словом, все напились!

    Леня еще научил новообращенных моряков сливать из водки и грейпфрутового сока подводничий фирменный коктейль — под названием «Срочное погружение». Дамам погружение ужасно понравилось.

    И уже через полтора часа публика весело пела на всех языках: «We all live in the yellow submarine», а Колин Фитцсиммонс собственноручно наяривал по клавишам корабельного «Красного Октября»…

    Умело манкируя и наливая себе в стакан минералки «Эвиан де Квебек» вместо «столичной» и «смирновской», Леня тем не менее тоже неплохо набрался.

    Раскрасневшийся от выпитого, он затащил Татьяну в свою капитанскую каюту, довольно уютное одноместное купе, отделанное натуральной карельской березой…

    — Танька, ты прелесть, я тебя снова люблю и еще сильнее прежнего, — говорил он, сжимая ее в объятиях.

    Татьяна не ответила на поцелуй. Чмокнула его в щеку и в лоб и, рассмеявшись, сказала:

    — Ленька, ты отличный парень, и я тебя как друга люблю, но не надо повторять прошлых ошибок.

    — Ты думаешь, наша любовь была ошибкой? — обиженно спросил Леонид.

    — Ленька, ты супер, но давай я тебя познакомлю с моей дублершей, которая играет меня в молодости, у нас там есть эпизод, где молодой Колин, то есть юный Саша Чайковский в Сочи знакомится на пляже со мной, то есть с Наташей Кутузовой. Там есть трюк, где мы прыгаем на спор со скалы, и, конечно, не я снимаюсь, а хорошенькая молодая актриса и спортсменка Кайли Моргенштерн. Давай я тебя сейчас с ней по знакомлю!

    Леня сделал вид, что обиделся. Но Таня так активно принялась его чмокать в лоб, что он расхохотался и согласился, сказав — тащи сюда свою спортсменку и комсомолку!

    — Только по бартеру! — задорно воскликнула Таня.

    — По какому еще бартеру?

    — Я тебе Кайли Моргенштерн, девочку пер вый сорт, а ты мне самого главного настоящего капитана американских нэйви — своего приятеля Джина Гудмэна сюда! И немедленно!

    Ленька вскинул брови в удивление, а потом, расхохотавшись, махнул рукой — о’кэй, бартер так бартер!

    Как на давно забытых студенческих вечеринках, они сперва целовались пара на пару. Сидели вчетвером в этой отделанной карельской березой каюте, пили водку с грейпфрутовым соком, после каждого стакана истошно вопя: «Срочное погружение!!!» — а потом целовались.

    У Леньки на коленях сидела до пояса раздетая Кайли Моргенштерн…

    А Татьяна… А Татьяна поглядывала из-под длинных ресниц на чернокожего капитана и таинственно улыбалась.

    А потом Ленька подхватил свою американскую комсомолку на руки и потащил в соседнюю каюту.

    И Таня осталась с Джином.



    * * *


    Это была такая интересная ночь. Ночь на русском корабле.

    Они проболтали до самого утра. До рассвета. И у них ничего не было. Ничего — ничегошеньки.

    Но им обоим было удивительно хорошо. Это было какое-то неповторимое состояние эмоциональной свободы. Какое бывало разве что в детстве, когда в каком-нибудь пионерском лагере можно было с другом поговорить о самом сокровенном. О том, например, что ты мечтаешь о своем школьном учителе. О том, что втайне от мамы и от подруг вырезала из классной фотографии его лицо и наклеила в записную книжку, куда записываешь теперь любимые строчки из Асадова…

    Таня рассказала своему черному капитану и про Пашу, и про Григория. И про детей, которые теперь с Лизаветой там, на Западном берегу.

    Джин сидел тихо-тихо. Как мышка. Только белые зрачки его мерцали в полумраке каюты.

    И перед самым рассветом он только раз позволил себе коснуться ее руки.

    — Спасибо вам, дорогая Таня, — сказал он, — вы знаете, как трудно давалась мне жизнь!

    И он рассказал.

    Рассказал, как во Вьетнамскую кампанию еще до Никсоновского Уотергейта он, отслужив матросом палубной команды на авианосце «Дуайт Эйзенхауэр», подал заявление в военно-морскую академию. Рассказал, какими расистскими пред рассудками в те годы полнился военный флот. Как было трудно, какие унижения ему довелось пережить.

    — А вы знаете, — сказал Джин, — а я ведь видел один ваш фильм.

    — Неужели? — изумилась Таня. — В Америке моих фильмов не было в прокате!

    — Да, но три года назад мне довелось побывать в Чешской республике в составе делегации по приглашению президента Хавела, там после пяти дней семинара с их военными мы неделю отдыхали в городке Карловы Вары. И по кабельному в гостинице я видел ваш фильм. Это был какой-то исторический боевик про русского поэта.

    — Про Пушкина.

    — Верно! — Джин замолчал. — Как странно все в жизни получается. Как странно.



    * * *


    Колин с Леней улетели на берег вертолетом.

    А Джин захотел лично прокатить Танечку на адмиральском катере. До пирса.

    Они стояли, обнявшись на мокрой от брызг палубе. Джин держал левой рукой штурвал, а она щекой прижималась к его сильному, угадываемому даже под толстой штормовкой плечу.

    Катер вышел на редан и буквально прыгал с гребня на гребень, бросая обрывки соленых волн в их разгоряченные лица.

    И, она не пожалела ни о том, что предпочла вертолету соленую и мокрую волю скоростного катера, ни о том, что провела ночь с этим красивым и сильным человеком…

    Они молчали до самого пирса.

    И, только подсаживая ее на высокий обрез металлической плиты, Джин сказал ей, не то вопрошая, не то утверждая:

    — До скорого свидания?

    — See you… — ответила она, чуть обернувшись.

    На пирсе ее ждала дежурная машина съемочной группы «Мунлайт Пикчерз».

    — Мадам Розен, вас в гостинице ожидает человек, он вчера вечером прилетел из Лос-Анджелеса, — по-французски сказал шофер из местных сет-ильских канадцев.

    Таня слабо владела языком и не сразу разобрала скороговорку шофера.

    — Какой человек в гостинице? — переспросила она,

    — Такой молодой, красивый, с бородкой, он сказал, что он ваш родственник и друг, — ответил шофер.

    «Все ясно, Гриша Опиум собственной персоной заявился, — про себя отметила Таня, — почуял что-то? Или деньги ему срочно понадобились?»

    Она была права в своих догадках. В холле ее ждал Гриша.

    Он поднялся ей навстречу.

    Черный человек, с черной бородкой… В черном кожаном плаще и с красным шелковым платком вкруг шеи вместо шарфа… Черное с красным. «Ми, Мепистопель… — вдруг вспомнила Татьяна любимый Ленькин анекдот и усмехнулась. — Уйди-уйди, коварный искусатель…»

    Он шел к ней навстречу, широко раскрыв объятия…

    — Таня, Танечка, ты скучала обо мне?!

    — Нет. Я не скучала о тебе, — ответила она сухо, изо всех сил стараясь не расхохотаться ему в лицо.

    Гриша был готов к такому обороту.

    — Ты сердишься за случай с той девчонкой? Зря! Она с подголосков из студии звукозаписи, обычная группи. Она эпизод, а ты…

    — А я главная женская роль в твоей жизни? — с усмешкой, но все еще сдерживая себя, спросила Таня.

    — Ну что ты так надулась?

    — Я? Я надулась? — Тут-то ее смех и разобрал… И Гриша впервые почувствовал, что Таня уже совсем не та, что две недели назад…

    — Танечка! Таня. Да ты что?. Что с тобой? Ведь это же я! Я — твой Гриша!

    — Остынь, милый! — Таня похлопала ладошкой по его руке. — Остынь. Дорогой, все в жизни меняется и проходит, ко мне вон друг из России приехал, хочешь, познакомлю? Он крупный российский бизнесмен!

    И Таня внутренне аж подпрыгнула до небес, какой великолепный ход она придумала, чтобы покончить теперь с Гришей раз и навсегда:

    Она прекрасно понимала: если не обрубить сейчас, то саратовские страдания этого ненужного романа будут длиться еще невесть сколько месяцев, а то и лет!

    — Мой друг Леонид — мой старый любовник, он был моим любовником не то что до тебя, Гриша, но даже до моего замужества! Вот как! — сказала она с пафосом, видя, как сильнейшее беспокойство охватывает наглого до сей поры Гришу Орловского.

    — А вот и он! — воскликнула Таня, заметив Леню, идущего из ресторана к лифту с ватагой киношников, среди которых были и Эрон, и Майк, и еще кто-то из канадцев.

    — Ленечка! Подойди к нам, силь те пле! — на местный канадский манер крикнула Таня.

    Рафаловичу ничего объяснять было не надо. Даже подмигивать втайне от Гриши. Он все ловил на лету.

    — Перметте муа де ву презанте, — иронически начала Татьяна, — это Леонид, мой самый преданный друг и любовник, известный в России бизнесмен и партнер Колина по фильму, в котором я снимаюсь, он только что приобрел для Колина русский военный корабль. А это, — она показала на Гришу, — а это мой бывший любовник, — она сделала ударение на слове «бывший», — исполнитель цыганских романсов Гриша Орловский, известный под сценическим псевдонимом Гриша Опиум…

    Краем глаза Таня явственно почувствовала, что с Гриши мгновенно слетел весь его лоск. Любовником Тани, его соперником оказывался мультимиллионер, покупающий корабли и финансирующий фильмы Колина Фитцсиммонса! Они с Гришей явно не в равных весовых категориях!

    — Леню может заинтересовать наш с тобой новый диск, который мы записали в Майами, ведь Леня русский бизнесмен, и русские эмигрантские песни могут найти хороший сбыт в России, — сказала Таня.

    — А не вернуться ли мне с вами в ресторан? — патетически воскликнул Леонид, подхватывая собеседников и увлекая их к дверям ресторана.

    Разговор продолжили за столиком.

    Гриша совсем скис и как-то глупо улыбался.

    А Ленька, молодчина Ленька, он правильно подыграл ей, и они взахлеб принялись вспоминать былые вечеринки и прочие приятные факты их биографий, причем Татьяна продолжала сжимать Ленечкину руку и постоянно чмокала его в щеку.

    — Ленечка, Гришенька — мой продюсер, я подписала с ним договор на тираж наших с ним дисков, даже доверила ему кругленькую сумму на раскрутку. Правда, пока нет обещанной сверхприбыли. А реклама на трейлерах кока-колы и рекламные ролики на ти-ви так и не реализовались. Правда, Гриша такой любезный, — лукаво улыбаясь сказала Таня, — он упросил Колина взять меня на роль, правда ведь, Гришенька?

    — Да-а-а-а? — изумился Леня, — а я-то дурак думал, что это я Колина убедил Танечке роль дать!

    За столом повисла пауза…

    — Чего проще! Спросим Колина, вон он за тем столиком обедает! — воскликнула Таня.

    Действительно, за соседним столом, спиной к ним сидел Колин в обществе здешнего мэра…

    — Колин, дружище, разреши наш спор, — по-простому, на правах равного, окликнул мировую кинозвезду Леонид, но, не дожидаясь исхода, Гриша вскочил из за стола и взвизгнул, по-русски:

    — Да я вас всех на одном месте видал, морды жидовские, корчите тут из себя невесть что, а с Танькой у меня…

    Он не успел договорить, потому как тяжелый Ленькин кулак, просвистев по восходящей дуге, вдруг с треском ударил ему под левое ухо, туда, где тонким шарнирчиком челюсть связывается с остальными костьми черепной коробки.

    В зале ресторана все в одно мгновение перестали жевать.

    — Леня, кого это ты нокаутировал? — вытирая рот салфеткой, поинтересовался Колин, — А-а-а! Да это же наш тапер Гриша Опиум собственной персоной!

    Колин было протянул лежащему Григорию руку, но тот, выплевывая сломанный зуб со сгустком черной крови, не принял руки, сам поднялся на ноги и, ни на кого не глядя, пошел из зала.

    — Отдашь все через три дня, если не будет денег, я из тебя буек сделаю. И еще раз сунешься к ней, пожалеешь, что родился! — в спину ему четко крикнул Леня.

    Какое же счастье, когда тебя защищает настоящий мужчина! Как легко и покойно на сердце! Тане давно так не хотелось жить, любить и быть любимой.



    * * *


    Назавтра газеты городка Сет-Иль вышли с заголовками:

    «УБИЙСТВО, СВЯЗАННОЕ СО СЪЕМКАМИ «МУНЛАЙТ ПИКЧЕРЗ»«

    «УБИТ ЛЮБОВНИК ТАНИ РОЗЕН»

    «СМЕРТЬ В КОМАНДЕ ФИТЦСИММОНСА»



    * * *


    Утром Таню допрашивал следователь криминальной полиции города Сет-Иль. Следователем была женщина. Она была моложе Тани лет на десять. Ее звали Изабель Бертран. Инспектор Бертран.

    — Давайте, поговорим, как женщина с женщиной, — предложила Изабель…



    * * *


    Потом Изабель Бертран пришла в номер к Рафаловичу.

    — Вы говорите по-английски или по-французски? Или вам требуется переводчик?

    — По-английски говорю свободно, без переводчика.

    — Мне нужно задать вам несколько вопросов, связанных со вчерашним убийством, — сказала Изабель, круглой своей попочкой, обтянутой черными джинсами, присаживаясь на узкий подоконник.

    — Это ваша работа, так что — задавайте, — ответил Леонид, придавая лицу выражение безразличной непричастности.

    — Где вы были прошлой ночью?

    — Я ночевал у себя в каюте.

    — Вы были знакомы с убитым?

    — Нас познакомили вчера.

    — Кто и при каких обстоятельствах?

    — Моя знакомая из России — актриса Таня Розен.

    — Какие у вас отношения с Таней Розен?

    — Дружеские.

    — Вы любовники?

    — Нет.

    — «Нет» в смысле — сейчас, или «нет» в смысле не были таковыми?

    Леонид внимательно посмотрел на Изабель Бертран, окинув ее стройную фигурку… Она специально выбрала позицию, встав у окна. Лица на фоне яркого света ему не разглядеть, а ей он виден прекрасно… Профессионалка!

    — Я могу не отвечать на этот вопрос, или, по крайней мере, не отвечать на него, пока не придет мой адвокат?

    — Если вы хотите, чтобы мы продолжили разговор в полицейском управлении, то можете не отвечать…

    Леонид задумался. «Не подставить бы Таню! Таню бы не подставить!» — твердил он про себя.

    — С госпожой Розен мы дружим много лет, — ответил он, наконец,

    — Вам известно, что муж госпожи Розен осужден за растрату и совращение малолетней?

    — Да, известно…

    — И вы специально прибыли теперь из России в Канаду, чтобы, воспользовавшись отсутствием мужа госпожи Розен, возобновить с ней прерванную дружбу? — спросила Изабель Бертран.

    Лица ее не было видно. Только черный силуэт на фоне светлого четырехугольного пятна.

    — Я приехал в Канаду по делам бизнеса.

    — А разве не вы лоббировали интересы госпожи Розен по кастингу? — спросила Изабель Бертран.

    — Не понял вопроса, — ответил Леонид.

    — Разве не вы в прошлый свой визит в США дали совет господину Фитцсиммонсу снять госпожу Розен в главной роли?

    — Но какое это имеет отношение к делу?

    — Это мне решать, имеет или не имеет, — высокомерно отрезала Изабель Бертран, — я хочу услышать от вас ответ на мой вопрос: вы лоббировали интересы госпожи Розен по кастингу или нет?

    — Да, я просил Колина, то есть, господина Фитцсиммонса, попробовать Таню в главной роли…

    — С какой целью?

    — Да ни с какой!

    — Это не ответ, — твердо сказала Изабель Бертран, — это не ответ делового человека, вы несомненно имели перед собой какую то цель…

    — Просто помочь приятному мне человеку.

    — Значит, вы не отрицаете своей привязанности к госпоже Розен?

    — Нет, не отрицаю. Меня связывает с ней старая дружба.

    — И секс?

    — Это не имеет отношения, я протестую.

    — Отлично! Тогда скажите, а об интимных отношениях госпожи Розен с убитым господином Орловским вам было известно?

    — Да, известно, об этом романе вся голливудская пресса писала, — ответил Леонид, — да и Таня сама мне сказала, представляя Орловского…

    — И в вас не было ревности?

    — Ревности? — задумался Леонид.

    — Да, да, — ревности, — подтвердила Изабель Бертран.

    — Нет, не было, просто я подумал, что для Тани он не годится.

    — Как не годится?

    — Ну, она достойна лучшего, — ответил Леонид.

    — То есть, иными словами, вы ей больше подходите? — спросила Изабель Бертран.

    — Я не буду отвечать, вы явно клоните…

    — К чему?

    — Вы сами понимаете, к чему, — угрюмо ответил Леонид.

    — Я буду вынуждена арестовать вас по подозрению в убийстве господина Орловского. У нас есть свидетель, который подтвердил, что вы сначала избили вашу жертву, а потом публично угрожали его жизни, — сказала Изабель Бертран, — протяните сюда обе руки, пожалуйста…

    Когда инспектор Бертран выводила из гостиницы скованного наручниками Леонида Рафаловича, в фойе столпилась уже вся голливудская стая папарацци, слетевшаяся на запах жареного.

    Защелкали затворы фотоаппаратов, замерцали вспышки, корреспонденты, отталкивая друг дружку локтями, принялись просовывать свои микрофончики.

    — Госпожа Бертран, вы уже арестовали убийцу?

    — Господин Рафалович, вы признаете себя виновным?

    — Госпожа Бертран, это убийство из ревности?

    — Господин Рафалович, вы были любовником Тани Розен?

    Акции «Мунлайт Пикчерз» после скандала с убийством Орловского сразу резко скакнули вверх.

    Пресса много писала о почти готовом фильме с рекордным для Голливуда бюджетом и с двумя несомненными суперзвездами в главных ролях — Колином Фитцсиммонсом и Николасом Пейджем.

    Фильму пророчили гигантский успех.

    Но длилось это недолго.


    * * *

    Леди Морвен — Петти — Макмиллан

    Морвен-хаус, Лондон, Великобритания

    Июль 1996


    Ножницы — камень — бумага… Детская игра на пальцах. Ты выкинул перед собой кулак, а он — ладонь. Бумага оборачивается вокруг камня. Он победил. Он показал «ножницы», а ты опять «камень» — победа за тобой. Детское переложение восточной космогонической теории пяти первоэлементов. Огонь уничтожает металл, металл разрушает дерево, дерево подавляет землю…

    В прошлый свой визит Петти и Макмиллан выбрали «бумагу», а леди Морвен «ножницы», вернее, ритуальный топор и красную накидку. Петти и Макмиллан покорно склонили головы. Попытка давить на нее ни к чему не привела. Инициатива осталась на ее стороне. Они проиграли. Победа досталась леди Морвен. Но это был только первый кон игры.

    Когда Лоусон сообщил, что Петти и Макмиллан опять добиваются ее аудиенции, Татьяна насторожилась. Консервативная группировка продолжала свою игру внутри Ордена. Но что-то они приготовили лично для нее. Причем очень быстро.

    Она приняла их в том же кабинете в Морвен-хаусе, что и в прошлый раз, но, повинуясь какому-то шестому чувству, отказалась сегодня от орденского протокола. Черный деловой костюм, золотая брошь на пиджаке в виде крыла невидимой птицы и одинокая желтая роза, как бы случайно оказавшаяся в ее руках. Такой увидели ее члены Капитула, и по их лицам Татьяна поняла, что и на этот раз выкинула перед их лицами выигрышную фигуру. Она увидела, что Петти подавился видимо заготовленной заранее фразой и растерянно посмотрел на Макмиллана, а потом на желтую розу. Знать бы, что это за фраза?

    Между тем Петти, ожидая увидеть Королеву Ордена в красном плаще с топором палача, собирался произнести следующее: «Пока вы играете с картонным топориком, госпожа, под вашу сиятельнейшую голову уже построена плаха, и настоящий мастер заплечных дел точит свое оружие! А если уж совсем без этих глупостей, то светит вам, моя дорогая, тюремная роба и электрический стульчик…». Вот так и сказал бы в лоб Королеве Ордена иллюминатов, Бетрибс-тиранозавру, «дорогая моя». Но не сказал…

    — Присаживайтесь, господа. Сегодня обойдемся без ритуальных торжеств. Тем более что вы ко мне зачастили.

    Возникла неловкая пауза. Татьяна понимала, что Петти и Макмиллан хотели ошеломить ее неофициальным обращением, но она опять их опередила. Теперь им требовалась пауза, чтобы вернуться в образ, вспомнить слова выученной накануне роли.

    — Чрезвычайные обстоятельства, госпожа… — начал Макмиллан, но Петти перебил его.

    — Причем ваши чрезвычайные обстоятельства, ваши проблемы…

    — С тех пор как я стала Королевой Ордена, у меня нет моих проблем, впрочем, как у Ордена — не моих…

    — Именно поэтому мы и пришли к вам, — опять вступил в разговор Макмиллан, — законы Ордена не позволяют выдавать своих людей, тем более высочайшее лицо, сиятельнейшую Королеву иллюминатов…

    Лицо Татьяны не отразило никаких перемен в ее внутреннем состоянии. Только пальцы нервно перебирали стебель чайной розы.

    — Иллюминаты не предстают перед судом, не получают пожизненных сроков, не садятся на электрические стулья. Они уходят по-другому…

    Шип розы впился в мягкую подушечку пальца.

    — Вам удалось, господа, тактично подготовить меня к неожиданной неприятности, возникшей в делах Ордена. Теперь я хочу услышать изложение конкретных фактов.

    Петти протянул ей кожаную папку.

    — Здесь конспект вашего дела, оригинал которого находится в ФБР. Вы ознакомитесь с ним после нашего ухода. Вкратце же его содержание таково. ФБР располагает полным набором доказательств, что вы… — Петти чуть не сказал «госпожа», но вовремя сообразил, что в данном контексте так ее называть не стоит, — …вы убили помощника сенатора Фэрфакса, а также некоего Лео Лопса. Есть косвенные доказательства вашей причастности к смерти турка Денкташа. И это, по нашим сведениям, только начальное звено в длинной цепочке, которую они сейчас раскручивают. Куда это может их вывести, вам лучше знать.

    Леди Морвен молчала. На пальце выступила капелька крови.

    — Мы прекрасно понимаем, что вы совершали эти деяния по велению Ордена, — теперь говорил Макмиллан. — Об этом никто не забывает. Но вы должны понимать, какой возник бы скандал, не получи мы вовремя доступ к документам ФБР. Не окажись в нужное время и в нужном месте наш человек, все могло быть для вас значительно серьезнее.

    — Я понимаю, господа, и ценю вашу преданность мне лично и делу Ордена иллюминатов.

    — Можем ли мы теперь рассчитывать на вашу королевскую благосклонность к нашим предложениям, которые имеют целью дальнейшее процветание Ордена?

    Леди Морвен поднесла палец к губам и ощутила солоноватый вкус собственной крови. Все это было похоже на грубый шантаж. Макмиллан и Петти ждали ее ответа. Она сама ждала, что подскажет ей интуиция. Неужели сдаться? Отступить?

    — Да, можете… — сказала она тихим голосом, но когда Макмиллан с Петти, переглянувшись, заерзали на стульях, готовясь к следующему ходу, они услышали спокойный и бесстрастный голос королевы Ордена иллюминатов. — Можете, как и всегда могли, рассчитывать на мое внимание. Особенно, если речь идет о процветании Ордена. Но я хотела бы задать вам два вопроса. Всего лишь два.

    — Мы вас внимательно слушаем, — пробормотал Петти, чувствуя, что выигрышное дело начинает вдруг скользить и пока непонятно, в какую сторону.

    — Считаете ли вы, господа, любое деяние, совершенное по велению Ордена, благом?

    — Бесспорно. Все цели Ордена — благие и справедливые.

    — Если же эти деяния совершает человек не в мягком кабинетном кресле или за ресторанным столиком, а с риском для жизни, стреляя, убегая, переодеваясь и тому подобное? Достоин ли такой человек, даже будучи рядовым членом Ордена, всяческой помощи и защиты?

    — Несомненно…

    — Если же члены Ордена, зная о грозящей ему опасности, не предпринимают немедленных мер, а придерживают нужную информацию, решая, как ее выгоднее использовать для своих целей, не подрывает ли это устоев нашего братства?

    Петти и Макмиллан молчали.

    — Сравните два этих, скажем так, условных лица. Одно на передовой, рискующее жизнью за общее дело. Другое, или другие, как вам будет угодно, в теплом тылу обделывают за спиной Ордена свои личные делишки. Интересно бы узнать мнение но этому поводу Капитула… Что же вы молчите, господа?

    — Надеюсь, вы не нас имеете в виду, госпожа? — проговорил побледневший Макмиллан.

    — Кончено, нет. Вы меня должны извинить за фантазии. Так вы, кажется, говорили о каком-то недоразумении, которое вы обязаны устранить в кратчайшие сроки?

    — Вам, госпожа, не стоит беспокоиться, — ответил поспешно Петти, — предоставьте все своим подданным. Мы все решим быстро и без потерь.

    — Вы сказали: без потерь?

    — Да. Разумеется, без потерь с нашей стороны. Что же касается стороны противоположной, то… Словом, в этом деле присутствует человек, который представляет особую опасность. Так сказать, эпицентр ваших… простите, госпожа… наших потрясений.

    — Кто этот человек?

    — Агент ФБР Питер Дубойс. Работает в Особом Девятом отделе. Упрям, несговорчив, педантичен, честолюбив… Словом, этот человеческий узелок надо не распутывать, а разрубать по рецепту Великого Александра.

    — Кажется, он русский, — зачем-то добавил Макмиллан.

    — Русский… — повторила леди Морвен в задумчивости. — Как вы сказали его имя? Так вот. Нейтрализуйте этого Питера Дубойса. Вы меня поняли?

    — Да, госпожа.

    — Нейтрализуйте Дубойса, но не ликвидируйте его. Пока он нужен нам живым. Живым… Вы меня хорошо поняли? Говорить глупости, что ни один волос не должен упасть с его головы, я не буду, но сохраните ему жизнь любым способом. Хоть в психушку его сажайте…


    * * *

    Питер Дубойс — Кэт Броган — Хэмфри Ли Берч

    Вашингтон — Бетизда, Мэриленд — Миллсборо, Делавэр

    Июль 1996


    Слежку Питер почувствовал сразу. Не то чтобы засек что-то подозрительное, а именно почувствовал — кожей, затылком, спинным мозгом. Два часа он петлял по городу, не столько, чтобы оторваться от преследования, но скорее, чтобы убедиться: «хвост» действительно есть. Но никакие уловки не сработали. Преследователи ничем не проявили себя. Неприятное ощущение между тем не проходило.

    И, только добравшись до дому, Питер получил недвусмысленное подтверждение, что это все-таки не была паранойя. Сработала незаметная «контролька» — волосок, подклеенный снизу к дверце письменного стола, был оборван. Значит, пока он отчитывался перед начальством, а потом колесил по столице, кто то успел побывать в его квартире. Все вещи, все бумаги, были на своих местах, ничего не пропало, но, возможно, кое что прибавилось…

    Одного «жучка» Питер обнаружил на задней стенке своего компьютера, среди множества гнезд, проводков, разъемов. С находкой ничего делать не стал — он не хотел, чтобы те, кто его «пас», поняли, что их раскусили. К тому же, наверняка этот «жучок» был не единственным. Само собой, прослушиваются оба телефона, автомобиль, отслеживаются выходы в сеть с его компьютера… Питер принял душ, облачился в предварительно прощупанный на предмет всякой микроэлектроники спортивный костюм, плеснул в апельсиновый сок немного мартини — и на полную мощность включил любимые баховские «Страсти». Лично ему под них всегда хорошо думалось, а влияние подобной музыки на мозги других потенциальных слушателей его в данный момент волновало не сильно…

    И все же, о слушателях Питер позаботился. Дождавшись, когда сгустятся сумерки, он вставил в проигрыватель диск с ритуальными распевками шаманов западноафриканского племени га в медленно сводящем с ума темпе три восьмых и лишь затем выскользнул на балкон, а оттуда перелез на балкон соседней квартиры.

    Судя по светлой полоске между портьерами, Флойд был дома.

    Питер постучал в стекло…

    — Вообще-то в гости принято ходить через дверь, — проворчал Флойд, отложив бейсбольную биту и открыв балконную дверь.

    — Извини, старик, особые обстоятельства. — Питер шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь. — Ты один?

    — Джерри на курсах для молодых мамаш, — сказал Флойд. — Скоро вернется. Очень надеюсь, что она будет рада твоему визиту.

    — Я ненадолго. Будь другом, позвони по этому номеру и скажи три коротких слова: «Выйди в чат». Очень надо…

    Питер уселся за компьютер Флойда, вошел в «аську» и, набрав позывные Кэт, послал первое короткое сообщение:

    «Хай! Я вернулся…»



    * * *


    Бетизда. Кэт плохо знала этот пригород Вашингтона и «Кошерное кафе Айка» нашла не сразу.

    В узком зале было сумрачно и пусто, только полная женщина за стойкой и за дальним столиком — какой-то хасид в пейсах, бороде и черной шляпе.

    Кэт заказала кофе.

    — У нас вкуснейшие блинчики из мацы с творогом, — доверительно сообщила буфетчица, — попробуйте, милочка, потом спасибо скажете…

    — Я спешу, извините…

    — А вот я не откажусь, ибо никуда не спешу… — произнес за ее спиной хасид голосом Питера Дубойса.

    Кэт вздрогнула от неожиданности и резко обернулась.

    — Ба-а, какая неожиданная встреча! Сарочка, ты ли это? — Хасид вздел руки к небу, точнее, к потолку. — Как поживает тетушка Рахиль и здоров ли дядя Яков?

    — Да, спасибо, вполне здоров, — как могла, подыграла Кэт.

    — Ну же, пойдем, присядь за мой столик, расскажи, как там все наши…

    Хасид увлек Кэт за собой и, когда она уселась напротив, тихо спросил:

    — Принесла?

    — Да… — Кэт достала из сумочки сложенный листок бумаги и мини-диск. — Здесь коды доступа и программа взлома индивидуальных паролей…

    Питер накрыл бумажку и диск газетой на иврите и прищурил глаза на приближавшуюся буфетчицу.

    — Ваш кофе, милочка, — елейно проговорила толстуха.

    В ее томных, навыкате, глазах, плескалось любопытство.

    Хасид покачал головой и назидательно произнес:

    — Как сказано в одной умной книжке, не вари козленка в молоке матери его.

    Толстуха важно кивнула и медленно, с достоинством отошла…



    * * *


    — Добрый день! Есть свободные комнаты?

    Поднявшись со стульчика, Джек Флэш увидел перед собой высокого молодого иудея с кудрявой бородой.

    — Найдутся… А вы надолго?

    — А что, это что-нибудь меняет? — вопросом на вопрос ответил гость. — Или у вас на определенное число забронированы все места?

    — Вообще то, пятнадцатого у нас в городке окружной конкурс «Мисс Говядина», с коечками туговато будет…

    — До пятнадцатого еще дожить надо, — философски заметил хасид.

    — Это верно, — согласился Джек. — А пока, честно говоря, только свободные номера и есть. Выбирайте любой. Тридцать баксов в сутки. Деньги вперед. Наличные или карточка?

    — Наличные.

    — Оно вернее, — вновь согласился Джек. — Как записать вас, мистер?

    — Питер… Питер Мордекай Рабинович из Хьюстона.

    Он отсчитал три десятки, вручил Джеку.

    — Берите двенадцать-а, он с лоджией, — посоветовал Джек.

    — А почему двенадцать-а?

    — Ну, тринадцать — число несчастливое…

    — А ванная в двенадцать-а имеется?

    — Обижаете, мистер Рабинович. В каждом номере. И телевизор. Телефон в вестибюле, «Макдоналдс» через дорогу, церковь… ну, церковь вас вряд ли интересует… Кино, дискотека и компьютерный клуб — через квартал, на пересечении Бликер и Мейн-Стрит….

    Питер Мордекай Рабинович не пошел в компьютерный клуб. Повесив на двери табличку «Не беспокоить», вышел в лоджию, достал из чемоданчика навороченный ноутбук, пристегнул к нему портативную телескопическую антенну и после двухминутных манипуляций улетел в виртуальный мир…

    Из компьютеров Девятого отдела и персонально Ричарда Чивера он скачал все документы, содержащие фамилии «Дубойс» и «Морвен». Потом вышел из сети и уже в автономном режиме погрузился в изучение.

    Про себя он ничего нового не узнал. Дарлин Морвен упоминалась только в материалах, им же переданных Чиверу. Зато покойный лорд Эндрю Морвен!.. Питер качал килобайт за килобайтом в полной уверенности, что вся эта информация, на первый взгляд не имеющая прямого отношения к его расследованию, может ему очень и очень пригодиться…

    В «Макдоналдс» он пришел только к закрытию, и даже простецкие «мак хряки» показались ему истинной пищей богов…

    А ночью, впервые за последние двое суток, его мобильный телефон разразился рубинштейновским «Демоном».

    — Да? — осторожно подал голос Питер.

    — Мне передали твое сообщение, сынок…

    — Это… это вы, сэр?..

    — А кто же еще, по-твоему?.. Ну, сынок, и заварил ты кашу, я же предупреждал — по этому делу докладывать только мне. Неужели забыл?

    — Нет, сэр, я хорошо запомнил ваши слова: никому ничего не докладывать раньше времени. Я посчитал, что время пришло, сэр. К тому же, вы были в отъезде…

    — Уже нет. Я прервал визит и возвратился на сутки раньше. Из-за тебя.

    — Простите, сэр, но это действительно очень важно… Мне необходимо срочно встретиться с вами, я смог бы подъехать в Управление часа через два… два с половиной…

    — Никуда ехать не надо, мальчик мой, сиди, где сидишь… — Питер не сразу сообразил, что телефон в сто руке отключился. А голос Берча продолжал, как ни в чем ни бывало: — Ну, отворяй, что ли. Для образцового агента ты все-таки туговато соображаешь…

    Питер хлопнул себя по лбу и помчался открывать.

    Широко улыбаясь, вошел Хэмфри Ли Берч, огляделся.

    — Ну и дыра! Занесло тебя, однако! — Он похлопал Дубойса по плечу. — Отличная работа, Питер!

    — Но, сэр, как… как вы здесь…

    Дар речи он обретал постепенно.

    Берч уселся в кресло, потянулся с хрустом.

    — Люди Койота плотно сели тебе на хвост, сынок, но мы их опередили. В последний момент… Выгляни в окошко, не пропусти кульминацию…

    Питер высунулся на балкон. В свете фонарей и автомобильных фар он увидел, как команда людей в черном окружила бежевый «шевроле», держа на мушке тех, кто находился внутри.

    — Выходи по одному, руки на капот! — орал кто-то в мегафон.

    — Мистер Чивер взят под домашний арест вплоть до завершения внутреннего расследования, — сказал Берч.

    Питер оглянулся и увидел, что директор ФБР держит в руках два стакана, наполненных янтарной жидкостью.

    — Стаканы чистые, даже удивительно… Что ж, мальчик мой, давай отметим нашу победу!.. Финиш, правда, промежуточный, вся борьба еще впереди, но свое дело ты сделал!

    — Сэр, я вообще-то не пью…

    — За такое событие грех не выпить, — сказал Берч, почти как Жан Дюбуа когда-то. — А потом, сынок, это поможет тебе сбросить напряжение, расслабиться…

    — Не время расслабляться, сэр… — робко возразил Питер, но стакан, протянутый Берчем, все-таки взял.

    — Друзья зовут меня Хэм, а насчет времени позволь решать мне. Завтра, точнее, уже сегодня, в четыре, нас ждут в офисе Генерального прокурора, ты должен быть в отличной форме. Значит, надо как следует отдохнуть, отоспаться… Твое здоровье, Питер!

    Берч отсалютовал Дубойсу стаканом.

    — Ваше здоровье, сэр.

    — Хэм, — поправил Берч и отхлебнул из стакана.

    Питер последовал его примеру.

    — Отличный «Баллантайн», а, Питер? — Берч шутливо подмигнул.

    Питер с ужасом сообразил, что сделал то же самое.

    Ужас был какой то ненастоящий. Л вот смеяться хотелось нестерпимо…

    — Представляете, сэр… то есть, Хим… ха-ха-ха!.. поначалу мне и самому казалось, что дело то наше — полный висяк… Просто… ха-ха-ха!.. не за что было зацепиться…

    — Но ведь зацепился, сукин ты сын!

    Берч расхохотался и осушил стакан до капельки. Питер тоже.

    — Эта Рыжая Лиса, сэр…

    — Хэм…

    — Верно, Хэм… ха-ха-ха… прямо как папа Хэм… это я про Хемингуэя… Нет, вообще-то не про Хемингуэя, а про Лису… про леди Макбет, в смысле, Морвен. Она страшная женщина, сэр Хэм, страшная и прекрасная… Царица омфальская… ом-м… фаллическая… то есть, я хотел сказать… Не смотрите ей в глаза, сэр Хэм, ни за что, в эти глаза… ха-ха ха… Горгоны, а то превратитесь в…. горгональный… ортогональный пентакль…

    Питер выронил стакан и головой вперед соскользнул на пол.

    Хэмфри Ли Берч поднялся и, не в силах отвести взгляда от лежащего Дубойса, попятился к выходу. Рывком открыл дверь в коридор, дал отмашку.

    — Он ваш, ребята, — устало проговорил директор ФБР. — Вы знаете, куда его доставить.

    Хэмфри Ли Берч медленно опустился в кресло, достал из кармана фляжку, основательно приложился. Вновь посмотрел на Дубойса, свернувшегося в позу эмбриона.

    — Таня… — чуть слышно пролепетал Питер и чмокнул губами.

    — А ведь из тебя, сынок, мог бы получиться отменный сыщик… Жаль…

    Берч отвернулся и закрыл глаза.


    * * *

    Леди Морвен — Питер Дубойс

    Закрытое лечебное заведение «Сэнди плейграунд», Трентон, Нью-Джерси

    Июль 1996


    Новое переодевание.
    Новая интрига.
    Новое перевоплощение…
    Последний раз Татьяна делала это не так уж и давно.
    Когда угрохала Фэрфакса и Лео…


    Теперь она шла на риск ради разговора с человеком по имени Питер Дубойс.

    Он сидел за семью замками в самом закрытом лечебном учреждении Штатов. Тем не менее в его руках был ключ к главной проблеме Таниной жизни. Только он — узник специализированной клиники «Сэнди плейграунд» Питер Дубойс мог вернуть ей маленького Нила-Ро…

    И поэтому она вновь шла на риск.

    Проникнуть в святая святых пенитенциарной психиатрии США без посторонней квалифицированной помощи лучше и не мечтать.

    И поэтому, слегка поколебавшись, свою часть дивидендов с Гейла Блитса за лоббирование его безумств Таня решилась взять с помощью его специалистов. Первым ее условием было то, что предоставленные Гейлом хакеры должны выполнять ее поручения, не выспрашивая ничего лишнего. И им удалось.

    Им удалось послать в «Сэнди плейграунд» официальное уведомление Министерства юстиции, что такого-то числа в такое-то время к ним приедет инспектор министерства, которому необходимо устроить свидание с Питером Дубойсом…

    Далее хакеру удалось перехватить обратный запрос из «Сэнди плейграунд» в Министерство юстиции и послать на этот запрос специальное подтверждение…

    Но и это было не все.

    Хакеры Гейла Блитса проникли в базу данных отдела кадров министерства и внесли туда файл, по которому Татьяна значилась как инспектор Марша Гринсдейл, сорока двух лет, рост пять футов восемь дюймов, вес сто десять фунтов и шесть унций, глаза коричневые, волосы рыжеватые, крашеные…

    Хакеры вбили в идентификационный файл отпечатки ее пальцев и структуру сетчатки роговицы ее глаз…

    Они сделали ей магнитную карточку идентификатор…

    И теперь…

    И теперь она могла ехать…

    Она была холодна как лед.

    Она совершенно не волновалась.

    Но что же гнало ее сюда? Неужели ее сердце превратилось в ледышку, как у того маленького мальчика из сказки про Снежную Королеву, из той ее любимой с детства сказки. Из того любимого города под названием Ленинград, где на Петроградской жили они с мамой, папой и братцем Никиткой!

    Неужели превратилась она в ледышку?

    Но нет!

    Кабы так — разве стала бы она рисковать, ради этого разговора с Питером? Разговора, который мог бы дать ей надежду на возвращение к ней маленького Нила-Ро.

    А значит, не превратилось ее сердце в ледышку! Если ей так необходимо тепло его маленького сердца!



    * * *


    Чтобы посмотреть на своих подданных, восточные халифы и шейхи надевали дырявые халаты, выцветшие чалмы и выходили на рыночные площади. Бродили по грязным и узким улочкам, заговаривали с торговцами, ремесленниками и бродягами. Им нужно было видеть лица своих подданных, не искаженные страхом и раболепием. Они хотели знать, что думает о них толпа.

    А вот она… Леди Морвен. Королева могущественного Ордена, для которого практически не существует границ, авторитетов, для которого в пространственно-временных границах нет ничего невозможного. Зачем она гримируется, переодевается, как в те дни, когда была слепым орудием воли Капитула? Ради чего? Чтобы просить какого-то мелкого исполнителя устроить ее личную жизнь? Просить своего подданного?

    А разве он — ее подданный?.. Гражданин свободной страны. Президент. Выборы. Билль о правах. Звучит гимн. Тра-та-та. И слезы текут по щекам налогоплательщиков… Она подарила ему жизнь, его жизнь принадлежала ей, значит он ее подданный. Хотя и не догадывается о том. Не знает, что он всего лишь раб, с которым она может сделать, что ее величеству угодно. Она могла велеть случаю, и случайная смерть прервала бы его земной путь. Могла привести его самого к печальному выводу, что смерть — лучший для него исход. И он бы сам…. А могла бы вдруг двинуть агента вверх по служебной лестнице. Что лестница! Да хоть в космос… «Пролетая над Туманным Альбионом, посылаю свои уверения в совершеннейшем почтении к моей госпоже и повелительнице…»

    Только он всего этого не узнает, как не узнает снежинка, от чьего дыхания растаяла…

    И Таня вдруг отчетливо представила себе обычный зимний день в Ленинграде. Девушка в черной шубке с распущенными рыжими волосами идет по Владимирскому проспекту. Неба не видно, вернее, оно опустилось на город и лежит на плечах прохожих. Поэтому снежинки появляются неизвестно откуда. А если долго на них смотреть, можно заметить, что некоторые летят вверх. Рыжая девушка остановилась среди бело-серой ряби. Она увидела движение вверх немногих избранных, наперекор всеобщему послушному падению вниз. Красиво очерченный рот скривился в усмешке. Вдруг что-то кольнуло ее в глаз. Крупная и неправильная снежинка задрожала на ресницах. Снежинка? А, может, осколок от кривого зеркала сказочного Тролля?..

    Таня легким волевым усилием отогнала от себя ностальгическую картинку. Но еще несколько километров по хайвэю она будто чувствовала в салоне машины запах питерского снега. Прибавила скорость, и воспоминания остались где то позади на трассе. Снежинка так и не узнала, кому она привиделась…

    Таков современный мир. Способы эксплуатации человека человеком приобрели изощренные формы, и эксплуатируемый не знает, что его эксплуатируют. А если смутно догадывается, то не знает кто. Но вот какой парадокс! Даже эксплуататор не всегда знает, на чьих костях строит он свое благополучие. Все чрезвычайно запутанно и сложно. Пока не достигнешь вершины.

    Но разве есть у нее ощущение вершины? Пасущиеся стада внизу, орел, парящий с ней наравне? Демон, шепчущий: «Спи, родная, лавиной вернуся…»? Нет, ничего этого нет. Где же это чувство горнего мира, мира избранных? Знал ли его Александр Великий? Он шел все дальше и дальше, гнал своих гоплитов на Восток, называл своим именем города, жрецы причисляли его к сонму богов. Но не было у него чувства опаленной космическим холодом вершины. И он все шел и шел со своей фалангой…

    Горний мир… Титаны… Олимпийские боги… Она давно уже спустилась в долину. Ей нужен жалкий ягненок из пасущегося стада. Она просто баба. И как любой бабе, ей больше всего хочется тишины и покоя в семейном гнездышке, ровного горения домашнего очага. Вот тебе и ледяной блеск вершин! Обыкновенная женщина среднего возраста, со всем сопутствующим набором игрушек… Вот почему не может быть в истории Александры Великой. А у всех этих Екатерин, Елизавет, пришедших на готовенькое, не ими созданное… Как, впрочем, и леди Морвен… У них всегда из-под одеяла торчат мужские пятки. И как часто чьи-то пятки решают все. И столько из-за этого глупости, вздора, нелепостей…

    Татьяна сначала смеялась над тщательно продуманным ритуалом Ордена. Теперь она сама — ревностный хранитель протокола. Да, ритуал служил неким напоминанием всем членам Ордена, что они члены единого организма, каста избранных, отделенных от низшего мира. Им больше позволено. Они могут решать за других. И еще, они ближе всех стоят к иному миру, воля которого не передается логическими объяснениями, не доступна человеческому разуму, но отражается в обряде и ритуале.

    В этом, по крайней мере, она была достойной продолжательницей лорда Морвена. А все эти прагматики, технократы Петти, Макмиллан… Не верят ни во что, кроме курса акций и цен на нефть. Дай им волю, и вся «театральная мишура» была бы предана быстрому огню. Идиоты! Без церемонии и этикета Орден превратится в клуб зажравшихся буржуа. Что ж? Может, даже хорошо, что им не дано увидеть за внешним, земным, холодных темных высот другого мира. Они никогда не заглядывали туда. А Татьяна не только заглядывала краешком глаза, она смотрела в непостижимые глубины. И теперь земная жизнь ее имеет другое измерение. Тот мир объявил ей день Д и час Ч…

    Какой дурак Петти! Время Ч для него — такой-то день, столько часов и столько-то минут.

    Какую глупость он тогда нес в разговоре! Если бы было все так! День Д и час Ч наступают не в заранее намеченный момент. Никто не знает, когда они грянут, но все этого ждут. День Д и час Ч — главная точка военных действий, странный ориентир в постоянно меняющейся, непредсказуемой обстановке. События уже неуправляемы, раскручено гигантское колесо. Но все знают, что наступит день Д и час Ч и начнется новый отсчет времени, сразу же станут действовать другие приказы, другие пароли и явки. Ситуация попадает под другое измерение. И она, Таня Захаржевская, знает теперь об этом дне и часе, только не знает, когда…

    Она не стала бунтовать перед тем миром. Она смирилась. Кто мог бросить им вызов? Лермонтовский демон? А она не смогла. Слишком много в ней человеческого, женского. Не смогла… Та самая слезинка ребенка… Слезинка Нюточки, слезинка Нила-Po… И леди Морвен, обабившись, не гонит фаланги гоплитов Капитула на Восток, в далекую и неведомую Индию, а мобилизует подданных на решение своих семейных проблем. Вернуть себе маленького Нила, прижать к сердцу Нюточку. И тут на ее пути ни Македонскому с его фалангой, ни Цезарю с Десятым легионом лучше не становиться.

    Она, говоря языком протокола, использует служебное положение в личных целях. Использует возможности Ордена, чтобы обрести вечно ускользавший от нее семейный рай. Использует свою власть… Но насколько реальна ее власть? Она будет главой Ордена до тех пор, пока сможет удачно лавировать между противоборствующими группировками. Если же она захочет всей полноты власти, леди ждет судьба лорда.

    Все временно, пока какая-то группа миллиардеров не решит, что она им уже невыгодна. А самое главное, когда другие более могущественные силы не объявят ей день Д и час Ч. Значит… Что же из этого следует? Как в известной песенке в темпе вальса: «Следует жить!» Надо пользоваться нынешними практически неограниченными возможностями, чтобы помочь Павлу, Нюточке, пусть ненадолго, пусть хоть на несколько дней быть рядом с Нилом-Ро, помочь тем людям, в судьбу которых она грубо вмешалась…

    Вот тебе и приехали. Началось все со слезинки ребенка, а закончилось — возлюби ближнего своего. Недолго же она была на Олимпе. Прямо, как Геракл, в любимом мультфильме детства: «Я иду к людям!»

    Так ей думалось, когда она подъезжала к шлагбауму «Сэнди плейграунд».

    — Инспектор Марша Гринсдейл, — представилась Таня, не покидая своего водительского места.

    Чернокожий охранник взял ее пластиковую ай-ди-кард и провел ею сверху вниз по узкой щелке в приборной панели.

    — Все о’кэй, мэм, — сказал он бесстрастно, поднимая шлагбаум, — проезжайте.

    Та же церемония повторилась еще три раза, пока Татьяна, наконец, не оказалась на территории собственно лечебницы…

    Всякое такого рода заведение решает проблему закрытости по-своему. «Сэнди плейграунд» отличалась ненавязчивостью контроля. Стены, сетки, решетки, здоровенные охранники не бросались в глаза, а если и появлялись в тех местах, где без них нельзя обойтись, то присутствие их в глаза не бросалось. Но любой специалист в организации режимных объектов отметил бы здесь перебор в компьютерных кодах и ключах, различных видах сигнализации, перенасыщенность камерами наружного и внутреннего наблюдения. Словом, это была модель ограничителя человеческой свободы будущего.

    Инспектору из Министерства юстиции Марше Гринсдейл была разрешена получасовая беседа с клиентом без свидетелей в специально отведенном помещении. Ее проконсультировали насчет тревожной кнопки, хотя она не сомневалась, что в случае чего оперативное вмешательство в непредвиденную ситуацию последует гораздо быстрее нажатия на кнопку.

    Таня отметила, что ей, должностному лицу, был предназначен офисный вращающийся стул, в то время как клиенту заведения — мягкое низкое кресло, в нем человек буквально утопал. Сделать стремительное, неожиданное движение в его мягких объятьях было затруднительно. И все привинчено к полу. Тут сотрудники «Сэнди плейграунд» были неоригинальны.

    Любого человека в подобных заведениях охватывает чувство беспокойства. Татьяна поймала себя на мысли, что касается руками стола с некоторой опаской. Точно боится заразиться. Но ведь она не в чумном бараке. Откуда же это чувство, похожее на боязнь подцепить заразу в инфекционной клинике? Хотя разум утверждает однозначно, что сумасшествием заразиться невозможно, подсознание точит червь сомнения. Не Антон ли Палыч Чехов своей «Палатой № 6» привил его русскому сознанию? А простой народ всегда сторонился умалишенных и убогих. Пелагея Ниловна Власова, детище великого пролетарского писателя, их очень боялась, а еще рыжих людей…

    Дверь открылась, и двое охранников ввели бледного светловолосого человека, проследили, чтобы он глубоко сел в кресло. Один указал Татьяне на часы, другой — на тревожную кнопку. Затем они молча удалились.

    Он сидел в кресле, опустив голову. Стрижка явно местного салона красоты. Зато открыт высокий лоб, впалые щеки, подбородок с ямочкой. В руке лист белой бумаги. Сосредоточенно соединяет уголки, сгибает, опять разгибает. Неужели действительно тронулся? Или это действие галоперидола?

    — Господин Дубойс, мне незачем вам представляться. Достаточно сказать, что моя организация может помочь вам в той непростой ситуации, в которой вы оказались.

    Татьяна говорила четко, размеренно, отделяя слова и предложения значительными паузами. Так обычно говорят иностранцу, стараясь облегчить для него процесс понимания чужого языка. Татьяна замечала, что некоторые перед иностранцами даже говорят с акцентом. Так вот постепенно и трогаются…

    — У нас с вами мало времени для беседы. Поэтому я буду говорить исключительно по сути вашего дела.

    Что же он даже головы не поднимает?

    — Мистер Дубойс, давайте сразу договоримся. Обозначим две исходные позиции. Первая. Я знаю, что вы совершенно здоровый человек. Вторая. Я вам не враг. Я не думаю, что вы сразу же поверили мне, объяви я себя вашим другом. Но мне это сейчас не так важно. Мы можем стать союзниками. Все зависит, как ни банально звучит, только от вас…

    Никакой реакции. Гнет свою бумажку. Самолетик что ли?

    — Насчет дружбы-вражды. Вам не приходило в голову… Еще раз говорю вам, я уверена в вашей нормальности, даже больше… Вам не приходило в голову, что в подобных случаях знающие слишком много просто не выживают? Их находят со следами насильственной смерти или без каких-либо следов. А то и вообще не находят. Земля, конечно, планета маленькая, но глубокая. Вы же, мистер Дубойс, почему-то живете, хотя и изолированно…

    Реагируй хоть как-нибудь. Хоть кашляни. Просто иллюстрация для словаря русских крылатых слов. «Как об стенку горох». «Хоть кол на голове теши»… Делай свой самолетик побыстрее! Тупица! Туполев…

    — Мистер Дубойс, вы отличный агент, вы прекрасно выполнили свою работу, даже больше… Вы далеко продвинулись в вашем расследовании. Вы знаете не только исполнителей убийств, но и организаторов. Вам даже удалось даже выйти на организацию, которую вы почему-то называете «Комитет Тридцати». Меня интересует вопрос: А на след убийц самого лорда Морвена вы вышли? Или придерживаетесь официальной версии о технической неисправности? Только один вопрос, ответ на который может изменить ваше нынешнее положение…

    Подними же свою умную башку! Хватит тебе слюнявить свою бумажку, придурок!

    — Перестаньте юродствовать, господин Дубойс! Я понимаю, вас напичкали таблетками, отнюдь не проясняющими сознание, но вашу голову, я уверена, не так легко затуманить. Или я ошибаюсь? У вас есть доказательные выводы: кто убил лорда Морвена? У нас осталось всего несколько минут. Кто убил лорда Морвена? Вам понятен вопрос?

    Неужели доктор Чехов не соврал? Просчиталась, королева? Случай, кажется, безнадежный…

    — Вам привет от Антона Палыча!

    И тут он впервые посмотрел на нее. Она увидела серые внимательные глаза. Серые, как питерское зимнее небо. Грустные, потерянные. Ребенок, у которого отобрали любимую книгу. Мальчик…

    — Вы не знаете Антона Палыча? А ваша палата, случайно, не номер шесть? Не в этой палате у вас лежат, вернее, сидят, спятившие психиатры и чересчур самоуверенные следователи? Что вы молчите? Сделали, наконец, свой идиотский самолетик?

    — Это не самолетик…

    Татьяна чуть не вздрогнула, так неожиданно прозвучал вдруг его голос. Питер протянул руку и поставил на стол готовую бумажную фигурку. Это была аккуратно сложенная в стиле японского искусства оригами птица, с опущенным клювом, опирающаяся на расправленные крылья.

    — Это ворон.

    — А почему он у вас белый?

    — Догадайтесь, — произнес он едва слышно.

    — Вы считаете себя белым вороном?

    Татьяна увидела его едва заметную улыбку. Первая улыбка, обращенная к ней.

    — У меня нет черной бумаги…

    Открылась дверь, и в помещение вошли те же охранники. Время свидания закончилось.

    — Ну что ж, — сказала Татьяна, вставая со стула, — я привезу вам черную бумагу…



    * * *


    Через два дня она ехала по той же дороге, с теми же документами и к тому же человеку. Она скользила взглядом по бегущим мимо деревьям, придорожным кафе, автозаправкам, не на чем не фиксируясь. Вдруг взгляд словно споткнулся о что-то выпуклое. Какие-то буквы, слова странным образом совпали с ее внутренним монологом. Показалось? А почему, собственно, показалось? С ней давно уже разговаривают. Ей не первый раз напоминают об отсрочке. Вот и сейчас на рекламном плакате огромными буквами было написано: «Day D — Hour H». Написано только для нее…

    Она помнила об этом все время, особенно когда оставалась одна. Но одна она была всегда, даже когда вела светскую беседу, разговаривала с секретарем, давала распоряжения прислуге. Вот только новая странная мысль пришла ей в голову. Будто кто-то толкнул ее, и она открыла глаза.

    Ведь обстоятельства ее нынешней жизни — некие картонные декорации, как орденский ритуальный топор. Она уже существует в другой реальности, с другим миром говорит. Все поступки ее в этом, обычном мире, должны подчиняться взятому на себя обязательству. Или, другими словами, ответственности. Только не в земном, затертом понятии, а в высшем смысле, когда ответственность берешь за другого перед вечностью, душу его берешь, грехи его взваливаешь на себя.

    Вот исходя из чего ты должна действовать, королева. Пока не настало назначенное время или пока тебе не устроили отставку, как лорду Морвену. А, может, гам наверху для всеобщего удобства совместят два этих сюжетных действия. Как всем будет удобно!

    Но сейчас твой ход, королева. Ты должна вытащить из беды тех, кого сама же столкнула с жизненной узкой тропинки. Например, этого человека с серыми, грустными глазами. Питера Дубойса. Все так. Но никакие законы, ни земного, ни горнего мира, не могут ей запретить любить родную душу. Маленького Нила-Ро. Питер Дубойс должен помочь ей. Она видела, какие у него глаза…



    * * *


    Та же комната. Стул, стол, низкое кресло. Только охранники, которые привели Питера Дубойса на допрос к инспектору Министерства юстиции Марше Гринсдейл, другие.

    — Давайте представим, мистер Дубойс, — начала Татьяна, — что наш первый разговор не прерывался. Поэтому попрошу вас все-таки реагировать на мои вопросы. То, что реакции ваши вполне адекватны, вы мне показали два дня назад. Нет смысла опять замыкаться…

    Несмотря на уверенный тон, Татьяна с опаской посматривала на заметно осунувшееся и побледневшее за эти два дня лицо Дубойса.

    — Вы меня слышите, мистер Дубойс?

    — Да, я вас слышу.

    Глаза его были те же. То же серое питерское зимнее небо. Пасмурно. Но тучи сгустились, дождь прошел со снегом, и остались темные синяки под глазами.

    — Вот и хорошо. Итак, я продолжаю по сути дела. Мне необходимы собранные вами доказательства по убийству лорда Морвена. Я же не прошу у вас невозможного. Мне не нужны доказательства для рассмотрения дела в федеральном суде. Мне нужны факты, достаточные для того, чтобы разумному человеку стало понятно, кто и почему убил лорда Морвена. Я со своей стороны могу обещать вам резкую перемену в вашем нынешнем положении. Если я получу требуемое, вы через несколько дней окажетесь где-нибудь на морском побережье. Будете скользить на доске по волне прибоя. Если вы не любите активный отдых, тогда знойная мулатка с крутым бедром слева, столик с гавайским ромом и экзотическими фруктами справа, тарелка дымящегося черепахового супа и звуки этнической музыки в отдалении. Ку-ку-ру-ку-ку… Что вызвало у вас такую усмешку? Я нарисовала вам не ту картинку? У вас более изысканные запросы? Хорошо, выбирайте. У вас опять появилась возможность выбора, мистер Дубойс. И, вероятно, в последний раз. Что вы все ухмыляетесь? А, понимаю. Вам здесь понравилось. Вам понравились инъекции три раза в день. Вы подсели на иглу? Вас устраивает положение бездумной куклы? Подружились с тупыми садистами из местных санитаров? Вы открыли в себе мазохистские наклонности? Или у вас другая форма извращения? Вам нравится справлять свои нужды, зная, что вас рассматривает видеокамера? Я угадала?..

    Что это с ней? Куда это ее понесло? Шестое чувство подсказывало: перед ней совершенно другой человек. И таким методом с ним не договориться. Но, что называется, пошел черт по бочкам. Надо остановиться и еще раз посмотреть ему в глаза.

    — Мистер Дубойс, посмотрите на меня… Я при ехала сюда не по делам Министерства юстиции. Мне трижды начихать на всю вашу юстицию. Я приехала по моему личному делу…

    — Я догадался, — тихо произнес Дубойс.

    — Вы догадались? Может, вы тогда скажете, кто я?

    — Вы — Рыжая Лиса.

    — Рыжая лиса?.. Что за бред? Или… Скажите, кто я. Вы меня узнали?

    — Конечно. Вы леди Морвен… И вас, действительно, здорово приперло, раз вы снизошли до обдолбанного психа во фланелевой пижамке…

    — А вы, действительно, профессионал высокого класса. Хорошо. Я буду играть в открытую. Так вот. У меня есть приемный сын. Его отец считает меня убийцей лорда Морвена и запрещает мне видеться с мальчиком. Чтобы вернуть сына, мне необходима ваша помощь. Я люблю ребенка, хочу быть с ним рядом…

    — Так в чем же проблема? Уберите это человеческое препятствие. Застрелите его из арба лета или из автомата Калашникова, налейте ему в ухо яду, пустите в него крылатую ракету… Это же в вашей власти. Вы всю жизнь устраняли такие мелкие препятствия, не задумываясь…

    — Вы так хорошо изучили мою жизнь?

    — Я знаю о вас практически все. Начиная с криминальных опытов ленинградской студентки.

    — Подождите, но ведь архивы не сохранились… Мне обещали…

    — Их уничтожили, но не везде. Есть такая организация, чем то сходная с вашей по методам, но уступающая вам в средствах. КГБ…

    — Значит, материалы целы?.. Ну, и черт с ними. Это уже не так важно. Мне важно совершенно другое. Вы согласны помочь мне?

    — Теперь вы не отвечаете на мой вопрос?

    — Какой?

    — Почему вы отказались от своих традиционных методов? Сан не позволяет?

    — Это долгий и сложный разговор. А у нас всего несколько минут. Считайте, что я изменилась. Я уже другая… Итак, вы готовы помочь мне в обмен на свободу, солидную денежную сумму, загранпаспорт, недвижимость?

    — Рыжая Лиса торгуется. Где же моя уточка? Отдайте мне за уточку Нюточку…

    — Вы знаете и про Нюточку?

    — Я же сказал вам, леди Морвен…

    — А откуда эта глупость про лису?

    — Русская народная сказка. И еще… В моей разработке вы проходили под такой кличкой. Согласитесь, она вам очень к лицу…

    — Теперь я понимаю, почему вы так продвинулись в этом расследовании. Вы не привыкли ничего делать в полсилы, вы жили этим делом, вы дышали им… А вас подставили, предали, бросили. Принесли в жертву дракону. А вам не хотелось отомстить этой шайке самодовольных, сытых, зажравшихся толстосумов, чиновников? Разве месть — не веский довод в пользу того, чтобы вырваться отсюда?.. Мистер Дубойс, я уверена, у вас есть материалы, касающиеся смерти лорда Морвена.

    Кажется, она попала в точку. Татьяна буквально кожей почувствовала, как изменилось внутреннее состояние собеседника

    — Вы правы, у меня они есть.

    — И вы мне их отдадите?

    Она смотрела ему в глаза, как в родное питерское небо, и поняла, что он поможет ей. Поможет, даже если она ничего не пообещает ему взамен.

    — Запишите Интернет-сайт… Теперь пароль… Там вы найдете все материалы по вашему делу, в том числе касательно смерти лорда Морвена… Записали? Кстати, вы принесли мне черной бумаги?

    — Черная бумага скоро понадобится вам для других целей. Цели, Питер Дубойс, у нас теперь общие. Вы умеете делать черные метки для своих врагов? Из черной бумаги…



    * * *


    Татьяна набрала ключевое слово. Открытие страницы… Загрузка рисунка… Мраморная статуя из коллекции Эрмитажа в Санкт-Петербурге. Лидийская царица Омфала в шкуре Геракла. Осталось два рисунка… Иллюстрация к русской народной сказке. Лиса, заяц, петух, лубяная избушка… Вы, Питер Дубойс, или, действительно, сумасшедший или поэт. Поэт от криминалистики. Остался один рисунок… Открываются рыжая шевелюра, высокий лоб, желтые глаза…

    Здравствуй, Таня Захаржевская! Себя, как в зеркале я вижу, но это зеркало мне… мстит.

    Здесь действительно была вся ее жизнь, освещенная, правда, только с одной стороны. Представленная здесь биография Тани Захаржевской была исключительно криминального содержания. Жизненными вехами ее виртуального двойника были убийства, аферы, подлоги. Она смотрела на себя, будто читала характеристику монстра для очередной компьютерной игры. Но это все-таки была ее жизнь…

    Поэт от криминалистики поработал блестяще.

    Обстоятельства гибели лорда Морвена были восстановлены по минутам.

    25 ноября в 7:15 по местному времени личный самолет его мужа приземляется на частном аэродроме в двадцати пяти милях от Финикса, штат Аризона.

    Морвен и трое сопровождающих пересаживаются в вертолет и в 7:25 улетают. Место их назначения неизвестно.

    Около 22:30 того же дня Дерек Аткинс, основной пилот лорда Морвена, избит тремя неустановленными лицам на стоянке у бара «Счастливый билет». Потерпевший доставлен в больницу с тяжелыми травмами, в том числе с переломами обеих рук. По его словам, нападавшие были в масках.

    26 ноября в 8:05 в аэропорт по мобильной связи поступает распоряжение готовить самолет Морвена к вылету. В 8:10 поступает сообщение об инциденте с Аткинсом.

    В 11:34 вертолет с Морвеном и сопровождающими благополучно приземляется. Морвен, находящийся, по словам очевидцев, в состоянии крайней нервозности, настаивает на немедленном вылете, и за штурвал садится Теренс Хьюз, второй пилот. Место второго пилота занимает руководитель службы безопасности лорда полковник Паунд.

    В 18:21 по восточному времени в аэропорт города Саванна, штат Джорджия, где ожидается прибытие самолета, с борта поступает распоряжение подать к трапу карету «скорой помощи» с группой медиков, поскольку пилот нуждается в срочной госпитализации.

    В 18:47 самолет садится в аэропорту. В 19:03 Теренс Хьюз умирает по дороге в госпиталь, не приходя в сознание. Предварительный диагноз — острое пищевое отравление — позже подтверждается. Ботулизм.

    В 19:23 в аэропорт прибывают представители местного отделения корпорации «Свитчкрафт». После коротких и напряженных переговоров с лордом Морвеном в порядке доставляется некий Мартин Родригес, штатный летчик «Свитчкрафт», бывший капитан ВВС США. Место второго пилота вновь занимает полковник Паунд, и в 22:58 самолет, наконец, взлетает, держа курс на Галифакс, Канада.

    В 23:23 борт 134-07 внезапно исчезает с диспетчерских радаров.

    На рассвете 27 ноября начинаются поисковые работы в квадрате предполагаемого падения самолета, в пятнадцати милях от побережья Нью-Джерси. Точное место катастрофы установлено благодаря обширному керосиновому пятну на поверхности Атлантики.

    Поиски были затруднены сильным штормом и отвратительной видимостью, тем не менее были извлечены фрагменты тел всех пятерых человек, находившихся на борту, и некоторые детали и узлы самой машины, по которым и была установлена непосредственная причина катастрофы.

    Далее следовали непонятные Тане технические термины. Однако она поняла, что речь идет о серьезных неисправностях в системе управления.

    Бортовой самописец, извлеченный с глубины двухсот ярдов, находился в плачевном состоянии, и работа над расшифровкой записей затянулась на несколько месяцев и завершилась уже после того, как причиной гибели четверых граждан Великобритании и одного американца была официально объявлена «техническая неисправность транспортного средства».

    Расшифровать удалось немногое, — но среди этого немногого было несколько последних, по всей видимости, слов лорда Морвена.

    Таня читала и перечитывала эти две строчки протокола.

    «Сэм, очнись, очнись, ради всего святого… Что, черт возьми!.. Свиньи, свиньи!.. Дарлинг, знай, это все дело рук тех, кто не хочет, чтобы Ред-Рок…»

    The rest is silence… Дальше — тишина.

    А еще к делу прилагалась медицинская карта капитана Родригеса, за три месяца до гибели уволенного из ВВС по состоянию здоровья. Из нее следовало, что у капитана неизлечимая саркома и жить ему оставалось максимум год…

    Покойный лорд Морвен посвящал супругу во многое, но не во все, и словосочетание «Ред-Рок» ничего для нее не значило. Зато значило слово «Свитчкрафт». Компания Гейла Блитса.

    А в числе погибших числился профессор Гордон Мэндри, коллега и ближайший помощник сэра Джеймса Джинса, лауреата Нобелевской премии, всемирно известного астрофизика…

    Леди Морвен обнаружила на сайте и звуковые файлы, в частности, запись своей собственной телефонной беседы с Блитсом, состоявшейся через день после его визита в Морвен хаус, когда он представлял ей Барковского. Судя по шумовому фону, Гей л разговаривал с ней с борта личного самолета.

    Она не поленилась дослушать прекрасно запомнившийся ей разговор до конца, но запись на этом не кончалась.

    Положив трубку, Блитс обратился к невидимому собеседнику:

    — Вот так… Старый лорд возомнил себя богом на земле. Он хотел неограниченной власти в Ордене. И старик получил, чего так желал, — воссоединился с абсолютом, получил свою неограниченность в чистом виде… Что ж, все к лучшему в этом лучшем из миров… А рыжую дурочку мы разведем при помощи старых ритуальных игрушек и сладких приманок… Пока эта кукла нужна нам, а потом…

    Что ж, мистер Блитс, спасибо за откровенность… Вам зачтется.

    Это было ее полное алиби. Не перед уголовным судом, не перед другим, высшим судом, а перед судом Нила Баренцева. Татьяна Захаржевская не виновна…


    * * *

    Георг Делох — леди Морвен

    Ренуар-Стрит — Морвен-хаус, Лондон, Великобритания

    Июль 1996


    Профессор Делох любил читать лекции в полукруглой аудитории. Глядя на уходящие вверх ярусы, заполненные студентами, старый чудак к середине лекции воображал себя то предводителем хора в греческой трагедии, то одним из братьев Гракхов, выступающим в римском сенате. Тогда он сам себе казался титаном. Он не просто приподнимался на котурнах, Делох словно надевал крылатые сандалии и возносился над слушателями. Вдохновение его росло, голос гремел. Римские патриции, наверное, убили бы его еще раньше знаменитых братьев, защитников плебса, но студенты профессора любили.

    На лекциях он мог в восторге чувств свалиться с кафедры или, как рок-звезда, пробежать между рядами студентов и закричать с галерки: «Я — царь, я — раб, я — червь, я — Бог». А как он принимал экзамены! Стоило английскому студенту, даже если у него в билете был Гоголь или Набоков, сказать что-то вроде: «Как этот французский мерзавец Дантес дожил до восьмидесяти лет? Неужели не нашлось в то время ни одного честного англичанина?», как профессор Делох, тут же возлюбив хитрого лоботряса, ставил ему высший бал, роняя на ведомость слезу умиления.

    Сегодняшняя лекция летних курсов Открытого Университета была посвящена «Идиоту» Достоевского. Профессор начал ее с европейского среза образа князя Мышкина. Дон Кихот, Жан Вальжан, Пикквик… Говорил он на редкость вяло, неуверенно, будто старался попасть в пункты какого-то обязательного плана изложения. Покончив с Европой, он последовал за князем Мышкиным в Россию в дом Епанчиных, потом Иволгиных. И тут началось. Когда профессор Делох перешел к сцене первой встречи идиота с Настасьей Филипповной, он вдруг соскочил с кафедры, подбежал к правому крылу аудитории и, почему-то глядя прямо в лицо рыжей шотландке Макферсон, продекламировал:

    — Я ваши глаза точно где-то видел… да этого быть не может! Это я так… Я здесь никогда и не был. Может быть, во сне…

    Студенты еще не успели определиться в отношении данной сцены, как профессор стремительно вернулся на кафедру, и голос его взлетел под потолок:

    — А знаете ли вы, леди и джентльмены, что эти слова князя Мышкина, обращенные к Настасье Филипповне, русский поэт Александр Блок выбрал эпиграфом к своей поэме «Незнакомка»? Прошу не путать с одноименным стихотворением, хотя связь между двумя этими произведениями несомненна. Так вот. Мышкин, рыцарь печального образа, бросает все, жертвует всем, чтобы спасти страдающую, падшую женскую душу. Мышкин, этот юродивый, идиот, действует. Поэт из поэмы Блока, идеалист начала XX века, действовать уже не способен, он может только мечтать. Незнакомка уходит с франтом, пошляком. А поэт, Голубой… Ваш глупый смешок в данном случае совершенно не уместен. Я вообще не понимаю, как можно было отдать такой прекрасный цвет одному из сексуальных меньшинств. Не подумайте, что я осуждаю чей то сексуальный выбор. Нет. Мне просто не нравится, что группа людей присвоила себе цвет поэзии, так сказать, по сексуальной ориентации. Совершенно согласен с другим поэтом:


    И  теперь, когда достиг
    Я вершины дней своих,
    В жертву опальным цветам
    Голубого не отдам…


    Это Пастернак. Вернее его перевод грузинского поэта Бараташвили. Попробую перевести вам на английский. В прозе, разумеется… Итак, незнакомка уходит с пошляком, Голубой остается мечтать. Дон Кихот мог бы мечтать о подвигах во имя прекрасной дамы, не выходя из дома, но он выходит и сражается с мельницами, он — идиот, но рыцарь. Вы помните у Достоевского в романе эпизод со стихами Пушкина о «рыцаре бедном»? Федор Михайлович тогда не знал, что за инициалами спрятано имя не смертной женщины, а Девы Марии, Божьей Матери. Но не в этом суть. Вы улавливаете связь? Служение до конца, до самозабвения, позабыв все, даже самого себя! И что происходит с князем Мышкиным, когда предмет его служения умирает? Он превращается в идиота, уже клинического, буквального!

    Профессор скорчил такую дебильную физиономию, что студенты чуть не зааплодировали. Делох вернул себе вдохновенное лицо, поднял руку, как молодой Пушкин, и воскликнул:

    — Что я хочу сказать вам относительно Достоевского и Блока. Я представляю себе Настасью Филипповну не круглолицей, статной русской красавицей. Она видится мне с тонкими чертами лица, очень бледной кожей. Что-то нервное, воспаленное есть в ее облике. И еще обязательно «перья страуса склоненные», «упругие шелка», «узкая рука»… Она очень похожа на Незнакомку Блока. И еще она, мне кажется, рыжая…

    Аудитория посмотрела на рыжую, веснушчатую Макферсон. Шотландка улыбалась всей своей круглой глуповатой физиономией.



    * * *


    Профессор возвращался домой всегда пешком. Торопиться ему было некуда, в холостяцкой квартире его никто не ждал. Машину он не водил, имея способность уноситься в своем воображении очень далеко И потому, вернувшись обратно, душа рисковала обнаружить только останки профессора и автомобиля.

    По пути Делох заходил в небольшое кафе, где звучала джазовая музыка, а на стене висела картина, изображавшая старинную английскую деревеньку. Художник-любитель тщательно прорисовал мельчайшие бытовые подробности. Делох пил крепкий кофе, рассматривал все эти горшки, серны, башмаки и отдыхал от высокого полета души.

    Потом по направлению к дому он проходил еще три квартала, где опять заглядывал в тихое и уютное заведение. Опять садился с дымящейся чашечкой за крайний столик. Если здесь сидел отставной полковник Эдвард Нортон, они неторопливо обменивались последними новостями. Так у них повелось, что комментариев они избегали, сохраняя уважительный нейтралитет, не давая друг другу никаких поводов к спору.

    Вот так Делох добирался до дома.

    В профессорской квартире царствовали книги. Их стройные ряды теснились в многочисленных застекленных стеллажах, сделанных по собственноручным чертежам Делоха. Но книг было слишком много, чтобы подчинить их строгому порядку. Стихийные группы книг можно было видеть на полу, на стульях, на диване, в кресле. Стопки книг, подбор которых фиксировал причудливый полет профессорской мысли, попадались на каждом шагу. Делох наступал на книги, спотыкался. При этом просил прощения у автора, иногда принимая такие столкновения за желание писателя поговорить с ним, поделиться новой мыслью.

    — А, старина Кант! Вы по-прежнему считаете, что нет никаких внеопытных знаний, но лишь акты понимания в знании? Давайте, дружище, потолкуем. Я не прочь. Вы же знаете, я вам всегда рад…

    Другое дело древнерусские иконы. Здесь царил полный порядок. Они занимали целую комнату, правда, небольшую. Кроме ликов святых и библейских сюжетов в комнате находился только книжный шкаф, занятый альбомами по древнерусской живописи и научными трудами по этому вопросу.

    В принципе, все деньги профессора Делоха уходили на иконы и книги. Его коллекция не могла, конечно, похвастаться византийскими панагиями, или богато украшенными «домонгольскими иконами». Но был у него, например, образ Николая Чудотворца новгородской школы, предположительно кисти Алексы Петрова, с четырнадцатью святыми — покровителями ремесел на полях, а также икона XV века «Флор и Лавр».

    Георг Делох любил новгородскую иконописную школу больше московской. Он признавал, что она уступает среднерусской в гармонии, свете, образности, но ценил ее за простоту, конкретность мышления, строгость и мужественность. Может, потому что сам был лишен таких черт.

    Профессор не часто посещал церковь, но каждое воскресенье он заходил в заветную комнату, садился перед иконостасом своей коллекции. Открывал какую-нибудь старинную книгу, например, «Ерминию, или Наставление в живописном искусстве, составленное иеромонахом и живописцем Дионисием Фурноаграфиотом», и читал вслух, сперва еле слышно, потом вдохновлялся, голос его крепчал и возносился к потолку. Словом, происходило то же, что и на лекции, только слушателями были святые угодники.

    Особенно любил Делох читать молитву иконописцев: «…Сам, Владыко, Боже всяческих, просвети и вразуми душу, сердце и ум раба Твоего…» Здесь профессор произносил свое имя, скромно понижая голос. «…И руки его направи, во еже безгрешно и изрядно изображати жительство Твое, Пречистыя Матере Твоея, и всех святых…»

    Георг Делох никому не завидовал, ничего от жизни большего, чем имел, не просил. Но иногда представлялась ему как бы другая его жизнь, келейная, освещенная постоянным внутренним подвигом. Жизнь иконописца или богомаза.

    Так он и проводил свои воскресенья в этой комнатке наполовину молясь, наполовину мечтая.

    Но даже чудак, всю свою жизнь стремящийся к одиночеству ради служения науке, рано или поздно начинал выть на луну. Масутацу Ояма во время своей знаменитой аскезы в горах радовался даже лаю лисиц. А через год вернулся к людям, его окружили преданные ученики, близкие люди.

    Георг Делох был одинок среди людей. Профессура считала его неакадемичным, студентам было не скучно на его лекциях и легко на экзаменах. Не более того. А вообще-то и те, и другие считали его чокнутым фантазером, случайные же собеседники — просто чокнутым.

    Один только человек отнесся к нему серьезно, Питер Дубойс…

    Тот самый его незримый друг-собеседник, которому Делох зачитывал вслух какие то места из только что прочитанного, С ним он мысленно обсуждал собственные мысли… Агент ФБР. Криминалист. Полицейский… Какая разница! При первой же беседе с молодым человеком Делох узнал родственную душу. Из Питера получился бы хороший философ, филолог, литератор… Он чувствовал слово, мысль, образ. Нет, Георг Делох понимал, что Дубойс искал в словесной ткани свое, какие-то невидимые следы нестандартного преступления. Видеть в криминальном деянии мистическую, мифическую подоплеку! Тут нужен необычный талант…

    Как обрадовался Делох его первому звонку. Питер спешил поделиться новой идеей об Омфале и Геракле. А потом звонил сам профессор, в последний момент сообразив, что в Америке глубокая ночь. Но Питер, дружище, ни разу не сорвался, не упрекнул старого идиота за неудачные, бестактные звонки. Он тут же подхватывал идею. Питер Дубойс не считал его душевнобольным. Он тоже умел мыслить мифическими образами! И как они друг друга понимали! С полуслова. Вдвоем парили в эмпиреях, как старый Дедал с юным Икаром. И вдруг Дедал обернулся: он один, Икар исчез бесследно.

    Делох звонил Питеру домой. Телефон молчал. Тогда он звонил на работу. Там сказали, что Питер Дубойс у них больше не работает. Такой блестящий следователь?! Агент, почти раскрывший такое крупное уголовное преступление?! Делох запаниковал. На лекциях он был поначалу вял, правда, преображался где-то ближе к середине, но вспыхивал уже не так ярко и неожиданно, как раньше. Он вдруг осознал, как дорог ему Питер Дубойс. И тут он впервые в своей длинной, несуразной жизни подумал: «Это же мой друг. Мой единственный друг». Тогда он решил искать…



    * * *


    — Миледи, к вам профессор Лондонского университета Георг Делох, член Британской научной ассоциации, — объявил секретарь Лоусон.

    Или будет просить денег, или пригласит на университетское торжество… А ведь чего доброго могут присвоить леди Морвен Почетного доктора Лондонского университета в ожидании ответных грантов и благотворительных перечислений? Давно пора. Черная тапочка и профессорская мантия ей бы очень пошли. И еще короткая неординарная речь с кафедры. О чем? Чем она могла удивить университетскую аудиторию? Какой был бы фурор, если бы она вдруг рассказала им о… черте. Фауст и Гретхен в одном лице.

    — Вы примите профессора или назначите ему часы приема?

    — Я приму его, Лоусон. Но предупредите, пожалуйста, посетителя, что ему предоставлено не более пяти минут моего времени.

    Ах, вот оно что! Пшеничные усы, глаза, которые она, помнится, сравнила с цветом виски. Вдохновенный болтун из курилки балтиморского аэропорта. И его визит вряд ли случаен. Вот она ниточка, потянув за которую, Питер Дубойс раскрутил дело. Старый пьяница каким-то образом умудрился узнать фру Улафсен в леди Морвен. Только юродивый в припадке прозрения мог опознать ее тогда. Судьба в насмешку послала ей этого вещуна! И теперь он, конечно, пришел к ней с тривиальным шантажом. Как сосед по коммунальной квартире! Танька, мать твою, дай денег на выпивку, а то все расскажу участковому! Опять высокая трагедия заканчивается дешевым фарсом?

    — Вас предупредили, уважаемый профессор, о времени, вам отведенном. Прошу садиться…

    — Да, ваш царедворец что-то такое сказал мне. Но я пришел к вам, леди Морвен, по делу.

    — Я и не предполагала, профессор, что вы пришли развлекать меня ученой болтовней. Вами двигали совсем другие интересы.

    — Вы правы…

    Делох забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Нервничает. Ремесло шантажиста не терпит дилетантов. Здесь то же есть свои бакалавры и магистры. А вы Делох — жалкий студентик в этой науке. Нет, профессор, Таня Захаржевская не поставила бы вам заветную подпись о сдаче зачета в ваш матрикул. Придется вам прийти в следующий раз. И стипендию вам не дадут…

    — Я пришел узнать о моем пропавшем друге.

    — У нас с вами есть общие друзья? Вы ничего не путаете, почтеннейший профессор?

    — Мой друг — ваш враг. Его зовут Питер Дубойс.

    Вот оно что. Не ожидала. Друзья. Волна и камень, лед и пламень. Хотя… Поэт от науки и поэт от криминалистики. Чем не пара? Один уже в дурдоме, по другому это заведение давно плачет. Значит, в процессе выслеживания ее скромной, вернее ее нескромной, персоны, наши герои подружились. Нет худа без добра…

    — С чего вы взяли, что мне известен ваш протеже?

    — Он шел по вашему следу, леди Морвен. Я узнал вас и указал ему на вашу нору. И теперь Дубойса нет ни дома, ни на работе. Как будто это был призрак, а теперь взял и развеялся. Я понимаю, если с ним случилось… Если с ним что-либо случилось, то опасность угрожает и мне. И скорее всего источник этой опасности — вы, леди Морвен… Но я себя переоцениваю. Кому нужен чокнутый буквоед! Сам сдохнет от старости и от фантазий. Упадет где-нибудь и останется лежать. Но мне не к кому идти, кроме вас…

    Делох нервно теребил себя за пшеничный ус. Он был растерян и подавлен.

    Не такой уж ты и чокнутый, мистер Делох, раз пришел точно по адресу. Ты поступил совершенно правильно.

    — Вас, леди Морвен, наверное, удивило, что такого человека, как я, могут быть… может быть друг. Георг Делох — чудак, фантазер. Дубойс — прагматик, практик. Даже в моих лирических отступлениях он находил практическую пользу, здравое зерно. Может, мне это и было нужно? Иногда, знаете, приятно осознать, что твой от влеченный бред помог кому-то в благородном деле…

    — Вы считаете дело Дубойса благородным?

    — Найти убийцу — дело достойное. Охрана человеческих нрав, самою главного права — на жизнь. Разве нет? Хотя в древних Афинах полицейские функции выполняли варвары, гражданам эта деятельность казалась недостойной свободного человека.

    — Значит, ваш друг варвар?

    — В какой-то степени, да. Ведь он русский. Кто знает, может, среди тех афинских полицейских были предки славян, предки Питера Дубойса!. Стойте! Я опять могу уйти в историю, литературу. Мне этого нельзя. Это все равно, что пьянице предложить стаканчик виски.

    — Кстати, профессор, не хотите что-нибудь выпить? Виски, коньяк, или русская водка?

    — Нет-нет. Благодарю вас. Я вообще то не пью… Там, в аэропорту, — случайность, стечение обстоятельств. Не смейтесь. Какой смысл мне вас обманывать. Одинокому человеку пить нельзя. Разве вы не знаете? Но не будем отвлекаться. Дело прежде всего! Я убедительно прошу вас, если вам что-нибудь известно про моего друга… А я уверен, что вы точно знаете, где он… Скажите мне. Я очень беспокоюсь. Его прямой, несгибаемый характер мог довести его до… Нет, я даже не хочу думать об этом. Вы говорили с ним когда-нибудь? Вы видели его глаза? Вы могли бы почувствовать, какая душа скрывается в этом строгом и деловом человеке! Вы бы…

    Леди Морвен неожиданно встала, подошла к столику у камина и поставила на гладкую красноватую поверхность бумажную фигурку. Какая то птица с длинным опущенным клювом, опирающаяся на расправленные крылья.

    — Вы увлекаетесь японским искусством оригами? — спросил Делох.

    — Нет, профессор. Эту фигурку сделал ваш друг.

    — Значит, вы видели его. Он жив?

    — Да, я видела его и говорила с ним. Как вы выразились, я видела его глаза.

    — Где же он?

    — Питер Дубойс сейчас находится в лечебном заведении закрытого типа «Сэнди плейграунд», попросту говоря, в дурдоме.

    — Это вы его туда упекли?!

    Делох привстал с кресла. Его усы воинственно топорщились. Даже старомодный галстук какого-то истерически желтого цвета агрессивно выбивался из-под пиджака.

    Леди Морвен чуть не расхохоталась.

    — Сядьте, мистер Делох… Ваш друг жив, это сейчас главное. Остальное пока вас не должно волновать. Единственное, что я вам могу сообщить: Питер Дубойс — не враг мне. Враги же у нас с ним общие. А это значит, мы можем стать друзьями. Мне, по крайней мере, удалось сохранить ему жизнь. А теперь…

    — Теперь вы спасете его, как Геракл спас прикованного к скале Прометея! Ведь вы же неоднократно переодевались в Геракла, как лидийская царица Омфала!

    — Омфала? Мраморная статуя из Эрмитажа. Женщина в шкуре льва и с дубинкой на плече.

    — Леди Морвен, вы тоже любите мифологию?

    — Нет, я просто недавно видела… Профессор, оставим эту тему.

    — Да-да. Я гак счастлив, что Дубойс жив! Георг Делох тоже поедет его освобождать! Вы можете рассчитывать на старого олуха царя небесного! Делох может заболтать стражников, может сам притвориться умалишенным, чтобы остаться в обмен на Питера…

    — Честно говоря, профессор, вам и притворяться не надо.

    — Вы совершенно правы! Тем лучше! Георг Делох, в конце концов, может ворваться в кабинет главного врача с этой… базукой. У вас есть базука, леди Морвен?

    — Остановитесь, профессор! Кажется, теперь вам можно… нет, вам определенно нужно немного выпить.

    — Может быть, может быть… В этот момент в дверь заглянул секретарь и вопросительно посмотрел на леди Морвен.

    — Лоусон, на сегодня прием посетителей закончен. У меня важный разговор с профессором Делохом.

    Леди Морвен и профессор Делох сели в кресла у старинного камина.

    Как он сразу поверил ей? Раз она почти друг Дубойсу, значит и ему, Делоху. Сразу успокоился, расслабился. А если она соврала? Какой смешной чудак! Почему благородные и честные сердца вкладываются природой в нелепые, несуразные человеческие тела, да еще с повернутыми набекрень мозгами? А Дубойс?.. В любом случае, такому чудаку открываться нельзя. Попробуй рассказать ему, что теперь движет по жизни леди Морвен? В какой путь она собралась? Он на первой же лекции с восторгом на губах будет сравнивать ее с Жанной д’Арк…

    — Леди Морвен, в интерьерном оформлении вашего кабинета наблюдается смешение стилей, несоответствие исторических эпох, — вещал Делох. — Ваш превосходный камин выполнен в позднеготическом стиле. Обратите внимание на кованый орнамент. А эти фигуры в стреловидной нише? Прекрасная дама и коленопреклоненный рыцарь. Стиль, отражающий мечтательные настроения эпохи культа Святой Марии, миннезингеров и глубокого почитания женщин. А теперь — ваш прелестный столик. Это же барокко! Видите отклонения от закономерного строения? Изогнутые ножки…

    — Мистер Делох, скажите лучше, что за птица стоит на столике, как вы заметили, в стиле барокко?

    — Ворон.

    — Вы думаете, ворон? Почему тогда он белый?

    Она знала два ответа на этот вопрос. Какой из них выберет профессор Делох?

    — Это ворон до того, как он подарил кольцо освобожденному Прометею.

    — Что это значит? Вы должны мне рассказать.

    — Леди Морвен, я когда-нибудь напишу об этой птице в античной и славянской мифологии.

    Будет интересная статья, или даже целая книга. Про Ворона ничего не сказано ни у Гесиода в «Теогонии», ни у Гомера в «Илиаде» и «Одиссее», тем более у Овидия в «Метаморфозах». Тень этой птицы мелькает в отрывках гномической поэзии и у орфиков. Ворон не служил ни олимпийским богам, ни людям. Он служил той слепой силе, которой подчинялись и те, и другие. Ворон был слугой всевластного рока, судьбы. Он появлялся там, где его никто не ждал, летел туда, куда его никто не посылал. Ворон питался не растительной пищей и не животной. Он клевал мертвечину. Олимпийские боги не любили его, люди его не понимали. Судьба и ветры носили Ворона над землей. Ворон был всегда один. Только титан Прометей был его другом. Только ему Ворон открывал тайные знаки судьбы, перед ним приподнимал темный полог непостижимого… Ворон не жалел смертных людей, но он любил Прометея. Поэтому он помог титану похитить с Олимпа божественный огонь. Ворон открыл Прометею тайну судьбы самого верховного громовержца Зевса. По одной из легенд ворон стал черным, опалив перья божественным огнем. По другой, Зевс в наказание кинул Ворона в бездну, а тот вылетел оттуда невредимым, но черным. Есть еще миф о том, как Ворон хотел сделать подарок своему другу Прометею, освобожденному Зевсом от страшного плена. Из прометеевых цепей он выковал перстень с камнем — обломком от скалы, к которой был прикован титан. Прометей принял дар Ворона и никогда не снимал с пальца. Но Ворон у кузнечного горна стал черным… Леди Морвен, вы позволите мне еще стаканчик виски?

    Какое то время они молчали, видимо пребывая в темных веках мифологической догомеровской Греции. Между тем заметно потемнело. Леди Морвен сама разожгла камин. И собеседники засмотрелись на огонь, извивавшийся горячими щупальцами и неспешно расползавшийся по поленьям.

    У вас, уважаемый профессор, получается не такая уж и зловещая птица, наоборот, она вызывает симпатию.

    — В греческой мифологии удивительным образом соседствуют варианты одного и того же мифа с прямо противоположными поступками героев. Тут — спас, а здесь — убил. Что же касается ворона, он не может вызывать никакой симпатии или антипатии.

    — Почему же?

    — Да потому, леди Морвен, что ворон, как я уже сказал, служит всевластному року. Ворон — символическое выражение закона причинно-следственных связей, закона воздаяния и космической справедливости. Какое слово из санскрита напоминает вам крик ворона?

    Профессор вдруг привстал с кресла и растопырил руки, как бумажный ворон на столике.

    — Каррр…ма. Карма? — тихо проговорила она.

    — Правильно! Совершенно верно! Карма человека определяется суммой его поступков, однако человек обладает свободной волей, как летящий ворон. Бескорыстные, лишенные низменных страстей и личной выгоды поступки освобождают человека из подчинения закону кармы или хотя бы ограничивают действие закона в каких то пределах. За что же тут любить или не любить ворона? Все в руках человеческих…

    Тогда в балтиморском аэропорту подсказка профессора, его смешная теория пупков, спасла ее, когда адское пламя уже лизало ей руки, как этот мифический пес у ворот в царство мертвых Как звали эту тварь? Профессор знает… И теперь он говорит такие нужные ей вещи. Словно дает рыцарю перед смертельной схваткой боевой девиз и святое благословение.

    — Далее если человек уже заглянул в огненную пропасть, если одна его нога уже занесена над разверзшейся бездной?

    Леди Морвен вдруг взглянула на пылающий огонь в камине, и ей показалось, что пламя, качнувшись, кивнуло ей.


    — …И бездна нам обнажена
    С своими страхами и мглами
    И нет преград меж ей и нами —
    Вот отчего нам ночь страшна!


    Профессор нараспев продекламировал стихи, глядя в потолок на лепнину. После чего внимательно посмотрел в лицо леди Морвен, на котором играли отблески каминного огня.

    — Вы хотите спросить, может ли человек воспарить над бездной? Но любой человек, если душа его жива, если он не совсем бессмысленное и бесцельное животное, живет, чувствуя эту бездну. Если уже стоишь над бездной, и назад дороги нет, остается одно — воспарить над ней! Надо действовать, совершать поступки! Как действовал смешной герой моей последней лекции и великого романа князь Мышкин… Ведь Достоевский, Толстой, Тютчев писали как раз об этой бездне. Я считаю, в европейской культуре только один человек сравним в этом с русской литературой. Гете со своим «Фаустом».

    — Мне помнится, доктор Фауст подписал кровью договор с Мефистофелем?

    — А Фауст при этом спрашивал черта: разве недостаточно слова? Мне, например, кажется, что достаточно и дела. На Руси был такой обычай. Кто продавал свою душу черту, писал договор, оборачивал им камень и бросал в омут, к чертям. Это предрассудки.

    — Бумага, камень… Знаете, профессор такую детскую игру «Бумага — камень — ножницы»?

    — Вот-вот. Играть с чертом можно. Делаешь ход — удача, другой — удача… Русская поговорка гласит в таких случаях: сам черт ему не брат! Кажется, всего достиг, чего желал. Заветная высота. А тут и предъявляет тебе черт свой договорчик. Я же ничего не подписывал! Как же-с, скажет бес, играл со мною всю жизнь, по моим правилам, подарочки судьбы от кого получены знал, а теперь и отпираешься? А вот тебе расписочки твои в получении всех благ и почестей. Ведь расписываться кровью можно не только на бумаге. Ну, последний раз сыграем?

    — Сыграем, — неожиданно для себя тихо отметила Татьяна.

    Опять, как тогда в аэропорту, что-то мелькнуло в чудаковатом облике Делоха от Вадима Ахметовича и пропало.

    — Но, уважаемый профессор, Фауст сгубил не только себя, а и Гретхен, свою возлюбленную.

    — Не совсем так…

    — Хорошо. Но как ему было спасти себя и своих близких, кого он невольно погубил?

    И своих близких… Теперь Татьяна собиралась спасать Питера Дубойса, засунутого в психушку… Да разве его одного? Что-то непонятное происходило в жизни Павла. Газеты писали какие-то гадости про совращение несовершеннолетней, растрату казенных денег. Впрочем, относительно Павла у нее были догадки. Все фирмы, в которых работал ее бывший муж, входили в круг интересов Гейла Блитса. И кое-что о проектах последнего она слышала… А тут еще Ленька Рафалович? Друг Павла и Ника. Тоже в тюрьме. Подозревается в убийстве какого то Морфия или Опиума. Какой-то бред! И эта ее тезка, жена Павла… Им всем нужна была ее помощь. И она должна им помочь…

    — В поэме есть важное место. Я думаю, Гете вложил здесь в уста небесных ангелов свою собственную мысль. Да ведь и сам великий поэт писал, что в этих стихах — ключ к спасению Фауста…

    — Какие же это стихи, профессор? — Татьяна чуть не вскрикнула.

    — Минуточку… Как же это я позабыл… Нет, не то…

    — Ну же, профессор, вспомните! Мне это очень важно!

    — А! Вот вам вольный перевод с немецкого: «Тех, кто не пощадит себя в вечном порыве, мы сможем спасти!» Вот, что поют ангелы. Вот почему звучит голос свыше над падшей Гретхен: «Спасена!» Вечная любовь тогда поспешит на помощь этому человеку!

    — Тех, кто не пощадит себя в вечном порыве, мы сможем спасти… Так профессор?

    Леди Морвен плеснула остатки виски из своего стакана в камин, и пламя ярко, зло и весело взвилось вверх.


    * * *

    Павел Розен — Клэр Безансон

    Ред-Рок, Аризона

    Июль, 1996 год


    Уже более суток они с Клэр скакали на лошадках по красным камням Аризоны.

    — Знаешь, я такая умная, — сказала Клэр, привалившись Павлу на живот своей кудрявой головкой, когда на ночном привале они грелись возле костра, — я такая умная, я только в последний момент сообразила, что контроль-браслеты не только у нас с тобой, но и на лошадях такие же датчики движения…

    — И ты их отключила? — спросил Павел.

    — Конечно, милый, иначе бы нас через час уже нагнал вертолет…

    — А как рано нас хватятся? — спросил Павел,

    — Мы уехали к пятницу вечером, так?

    — Так…

    — Система аварийного контроля не сработала, потому что нас никто не преследует, гак?

    — Так…

    — Значит, нас хватятся только в понедельник, когда мы оба не явимся на работу, — сказала Клэр.

    — Значит, у нас двое суток…

    — Да, у нас двое суток, — ответила Клэр и потянулась губами к его губам…

    Они скакали по красному песчанику, поднимая облака красной пыли.

    Павел натянул на рот шейный платок, на манер ковбоев в фильмах с Джоном Вэйном, Юлом Бриннером и молодым Ронни Рейганом…

    Клэр была прекрасна на своей каурой.

    Если б только у Павла было настроение любоваться ее прямой горделивой посадкой в седле!

    Они скакали на северо-восток.

    В противоположном направлении от ближайшего хайвэя.

    Они специально не поскакали к федеральной дороге номер пятьдесят пять, понимая, что как только обнаружат их исчезновение, спущенные с поводков ищейки побегут к ближайшему шоссе и вышлют патрули к самым границам штата и даже за его пределы. Фокус и состоял в том, что они направили своих лошадей не к пятьдесят пятому хайвэю, а к городку Форт-Люси.

    В Форт-Люси был маленький частный аэропорт.

    А у Клэр было около тысячи долларов на личными, и за эти деньги можно было нанять пилота, чтоб долететь до Далласа… А там, по словам Клэр, у нее есть номерная банковская ячейка, содержимое которой поможет им окончательно затеряться и какое-то время жить без проблем.

    — Я нахлебником у тебя не буду! — заявил Павел.

    Клэр только улыбнулась.

    — Тебе никто и не предлагает. Отработаешь до последнего цента…

    Павел рассмеялся и заключил ее в объятия. Будущее предстало не таким уж безнадежным…

    Но до Форт-Люси было двести миль. И они скакали по красному песчанику, поднимая облака красной пыли.



    * * *


    За вторые сутки они проскакали почти шестьдесят миль.

    Вместе с сорока милями, что они проскакали в пятницу, это составило почти половину расстояния.

    — Лошади очень устали, — сказала Клэр, озабоченно осматривая ноги своей каурой.

    — Доскачем ли? — спросил Павел.

    — Не знаю, может, придется еще идти пешком, — ответила Клэр.

    — Мне не впервой, — сказал Павел, раскладывая спальный мешок.

    — И мне, — сказала Клэр, прижимаясь грудью к его спине.

    Черное, исполненное звезд небо, выглядело объемным. Не плоским, как проекция световых бликов на внутренней полусфере планетария, куда Пашу еще юным пионером водили на лекции по начальной астрономии, а, как стереоскопическая голограмма, вычурно глубоким. Черная бездна имела теперь не только ширину и высоту, но обладала и глубиной. Глубиной, от которой в непонятной, непостижимой физиологам идемоторике сжималось сердце. Как там великий Кенигсбергский девственник говорил? Звезды в небе и чувство долга? А фантасты романтических времен пионерского детства приписывали это непроизвольное замирание сердечной мышцы тоске по внеземной родине…

    Черное звездное небо было наполнено глубиной. Павел, как ему теперь казалось, отчетливо различал не только разницу в яркости звезд, но как бы измерял глазом насколько ближе или дальше от земли были светящиеся точки… Нет, не точки, а скорее светящиеся мохнатые шарики…

    Да, здесь, в небе Аризонской пустыни, звезды были необычайно выпуклыми. Павлу казалось, что он ощущает их ширину, высоту, глубину… И ему чудилось, что эти грозди светящихся шаров, связанные серебряными завихрениями звездной пыли, будто бы слегка поворачиваются относительно собственных осей, будто бы покачиваются в невыносимой для сердца глубине бездонного неба, дразня сознание фантомами своего объема…

    И он вздрогнул, когда в Персее заметил оторвавшуюся вдруг звездочку, что с бесшумной поступательной легкостью вдруг принялась перечеркивать небосклон с востока на запад, от чего, как ему показалось, прочие до того неподвижные туманности. и созвездия словно пришли в некое неуловимое движение…

    Спутник! Это всего лишь спутник…

    — Как тихо, кажется, даже слыхать, как сердце бьется, и как звезды шепчутся, — прошептал Павел, порывисто прижимаясь к Клэр и жадными ладонями залезая в незастегнутый вырез ее спального мешка,

    — Чей спутник, русский или наш? — тихо спросила она, своей узкой ладошкой поощряя ищущие движения его рук.

    — Наш. — ответил Павел и тут же усмехнулся, припомнив знаменитую сентенцию артиста Кадочникова из кино про подвиг разведчика…

    За нашу победу…

    — А как ты думаешь, они нас видят оттуда? — спросила Клэр, тонкими длинными пальчиками своими поглаживая и пожимая запястье его руки, которой он нежно ласкал ее грудь.

    — Думаю, Большой Брат все видит, — ответил Павел, сам усомнившись в правильности сказанного.

    — Большой администратор нашей базы в Ред-Рок? — спросила Клэр.

    — А если не он, то тот, кто больше его, — задумчиво ответил Павел.

    — А кто больше его? — спросила Клэр, вдруг сжав запястье его руки.

    — Бог, — ответил Павел, к бездонным небесам отворачиваясь от бездонных глаз своей любимой.

    — А на чьей он стороне, этот господин Бог, на нашей с тобой, или на их? — спросила Клэр, замерев.

    — Вопрос веры в том и состоит, милая, что ты веришь в то безусловное, что Бог всегда на твоей стороне, — ответил Павел, нежно сдавив ее бесконечно желанную грудь.

    — Даже если мы грешим и если мы упорствуем в нашем грехе? — спросила Клэр, тонкими пальчиками отводя его жадную ладонь.

    — Далее если… — ответил Павел, губами своими потянувшись к ее почти невидимым в темноте губам.

    — Тебе нужно беречь силы для завтрашнего пути, — прошептала Клэр.

    — Твоя любовь мне их придаст, — сжимая ее легкое тело в своих объятиях, ответил Павел.



    * * *


    Утро встретило их неприятностями. Пропал мешок с едой.

    Стреноженные лошадки никак не могли бы съесть их провизию. Но если бы даже и могли, остались бы полиэтиленовые ошметки несъедобного мешка…

    Но каурая и гнедая невинно жевали редкие колючки, влажными, черными, как ночь, глазами косясь на хозяев.

    — И что ми теперь будем кушать? — по-русски и картавя воскликнул Павел, обнаружив пропажу.

    Разор, судя по всему, произвели какие-то ночные зверьки. Может, койоты, а может и дикие собаки.

    — Как ты думаешь, госпожа бывшая гёрл-скаут, — спросил Павел, переходя на английский, — это койоты?

    — А какая нам разница? — философски ответила Клэр, — еды-то мы теперь все равно не вернем!

    Павел не стал отвечать. Разговоры ничего не стоят… Talk is cheap. Эту жизненную американскую истину он усвоил еще задолго до переезда.

    Мужчина должен не болтать, а заниматься делом. Особенно, если он отвечает не только за себя, но и за семью… Или за любимую женщину.

    — Я пойду немного поохочусь, — сказал Павел после минутного раздумья, — а ты разожги костер, там за камнями я видел сухие колючки…

    — Это несчастье нам Бог послал за наши грехи, — сказала вдруг Клэр абсолютно лишенным иронии голосом.

    — Ты серьезно? — спросил Павел, посмотрев на Клэр таким взглядом, каким взрослые смотрят на детей, сказавших нечто, не свойственное их возрасту.

    — Иди поищи что-нибудь съестное, а я помолюсь о наших грехах, — ответила Клэр.



    * * *


    Охотиться на змей или на ящериц — дело, несомненно требующее сноровки и каждодневного опыта истинного индейца. У Павла не было ни того и ни другого. У него были только его интеллект ученого и ответственность за женщину.

    А разве этого мало?

    Есть ядовитых змей можно.

    Это Павел вынес еще из самаркандских экспедиций желторотым второкурсником.

    Проводники из местных не без ехидного высокомерия тогда специально повергали в ужас слабонервных русских девчонок, обдирая кожу с еще живых длинных и толстых гадин, которых ловили тут же за барханами.

    «Если очень боишься быть отравленным, то, прежде чем совать змею в котелок, отруби ей голову, где расположены железы, выделяющие яд», — вспомнил Павел наставления инструктора.

    И вот пригодилось.

    Змей и ящериц здесь до черта. Надо только уметь их найти. «В такую жару их следует искать там, где тень», — вспомнил Павел советы инструктора.

    Змеи и ящерицы — существа хладнокровные, поэтому свой тепловой баланс они поддерживают путем постоянного переползания из тени на солнце и обратно. Рептилия полежит на камне, а потом переползает в тень — градус сбить. И как собьет ниже нормы — снова на солнышко выползает… Так что искать надо под скалами, с теневой стороны.

    В качестве основного охотничьего орудия, Павел взял с собой дюралевую телескопическую трубку, что некогда служила стойкой походной палатки. Ею можно внахлыст ударить лежащую змею без опаски быть ужаленным, если аспид заметит охотника и захочет контратаковать.

    Возле невысокой скалы из красного аризонского песчаника, что ровно на запад отбрасывала темную, контрастную тень, Павел нашел свою змею. Крупную змею. Рулоном свернувшись в подобие бухты, в какую матросы сворачивают толстый канат, змея лежала на камне, словно неживая.

    Она была похожа на примитивный рисунок Маленького Принца из книги Экзюпери. Свернувшаяся на камушке серпента…

    Павел стоял в нерешительности. Надо бить… И он ударил. Внахлыст. Потом сразу ударил еще раз. Потом для верности еще.

    Змея шипела, извиваясь, она пыталась ускользнуть в тень, но Павел бил и бил.

    И тут случилось непредвиденное. Каким-то непостижимым образом подцепившись за конец дюралевой трубки, змея вдруг взлетела в воздух… Это сам Павел подбросил ее вверх, когда замахивался для следующего удара… И, о ужас! Описав в воздухе дугу, змея упала Павлу на плечи.

    В приступе неописуемой брезгливости Павел заорал и принялся стряхивать с себя извивающуюся гадину. Потом подобрал выпавшую из рук трубу и принялся исступленно бить. Бить и молотить. Покуда змея не прекратила шевелиться.

    Испытав неподдельный смертельный ужас, он все же вернулся в лагерь победителем… Добытчиком. Мужчиной. Воином.

    Настоящим индейцем…

    — Я принес тебе на обед немного мяса, моя верная скво, — крикнул Павел, одной рукой держа за хвост безжизненно свисавшего до земли толстого аспида, а другою по-индейски вибрируя возле рта, жестом обозначая боевой индейский клич.

    — А твоя верная скво уже приготовила тебе завтрак, — с улыбкой и в тон отвечала Клэр.

    И тут Павел заметил, что милая головка любимой женщины по-индейски убрана длинными перьями.

    — И на завтрак, мой милый, мы будем лакомиться дичью… Потому что твоя скво по специальности орнитолог…



    * * *


    На следующее утро исчезли лошади.

    Стреноженные, они не могли уйти далеко, но на твердой, обожженной беспощадным солнцем земле не оставалось следов, и понять, где вести поиски, было невозможно.

    Павел взобрался на ближайший холм, огляделся — но во все стороны тянулась нескончаемая красная пустыня с редкими пыльно-зелены ми вкраплениями исполинских кактусов. Все было недвижно, лишь в выцветшем небе парили стервятники, да над горизонтом колыхалось жар кое марево.

    — Ты оказалась права, — сказал он, возвратившись к Клэр. — Теперь придется идти пешком. Сколько нам осталось? Что говорит твой чудо приборчик?

    — Миль тридцать пять… — со вздохом отвечала Клэр.

    Они дотащили седла и спальник до расщелины между камнями и запихали туда, чтобы не было видно с воздуха… Наступил понедельник, значит, их уже хватились в Ред-Роке и, скорее всего, начали поиски.

    Но самим укрыться на этой местности было практически невозможно.

    — Рискнем, — решил Павел. — Будем идти, пока не найдем, где спрятаться. Пересидим до ночи и двинемся дальше…

    — Идем, — согласилась Клэр.



    * * *


    Вертолет подобрал их на закате, возле узкой полоске тени, отбрасываемой выветренным каменным столбом, формой своей напоминавшим скульптуру Генри Мура.

    Шум работающего мотора они услышали раньше, чем в небе показалась сама машина, и были засечены с воздуха.

    Они не пытались отползти, спрятаться, замаскироваться. Им было все равно. Уже пять часов они брели, ориентируясь по солнцу, поскольку в приборе космического позиционирования сели аккумуляторы. И два часа из этих пяти Павел нес на себе Клэр, вконец обессилевшую и к тому же до крови сбившую ногу…

    — Как мы будем теперь жить? И будем ли вообще? — прошептал Павел, глядя, как из приземлившегося вертолета спешат к ним люди с носилками.

    — Не знаю, — опустошенно ответила девушка…

    И вдруг разрыдалась у него на плече.



    * * *


    — Да, господа, однако же, заставили вы нас всех понервничать… Как же вас угораздило, одних, без сопровождения, так далеко от базы?.. Хотя, конечно, понимаю — костер, луна, огромные звезды на черном аризонском небе, романтика, словом. Что говорить, и сам был молодым… — Старший администратор подмигнул Павлу, перевел взгляд на Клэр, опустившую глаза в белый ковролин пола. — Что ж, на сей раз обошлось, все хорошо, что хорошо кончается, но впредь, молодые люди, советую быть осмотрительнее. Враг не дремлет!

    — Враг? — переспросил удивленно Павел. — Какой враг?

    — Безжалостный и коварный… Но мы тоже не зря едим свой хлеб! Тайный агент наших недругов вычислен и изобличен.

    — Простите, я не понимаю…

    — Сейчас поймете, доктор Розен. Прошу…

    Главный администратор нажал на кнопку, и на белой стене офиса ожил громадный экран.

    Сперва они увидели знакомое лицо программиста из отдела прогрессивных технологий. Его все знали. Знали, что он работает непосредственно на администрацию. Лицо у программиста было испуганным… Двое охранников вели его по коридору, жестко держа под руки.

    И вот, двери перед ними раскрылись, и троица оказалась перед всем знакомым океанариумом.

    Камера показала лицо программиста. Кажется его звали Боб… Или Бен…

    Клэр вскрикнула, когда голубоватая вода в океанариуме окрасилась черной кровью.

    Тигровая акула словно нехотя перевернулась на спину и, сперва как бы играя со своею жертвой, острыми краями жабр ударила барахтающегося в воде человека.

    Но стоило капле крови раствориться в сотне кубометров морской воды, как, почуяв наркотик человечьей крови, акулы заметались…

    Они рвали и рвали тело… Уже не узнаваемое тело в белом лабораторном халате…

    И пошли вдруг белыми буквами титры:

    «Роберт Костаниди, осужденный окружным судом штата Массачусетс на смертную казнь за двойное убийство, по специальной программе Министерства юстиции был переведен в Центр Ред-Рок с отсрочкой исполнения приговора, получив возможность работать программистом. Роберт Костаниди намеренно допустил сбой в программе координатного контроля за позиционированием объектов Ред-Рок, что привело к тому, что двое ценнейших сотрудников Ред-Рок, доктор Розен и доктор Безансон, едва не погибли, заблудившись в пустыне…»


    * * *

    Никита Захаржевский — Георг Делох

    Рассел-Сквер — Кромвель-Роуд Лондон, Великобритания

    Июль, 1996


    Входя в читальный зал библиотеки Британского Музея, Никита не преминул отметить про себя, что так же, как и он теперь, в зал этот некогда входили и господин Владимир Ульянов Ленин, и товарищ Карл Маркс…

    «А теперь вот и я сподобился», — сказал Никита сам себе, ощущая приятный привкус на сердце, и от того, что в Лондоне, и от того, что деньги кой-какие есть, и от того, что вообще все может теперь по-новому в жизни повернуться.

    В зале заявок, у конторской стоечки, где посетители самостоятельно брали бумажные талончики с номерами оборудованных компьютерами мест, Никита отметил сутулого чудака в очках. Тот стоял перед ним, и когда неловко протянутая Никитой рука коснулась рукава светло-серого пиджака, сутулый повернул к Никите худое, отмеченное шикарными пшеничными усами лицо, и улыбнувшись сказал свое «sorry».

    Никита тоже дружелюбно улыбнулся и извинился на свой манер:

    — Milles pardones, monsieur…

    С тем и разошлись к своим компьютерам.

    Никита тупо вбил в окошко поискового сервера условные слова: Lermon, Lerma и Lermont…

    Машина бесшумно пошевелила мозгами и явила на дисплее список документов, где эти слова встречаются.

    Таковых было не так уж и много.

    Никита мышкой поймал кнопку «печать» и, подождав, покуда не исчезнет появившееся на экране изображение песчаных часов, направился к принтеру.

    Там он снова увидел сутулого с пшеничными усами.

    — Is it yours? — спросил сутулый, с улыбкой протягивая Никите вынутый из принтера лист.

    — Yes, it’s mine, thank you, — ответил Никита.

    И тут взгляд сутулого скользнул по бумаге, все еще находившейся у него в руках.

    — Excuse me, your name is Zakharzhevski? — спросил он в изумлении.

    На шапке документа пользователь обязательно вводил свое имя и здесь не было ничего удивительного.

    — Your name is Zakharzhevski? — настойчиво переспросил обладатель пшеничных усов.

    — Да, — выдавил из себя Никита…

    И уже через полтора часа они в нанятом профессором классическом черном такси-кэбе производства «Бритиш Лейлэнд», подъезжали к профессорской квартире. Вернее к тому, что англичане называют home-sweet home — к таунхаусу, который по сути является частью дома, но имеет отдельный вход и даже малюсенький палисадник с розарием.

    Кромвель-роуд, 36. Профессор Делох…



    * * *


    — Вы ищете Лерму и Лермонта? — еще раз переспросил Делох, подавая Никите стакан с битым льдом, — а вам бы следовало искать сразу потомков Оссиана…

    — Кого? — переспросил Никита…

    Ему нравилось в этой квартирке. Здесь пахло русским духом.

    Иконы. Рублевская Троица — список в натуральную величину, Казанская, Смоленская, Иверская, Спас Нерукотворный в серебряном окладе. Достоевский — полное собрание на русском, словарь Даля, история Карамзина, Иловайского. Портреты Толстого, Чехова и Блока…

    — Вам бы сразу потомков Оссиана искать, — Никитушка, — повторил Делох, — помните такого? Ну, у Лермонтова:


    Под занавесою тумана,
    Под небом бурь
    Среди степей
    Лежит могила Оссиана
    В горах Шотландии моей,
    Лечит к ней дух мой усмиренный,
    Родимым ветром унесенный,
    Чтоб от могилы сей забвенной
    Вторично жизнь свою начать…


    Никита пристыжено кивнул, мол, знаю, мол, помню…

    — Оссиан — шотландский бард, что-то вроде шотландского Гомера… Лермонтов очень чувствовал родственную связь, и я бы поискал вместе с вами, — ворковал Делох, улыбаясь пшеничными усами.

    — Оссиан? — еще раз переспросил Никита.

    — Ну да, Оссиан — черный ворон Хайлендеров, как его еще звали за то, что он всегда носил на плече черного Рейвена-хранителя. Третий век нашей эры, и благодаря Джемсу Макферсону, который в шестьдесят втором году позапрошлого века выпустил стилизацию под Оссиана, Рейвен Хайлендеров и сейчас очень на слуху. Как ваш родственник Лермонтов у русских.

    Никита отхлебнул вкусного «Баллантайна», и все же спросил:

    — А вам зачем? Почему у вас такой интерес к Захаржевским?

    — Об этом я вам еще скажу попозже, — лукаво улыбнулся Делох, и глаза его задорно блеснули, — я вам, Никитушка, вот еще что хочу рассказать про предков ваших, помните, наверное, у Михаила Юрьевича такие строки:


    Зачем я не птица,
    Не ворон степной,
    Кружащий теперь надо мной?
    Зачем не могу в небесах я парить,
    Одну лишь свободу любить?
    На Запад,
    На Запад помчался бы я,
    Где цветут моих предков поля!


    Никита молча пребывал в тихом недоумении.

    А Дел ох тем временем продолжал:

    — Там у Михаила Юрьевича есть еще строчки о том, что вороновым крылом своим хотел бы он коснуться родового герба, прибитого над воротами замка…

    — И вы знаете? — не удержавшись, спросил Никита.

    — Знаю, — утвердительно кивнул профессор, — и это знание тоже связано с вашей сестрицей, но об этом позже, а пока я расскажу вам о ваших общих с Лермонтовым корнях, причем очень, я бы сказал, рокового и мистического свойства корнях…

    Делох пригубил из стакана и продолжал;

    — В тринадцатом веке в Шотландии жил некий Томас Лермонт. Был он весьма впечатлительным юношей, и однажды, бродя в любезных сердцу горах Шотландской Хайлендии, встретил он Деву Марию. Или, по крайней мере, он так решил, что встретил Деву Марию. Он, как и положено правоверному мужу, припал к ногам странницы… Но та подняла его с колен и, обняв, спросила, знает ли он, красивый горец, сколько стоит ее поцелуй? Была это Хельга — королева троллей. И Томас, очарованный красотою девы, ответил, какова бы ни была цена, он желает ее губ и объятий. «Не пожалей потом, — сказала Хельга, — потому как предупредила я тебя, что один поцелуй стоит семи лет жизни». — «Плевать, я готов купить сто твоих поцелуев». Изумленная таким безрассудством, влюбленная в юношу Хельга сказала тогда, что ей придется дать Томасу бессмертие, чтобы он смог оплатить сто ее поцелуев… И увлекла его в свой замок. Там Хельга с Томасом пировали семь дней и семь ночей… А на самом деле прошло семьдесят лет… Лермонт потом семьсот лет скитался по свету. Упоминания о нем встречаются повсюду. Храбрейший воин плавал вместе с матросами Васко да Гама, был в Индии, Китае… Он сменил десяток имен, среди которых Эдмунд, Георг, Эдгар и Мельмот… В семнадцатом веке он отправился на Восток Европы и воевал в Польше. Именно там в 1613 году при сдаче крепости Белая Вежа — отсюда и ваша Беловежская пуща — Георг Лермонт и попал в плен к русским… Царь обласкал шотландца и взял его на службу… А дальше, а дальше вам, наверное, известно, при Петре Великом сын Георга Лермонта был записан в гвардейский полк как Петр Лермонтов… А праправнук его, Юрий Петрович, скромный армейский пехотный капитан, и был отцом поэта Лермонтова…

    — И чего ради вы мне рассказали эту дикую смесь из ибсеновского «Пер-Гюнта» и телесериала «Горец» с артистом Ламбертом? — спросил Никита.

    — А ради того, чтобы перейти к вашим корням и ответить на самый важный ваш вопрос, — ответил Делох… — Вы верно заметили, тема вечной жизни очень близка эпосу Шотландии и сама собой нашла отклик в современной кинематографии, но не надо мешать Божий Дар с яичницей, ведь никакие комиксы про карикатурных ширпотребных мушкетеров не отменяют и не отрицают величия Тридцатилетней войны? Так ведь? И поэтому, верьте мне, то, что я вам рассказываю, не сценарий дешевого фэнтэзийного сериала, а жесткая, хоть и на первый взгляд не совсем правдоподобная историческая истина. Вы спросили меня, почему я так интересуюсь судьбою вашей сестры, молодой человек…

    Никита напрягся. Пот выступил у нега меж лопаток и противными каплями стал стекать по спине.

    — Вы спросили, и я отвечу вам…

    Делох снова пригубил из высокого стакана.

    — Если я скажу вам правду, которую знаю я, вы посчитаете меня сумасшедшим, — сказал он после длинной паузы.

    Никита вместо ответа только нервно сглотнул слюну…

    — Во-первых, ваша сестра мне интересна тем, что она погубила жизнь моего единственного друга и вашего соотечественника Деревянкина-Дюбуа, — сказал Делох, глядя в дальнюю точку между стеной и потолком, — а во вторых… Ваша сестра и есть Томас Лермонт, точнее, современное его воплощение… Она и есть тот черный и вечный ворон, братом которому хотел быть ваш родственник — поэт Лермонтов… Вот почему мне очень интересна личность вашей сестры, очень интересна… И давайте заключим что-то вроде бартера.

    — Бартера? — переспросил Никита.

    — Ну да, вы мне расскажете о вашей сестре, а я вам разыщу звенья прерванной цени в вашей родословной…

    Никита еще раз нервно сглотнул.

    — Черный ворон, говорите? — спросил он, — я согласен на ваш бартер.


    * * *

    Колин Фитцсиммонс

    Лос-Анджелес, Калифорния

    Август, 1996


    Скандал возник и разросся стремительно, как верховой лесной пожар в хвойном лесу при сильном ветре.

    А началось все в Москве с запроса одной из депутатских фракций Государственной Думы в Счетную палату. Запроса о деятельности многочисленных коммерческих организаций, расплодившихся вокруг Северного, Балтийского и Тихоокеанского флотов.

    Искрой, из-за которой возник пожар, послужил вопиющий случай, когда группа офицеров и мичманов Балтийского флота попалась на том, что снимала с действующих, стоящих на боевом дежурстве торпед детали, содержащие драгоценные металлы — серебро и платину… Снимали и продавали через ими же организованное коммерческое предприятие. Случай этот попал в газеты. И тогда группа депутатов, среди которых была пара очень сердитых адмиралов в отставке, потребовала специальных расследований.

    А год был годом выборов…

    И началась целая специальная кампания с охотой на тыловых ведьм, окопавшихся на флотских складах и штабах..

    В один день следователи Генпрокуратуры заявились в офисы ООО «Вторчерметутилизация» и ОАО «Каст Айрон энд Стил экспорт»… Заявились, арестовали все бумаги, а с генеральных директоров названных фирм Забродина и Гай-Грачевского взяли подписку о невыезде.

    О вопиющих случаях продажи на металлолом вполне современных и боеспособных боевых кораблей стали много писать и говорить по телевидению. Журналисты называли и конкретные фамилии. Среди прочих чаще всего адмирала Рукогривцева, заместителя командующего флотом, и адмирала Богданова, начальника управления в Министерстве обороны. Именно они якобы санкционировали продажу трех авианесущих крейсеров сравнительно недавней постройки на лом в Китай и в Индию. Но особый гнев депутатской комиссии вызвал случай перепродажи авианесущего ракетного крейсера «Адмирал Захаров», который путем перепродажи через подставные оффшорные фирмы, был фактически продан дважды…

    Но нигде, ни в одном документе, которые теперь стали достоянием пухлых папок следователей по особо важным делам военной прокуратуры, нигде ни разу не упоминалась фамилия Леонида Рафаловича.

    На допросе Гай-Грачевский было пискнул что-то вроде того, что самым главным в «Каст-Айрон» был не он, но на это следователь только рассмеялся.

    Новости о скандале, разразившемся в России в связи с коррупцией в верхних эшелонах Министерства обороны, облетели все информационные агентства мира и вызвали резкое падение акций «Мунлайт Пикчерз».

    Получалось, что компаньоны Колина Фитцсиммонса были связаны с русской мафией и коррумпированными политиками.

    Колин был вынужден прервать монтаж уже отснятого фильма и заняться делами «Мунлайт».

    — Кто нас может выручить? — с отчаянием в голосе спросил Колина директор компании.

    — Я попытаюсь обратиться к нашим инвесторам, — спокойно ответил Колин.

    «Ему то что, ему как с гуся вода, — подумал директор «Мунлайт» про Колина, — он на своей актерской непотопляемой славе всегда выплывет из любого скандала, а мне?»

    «Надо обратиться к этой рыжей леди Морвен, — подумал Колин Фитцсиммонс, — она вытянет, она вытащит…»


    * * *

    Леди Морвен

    Найак, штат Нью-Джерси

    Август, 1996


    Неделя ушла у нее на подготовку. Наблюдение, хронометраж, планирование. Это должна была сделать она сама. Но и лучшего исполнителя, чем Татьяна Захаржевская, леди Морвен вряд ли могла найти.

    Та же игра в «камень — бумагу — ножницы». Ультрасовременную, чрезмерно компьютеризированную охранную систему «Сэнди плейграунд» можно преодолеть при помощи элементарного взлома и быстроты действий.

    Прочный комбинезон, не сковывающий движений. Армейские ботинки, но из мягкой, дорогой кожи. Альпинистские карабины, тонкий и прочный шнур, складная «кошка», прибор ночного видения, пистолет с глушителем, арбалет с оптическим прицелом… Куда там кустарному снаряжению легендарных японских ниндзя, периода феодальных войн! Детские игрушки, пугающие суеверных и недалеких стражников средневековья… Да и сами ниндзя были игрушками в руках своего хозяина или клана. А она… Татьяна Захаржевская исполняла волю леди Морвен. Свою собственную.

    Вроде все готово. Последняя вещь. Очень важная для нее. Перстень с камнем серого цвета. Подарок освобожденному Прометею.


    * * *

    Никита Захаржевский

    Юстон-Роуд, Лондон

    Август, 1996


    Никиту стукнули по голове чем-то весьма и весьма увесистым, потом скрутили ему скотчем руки и ноги, залепили рот… И засунули в багажник большой черной машины.

    — Он не выкинет какого-нибудь непредвиденного фортеля? — спросил первый.

    — Не думаю, — ответил второй.

    — Он ведь гомосексуалист? — спросил первый.

    — Двустволка, — ответил второй.

    — Нам все равно, лишь бы вел себя так, как мы его попросим, — сказал первый.

    — С ним проблем не будет, — сказал второй.

    — С ним и не должно быть никаких проблем, — сказал первый, делая ударение на слове «никаких».

    — Да, я понимаю, ставка высока, — подтвердил второй.

    — Ставка настолько высока, что мы не имеем никакого права на ошибку, — сказал первый.

    — Огромные деньги и огромная власть, — подтвердил второй.

    — Он должен унаследовать права и имущество своей сестры и при этом оставаться управляемым нами до конца, — сказал первый.

    — До конца управляемым, — подтвердил второй.

    — Когда мы уберем его сестрицу, — сказал первый.

    — Когда мы ее уберем, — подтвердил второй.


    * * *

    ЭПИЛОГ


    * * *

    Нил Баренцев — Нил Баренцев

    Занаду

    Август, 1996


    Перед ним раскачивалась колыбель цивилизации — Средиземное море. Нил Баренцев сидел на теплом, нагретом солнцем песке, спиной упираясь в плоский камень, и смотрел на далекие, но хорошо видимые острова. Вот там «из пены уходящего потока» родилась Афродита. А в ту сторону, рассекая могучей грудью седые волны, плыл бык. На его широкой спине, подогнув ноги, сидела тоненькая девушка Европа. Севернее вдоль побережья следовали когда-то «поездом журавлиным» ахейцы за Еленой к стенам неприступного Илиона. А на востоке, за горизонтом, где сливаются две синевы — морская и небесная, — родился младенец, с появлением которого на свет началась современная история.

    Нилу Баренцеву казалось, что он находится внутри чьей-то великой фантазии, может быть, в мире платоновских идей, где в насмешку великому греку идеи паслись, плавали, грелись на солнце, отдыхали в тени. Великая колыбель покачивалась. Нил погружался в дрему, но случайные мысли будили его…

    Все началось с черной королевы. С черной лакированной шахматной королевы. Она исчезла среди бела дня. А трогать дедовские шахматы было строго-настрого запрещено. Продумывая план сурового наказания для сына, Нил вдруг отчетливо увидел перед собой нечто вроде карты, начертанной неумелым картографом. Остров в форме большого зуба с тремя корнями, окруженный мелкими островками, похожими на кляксы. Место, где земля закругляется…

    Что это за бред? Остров в форме большого зуба? Ну, конечно! Любимая книга детства. «Швамбрания». Детская игра в свою собственную страну, пережившая революции, войны, смерти родных и друзей. Сколько раз перечитанный толстый том с картами выдуманной страны. А маленький Нил и не слышал об этой книге…

    Все началось с черной королевы… Черная королева. Леди Морвен. Татьяна Захаржевская. Свободно перемещается по всей доске, но до чего же условна, иллюзорна ее свобода! Королева может встать на белое поле, может — на черное, но так или иначе она играет на стороне черных, и изменить свой цвет ей не дано. Греки, которые жили здесь две с половиной тысячи лет назад, верили, что не только слабые, ничтожные люди, но и бессмертные олимпийские боги подчиняются судьбе…

    Он представил Татьяну, идущую берегом моря. Рыжие спутанные волосы, летящее по ветру платье, ослепительно белые, нетронутые солнцем икры. «Когда бы не Елена, что Троя вам одна, ахейские мужи?..» Златокудрая, среброногая… Нет. Черная королева. Десять лет войны из-за женщины, предавшей своего мужа Менелая? Сколько смертей, сирот, искалеченных судеб…

    Что окружает его в действительности? Остров Афродиты, Академия Платона, Ликей Аристотеля, Парфенон, священный дуб, платан Гиппократа? В той стороне, где из морских вод поднимается солнце, религиозные фанатики каждый день убивают женщин и детей, в стороне, где оно садится в морские воды, во имя демократии и права на самоопределение бомбят и обстреливают мирные города, а на северо-востоке, за Кавказским хребтом, из-за чужой глупости и продажности гибнут русские парни. Вот что окружает сегодня колыбель цивилизации. Вот какие волны ходят вокруг острова Танафос и имения Занаду.

    На этом острове, не зная зла, жестокости, смерти, — ведь даже смерть деда была превращена по воле покойного в карнавал чудес и чудачеств, — живет мальчик, его сын, маленький Нил… Но разве в современном мире можно где-нибудь спрятаться, от всего отгородиться? Жестокий мир возьмет любую крепость приступом, въедет в твой город Троянским конем. Никуда от него не денешься…

    Нил смотрел на бегущие волны — единственный достоверный памятник древнего мира.

    Швамбрания, Швамбрания, игра на всю жизнь, пережившая войны и смерти…

    За спиной хрустнула галька. Нил обернулся.

    — Еще бы какой-то метр, и я бы к тебе подкрался, как тигр к добыче.

    Нил-Нил стоял в двух шагах, щурясь от садящегося в море солнца.

    — Я тебя везде ищу. Даже звонил тебе на мобильник, а он заверещал в твоем кабинете. Ты, наверное, хочешь побыть один. Так бывает, это нормально. Ты только скажи, и я уйду. Я не обижусь. Каждый человек имеет право на одиночество.

    — Ты об этом где-нибудь прочитал? — удивился отец.

    — Не знаю, просто сказалось… Так мне уйти?

    — Ну что ты? Садись, посиди со мной. Я думал о древних греках, которые плавали здесь на своих триерах, об Афродите, о Троянской войне, об одной хорошей книжке, которую читал в детстве, и о тебе.

    Мальчик присел рядом с отцом и вытянул вперед загорелые ноги в открытых сандалиях.

    — Я вспомнил эту книжку, — продолжал старший Нил, — и мне в голову пришла интересная идея. Я хочу тебе предложить игру…

    — Игру?! Вот здорово!

    — …Игру, может быть, на всю жизнь. Эта игра — серьезная и потребует от нас с тобой напряжения фантазии, тела и духа.

    — Рассказывай! Какой ты молодец! Ты придумал что-то стоящее. А я думал, ты от меня тут прячешься. А ты…

    — Так вот. С древнейших времен люди объединялись в тайные организации с определенными общими целями. Цели, как ты понимаешь, могли быть добрыми или злыми. Организации имели тщательно продуманный ритуал, систему тайных знаков и паролей. Члены их проходили суровую подготовку. Они жили в общем мире, но в то же время и в своем, отдельном. А у нас есть уже свой остров, свое маленькое государство. Нам осталось заселить его сильными и мужественными людьми, дать им цель и девиз.

    — Где же мы найдем таких людей? — спросил мальчик.

    — Они уже здесь на острове. Эти люди — ты и я.

    Маленький Нил порывисто обнял отца и спрятал лицо у него на груди. Баренцеву показалось, что мальчик плачет.

    — Ну, что ты? Разве можно распускать нюни перед таким великим делом.

    — Я не плачу…

    Мальчик поднял голову. На его загорелой, обветренной щеке Нил заметил ровную влажную тропинку.

    — Я иногда мечтал об этом. Как мы все играем в такую большую игру. Ты, я и… Тата.

    — Подожди. Это серьезная мужская игра. Пусть это будет нашим первым условием. Ты согласен?

    Маленький Нил кивнул со вздохом.

    — Второе. Цели нашей тайной организации — сильное добро, «добро с кулаками», активное противодействие злу, какие бы формы оно ни при нимало. Поэтому наш девиз: «Действие во имя добра, мира и справедливости».

    — Действие во имя добра, мира и справедливости, — повторил маленький Нил. — Здорово. Значит, мы не должны ждать какого-то нападения извне, а действовать активно, опережая зло?

    — Ты совершенно правильно понял мою мысль. Наша организация… Как же ее назвать? Союз, общество, орден… Нет, это не годится. Пионеры, тимуровцы, скауты, следопыты… Все уже было. Нужно что-то необычное, новое…

    Большой Нил посмотрел в голубое небо Средиземноморья, как будто ожидая помощи от Аполлона Мусагета. Вот тут бы и пригодилась хотя бы одна из девяти его муз. Все могла определить первая удачная идея. Нужен начальный толчок, и игра бы началась. Но в голову ничего путного не шло. Занадинцы, орден занадунцев, доброхоты, добролюбы… Нет, не то. Ахейцы, троянцы… Дуранилы…

    — Тайпины…

    Маленький Нил сказал это едва слышно.

    — Что ты сказал?

    — Может, тайпины?

    — Странное название. Звучит неплохо, но почему тайпины?

    — Все очень просто. ТАЙна Папы И Нила. Наша с тобой тайная организация. Тайпины.

    — Здорово! Молодчина! Тайпины! Класс!

    — Тебе правда понравилось? Значит, мы теперь тайпины? Тайпины на всю жизнь!..

    Так на земле в конце двадцатого века возникла еще одна организация с добрыми и бескорыстными целями, но самой главной и самой тайной задачей которой, на самом деле, было — воспитание маленького Нила Дальбер-Баренцева.

    Вечером в зеленом кабинете состоялось первое заседание организации, на котором присутствовали Нил старший, Нил-Нил младший и Том Грисби.

    — Тайпины? — первым делом удивился Том. — Это придумал Нил-Нил? Откуда ты слышал про тайпинов?

    — Ниоткуда, Том. Зашифровка папиной идеи о тайной организации. Теперь, когда ты согласился вступить в наши ряды, первая буква будет еще зашифровывать тебя.

    — Чудеса в решете! — воскликнул Том. — Удивительное совпадение. Так когда-то называлось тайное даосское общество в Китае.

    — Тайпины?

    — Именно. Тайпины.

    — Ну вот, — расстроился Нил-Нил. — Мы-то хотели, чтобы было совсем-совсем новое, а получилось старое…

    — Не беда, — сказал старший Нил. — Чудесные совпадения случайными не бывают… А что ты, Том, знаешь об этом тайном китайском обществе? Что означает его название? Не можем же мы стать продолжателями чьих-то злых замыслов или недобрых дел.

    — То-то и оно, — продолжил Том, — тайпины — в высшей степени благородная и достойная организация. «Тайпин» — по-китайски означает «Великое Равновесие». Члены тайного союза утверждали, что внутреннее совершенство тайпинов и гармония в отношениях между собой положительно воздействуют на состояние государства, природы и космоса, преобразуют мир в направлении добра и справедливости. Поэтому школы тайпинов предъявляли строгие требования к методике обучения и воспитания. Прошедшие курс обучения по системе «Великого Равновесия» должны были стать гармонично развитыми личностями, готовыми к профессиональной, общественной и семейной жизни, а не только владели искусством самозащиты и рукопашного боя.

    Оба Нила переглянулись.

    — Прости меня, Том, пожалуйста, — признался Нил-Нил. — Я думал, что ты умеешь только стрелять, бегать, прыгать, драться. А ты, оказывается, знаешь такие серьезные вещи?

    — Могу поспорить, Нил-Нил, это только начало. Он удивит тебя еще не так. По сути, дружище Том изложил нашу программу, — Нил-старший был воодушевлен, как мальчишка. — «Великое Равновесие». По-моему, ничего лучше для нашего замысла быть не может. Давайте голосовать. Причем условимся: никаких там решений большинством. Решения будем принимать только общим согласием, консенсусом. Каждый из нас имеет право «вето». Давайте проголосуем за данное название и за цели нашего тайного общества.

    «Великое Равновесие» было принято единогласно.

    В «Большую ретру» были занесены первые адепты общества. Демиургом, призванным отвечать за политику и экономику тайпинов, назначили Нила старшего. Пост Полемарха, руководителя по боевой подготовке, достался Тому. Старого Спироса решили назначить на должность Эфора — «наблюдателя». Когда уже вошедший в должность Демиург сказал, что обществу требуется свой Иларх, отвечающий за молодое поколение организации, с которым будет связано великое будущее тайпинов, у Нила-Ро перехватило дыханье и он густо покраснел.

    Оставался последний, высший пост. Архагетом тайпинов, то есть «земным богом», был единодушно признан Макс Рабе, создатель Занаду, чей дух незримо витал над островом Танафос.

    Новоиспеченный Иларх попытался внести в «Большую ретру» небольшую женскую должность, хотя бы какой-нибудь жрицы, но Демиург тут же наложил вето. Это было единственное недоразумение на первом собрании общества. Все другие идеи принимались сразу же и с восторгом.

    Иларху поручили нарисовать герб тайпинов. На синем фоне средиземной волны — зеленая шляпа, то есть очертания острова Танафос, как он выглядит с моря. В шляпе торчит черное перо — трофей доблестных тайпинов, победивших черную птицу зла.

    В устав тайпинов были записаны пять качеств, которые должны были обрести члены тайного общества в процессе усердных занятий. Искренность, справедливость, постоянство, энергичность и целеустремленность.

    На этом организационное заседание общества «Великого равновесия» было закончено. Расходились уже заполночь, как и положено в тайных обществах, по одиночке.

    А на следующий день и Нил-младший, и Нил-старший поняли, что стояло за их громкими словами и каковы игры настоящих мужчин.

    Никогда еще остров Танафос не видел такого. В первых лучах солнца по берегу моря бежали три человека в камуфляжных комбинезонах. Бежали они не разбирая дороги, делали ускорения по глубокому песку, переходя то на нормальный бег, то на высокие прыжки. Когда маленькая фигурка начала отставать, передняя подождала ее и побежала рядом.

    — Делай выдох на два счета, — раздался над побережьем голос Тома. — Первый выдох — «эй» — обычный. Второй — «се» — концентрированный. Выдыхай ритмично! Эй се, эй-се… Легче?

    — Эй-се, — маленький Нил только кивнул.

    — А теперь финишный рывок на эту высоту. Делай, как я!

    Том резко сорвался с места и понесся в гору с удивительной скоростью.

    Каждый метр высоты давался Нилам с боем. С боем сердец, хрипом дыхания. Каждый камешек, казалось, стремился выкатиться из-под подошвы, каждая высохшая веточка хотела зацепиться за штанину.

    А когда они оба, совершенно обессиленные, рухнули на каменистую площадку, над ними раздался спокойный голос Полемарха:

    — Тайпины не знают слов «не могу» и «я устал». Жизнь так устроена, что от вас требуется действие именно в тот момент, когда у вас болит нога и рука, когда вы пробежали три мили, когда одежда тяжела, а почва под ногами скользкая. Поэтому… Встать!

    И они вскочили, потом делали отжимания в упоре лежа, махи ногами, приседания…

    — Отдых для тайпина — перемена упражнения, изменение траектории движения. Ни секунды простоя!

    Все? Неужели конец этим мукам? Они не ослышались?

    — На сегодня с физическими упражнениями закончим. А теперь… начнем тренировку.

    Как? Это была не тренировка? Только разминка?

    Том был толковым наставником. Он не только умел сам, но и знал, как научить других. Со стороны это смотрелось очень необычно: мужчина и мальчик делают угловатые, скованные движения, прилагая сверхусилия, а этот великан, гора мышц, выполняет все с кошачьей пластикой, ничуть не напрягаясь.

    — Почувствуйте, чем отличается «пустой шаг» от «наполненного». Представьте, что двигаетесь в кромешной темноте, а под ногами у вас открытые люки. Как вы будете ставить ногу? — звучал над прибоем голос Тома. — Запомните четыре зоны для ног и четыре зоны для рук. Это должно войти вам в плоть и кровь… Сейчас мы осваиваем «ключи» к технике. На этих, казалось бы, мирных движениях, строится техника ударов руками и ногами, бросков и болевых захватов, работа с холодным оружием, даже с огнестрельным… Все движения универсальны. Есть единый метод, единый язык боя. И вы должны научиться его понимать и разговаривать на нем…

    Замечательного инструктора им послала судьба. Том не просто передавал чужие знания, чьи-то рекомендации. Все, чему он учил, он творчески переосмыслил, пронес через боевые испытания, дополнил собственными открытиями. И сейчас он вводил их в удивительный мир боевых искусств, поистине творчески…

    Опять бег, правда, уже легкий, без ускорений. И последнее испытание — в открытом бассейне усадьбы. Том предложил им прыгнуть в бассейн с трехметровой вышки, но в одежде и с завязанными глазами. Показал, как буднично он это исполняет. Прыжок — и ничего более.

    Нил-старший подумал, что здесь нет ничего особенного. Но когда ему завязали глаза, понял: прыгать надо не в воду, а в бездну. И измерить высоту падения он уже не в состоянии. Ему вспомнился плакат из школьного учебника истории, на котором крестьянин с завязанными глазами делал шаг в пропасть. Плакат периода борьбы с неграмотностью. Что там была за надпись? «Неграмотность — та же слепота!» Кажется, так. А, может, отказаться. Сказать Тому, что игра окончена. Давай что-нибудь другое. Но Нил-Нил стоял рядом и ждал от него этого шага. Игру ведь придумал он, Нил Баренцев. И он должен прыгнуть. Иначе все действительно превратится в пустую игру… Давай, Демиург! И Нил прыгнул в темную бездну.

    А Нил-Нил прыгнуть не смог. Он долго стоял на вышке. Том и Нил торчали внизу в мокрых комбинезонах и молчали. Прошло пять минут. Десять…

    — Нил, сними повязку и спустись вниз, — велел ему Том.

    — Нет, — послышался сверху дрожащий голос мальчика.

    Нил-Нил плакал.

    — Нил, послушай меня внимательно. Сними повязку и спускайся вниз. Я хочу тебе кое-что рассказать. А потом ты обязательно прыгнешь. Я тебе обещаю.

    Они сели на краю бассейна, двое совершенно мокрых и один с мокрыми глазами, и Том стал рассказывать.

    — Мне тогда было всего двадцать лет. Я служил в спецназе армии США. На нашем гербе зеленая шляпа Занаду, а я был тогда одним из «зеленых беретов». Нашу спецгруппу из пятидесяти человек отправили в одну из стран Южной Америки. Задача состояла в том, чтобы проникнуть в глубь территории, находящейся под контролем повстанцев, нарушить их коммуникационные линии и нанести удар в тыл мятежникам. Мы могли рассчитывать только на себя. Никто не знал о нашем участии в военных действиях, мы не могли вызвать авиацию или запросить артиллерийской поддержки. Если бы меня убили, моим родителям сообщили бы, что их сын погиб от несчастного случая. Я воевал там пять месяцев. В высокогорных джунглях люди быстро уставали от недостатка кислорода. Каждую ночь наш лагерь подвергался ракетному и минометному обстрелу. В лесу нас подстерегали волчьи ямы, мины-ловушки, снайперы и все такое. Первые дни мы боялись сделать лишний шаг. Но скоро нам это надоело. Мы решили, что от судьбы не уйти. Но знаешь что, Нил. Оказалось, что махнуть на опасность рукой, еще не значит освободиться от страха. Ты слышал такое выражение «отчаянье обреченного»? Такой человек все равно порабощен страхом и потому несвободен. Он и физически стеснен и не сможет сделать движение, которое сотни раз делал на тренировке. Он весь сжимается…

    Нил увидел, как мальчик поспешно выпрямил спину.

    — Но ведь то же происходит с его жизненной энергией. Она втягивается внутрь и открывает вход для чего?.. Для смерти. Что же делать? Сначала надо самому себе признаться, что тебе страшно. Это трудно, ведь человек сам себя постоянно обманывает. Потом надо понять причину страха. Когда же ты ее поймешь, ты найдешь способ преодолеть страх. У каждого человека свой способ. Но в любом случае — это путь мысли, побеждающей животный инстинкт. Как я победил страх в проклятых джунглях, где нас погибло сорок два человека из пятидесяти? Я нашел простой способ. Предлагаю его тебе. Ты должен полностью забыть себя, чтобы страху некуда было вонзить свои когти. Так говорят учителя дзен-буддизма. И в таком состоянии идти прямо на опасность, сосредоточившись на том, что вокруг тебя, а не внутри. Вернее, раствориться в окружающем. Тогда можно автоматически реагировать и правильно действовать. Откажись от своего «Я». Пусть все покажется тебе иллюзией. И верь в успех. Ты понял меня? Теперь пошли на вышку. Маленький Нил опять оказался в кромешной темноте. Впереди была бездна. Впереди была черная птица, раскинувшая свои крылья, готовая схватить его тело острыми когтями. Но если его самого нет, эта птица не сможет вонзить в него свои когти. Нил-Нила нет, как нет этой птицы, нет ни бездны, ни высоты. Все только иллюзия. Есть только шаг вперед. Чей? Ничей. Просто шаг вперед…

    — Том, он прыгнул! Молодчина!

    — Из парнишки выйдет толк, Нил. Поверь моему глазу, он будет настоящим воином.

    — Спасибо тебе, дружище, за него… и за себя. Кажется, мы придумали стоящую игру.

    — Ты все еще думаешь, что это игра?..

    Нил-Нил лежал в постели уже около часа и не мог уснуть. Тело отказывалось расслабляться и не могло найти удобного для сна положения. Но мальчик не засыпал по другой причине. Он был счастлив. За один этот день перед ним открылся новый огромный мир, полный тягот, испытаний, опасностей, и все равно прекрасный. Он опять и опять представлял себе пустынный берег, ему слышал ось спокойное, тренированное дыхание Тома и учащенное, сбивчивое — отца. Он опять сделал шаг в темную пропасть и вдруг подумал, что отец тоже стоял перед бездной. Ему было так же страшно. Какой же способ побороть страх он открыл для себя в эти секунды? Нил-Нилу показалось, что он догадался, какой… Теперь они тайпины. Одна семья. Название придумал он. И пока никому не расскажет, что в первых буквах зашифровано женское имя… Это его тайна…


    * * *

    Конец седьмой книги


    Published: Thursday, 27-Apr-2006 08:00:00 MSD © Elie Tikhomirov → 2.8K

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку