Особые литературные тексты

Дмитрий Вересов  

  • Чёрный Ворон
  • Полёт Ворона
  • Крик Ворона
  • Избранник Ворона
  • Скитания Ворона
  • Завещание Ворона
  • Искушение Ворона
  • Знак Ворона
  • Тень Заратустры
  • Отражение Ворона
  • Созвездие Ворона
  • Загадка Белой Леди
  • Белая Ночь
  • Невский проспект
  • Летний сад
  • Медный Всадник
  • Путники

    Книга 1

    Навигатор глав

     ↑ 

    Белая ночь



     



    Дмитрий Вересов Белая ночь

    Белой ночью может произойти что угодно. Кому-то ее сумрак подарит сказку, а кого-то лишит последней надежды…

    Они учились в одном классе, но не было на свете людей, столь разительно не похожих друг на друга. Женя Невский — последний романтик, трогательный и беззащитный.

    Саша Акентьев — любимец девчонок и сын знаменитого режиссера. Кирилл Марков — сложная натура, одинаково любящая рок-музыку и поэзию Блока. Они окончили школу. Взрослая жизнь встретила одного — изменой и болью, второго — муками совести и сомнениями, и только третьему повезло. Но никто из них не знает, что связь их сердец ничто не может нарушить, и порой эта связь будет надеждой и спасением, а иногда — ужасом и проклятием… Никто из них не знает, что их судьбы предопределены века назад неведомыми мистическими силами…

    Путники Вересов Д. Путники. Белая ночь

    БЕЛАЯ НОЧЬ


    * * *

    ПРОЛОГ

    ГРАНАТ И МРАМОР: ЧЕРНОЕ НА БЕЛОМ

    Камень проблескивал одинокой огненной искрой. Казалось, что под его округлой, цвета темной крови, поверхностью что-то происходит. Массивные серебряные кружева с вензелями в виде букв G и U образовывали четырехзубую коронку, что и держала сам камень.

    — То, что вы разглядываете, маэстро, весьма и весьма недурно! — к Бенвенуто подошел сам хозяин. — Очень недурно! Вам нравится? У этого камня есть история. Не желаете ли узнать?

    — О, да, сеньор!

    Лавка Тьерино слыла одной из самых богатых во Флоренции. Богатой не только товаром, но и клиентами. Богатыми клиентами. Те покупали и заказывали у Тьерино драгоценности на все случаи их богатой жизни. Взорам состоятельных флорентийцев были представлены тут не только прекрасные изделия мастерских Тьерино, но и привозные украшения из других стран Европы, Азии, Индии и входящей в моду дикой России. Особенно ценились уральские самоцветы. Алмазы из северной Сибири стоили дороже африканских, поскольку были прозрачней. Да и сами российские ювелиры, с легкостью освоив тогдашние вкусы Европы, могли кое-кого поучить. Был у Тьерино и скупщик. Он разыскивал по Флоренции и окрестностям всяческие украшения. Покупал их по весьма сходным ценам у мелких торговцев, трактирщиков; словом, у тех, с кем могли расплатиться драгоценностями. Порой попадались весьма интересные экземпляры. Иногда очень старой работы.

    Как вот это кольцо из серебра с черным гранатом кабошоновой огранки, что разглядывал сейчас один из покупателей.

    Покупателем был известный в ту пору скульптор Бенвенуто Альдоджи, получивший заказ на несколько копий античных скульптур от одного вельможи из России. Ему предстояло выполнить их с имеющихся оригиналов, но используя новых натурщиц.

    — Кому же суждено носить этот редкий камень?

    — Редкой красавице, дорогой Тьерино. Редкой.

    — Прошу прощения, но кто же она? Вы же не станете скрытничать…

    — Не стану, мой друг. Вот только в размере я не совсем уверен. Не могли бы вы подготовить для меня лекало?

    — Вашему-то глазомеру и лекало? Доверьтесь своим глазам, сударь, — и хозяин недвусмысленно подмигнул скульптору.

    — Сейчас мне бы хотелось, чтобы было не на глаз, а в точности, чтобы это кольцо мягко и крепко сидело на ее мраморном пальчике.

    — Мраморном? Боюсь, не совсем вас понимаю, маэстро.

    — Ах, простите. Я под мраморностью имел в виду свойства ее кожи.

    Взор Бенвенуто слегка затуманился. Он вспомнил, как его поразил вид просвечивающих на солнце пальчиков застывшей в изящном развороте кисти Бьянки. Случилось это, когда она пришла к нему в мастерскую в первый раз. Она была не натурщица, нет. Пришла с заказом от своей семьи, и, судя по ее виду, — семьи аристократов. Он усадил ее в кресло и попросил поднять руку. Потом попросил повернуть ее ладонью к нему. Слегка. Тогда ему показалось, что рука.., мраморная. Она смотрела на него, ничего не понимая, а Бенвенуто тем временем влюблялся.

    — Так что, могу я получить лекало, дорогой Тьерино?

    — Ну разумеется. Массимо принесет его вам к вечеру.

    — Пусть оно будет выглядеть чем-то вроде насеста для небольшой птицы. Ради сюрприза я разыграю комедию.

    — Птицы? Как оригинально. И как тонко придумано. Да, жаль, что вы не у меня работаете.

    Тогда бы моя скромная лавка могла стать торговым домом, дорогой маэстро.

    Тьерино смотрел на Бенвенуто с восхищением и завистью. Он понимал толк в красоте и изяществе, но сам не мог создать ничего, кроме процветающей торговли.

    — Спрячьте кольцо и пришлите мне вашего посыльного. Сколько, кстати, я буду должен вам, сударь?

    — Если кольцо не придется подгонять, то…

    Давайте решим это после примерки.

    — Надеюсь, за пару дней цена не подскочит?

    Ха-ха. — Белозубая улыбка Бенвенуто приводила в восторг не только его приятельниц, но и детей всей округи.

    — Ну что вы такое говорите. Друг мой! Не понимаю вас. Конечно, все будет в полном порядке. Счастливой примерки.

    — Прощайте, сударь.

    Они пожали друг другу руки и разошлись.

    Бенвенуто покинул лавку и скорою походкой направился к дому своего главного заказчика.

    Господин Юрьев прибыл во Флоренцию поздней осенью из Санкт-Петербурга. Миссия графа состояла в том, чтобы встретиться здесь с известными скульпторами, оценить их мастерство и распределить заказы.

    Все дело в том, что во время наводнения в петровском Летнем саду безвозвратно погибло множество садовых скульптур. Более сотни их не досчитались, описывая убытки, нанесенные стихией.

    Работы Альдоджи более всех приглянулись Юрьеву. К тому же он весьма споро резал мрамор. Его эскизы и рисунки пленили русского вельможу. Таким образом заказ на первые шесть скульптур был отдан Бенвенуто Альдоджи. И сегодня предстояла приемка эскизов.

    Юрьев подолгу разглядывал растушеванные карандашные наброски, кое-где тронутые углем, дабы выгодно подчеркнуть объемность фигур.

    Сами изображения являли собою виды фигур с разных точек и некоторые детали. В том числе декор обуви, оружия и символики. Наконец Юрьев отложил в сторону пять комплектов эскизов и задумался над шестым.

    — Что-то вас смущает, господин Юрьев? — равнодушно осведомился Бенвенуто и подсел поближе, чтобы понять что именно.

    — Видите ли, дорогой маэстро, композиция безупречна, детали тоже. Бы выполнили все, о чем мы договаривались. Меня смущает только одно. Лицо. Если позволите, мне кажется, выражение должно быть помягче, и головка чуть поменьше… Что скажете?

    — Надо искать новую натурщицу.

    — За чем же дело стало? Во Флоренции таких, надо полагать, немало.

    — Что верно, то верно. Дело в том, что денег вы мне дали только на шестерых. А эта будет уже седьмая…

    — Ах, ну что вы, какая мелочь. Я готов даже расплатиться и за эскизы. За все семь комплектов! Яков! — Юрьев кликнул своего человека.

    — Как за семь? За шесть! Этот негодный я сейчас и порву!

    — Зачем же рвать, любезнейший Бенвенуто!?

    Не подарите ли мне эти листы?

    — О, мой граф, с превеликим к тому удовольствием! Желаете надпись?

    — Прошу вас.

    — Извольте.

    Пока Бенвенуто надписывал листы, Яков принес сундучок. Сундучок оказался с конторкой.

    Яков подготовил деньги и расписки. Поставив последнюю подпись уже на казенной бумаге и пообещав вернуться с новыми эскизами через три дня, маэстро удалился. У него выдался на редкость удачный день.

    Рассчитывая найти другую натурщицу назавтра, он поспешил домой. Там его ждали. Служанка приготовила ему обед, а ученик — сюрприз. Войдя в дом, Бенвенуто, как всегда, распорядился подать обед в мастерскую. Ему нравилось вкушать пищу в обществе своих работ.

    Приятным сюрпризом оказалась прибранная мастерская. Да с такой тщательностью, что хоть сей момент публику пускай.

    — Прошу прощения, мастер, к вам гостья, доложил вошедший ученик.

    — Подай второй прибор, Марио, и никого ко мне боле не пускай. И спасибо за уборку. Согласись, приятно творить в чистоте и порядке. Бенвенуто подошел к высокому окну и продолжил:

    — Вот тебе задание: к утру нужна натурщица. Юрьев не принял Миринду. Нужно чтоб головка поменьше и личико помилее. Ну, ты-то разберешься. Вот, держи кошель и беги.

    Марио исчез, оставив двери открытыми. Бенвенуто подошел к камину, снял с полки канделябр и отнес его к обеденному столу. Пододвинул к нему высокий табурет и установил на выскобленную доску тяжелый пятисвечник. Затем он освободил еще один такой же табурет и поставил его с другой стороны стола. Вернулся к камину, взял второй такой же канделябр и поставил на пустой табурет. Он не видел, как в дверях появился посетитель. На звуки шагов Марио, шедшего со вторым прибором, он повернулся и увидел ее, стоящую в проходе. То была Бьянка.

    Он ждал ее. Терпеливо ждал каждый день.

    Пока рисовал, пока лепил модели, пока стоял подолгу у окна, глядя в небо. Она появлялась всегда внезапно. Стоило ему вернуться от грез к реальности и на мгновение забыть о ней, как тут же его реальностью становилась Бьянка.

    По крайней мере она так себя назвала. Она появилась в его мастерской месяц примерно назад. Ей нужна была скульптура для семейного склепа. На ней не было траурного одеяния, а потому он подробно расспросил ее о заказе.

    Она сказала, что придет сама посмотреть эскизы или модель, как ему угодно. Тогда он сказал, что не возьмется за модель, не получив одобрения эскизов. Она согласилась. Кто она, из чьей семьи, он так и не понял. И выпытывать не стал. Сегодня был ее третий визит.

    Они стояли и молчали, только смотрели друг на друга. И тут Бенвенуто понял, кто будет его натурщицей. Да, да, конечно!

    Марио протиснулся в двери, поклонился ей, поставил на стол приборы, а бутыль с вином на пол. Глянул на учителя и, не разгибаясь, двинулся к двери.

    — Я отменяю задание, Марио. Будь здесь завтра к полудню.

    — Слушаю, мастер, — слуга удалился.

    — Мастер, мастер, — проговорила Бьянка, направляясь к нему и на ходу расстегивая свой теплый плащ.

    — О, Бьянка!.. — Он протянул к ней руки, одной подхватил плащ, другой ее, прижал к себе и стал кружить по комнате.

    И целовал, целовал потом эти любимые глаза, шею, плечи. Он губами запоминал изгибы ее прелестных форм. Закрыв глаза, они оба вдыхали ароматы любви… Потом выпили вина. При свечах ее губы своим цветом напомнили ему тот камень на серебряном кольце.

    В дверь постучали.

    — Хозяин, к вам посыльный.

    Бенвенуто наспех оделся и вышел. Вскоре он вернулся с маленькой вещицей в руке.

    — Вот. Сейчас я буду тебя рисовать.

    Он взял ее руку и надел на палец странное на вид кольцо с приделанной к нему перекладинкой на невысокой ножке. Размер совпал! Она с интересом разглядывала эту конструкцию и ни о чем не догадывалась. Его затея полностью удалась.

    Поставив локоть на стол и поворачивая к свету восхитительной формы ручку, Бьянка улыбалась. Он схватил пачку листов, карандаш, коробочку с углем и устроился напротив. Ему хватило нескольких минут, чтоб набросать в точности ее головку и кисть руки. Потом он попросил ее повернуться боком к столу и точными движениями зафиксировал милые сердцу изгибы. Правильность овалов лица и ушей, стройность шеи, хрупкую прелесть плеча и ключиц, мягкие обводы груди и руки. Затем он отложил бумаги, и они принялись за еду, сохраняя молчание. Только свет свечей и их глаз жили в этом уютном пространстве. Все остальное безмолвствовало, охраняя любовный покой…

    На третий день Бенвенуто отправился к Юрьеву: следовало утвердить эскизы и получить задаток на мрамор и подмастерьев. Граф настаивал на том, чтобы мастер завершил работу в самые малые сроки.

    — Меня уже ждут в Петербурге. Канцлер требует личного отчета.

    — Я понимаю вас, граф. И прошу понять меня. Вам ведь не ремесленные поделки нужны. Тогда бы вы не передали заказ мне. Конечно, я привлеку резчиков, но только на первых этапах. Заканчивать скульптуры я буду сам и только сам. Шлифовкой, разумеется, займутся помощники, однако, чтоб отсечь все лишнее у шести мраморных глыб, согласитесь, нужно достаточно времени.

    — Сейчас начало зимы. Поздней весной скульптуры должны быть в Санкт-Петербурге. Такой вот у меня приказ, мой друг. Не позднее первых чисел июня.

    — Вы понимающий человек. И я благодарен вам, граф. Времени достаточно. Вы сами будете принимать работу?

    — Дорогой Бенвенуто, к сожалению, я вынужден покинуть Флоренцию через неделю. Поэтому я… — Юрьев пристально взглянул на Альдоджи, — я беру на себя смелость оставить вам все деньги, причитающиеся за работу. А также покорнейше прошу выполнить мою просьбу…

    — Господин граф, я с радостью выполню любую вашу просьбу, если она в рамках христианского приличия.

    — Вы сможете сами отправить в Россию транспорт со скульптурами?

    — Готовьте бумаги, граф. Мне приходилось отправлять свои работы во Францию и Голландию. Вы желаете морем?

    — Да, мой друг! Вы, вы сняли такой камень с моей души!

    — Зато вы взвалили на меня целых шесть. Улыбка Бенвенуто осветила небольшую беседку.

    Юрьев позвякал колокольчиком, и тут же в беседку протиснулся Яков с подносом. Господа подняли кубки и выпили белого флорентийского.

    — Позволите ли навестить вас, маэстро, послезавтра? Хочу попрощаться и передать документы, — провожая Альдоджи, осведомился Юрьев.

    — Буду к вашим услугам после полудня, сударь.

    «Интересные люди эти русские, — думал Бенвенуто, направляясь к ювелиру. — Куда до них французам да голландцам, хоть русские и переняли у них столько».

    Тьерино встретил его в торговом зале.

    — Добрый день, маэстро. Надеюсь, мои мастера не ошиблись с размером?

    — Подошло, как нельзя лучше. Премного благодарен. Могу ли я забрать кольцо?

    — Конечно, мой друг. Идемте ко мне в кабинет, выпьем за мастерство.

    — С удовольствием, дорогой хозяин.

    — Прошу за мной. Массимо, подай нам вина в кабинет и принеси заказ господина Альдоджи.

    По стенам кабинета стояли высокие стеллажи. Светлый махагон контрастировал с темными переплетами сотен томов. Рабочий стол и три кресла из того же теплого дерева представляли все убранство комнаты. На углу столешницы стояли странного вида микроскоп, рядом с ним — большая кожаная шкатулка и простой пятисвечник на подносе.

    — Присаживайтесь, маэстро. Я пригласил вас для того, чтобы рассказать о камне, который вы собираетесь приобрести. Само кольцо тоже заслуживает внимания, но это уже другая история.

    Спасибо, Массимо, можешь идти.

    Они сели друг напротив друга по одну сторону стола. Тьерино наполнил стаканы, повторил тост. Они выпили саперави. Бенвенуто, очевидно, очень понравилось это незнакомое ему вино, и он вопросительно поднял брови.

    — Грузинское. Отличное вино, не правда ли, ответил ювелир.

    Он открыл маленький футляр и достал оттуда кольцо.

    — Хочу поделиться с вами сведениями, вычитанными в одном из моих каталогов, — сказал Тьерино, обводя рукой свою гигантскую специальную библиотеку. — "Черный гранат, он же меланит, камень примечательный тем, что помогает общаться с миром усопших. Купленный, он превращается в талисман через много лет. Подаренный или переданный по наследству — становится добрым волшебным камнем.

    Украденный — способствует гибели своего незаконного владельца". Я посчитал необходимым сообщить вам эти сведения. Возьмите же кольцо. Оно ваше.

    С этими словами он положил кольцо в футляр и протянул Альдоджи.

    — Спасибо, сеньор Тьерино, — пробормотал озадаченный скульптор. — Завтра мой Марио принесет вам деньги.

    — И я благодарю вас. Всего доброго.

    Несколько дней ушло на создание бригады камнерезов. Можно было покупать мрамор. Когда Бенвенуто заканчивал заказные письма, к нему постучалась служанка: «Там какой-то важный господин, хозяин. Просить?» Он кивнул головой, мол, проси. В мастерскую вошли граф Юрьев и его Яков.

    — Здравствуйте, ваше сиятельство, — Бенвенуто пошел ему навстречу.

    — Приветствую вас, друг мой. И давайте без церемоний. — Юрьев прислонил свою трость к стене. — Спешу, знаете ли. Поэтому сразу перейдем к делу.

    Он подал знак Якову, и тот быстро выложил на стол папку с документами.

    — Я принес вам сопроводительные бумаги и еще одно предложение. Надеюсь, вам оно понравится. Прошу принять от меня приглашение приехать в Россию. Уверен, что ваша работа понравится императрице и вы сможете быть представлены ей. Окрест Санкт-Петербурга ведется строительство. Множество загородных домов и парков. Также и правительственных летних резиденций. Ваш гений не может быть не востребован в столице.

    — Ва бене! Граф, премного благодарен! Чем я могу вас отблагодарить?

    — Ну что вы, маэстро, полноте. Я ведь на службе. Лучше приезжайте в Петербург.

    Они раскланялись и расстались.

    Альдоджи погрузился в работу. Весть о том, что он получил большой заказ от русского двора, живо распространилась по Флоренции. К нему стали все чаще обращаться местные вельможи и состоятельные горожане. Дел было много, однако он поручил своему ученику выполнить эскизы по заказу Бьянки. Однажды Бенвенуто договорился с нею, что не будет разыскивать ее дом, что она придет сама. Романтизм ситуации увлекал его.

    Наступила весна. Бьянка как будто забыла о нем. Бенвенуто тосковал. Часто по вечерам он доставал кольцо и любовался яркой искрой, что жила в камне. Он был уверен, что настанет час и все прояснится, и он наденет ей на палец кольцо. Ведь они любят друг друга, думал он.

    Работы по русскому заказу завершались. Уже было договорено с капитаном и властями. Пять опечатанных ящиков стояли во дворе, ожидая отправки. Над шестой статуей Бенвенуто работал с особым тщанием. Он вложил в работу над ней все свои сильные и светлые чувства.

    Ведь он вырезал портрет любимой женщины.

    Выглаживал по тысяче раз, полируя ставшие уже родными ее черты. Оставалось совсем чуть-чуть.

    Был ясный день. В мастерской были двое: полуобнаженная, прекрасная мраморная дама, олицетворяющая античную богиню, и мастер, создавший это чудо. Он склонился перед ней, доводя до совершенства форму ее ножки, показывающуюся из-под подола драпировки. Совсем неслышно в комнате оказался третий. Бенвенуто был так увлечен работой, что ничего не заметил.

    А между тем, лицом к лицу оказались Бьянка и ее мраморное воплощение. В солнечной тишине плыли пылинки. Пронизывая каменные пальчики, солнечные лучи согревали их и высвечивали так, что они выглядели как живые. В чуть наклоненной головке лучи играли с тенями, озаряя все черточки лица. Бьянка всматривалась в них, как в зеркало, узнавала и не узнавала себя.

    — Мастер, мастер, — услышал Бенвенуто сладкие звуки за своей спиной.

    Он замер на мгновенье, опустил на пол шлифовальный камень и медленно выпрямился. Он поворачивался на звук, вытирая о фартук запыленные ладони, и широко улыбался.

    — Бьянка! Дольче Бьянка! Мамма миа, как я соскучился, — тараторил он, протягивая к ней руки. — Узнаешь ли ты себя?

    — Мне очень хорошо от того, что ты видишь меня такой, мастер.

    — Я почти уже закончил, — глаза Бенвенуто были полны восторгом и радостью.

    Она обняла его за шею, притянула к себе и долго целовала, слизывая мраморные пылинки с его глаз, щек, губ. А он стоял, опустив руки, и впитывал, впитывал ее поцелуи.

    — Позволь преподнести тебе подарок, любимая, — наконец произнес он.

    — Еще? — радостно удивилась Бьянка. — Но ты и так одарил меня несказанно! Что же может быть еще?

    — Он уже давно ждет тебя, милая Бьянка.

    Бенвенуто вынул из шкафа футляр с кольцом, открыл его и протянул ей. Камень повернулся к свету так, что искра, живущая в нем, чуть не ослепила Бьянку. Красавица вынула кольцо двумя руками и с изумлением взглянула на Бенвенуто.

    — Это тебе, — сказал он, взял ее за левую руку и надел кольцо на палец. — Любимая.

    — Как прекрасен этот мир, посмотри…

    — Воистину прекрасен. И станет еще прекрасней, милая моя, если ты согласишься отправиться со мной, чтобы жить в нем. Вместе. Нас приглашают посетить сказочную страну Россию. Прямо в столицу. Мы проплывем вдоль Франции, Испании, Португалии, Голландии, увидим Германию, Данию, Польшу. Через всю Европу, на север, в Петербург.

    — Бенвенуто…

    — Российский двор, говорят, один из самых богатых в мире. Русские понимают в искусстве и ценят его. Там будет много работы, и ты, моя муза, со мной.

    — Бенвенуто…

    — Мы построим дом, большой и светлый. Будем растить детей и принимать гостей. Будем радоваться красоте и гармонии. Я буду принадлежать тебе, ты будешь моя, и весь этот прекрасный мир будет нашим.

    Альдоджи кружился по комнате, взмахивал руками, добавляя света своей счастливой улыбкой. Он сорвал с себя фартук — мастер, завершивший великий труд, — и уселся в кресло.

    — Бенвенуто…

    Бьянка вытянула руки, чуть развела пальцы, любуясь кольцом. Потом медленно стянула его и бросила Бенвенуто. Тот поймал, продолжая с восхищением смотреть на красавицу. В ее глазах горели искры, похожие на ту, что жила в камне кольца.

    — Этот мир так прекрасен и так непрост. Он свободен от нас. И мы не всегда можем в нем быть свободны. Вот так не свободна и я, — она принялась кружить по комнате, как давеча кружился Бенвенуто. — Я замужем. Я связана узами семьи. И буду с ними до смерти. Ты помнишь мой заказ? Я приняла его. Спасибо, мастер мой.

    Прощай.

    Она выпорхнула из мастерской и исчезла. Исчезла и улыбка Бенвенуто.

    В мастерской сделалось мрачно, как перед грозой. И гроза разразилась. Оцепенелый сидел Бенвенуто в своем кресле, сжимая в кулаке уже не дорогое ему кольцо. Ему хотелось закричать.

    Позвать кого-нибудь на помощь. Но он не мог.

    Ему хотелось вскочить и броситься следом за той, что ушла навсегда. Но он не мог. Ему хотелось перестать быть. Но он не мог. Он был еще нужен этому миру.

    Потом он встал. Сжимая в потном кулаке кольцо, направился к статуе. Взгляд его не предвещал ничего хорошего. Он остановился перед мраморной фигурой, постоял и вдруг резким движением набросил ей на палец кольцо.

    Кольцо как будто ожидало этого. Оно легко легло на палец и, казалось, намертво приросло к нему. Бенвенуто, не веря глазам своим, попытался снять кольцо. Но не смог. Его красивое лицо исказила гримаса, и он плюнул на окольцованный мраморный пальчик. Это все, что он смог.

    — Марио! Марио! Люди! Марио! Вот дьявол!

    Дьявол! Дьявол! Уберите ее с глаз моих!


    * * *

    — Все ли у тебя готово, братец?

    — Готово, ваша светлость.

    — Ящики, значит, вскроешь, боковины отнимешь. И чтоб к девяти утра прислал за мной.

    Да насчет кофею не забудь распорядиться. Гостей много будет.

    — Слушаю-с. А…

    — Нет! На Стрелку я поеду сам.

    — Волнения б только не было, ваша светлость.

    — Управитесь! — приказным тоном объявил Юрьев и вышел.

    Николай Леонидович — смотритель Летнего сада — опустился на стул и просидел несколько минут, опустив плечи, глядя в никуда. Затем, кряхтя, поднялся и пошел по Дворцовой аллее к старой петровской пристани. На пристани его помощник Ерофеев с бригадой плотников сооружали подъемное устройство. Нынче ночью им предстояло принять и поднять груз из Италии — шесть больших ящиков со скульптурами.

    — Все ли у тебя готово, братец?

    — К ночи управимся, лишь бы волны не было…

    — Управишься, Ерофеев, а то граф с нас все шкуры посдирает, ужо пообещал. И чтоб к семи у Грота все стояло. И чтобы чисто было. Сам буду в восемь. Прощай.

    Наступила белая ночь. К часу Ерофеева разбудил бригадир плотников: «Баржа на подходе». И верно, с Невы в Фонтанку баркасом верповали плоскую баржу с ящиками на палубе.

    Ее подвели под стрелу и пришвартовали. Старшина гребной команды баркаса, выбравшись на берег, спросил старшего. Плотники указали на Ерофеева.

    — Осмелюсь доложить, ваше благородие, прибыл с командой в помощь.

    — Пусть матросы помогут поднять, а ты иди со мной.

    Они подошли к Гроту, и Ерофеев объяснил, как и где надлежит ящики расставить. Затем они вернулись к пристани, где плотники и матросы с помощью стрелы и всех известных им матерей поднимали первый ящик. Удачно.

    К ящику по бокам пришили по брусу, и, взявшись по трое за каждый конец, понесли к Гроту. Там брусья оторвали. Операцию повторили еще пять раз. Последний ящик все-таки стукнули при подъеме. Ерофеев чуть голос не сорвал, матеря уставших людей. А плотникам еще надо было разобрать стрелу и вскрыть ящики. И матросикам надо было отбуксировать баржу в порт.

    Ну, потом-то все было обыкновенно: содрали крышки, выбрали опилки и унесли их в специальный для опилок амбарчик. Затем сняли распорки, отняли стенки и собрали остатки опилок. Ерофеев выдал бригадиру деньгу и остался один среди закутанных в мешковину каменных изваяний.

    Уже светало, и надо было торопиться. Ножом он срезал завязки и освободил скульптуры от тряпок. Открывшееся зрелище повергло Еросьеева в тихий восторг. Шесть белоснежных, розовеющих в лучах утреннего солнца флорентийских красавиц предстали пред очи тверского мужичка. Оставшиеся лежать у подножий статуй скомканные полотнища мешковины казались ему сброшенными лягушачьими кожицами.

    И не ведающие стыда белые девы обнажили свои прелестные свежести. Оцепенение Ерофеева нарушил луч солнца, осветивший голову одной из статуй. Тот вспомнил, что надо торопиться, и бросился складывать куски мешковины.

    Нет, ему не показалось: на палец одной статуи было надето кольцо. Серебряное, с камнем;

    В саду было множество статуй, но ни у одной из них на пальцах не было никаких украшений, кроме разве что мраморных. Это Ерофеев знал точно. Первым делом он попытался снять кольцо. Безуспешно. Он замер, соображая, что дальше-то делать. Его осенило: это же тот ящик, что стукнули. Ага. И тут рукояткой ножа он сам стукнул по изящному пальчику. Пальчик откололся и упал на гравий. Искра потухла. Он поднял его и сунул в карман. Быстро собрал мешковину в рулон, обвязал и оттащил к опилочному амбарчику.

    Там он расколотил мраморный обрубок и смешал крошки с опилками. Мол, само так случилось. Бухнулся на мешковину, перевел дух и почувствовал как его трясет, успокоившись маленько, стал прикидывать, что сделать с кольцом. Продать, так узнают, да и в секретную канцелярию… Нет… Закопать, разве… А на што?..

    Отдам жене, подарю. Скажу, мол, за работу справную награда вышла. Да прикажу не хвастать! Добро.

    Кому и вышла награда, так это графу Юрьеву. Работа Альдоджи понравилась двору. Его попытали — где, мол, сам маэстро. На что граф чистосердечно ответил, что приглашение передал ему лично и вестей оттуда пока не получал.

    Мало ли, что могло случиться. Вот ведь отвалился пальчик по дороге… Ну, мало ли что.

    Жена Ерофеева не шибко обрадовалась подарку — поняла, что носить это кольцо не будет никогда. Но приняла, ничего худого не сказала.

    Упрятала его в свою шкатулку и старалась не вспоминать. А по осени внезапно скончалась.

    Когда обряжали, Ерофеев достал кольцо и попросил надеть его на палец усопшей. «Зачем это, дурень? — сказали ему бабки. — Оставь-ка на память. Наследством будет». Так и прожил он жизнь с этим «наследством» и памятью о той белой ночи.


    * * *

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    САМОУБИЙЦА


    * * *

    Глава 1

    НЕВСКИЙ

    День кончился внезапно. Вот он еще только что весь был впереди. И вот — раз, и все. Прямо как любимая Женькина конфета «Белочка», которая либо есть, либо ее уже нет. Третьего ей не дано.

    Женька оторвал глаза от книги только потому, что стал плохо разбирать буквы. Оказалось, что на улице уже темно, и читает он при свете голубоватого фонаря, который качается прямо перед окном. Качается от порывов холодного ветра, гоняющего мокрый, предавший зиму снег.

    Он потер кулаком глаза, будто засыпанные песком. Вспомнил, что где-то в глубине ящика, между прочим, запрятаны очки, которые он из принципа так никогда и не надевал. Подумал, что, может быть, стоит их оттуда извлечь и читать в них, пока никто не видит. Но тут же от этой мысли отказался. Боялся, что если даст своим глазам поблажку, то потом и вовсе отвыкнет читать без очков. А какой из очкарика мужчина? Женька сознательно пытался вырастить из себя нечто героическое. Вакантную должность своего отца он пытался замещать сам.

    Вчера мама кротко попросила не читать ночью, и он, подавляя страдальческий вздох, ей уступил. В семнадцать лет прятаться под одеялом с фонариком казалось ему унизительным.

    Ведь, в сущности, отложить удовольствие на время — значит, лишь продлить его. С этой умиротворяющей мыслью он вчера и заснул.

    А когда среди ночи вдруг очнулся, ему показалось, что он вынырнул из громадной глубины. Проснулся он вместе с жадным судорожным вдохом. С трудом вспомнил, как его зовут, кто он и что кому в этой жизни должен.

    При этом, по возвращении памяти, ужасно удивился, что ему всего лишь семнадцать. В первый момент пробуждения ему явно было раза в два больше…

    Сегодня в три часа дня, после шестого, как обычно удушливого, урока, он спешил домой так, как будто в его маленькой каморке к батарее была привязана за ногу немая и тугая на ощупь невольница с покорными глазами. Но бежал он не к невольнице. Хотя это было бы весьма кстати, принимая во внимание его резкое и мучительное возмужание. Спешил Женька к той самой книге, которая была вчера вечером оставлена им на столе. К философским трудам Бердяева.

    Он шел нелепыми большими шагами, так, чтобы каждый третий шаг начинался на уровне следующего подвала. Еще осенью он так не мог.

    А сейчас получалось. Вырос. Правда, за новые достижения пришлось платить тем, что школьные брюки стали заметно короче. И красивый синий пиджак введенной только с этого года новой формы уже ощутимо жал под мышками. А жаль… Но не покупать же новые, когда до окончания школы осталось всего… Он мысленно загибал пальцы — март, апрель, май и пол-июня.

    Три с половиной месяца до наступления полной свободы!

    И он тихонько присвистнул. На лице его промелькнула фирменная улыбка — улыбка шахматиста, который старается скрыть торжество, глядя, как соперник только что лопухнулся и еще не видит, что обречен. За эту вечно повторяющуюся полуулыбку тоже приходилось платить, и недешево — отсутствием друзей.

    Впрочем, отсутствие друзей Женьку не тяготило. Собеседники у него и так были: Сократ да Платон, Шекспир да Гете, и множество прочих достойнейших, которые толкались в нескончаемой очереди к Женьке, как больные в районной поликлинике к дежурному терапевту. Времени на всех катастрофически не хватало. Он читал даже на переменках, забравшись на подоконник на лестничной площадке четвертого этажа. Здесь его никто не трогал и не заставлял ходить кругами по рекреации. Как свинью, чтоб не разжирела.

    Он был всегда занят. И поэтому наверняка провалил бы тест на знание своих одноклассников, если бы таковой существовал. Во всяком случае, когда кто-нибудь из ребят неожиданно обращался к нему, то встречался с таким нездешним взглядом, что начинал сомневаться в том, что Женя Невский вообще помнит, как кого зовут. На самом деле с мальчишками он еще как-то не путался. Некоторые из них в последнее время даже вызывали у него интерес. Вот, Кирюха, например, который, кстати, и книгу эту пожелтевшую принес. А вот девчонок… Смирнова Ира? Или Аня? Какая разница, если она точно такая же, как ее соседка по парте Алексеева. Аня? Или Ира?

    Было среди них только одно исключение из правил. Было. И он уже не боялся себе в этом признаться. Но обнаружилось оно совсем недавно, как артефакт на фотографиях в семейном альбоме. Откуда? Ведь ничего же не было, сто раз смотрели…

    Миловидное это исключение вызывало в нем какие-то совершенно неожиданные ассоциации.

    Он как будто бы приземлился. И посадка оказалось мягкой и приятной. А приземлившись, обнаружил, что на земле живут люди. Не расплывающиеся книжные образы, которые населяли его мир чуть ли не с шести лет, а незыблемые и автономные личности, не менее интересные, чем книги.

    Мысль эта поначалу казалась ему кощунственной. Ведь книги в системе его ценностей всегда лидировали. Когда он думал о том, что бы взял с собой на необитаемый остров, то однозначно выбирал книги — с ними не поссоришься, их можно понять, если еще раз внимательно перечитаешь. В экстремальных условиях может оказаться, что окружающие тебя люди очень мало знают. Одна энциклопедия в такой ситуации может быть полезней трех друзей, собравшихся вместе. Но выбор в пользу книг делал он чисто теоретически, потому что книги он знал и любил, а вот трех друзей собрать вместе, увы, было не в его силах…

    Сейчас ему казалось, что всю свою жизнь он смотрел на своих одноклассников и учителей, не наводя резкость.

    Женька давно заметил, что, когда сильно задумаешься, то глаза перестают видеть. В детстве у него было подозрение, что они просто сходятся у переносицы и поэтому перед тобой полный расфокус. Экспериментировать с расфокусом он любил в туалете их перенаселенной коммунальной квартиры. То ли задумывался он там особенно крепко, то ли стена напротив была покрашена слишком медитативным зеленым цветом. Но лабораторию для этих экспериментов вскоре пришлось искать другую. Очень уж соседи нервничали, что он там так долго сидит.

    Но понял он, что смотрит на жизнь, не наводя резкость, только в тот день, когда в его поле зрения вплыло размытое пятно, которое что-то так искренне у него просило, что волей неволей пришлось подкрутить окуляр.

    Пятно это оказалось Альбиной Вихоревой, которую он увидел будто бы впервые. Изображение было цветным и вполне контрастным.

    А главное, отпечатывалось на дне глаз, как солнце, когда бесстрашно смотришь на него в ясный полдень. И потом, куда ни переведешь взгляд, всюду видишь его фантом…

    Без двадцати девять. За стенкой зашевелились соседи. Что-то глухо ударило, как будто матрас ухнули на кровать. Женька страдальчески свел брови и посмотрел в стену так, как будто бы соседи могли его видеть. «Только не это!» — мысленно попросил он. Но «это», судя по всему, взглядом сквозь стену было уже не остановить.

    «А так норррмально? А так норрмально?» — с нарастающей угрозой методично повторял незнакомый мужской голос. Именно на «этот» случай в столе у Евгения, в глубине самого дальнего ящика, были припасены сигареты «Друг» в красной пачке. Выбор он осуществил чисто интуитивно — морда овчарки была ему симпатична и символизировала друга, которого у Женьки пока что не имелось.

    «Началось…» — подумал он, закурил и, кинув обгоревшую спичку в пустой, коробок, машинально заметил время. Терпеть придется не меньше получаса. В это время он не мог даже читать, не говоря уже об уроках. Законное время для перекура.

    Он курил прямо за столом, хладнокровно глядя перед собой на качающийся в разнобой с соседями фонарь. Он старался собственной волей погасить пожар в пылающих ушах и не допустить его распространения на остальные части тела. Он учился владеть своими эмоциями и пытался извлечь пользу из обстоятельств, которые был не в силах изменить. Об этом он читал у Конфуция.

    Но читать — это одно. А практиковать — совсем другое. Не было рядом с ним сэнсэя, который бы объяснил ему, что делает он совершенно недопустимые вещи. Да, он действительно научился сохранять внешнее спокойствие во многих обстоятельствах и даже иногда был похож на равнодушный мировой океан. Но в душе у него все клокотало, как в недрах Земли под этим самым океаном. А такие перепады температур чреваты вулканическими процессами.

    Хорошо, что мамы не было дома. Обычно, почуяв за стенкой недоброе, она тут же суетливо включала на полную катушку радио и одновременно начинала громко рассказывать Женьке о том, какую интересную вещь сегодня узнала от Милиты, у которой муж плавает. Плавающий муж тут же представлялся Женьке чем-то таким, что никогда не тонет. Поэтому одно упоминание о нем сразу отбивало аппетит. Странное дело, в маминых рассказах о сослуживицах всегда фигурировали такие имена, как будто бы у всех у них была одна общая экзальтированная мамаша — Милиты, Марианны, Норы, Руфины и Эсфири жили в этом мире бок о бок друг с другом. И произрастали все эти нежные цветки в пыльной оранжерее под названием Публичная библиотека.

    Если бы мама была дома, она давно бы уже позвала его за стол. Когда же он оставался один, он абсолютно забывал о том, что можно питаться чем-то еще, кроме книг.

    — Вот поэтому-то ты такой худющий! Ужас просто какой-то… Ничего не жрешь без меня. А если я возьму, да помру — ты что, вслед за мной помрешь с голоду? — сокрушалась мама.

    Таких откровенных спекуляций Женька не любил. То, что предпенсионная Флора Алексеевна может «помереть», шуткой не являлось. Потому что была она сердечницей, с ярко выраженным концлагерным обаянием — бледностью, дистрофичной худобой и маленькой головкой, подстриженной ежиком. Стрижка была настолько короткой, что Флоре Алексеевне ошибочно приписывали диссидентские настроения. Тем более, что на узеньком лице ее подозрительно сверкали живые мышиные глазки. Но дело было всего на всего в том, что такие жиденькие волоски отпускать длинными было просто неприлично. А вкус у Флоры Алексеевны был — интеллигентский, узнаваемый вкус филологов, экскурсоводов и библиотекарей: черный трикотажный свитерок из галантереи, творчески домысленный ажурным жилетиком и плетеным кулоном-макраме на минусовой груди. А на худых длинных пальцах с «философскими» суставами она носила серебряные кольца. И одно замысловатое, с черным гранатом. Женька с детства помнил это странное слово — «кабошон», как будто у кольца было собственное вздорное имя.

    Периодически Флоре Алексеевне не хватало воздуха, она задыхалась, открывала повсюду форточки и непременно простужалась. Когда Флора Алексеевна вслух прогнозировала свою смерть, она и не подозревала, какие бури эмоций вызывает в своем сыне. Сначала он как будто падал с большой высоты. И в носу щипало. Маму было ужасно жаль. Но потом, через секунду, сердце заходилось от непозволительного восторга, который он тут же с ужасом гасил, категорически запрещая себе задумываться о его причинах. Правда, иногда все-таки удавалось осознать, что к чему. Когда он на секунду представлял, что остался один, на него тут же веяло морским воздухом. И от этого кружилась голова. Он был свободен от ответственности. Он мог хоть завтра отправиться куда глаза глядят и не смотреть назад — как там мама и нравится ли ей то, что он делает.

    Вообще-то, то, что он делает, маме нравилось. Она была им довольна. Хороший мальчик, с широчайшим кругозором, начитанный.

    Только чересчур уж скрытный и замкнутый.

    Правда, беспокоить ее это стало лишь недавно.

    С его замкнутостью ей было даже спокойнее.

    Принадлежал он целиком только ей. Дурные компании его не привлекали. Что еще надо одинокой матери? Но сейчас, когда подходил к концу выпускной класс, ему надо было как-то планировать свою дальнейшую жизнь. Она мечтала, чтобы он поступил на русское отделение филфака. С его-то начитанностью!

    Но мальчик оказался невероятно упрям. Он говорил ей какие-то несусветные глупости! Несусветные! Он собирался идти в армию! А до армии никуда поступать не желал. А чего желал, так об этом и говорить смешно… Было у него несколько вариантов — либо отработать годик грузчиком. Это ее-то худосочному Женечке! Либо устроиться матросом на судно и отправиться в дальние моря. Ну, не матросом, так тем же грузчиком или младшим подметайлом. И что он себе такое удумал?

    По поводу Женькиного пристрастия к книгам мама всплескивала руками чисто формально, потому что сама сделала его зависимым от пищи для ума. Всю жизнь она проработала библиотекарем. И вместо обеденного перерыва закрывалась в подвале с каким-нибудь редким изданием. И маленького голубоглазого Женьку притаскивала с собой на работу, и он рос среди книжной пыли. Оставить его было не с кем. Бабушка умерла, когда ему было два года, и он ее помнил смутно. Откуда он вообще взялся у Флоры, не знал никто. Некоторые доброжелатели утверждали, что не знает этого и сама Флора…

    Если бы мама была дома, она, конечно, поинтересовалась бы тем, сделал ли он уроки. Хоть он и не любил, когда она его об этом спрашивала.

    В последние несколько лет он все время старался оградить свою жизнь от чужого вмешательства невидимыми барьерами. И достиг в этом деле ощутимых успехов. А на ком еще тренироваться быть независимым, как не на единственном близком человеке, который всегда под рукой?

    Но она, наверно, все равно подошла бы и заглянула к нему через плечо, чтобы ненавязчиво узнать, над чем сейчас чахнет ее сынок. Чтобы быть ему ближе. Потому что она прекрасно чувствовала, что с каждым днем теряет над ним контроль, что он, не останавливаясь ни на минуту, шагает и шагает вперед, и что ей уже его никогда не догнать. А казаться ему безмозглой курицей ей ужасно не хотелось. Хотелось быть мудрой матерью «не мальчика, но мужа», способной дать ценный совет. И, что греха таить, очень хотелось всегда быть для него важнее, чем любая другая женщина. И хоть никакой другой женщины она пока не наблюдала, но что-то чувствовала, а потому заранее его ревновала. И мысленно, вся в белом, с королевским превосходством хохотала той, другой женщине, в лицо.

    Потенциальная свекровь в ней давно налилась восковой спелостью.

    Но мама сегодня работала до десяти, до самого закрытия читальных залов Публички.

    А значит, домой, на Ковенский переулок, придет не раньше половины одиннадцатого. Он любил эти вечера, когда ему никто не мешал. Вот только сегодня он немного переборщил со своей внутренней свободой.

    Как же так… Ведь обещал себе только пролистать пожелтевшую от времени книгу с твердыми знаками по сотне на страницу. Только пролистать, чтобы потом накинуться с яростью на уроки и поставить в дневнике маленькие плюсики напротив каждого из предметов в завтрашнем расписании. Пусть плюсики обычно ставились им преждевременно, зато он хотя бы знал, о чем в учебнике идет речь. Позориться на уроках он не любил. Но и тщеславием не страдал. Поэтому учился весьма посредственно. Маскировался. Во всяком случае, сам считал, что причина его твердых трояков по всем предметам именно в маскировке. Что бисер перед свиньями метать? Тщеславием-то Женька, и вправду, не страдал, а вот гордыню грехом не считал исключительно по молодости лет.

    Он последний раз глубоко затянулся сигаретой и стал тыкать окурок, как нагадившего котенка, мордой в пепельницу. Это была четвертая сигарета, выкуренная им за полчаса. Голова кружилась. А слепое, но щедро озвученное соседями кино только что подошло к финалу.

    Женька встал на онемевшие то ли от сигарет, то ли от долгого сидения ноги. Потянулся и хрустнул длинным позвоночником. Открыл настежь форточку, в которую тут же ворвался холодный промозглый ветер, взял со стола пепельницу и вышел из комнаты. Коридор встретил его абсолютной темнотой и резким запахом тушеной капусты. Он наощупь добрался до выключателя, по дороге споткнувшись о высунувшую нос паркетину и чуть не рассыпав по полу все окурки. Интеллигентно чертыхнулся.

    И пошел большими шагами по освещенному тусклой лампочкой коридору к центральному помойному ведру. Локальный мусор они с мамой собирали в большую жестяную банку прямо в комнате. С каждой мелочью на кухню не бегали. Но вот окурки — это не мелочь, если учесть, какой неприятный разговор они могли спровоцировать. Их следовало уничтожить бесследно. О его пагубной привычке мама пока что не догадывалась. Привычкой, правда, это еще не стало. Но зато, как у собаки Павлова, сигарета напрочь связалась в его сознании с переживаниями чувственного порядка.

    Коридор на кухню был длинный, чтобы по дороге туда было время подумать, а действительно ли ты так уж хотел есть. И очень часто на этот вопрос Женька сам себе отвечал отрицательно, стоило только представить, что надо доползти до плиты. А о том, что хотелось попить чайку, как-то забывалось.

    Вел коридор на кухню гигантской буквой Г.

    Женька саркастически усмехнулся. На такую кухню только такой буквой и ходить.

    Шесть плит стояли вдоль стены до самого окна. У одной из них, самой маленькой, всего на две конфорки, возилась со своей капустой объемная Анна Васильевна. Всегда в платочке и всегда в тускло-розовом халате с лиловыми застиранными цветами. Расцветку Анны Васильевны Женька знал с детства. Она никогда не менялась.

    Он решил сделать вид, что не замечает ее.

    Здоровались уже сегодня. Если поздороваться опять, ее тут же закоротит. А уходить, когда кто-то с ним разговаривает. Женя еще не умел.

    Хотя считал, что пора научиться. Мужчина, которым он собирался стать в ближайшем будущем, должен был уметь ставить в разговоре точку по собственному усмотрению: честь имею!

    Анна Васильевна громко и протяжно вздохнула. Забросила невод:

    — Такие наши дела, милый мой…

    Женя скрылся за дверью на черный ход. Здесь между дверями стояло ведро. Разделавшись с уликами, он на секунду подошел к окну. Была у него такая привычка…

    — А ты все учишься, учишься. Молодец-то какой… А вот у меня Борька тоже такой был.

    Горя с ним не знала. Я, бывало, подойду к нему и говорю: «Старайся, старайся». И по головке поглажу. А он мне: «Ад, мамулечка». Вот так и говорил. «Да, мамулечка».

    Анна Васильевна смотрела на сковородку. Говорила вполголоса. Как будто репетировала роль.

    Все повторяла с едва заметным различием в интонациях. Пробовала то так, то эдак. Про то, что сын ее Борька был хорошим мальчиком.

    Только как-то верилось с трудом. Когда Борька приходил к ней, всех с кухни сдувало, такой матерой уголовщиной веяло от него за три версты. Он улыбался щербатым ртом, но улыбка говорила лишь о том, что нервы у него не в порядке и вся система может дать сбой в одну секунду. Улыбка сменялась какой-то истерией, рыданиями и битьем себя в грудь. Не так давно он вернулся после пятилетнего срока. К счастью, постоянно в квартире он не жил. Была у него какая-то женщина.

    Когда же его посадили, Анна Васильевна как будто немного сдвинулась. Все время рассказывала соседям, каким Боренька был ласковым и как хорошо учился. Но что-то никто такого припомнить не мог. И Женька сделал над собой усилие и, решив компенсировать неучастие в беседе, вздохнул. Это был первый шаг к будущему решительному мужчине.

    Кухня была длинная и темная. Окно выходило во двор и весьма неудачно — прямо на противоположную стену из красного кирпича. Но во всей громадной коммуналке место у окна на кухне было Женькиным самым любимым. Когда он был маленьким, он ужасно не любил один оставаться в комнате, когда мама уходила на кухню готовить обед. Он чувствовал, что она уходит очень далеко. И боялся, что если он хоть на минутку повернется к двери спиной, в нее тут же кто-нибудь бесшумно войдет. А главное это будет не мама… И поэтому всегда играл рядом с ней на кухонном подоконнике. Тут было нестрашно, и покойная тетя Дина угощала его горячими оладьями и называла его «ягодкой». Он притаскивал с собой из комнаты зеленых пластмассовых солдатиков и самозабвенно озвучивал их бои. Пока однажды не загляделся на стену перед окном, которая загораживала собой мир. Все оказалось наоборот. Через эту стену он увидел то, что полностью восполнило недостаток перспективы.

    Ниже уровня их этажа в стене напротив имелось громадное готическое окно, верхнюю половину которого занимал цветной витраж. Через это окно он увидел глубину слабо освещенного зала и священника в черной мантии. Тот был в очках и в черной шапочке, из-под которой видны были аккуратно подстриженные седые виски. Переминаясь с ноги на ногу перед кафедрой, он читал вслух раскрытую перед ним книгу и периодически поднимал правую руку, чтобы совершить ею в воздухе какое-то неуловимое движение.

    Кухня глядела прямо в боковое окно единственного в городе польского католического собора на Ковенском.

    Однажды, когда Женька был маленький, он никак не мог заснуть, потому что всю ночь в переулке громко переговаривались какие-то люди в ватниках, гремели лопаты, которыми они насыпали камни и асфальт, и шумели моторами катки. Ковенский переулок заасфальтировали всего за одну ночь перед официальным визитом Шарля де Голля, который, как истинный католик, в обязательном порядке наметил посещение костела. Тогда же, перед его приездом, возле входа поставили две клумбы с цветами, в которых, под скорбным взглядом Богоматери, стали отмечаться все прогуливающиеся по переулку собаки.

    Сто раз маленький белобрысый Женя ходил с мамой за ручку мимо печальной женской фигуры, стоящей в нише за узорной решеткой.

    И места этого всегда побаивался. Мама спокойно шла вперед, тянула его за руку, а он боялся повернуться к этой статуе спиной. Ему казалось, что если он не выполнит свой ритуал, с мамой и с ним что-то случится.

    И уже потом, когда он стал ходить в школу сам, он всегда проходил мимо входа в костел, как солдат, равняясь на главнокомандующего, и сворачивал себе шею. Внутрь заходить он не решался. Просто не был уверен, что ему туда можно. С красным-то галстуком… Когда же галстук сменился комсомольским значком, он уже был достаточно взрослым и любопытным, чтобы переступить четыре ступеньки, ведущие в параллельный мир.

    Вот и сейчас он по привычке подошел к окну, приблизил лицо к самому стеклу и глянул вниз.

    В костеле едва виден был свет. Вечерняя служба уже закончилась. Но свет горел. И этот свет наполнил Женьку каким-то умиротворением.

    После прочтения трудов Бердяева он находил глубокое философское значение в том, что темный и длинный коридор каждый раз приводил его к окну, за которым горел свет. Может, это и был свет в конце тоннеля?


    * * *

    Глава 2

    ВЫБОРГСКАЯ СТОРОНА

    Заведующий отделением кардиологии Военно-медицинской Академии полковник Марлен Андреевич Вихорев с утра опять поссорился с женой. Он унизительно любил ее двадцать лет.

    А она его за это презирала. Она все искала в нем ту силу, которую когда-то разглядела, поступив к нему на отделение лаборанткой. Он казался ей живым гением, генералом, заражающим всех предчувствием скорого прорыва во вверенном ему участке медицины. Когда он однажды думал о вечном, глядя в пустоту, Ванда в него и влюбилась. Когда ему было некогда, Ванда желала получить его в свое безраздельное пользование. Когда он посвящал свое время ей — Ванда начинала раздражаться. Если он провожал ее с работы, то всегда спрашивал, куда она хочет пойти. А она мечтала, чтобы он не спрашивал, а вел туда, куда надо. Он мог накричать на нее на службе и даже не подозревал, что в эти мгновения она прощала ему все промахи в их мучительном романе. Когда же он брел за ней после этого, как побитая собака, она не могла найти в себе силы хотя бы улыбнуться. Ей казалось, что он ее обманул.

    И все-таки она вышла за него замуж, потому что видела в нем влекущую ауру тирана. В других она этого не находила. Беда была лишь в том, что от ее прикосновения деспот лопался, как мыльный пузырь. И Ванда мстила ему за это всю жизнь. А он, не ведая причин, все время наступал на одни и те же грабли. Обращался с ней мягко и подобострастно. Она старательно выводила его из себя. И когда, наконец, ей это удавалось, он обрушивался на нее, как ниагарский водопад, с ужасом понимая, что теперь развод неминуем. Но все заканчивалось как раз наоборот — идиллическим затишьем.

    Странность заключалась в том, что научный склад ума так и не позволил Марлену Андреевичу сделать логические умозаключения о природе их вечного конфликта.

    И на этот раз он опять не понимал, как это у них получилось. Когда дочь Альбина ушла в школу, он еще только собирался на службу. Он точно помнил, как, глядя в ванной в глаза своему недобритому отражению, он повторял: «Спокойно, терпение, мой друг». Кряжистый, как медведь, Марлен Андреевич каждое утро давал себе подобное обещание. И все опять понеслось в тартарары. Сначала слишком долгие паузы в разговоре, потом слишком громко опустилась чашка на блюдце, потом она слишком резко встала, и грохнула упавшая табуретка.

    «Раунд», — подытожил Марлен Андреевич. «Развестись?» — мрачно подумал он. Хотел закурить, не глядя пошарил ладонью по подоконнику, но вспомнил, что вроде как бросил. А еще, что разведенные живут на десять лет меньше, чем женатые. Взглянул на часы и начал собираться на отделение.

    Когда он уже был в прихожей и, сидя на стуле, резкими гневными движениями шнуровал ботинки, из комнаты медленно вышла Ванда. Она молча стояла рядом и «провожала» его.

    Ей на работу нужно было на полчаса позже.

    Когда он, не поднимая на нее глаз, с желчным выражением на лице путался в петлях своего тяжелого зимнего пальто, она вдруг взяла его за пальцы, развела руки и припала к мягкому пыжиковому воротнику. Он стоял и боялся шевельнуться. Он всегда ждал ее ласки, как школьник ждет наступления каникул. Казалось, после этого будет что-то невероятное. Может, у школьников оно и наступало. А вот Марлен Андреевич, или Map, как его называла жена, раз за разом испытывал жестокое разочарование. Поэтому сейчас он боялся пошевелиться и спугнуть зыбкую супружескую гармонию. Он научился извлекать свою гомеопатическую дозу семейного счастья из ничего. Ему приходилось собирать его по одной бусинке и терпеливо нанизывать на четки своих глубоко личных воспоминаний.

    — Map, не уходи. Поедем вместе. Я сейчас.

    Ванда, изящная, с блестящими черными волосами, убранными в валик, торопливо надела перед зеркалом синюю вязаную шапочку, обмотала шею длинным, синим же шарфом и, по очереди грациозно ставя ноги на тумбочку, натянула новенькие сапоги-чулки. Map уже держал наготове пальто. Она обернулась и одарила его виноватым взглядом накрашенных махровой тушью карих глаз. Получать удовольствие одновременно у них получалось только в течение пятнадцати минут после ссоры. В остальное время их представления о счастье не пересекались.

    — Мама, мы ушли! — громко прокричала она куда-то в глубину квартиры.

    У парадного стояла светло-серая «Волга» с серебряным оленем на капоте. Марлен Андреевич открыл дверцу перед супругой. А сам сел за руль.

    Через пару минут после того, как хлопнула входная дверь, в прихожей появилась аккуратная подтянутая седовласая дама. Она легко нагнулась, собрала разбросанные по прихожей тапки и пробормотала:

    — Черти, ничего на место положить не могут. Взглянула на часы и стала собираться.


    * * *

    Трамвай тащился медленно. Только голубые загробные фонари проплывали за мутными окнами. Двери с грохотом открывались и закрывались. А когда на светофорах трамвай останавливался, противно гудело электричество. Альбина сидела у окна, прислонившись головой к стеклу.

    Белая шапочка была надвинута до самых бровей.

    А шарф закрывал лицо почти до носа. Она смотрела в окно, а большие карие глаза сверкали от наводнивших их слез. Ехать ей нужно было долго. С Елагина острова почти до Суворовского.

    Но хотелось больше никогда по этому маршруту не ездить. А фигурное катание бросить…

    Сейчас ее пробирал мороз, хотя всего полчаса назад щеки еще горели огнем. Но стоило Альбине остановиться, как февральский ветер пробирался под два толстых свитера и холодил взмокшую спину. Уже давно стемнело, и они тренировались в свете четырех прожекторов, ярко освещавших каток с разных сторон. Было в середине катка такое место, куда со всех сторон крест-накрест ложились одинаковые тени. Вот уже пятнадцатый раз прокатывая свою программу, именно в этом месте Альбина сосредоточенно взглядывала под ноги и делала перекидной прыжок. Получалось плохо. А честнее было бы сказать, не получалось вовсе. При приземлении конек каждый раз впивался в лед шипами и она, как корова на льду, спотыкалась. Пятнадцатый раз она внутренне собиралась, но опять ничего не могла с собой поделать. Она просто боялась приземляться так, чтобы после прыжка некоторое время ехать назад на опорной ноге.

    Еще перед Новым годом она это делала. А сейчас, после травмы, место это казалось ей просто заколдованным.

    — Ну, что за дела? Альбина! Соберись! — Галина Григорьевна в лохматой шапке тоже нервничала. — Лена! Геворская! Прыгни с Вихоревой в паре. Она потеряла движение…

    К Альбине подкатила Ленка. С нескрываемым превосходством на нее посмотрела, кружась вокруг небрежно расслабленной задней перебежкой.

    Потом раз, играючи, сделала перекидной, красиво приземлившись ласточкой.

    — Ну, давай, чего стоишь? Подстраивайся.

    Что я, так полчаса вокруг тебя крутить должна?

    Альбина тихо и с раздражением прошипела:

    «С-с-с-с-пади…» Поймала Ленкин ритм и синхронно с ней пошла на прыжок. Прыгнуть решила лучше Ленки. Чиркнула коньком и больно упала на колени.

    — Ну, елки-палки! — с чувством отметила падение Галина Григорьевна. — Что-то скользкий лед сегодня…

    Обидно было до слез, особенно когда она исподлобья смотрела на легко разъезжающую по катку Геворскую, которая оглянулась с гадкой улыбочкой и пожала плечами.

    Прыгать Альбина не любила. Поэтому всерьез подумывала о том, чтобы уйти в парное катание. Все-таки там есть за кого уцепиться.

    Единственная загвоздка заключалась в том, что прежде нужно было сдать все базовые элементы. И перекидной прыжок был в их числе.

    А еще одна сложность таилась в подборе пары.

    С мальчиками у них был дефицит. А те, которые имелись в наличии — Шкавранко и Май, категорически отбрыкивались от навязываемой им пары. Им-то как раз налегке было гораздо удобнее. Цепляющейся за них партнерши им сто лет не надо было. Поддержка — вещь обременительная. А Альбина — девушка увесистая.

    Она подъехала к бортику, где переминалась с ноги на ногу подмерзшая Галина.

    — А знаешь, почему не получается? — она с напором глядела Альбине в глаза. — Потому что ты растолстела, пока дома с ногой сидела. Тебе просто в воздухе свой вес не развернуть как надо. Ты посмотри, какие ножищи нагуляла.

    Чтобы через неделю этого не было, Альбина.

    Худей как хочешь.

    Она говорила громко и базарно. Альбина уже давно заметила, что у тренеров существует какой-то общий тембр голоса — крикливый и беспардонный. И она невольно покосилась на тех, кто тренировался здесь же. Очень не хотелось, чтобы слова эти кто-нибудь слышал. Так не хотелось! Особенно Геворская… А она как раз проезжала близко и пялилась в их сторону.

    Альбина ехала с тренировки домой и серьезно хотела все бросить. Ноги у нее, и вправду, были полноваты. Но у фигуристок это сплошь и рядом. От больших нагрузок наращиваются мышцы. Геворская худая, как палка, и на ней ничего не нарастает. А Альбина — настоящая девушка.

    И талия есть, и бедра. Но лишнего жира у нее как раз нет. Ущипнуть не за что. И она уже в десятый раз яростно убеждала себя в этом неоспоримом факте. А сложением она в отца. Просто кость широкая. А сверху, так и вовсе ничего лишнего. Под ключицами даже видны ребра.

    В раздевалке, когда все уже ушли, ее попыталась подбодрить подружка Катя.

    — Алька, да не носи ты просто эту юбку на тренировку. Приходи в рейтузах. Юбка эта тебя полнит. И не обращай ни на кого внимания.

    Но настроение от этого еще больше испортилось. Как же быть, если фигуристку полнит мини-юбочка? Как, скажите пожалуйста, тогда выступать на соревнованиях? И она придирчиво посмотрела на Катины ляжки.

    — У тебя, Катюха, тоже, между прочим, о-го-го. Так, — сказала она уязвленно, — между нами девочками.

    — Спорт такой, — ничуть не расстроилась Катюха. — А у пловчих, например, плечи. И я бы с ними ни за что не поменялась. Так и знайте! И она показала всем своим воображаемым оппонентам язык.

    — Да как я похудею-то ей за одну неделю? Альбина продолжала негодовать.

    — Лук репчатый берешь, — Катя засунула в рот карамельку и речь ее стала не совсем членораздельной, — режешь, и ложку меда кладешь.

    Все в банку, и на ночь за окошко. А утром натощак ешь по столовой ложке перед завтраком. Ну, и перед обедом, и ужином. Гадость такая, что потом вообще ничего не хочется, только умереть. Зато помогает. — И добавила после паузы:

    — Говорят.

    — Вввя, — сморщилась Альбина. — Лук с медом? Вввяя…


    * * *

    Теперь она ехала домой и думала о том, что и без фигурного катания прекрасно обойдется.

    Пора завязывать. Скоро в школе выпускные экзамены. Потом готовиться в институт. Мастером спорта ей, наверно, уже не бывать. Да и зачем это нужно? Уже давно ей стало понятно, что никакого большого спортивного будущего у нее нет, хоть и занималась она с пяти лет.

    Среди тех, с кем она делала на льду свои первые шаги, уже есть члены сборной юниоров. Тех, кто подавал надежды, давно забрали в большой спорт. Давно. Десять лет назад. А она каталась для себя. Зато чувствовала себя настоящей королевой на катке в Таврическом саду. На разряды сдавала. Может похвастаться своим первым юношеским. Хотелось бы взрослый. Но так…

    Для потомков. И без этого ведь комсомолка, спортсменка, отличница. И, конечно, красавица. «Хотела бы я встретиться с Геворской в какой-нибудь компании. Вот мы бы и посмотрели, кто чего стоит».

    От этой мысли Альбине стало веселей. Она уже мечтала о том, как придет домой и накинется на макароны по-флотски, которые так здорово готовила ее бабушка Лизавета Степанна.

    Или Эльжбета Стефановна, как предпочитала называть ее Альбина, которой очень нравилось то, что в ней течет польская кровь.

    Как ей казалось, польские пани отличались от русских женщин в выгодную сторону. «Ище польска не сгинела», — повторяла она за сухощавой, аристократически стройной бабушкой.

    А полька, по ее смутным представлениям, обязательно должна была быть гордячкой и воображалой. И Альбина эти черты в себе культивировала, как доказательство своей очаровательной национальной принадлежности.

    Мечтая о макаронах, мед с луком решила не готовить. Зачем портить себе аппетит?

    Спускаясь с подножки трамвая, она почувствовала, что колено, которым она столько раз ударялась сегодня об лед, больно сгибать. И еще раз утвердилась в мысли, что все, пора бросать, сколько свободного времени тогда у нее появится! А ведь в младших классах она еще умудрялась учиться в музыкальной школе. Но в четвертом, с помощью вполне профессиональной истерики, убедила родителей ее оттуда забрать.

    И больше к пианино она не подходила ни разу.

    А крышку его использовала как журнальный столик.

    Времени ей никогда не хватало. Вернее, хватало, но только на уроки и спорт. А вот на то, чтобы ничего не делать, — не хватало. А ей иногда так хотелось просто поваляться на тахте, а потом эдак часик повертеться перед зеркалом. Посмотреть на себя со спины, приспособив маленькое зеркальце. Или просто повыпендриваться с прической и собственным выражением лица. Лица, которому Альбина активно симпатизировала.

    Она не видела у себя недостатков. И любовалась собой, поворачиваясь то так, то эдак. Темные, чуть вьющиеся волосы, из которых она делала два низких хвоста прямо под ушами.

    Светлая кожа, большие карие глаза в густых ресницах, от природы будто бы подведенные. Такие же, как она считала без ложной скромности, она видела в бабушкином альбоме со старинными фотографиями звезд немого кино. Пикантный вздернутый носик, темные брови, каждая волосинка которых блестела, как мех норки, и маленький рот сердечком. Просто Вера Холодная. Моя руки в ванной, она всегда себе улыбалась и научилась наполнять улыбку подтекстом. Правда, она точно не знала, каким. Но это даже хорошо. Если ты сама не знаешь, как раскрывается твоя тайна, то другие ее точно не разгадают.

    Если бы ей нужно было сравнить себя с цветком, она не задумываясь выбрала бы пион. Она и вправду больше была похожа на бордовый пион, а вовсе не на розу, как ей пытался позавчера дать понять студент Миша, когда их компания собралась у Маркова.

    Впрочем, это как посмотреть. Потому что ее враг Акентьев как-то выразился в том смысле, что взгляд у нее коровий. И она ему этого так и не простила.

    В комнате у Альбины зеркала не было. Мама не разрешала. Но Альбина не расстраивалась.

    Она прекрасно обходилась рассматриванием своего отражения в черной полировке мертвого пианино.

    Альбина шла по темной улице, отворачивая лицо от порывов холодного ветра. За углом, в Калужском переулке, ремонтировали дом. Он был обнесен деревянным забором. Мостовую разобрали, чтобы добраться до каких-то там труб.

    Машины здесь уже полгода не ездили. Альбина не стала сворачивать за угол, пошла мимо в обход.

    Сейчас, когда прошло уже несколько месяцев, ей все еще неприятно было вспоминать о той истории, которая произошла с ней осенью.

    Стоило только представить, что кто-то идет за ней в темноте, как тогда, и тут же начинало подрагивать место прикрепления рудиментарного хвоста, а сквозняк вдоль позвоночника будто бы подымал дыбом шерсть. Это странное ощущение казалось ей почти реальным. Так, наверно, чувствует себя взвинченная кошка. Она сочла это осложнением после пережитого стресса.

    Оглянувшись по сторонам, Альбина зашла в подъезд и первым делом подошла к почтовому ящику. Этот невзрачный деревянный ящик в настоящее время заключал в себе один из главных интересов в ее жизни.

    Только одно из трех круглых окошечек на ящике было черным. И Альбину охватило радостное предвкушение триумфа, которое регулярно испытывает рыбак, у которого клюет, и девушка, у которой в руках адресованное ей, но еще не открытое, письмо. Пальчики у Альбины были тонкие, и для нее не составило труда без всякого ключа вытолкнуть письмецо наружу.

    На конверте не было обратного адреса. На нем вообще не было никакого адреса. Зато размашистым почерком, с чуть смазавшимися над высоким хвостиком буквы "б" чернилами, было написано «Альбине».

    Значит, он опять принес и опустил его в ящик сам.

    Она победно улыбнулась. Даже, можно сказать, просияла. Но позволила себе это только потому, что никто ее в этот момент не видел.

    Сначала она хотела прочитать письмо дома.

    И даже начала подниматься по лестнице, что ей давалось нелегко. Ноги после тренировки не хотели нагрузки. Может быть, поэтому, а может быть, потому, что любопытство в конце концов одержало победу над высокомерием, она остановилась и в свете тусклой лестничной лампы вскрыла конверт и пробежала глазами то, что было написано, без всяких приветствий, посередине листка из школьной тетрадки в клеточку.

    И единственное, что поняла — что никаких слов, однокоренных со словом «любовь», тут нет. С его письмами она делала так всегда. Но даже себе в этом не признавалась. Она всегда сначала шарила по письму глазами, как слепой руками, в поисках выпуклого слова «любовь». И только потом, с облегчением вздохнув, читала по-настоящему.

    И она прочитала.

    "Среди серой толпы,

    что плывет неизвестно куда,

    вдруг проглянет улыбка Альбины,

    сердца озаряя.

    И она для меня,

    как открытая мною звезда,

    бесконечно далекая

    и бесконечно живая".

    Ничего не видящими глазами посмотрела вниз, в лестничный пролет. Ей казалось, что она только что узнала что-то такое важное, такое…

    Что-то, к чему она неосознанно все это время стремилась. Она прочла еще раз, медленнее, осмысливая каждое слово. И ей очень хотелось верить, что каждое из них было выбрано неслучайно и потому единственно правильно выражало то, что хотели ей сказать.

    «Это мне, — подумала она, пытаясь отстранение увидеть этот момент своей жизни и запомнить, как фотографию. — Это мне. Я — звезда среди серой толпы. Я всегда это чувствовала, и вот я узнала, как это можно сказать словами».

    И она прочла еще раз. Третий.

    Потом спрятала письмо в карман и взлетела на последний этаж, даже не заметив усталости.

    И уже открывая дверь, подумала, что, наверное, от человека, который написал ей такое, большего ждать неразумно. Это и есть апогей. За которым последует неминуемый спад. Ей было немного жаль.

    Но такова жизнь.

    Ей казалось, что сегодня она получила, наконец, ту жемчужину, которая была сокрыта в их отношениях. Ведь отношения между людьми возникают ради чего-то важного. А когда это важное происходит, разве есть смысл эти отношения сохранять на память? Ведь не сохраняют створки ракушки в память о найденной в них жемчужине.

    В квартире было тихо. Только из комнаты Эльжбеты Стефановны сквозь матовые клеточки застекленной двери проникал в прихожую свет. Она надела тапочки и пошла здороваться с бабушкой.

    — А где мама? — спросила она, поцеловав надменную Эльжбету в пахнущую розовым маслом щечку.

    — Пошла к Рае примерять сапоги, — явно не одобряя этого, произнесла бабушка, не отвлекаясь от разложенного перед ней пасьянса.

    — А что, папа еще не пришел?

    — Марлен Андреич не считает нужным докладывать мне о времени своего возвращения домой, — отрезала бабушка, сосредоточенно перекладывая карты.

    — Бабуля! — позвала Альбина и помахала перед бабушкиным лицом рукой. — Ау, я здесь!

    — Биня, не мешай! — бабушка недовольно отстранилась. — ужин вполне можешь разогреть сама.

    Но потом она все-таки посмотрела на Альбину.

    — А что это ты так сияешь, девочка моя? Прыгнула двойной аксель?

    Альбина покачала головой и вынула из-за спины сложенный вчетверо листок.

    — Да что там аксель… Я тебе сейчас такое покажу! — и она загадочно улыбнулась, закинув голову назад. Бабушка вынула из бархатного футляра очки и, держа листок на вытянутой руке и чуть откинувшись назад, пробежала его глазами. Потом строго посмотрела на Альбину.

    — Если хочешь вертеть мужчинами, Биня, — твердо сказала ей бабушка, — никогда не влюбляйся!

    — Ну тебе что, не понравилось? — Альбина присела на подлокотник кресла, обняла бабушку за шею и прижалась к ней головой.

    — Во всем это мне не нравишься только ты!

    Не будь наивной дурочкой. Ты что, в это веришь? — она тряхнула письмом. — Не верь! Это уже прошло. Он написал это вчера.

    — Ну и что, что вчера? — Альбина возмущенно отстранилась.

    — Это просто свет далекой звезды. Он думал так вчера. А что он думает сегодня, никому знать не дано. Это типичное девичье заблуждение. Хлопать глазами и мямлить: «Ты же говорил! Разве ты не помнишь?» Я не хочу, чтобы ты выросла такой же. Прочитай и забудь. Относись к этому, как к шахматной партии. — Бабушка обернулась и, властно потрепав Альбину по щеке, сказала весело и игриво, как говорят маленькому ребенку:

    — А для этого почаще играй со мной в шахматы, доця! А не в бирюльки!

    — Да я уже давно не играю ни в какие бирюльки, бабуля! А в шахматы — скучно. Ну зачем мне учиться ставить мат королю, если клеток в жизни все равно не видно? Ну скажи мне, какой толк от твоих фигурок? Что, я подойду к какой-нибудь противной девице и объявлю ей «Гарде королеве!» или поставлю кому-нибудь шах?

    — Ну, мат ты еще повстречаешь без всяких шахмат. А вот шах королю я тебя, пожалуй, делать научу… — снисходительно пообещала Эльжбета Стефановна, опять погружаясь в пасьянс."

    — Все только обещаешь… А у меня, между прочим, партия в самом разгаре, — сказала Альбина значительно, выходя из бабушкиной комнаты и на секунду задержавшись в обнимку с дверью.

    — Надеюсь, рокировку ты уже провела, — утвердительно произнесла бабушка и требовательно посмотрела на Альбину, застыв с картой в руке.

    — Бабуля, дорогая! Я была пешкой. А сегодня я чувствую себя королевой. Вот это я тебе могу точно сказать. — И небрежно добавила уже удаляясь:

    — Маме не рассказывай.


    * * *

    Глава 3

    АНГЛИЙСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ

    Закрывая за Альбиной дверь, бабушка каждый день кричала ей вслед до тех пор, пока она не скрывалась из виду:

    — Биня, детка! По Калужскому не ходи! Обойди по Тверской! Слышишь!?

    — Ага!.. — кричала она в ответ, выглядывая двумя этажами ниже.

    И все равно шла по Калужскому, а потом еще и через проходной двор. Так было ближе.

    Но однажды она поняла, что так ближе ко всему. И к несчастью тоже.

    Осенью, пока льда еще не было, они занимались в зале общей физической подготовкой. А в конце тренировки делали упражнения в коньках, надев на них зеленые пластмассовые чехлы.

    Залов было несколько, поэтому занимались сразу после школы. Осенью она приезжала домой гораздо раньше. А вот когда тренировки перенеслись на лед, сразу возникла очередь. Малыши занимались пораньше. Потом школьники.

    А самые старшие, то есть Альбинина группа, выходили на лед только в семь.

    Это было в ноябре, когда каток только залили, и она стала возвращаться после тренировок к девяти вечера. Обычно в это время давки в трамвае уже не было. И это был плюс поздних возвращений.

    В тот день в парке было какое-то гуляние.

    Детей с родителями набилось в трамвай до упора. Сесть Альбине не удалось. Она с раздражением смотрела на противных детишек и их суетливых мамаш. Ноги после тренировки гудели.

    Сесть хотелось ужасно. Она даже подумала, что можно было бы акцентированно похромать в первую дверь и с чистым сердцем бухнуться на места для инвалидов. Но придумала она это поздновато. Сейчас, в толпе, хромай не хромай уже никто не оценит.

    Потом, когда они проезжали по городу, народу набралось еще больше. Она стояла на одной ноге, с трудом выдергивая из толпы свои тяжелый мешок с коньками.

    Но когда народ стал постепенно убывать, она вдруг поняла, что так почему-то и стоит прижатая к стеклу чьим-то тяжелым телом. Она попробовала передвинуться. Но самые неприятные подозрения подтвердились. Некто, стесняющий ее сзади, как в дурном сне передвинулся вместе с ней.

    Язык онемел. Она испугалась. Кричать «Помогите!» было стыдно. Ее спросят, что случилось. А ответить ничего вразумительного она не сумеет. Она еще никогда не видела, чтобы в толпе кто-то кричал: «Помогите! Ко мне прижались!» Это просто нелепо. Сказать — «Отойдите от меня!»? А вдруг ей показалось? Это неудобно. Она решила дотерпеть до своей остановки.

    Ведь ждать оставалось совсем недолго.

    Прежде чем сделать решительную попытку к освобождению, она оглянулась и вложила в свой взгляд все накопленное за время дороги негодование. За ней стоял высокий и плотный мужчина в черной вязаной шапочке с узорами. Его блестящий крупный нос весь был усеян мелкими черными точками, как муравейник. Он стоял и смотрел перед собой, совершенно не замечая Альбининого взгляда.

    — Разрешите, гражданин! — сказала она громко и слегка оттолкнула его с трудом поддавшееся тело. Он отодвинулся на десять сантиметров и продолжал тупо смотреть перед собой, как будто ничего не видел.

    Альбина с колотящимся сердцем подошла к дверям и спустилась на одну ступеньку.

    И увидела, как тут же отразилась в стекле темная фигура. И рука в черной перчатке взялась за поручень прямо рядом с ее рукой. Под коленками противно вякнул страх. Теперь она подумала, что лучше было бы остаться в трамвае. Пусть себе выходит, только без нее.

    Но обратно повернуть было уже нельзя.

    И она решила успокоиться, взять свою спортивную волю в кулак и не дергаться раньше времени. Ну зачем ему за ней выходить? Может быть, это просто его остановка. Сейчас все и выяснится, подумала она.

    На остановке она выскочила из трамвая и быстро пошла вперед, удерживая себя, чтобы сразу не оглянуться и не припустить галопом. Почему-то, как назло, все люди разошлись в разные стороны и пристроиться рядышком к кому-нибудь внушающему доверие возможности не было. Прямо перед собой она видела собственную тень, ползущую под ногами. Она не выдержала и быстро обернулась назад, якобы для того, чтобы посмотреть, нет ли машин, и перейти улицу.

    Он шел за ней на некотором расстоянии. Он действительно шел за ней. И в ту секунду, когда осознание этого факта произошло, в кончики ее пальцев ударил адреналин.

    Идти ей предстояло еще целый квартал. Улица впереди была абсолютно пустынна. Только один прохожий бодро вышагивал далеко впереди. На противоположной стороне горели витрины дежурной булочной. И она решительно двинулась туда. Куда угодно, только чтобы рядом были люди.

    Грязная швабра разгоняла по белым мраморным плитам коричневую жижу. Она переступила через лужу и подошла к прилавку. Одинокая старушка негнущимися пальцами запихивала половинку хлеба в матерчатый мешок. Альбина, оказавшись среди других людей, обрела некоторую уверенность и резко оглянулась, готовая к выяснению ситуации прямо здесь. Но за ней никого не было. Она облегченно вздохнула, попыталась успокоиться и убедить себя в том, что все это ей просто почудилось.

    Она осторожно повернулась боком к окну.

    Посмотрела.

    Никого.

    Ну конечно, он прошел вперед. И ему не было до нее никакого дела.

    — Девочка, берешь что-нибудь? Мы закрываемся, — нетерпеливо спросила ее дородная продавщица в ватнике поверх бывшего когда-то белым халата.

    — Нет. Ничего, — сказала Альбина и поняла, что даже если сама не захочет отсюда выходить, ее попросят.

    Она вышла на улицу. Оглянулась по сторонам. Никого не увидела и быстро направилась в сторону своего дома. Как же это ужасно быть девушкой. Почему-то надо бояться. Обходить стороной пьяных, как учили папа с мамой с раннего детства. Не заходить в подъезд с незнакомыми мужчинами. А ей иногда очень даже хотелось зайти в подъезд с незнакомым мужчиной, галантным, ослепительно улыбающимся и протягивающим ей билетик в кино. Но родители толком ничего не объясняли. Почему надо бояться? Почему, выражаясь их языком, «девочек могут обидеть»? Она никогда с этим не сталкивалась. И вот сейчас, почуяв какой-то утробный ужас, она уже точно знала, что с такой темной фигурой в черных перчатках она не то, что в подъезде, но даже на площади не хотела бы оказаться на расстоянии меньше километра.

    Хорошо мальчишкам. Никому не нужны.

    Уже перед самым поворотом она по привычке, которую ей привила бабушка, оглянулась.

    И чуть не вскрикнула. Темная фигура следовала за ней. Их разделяло два дома.

    Увидев это, она успела зацепиться сознанием за то, что он явно торопится, оскальзываясь на обледеневшем тротуаре. И задохнулась от ужаса. Завернув за угол, она побежала со всех ног.

    И впервые поняла, что значит не чувствовать под собой ног. Ей было так легко бежать, как будто она катилась по льду. Она побежала мимо стройки, потом по двору. Оглядываться не было нужды, потому что когда она забежала во двор-колодец, то слишком хорошо услышала, как разносится по нему звук чужих торопливых шагов. Горящие спокойным оранжевым светом окна во дворе замелькали в ее глазах.

    Ей оставалось только выбежать из арки двора и мгновенно завернуть налево, в свой подъезд.

    А вот правильно это было или нет, она не знала. Было бы здорово где-нибудь спрятаться, а он чтобы пробежал мимо. Но прятаться было негде. Потому что он ее видел. Мусорные баки она заметила уже тогда, когда услышала его шаги на другом конце двора.

    Она ворвалась в подъезд, попытавшись добавить скорости. Но он сделал то же самое.

    На лестнице он ее почти нагнал. Она бежала наверх через две ступеньки. Он преследовал ее пролетом ниже.

    Все ощущения обострились, как будто звук включили на максимальную громкость. Ее оглушало грохочущее шарканье догоняющих ее ботинок и органный гул грубо задетых перил.

    На сон это было совсем не похоже. Как бы ни было страшно во сне, там чуешь только образ страха. Ведь во сне нет ни вкуса, ни боли, ни каменной упругости пола под ногами. В жизни же к этому образу прирастают шестьдесят килограммов животного страха со всей гаммой ощущений — от сердца, стучащего, как швейная машинка с ножным приводом, до медвежьего ужаса в животе.

    Нервы у нее сдали. Она подумала, что пока она добежит до своего последнего этажа, расстояние между ними неизбежно сократится. И она воткнула палец в синюю кнопку звонка ближайшей двери. Она давила на нее и не отпускала. И слышала, как дребезжащий звонок разносится на всю квартиру. А преследователь ее стал замедлять шаги и, в конце концов, тяжело дыша, замер в трех метрах от нее посреди лестницы.

    — Девушка, я хотел с вами познакомиться, проговорил он, задыхаясь.

    — Не надо со мной знакомиться! — злобно процедила сквозь зубы Альбина. И в тусклом освещении лестничной площадки у нее в руке неожиданно блеснуло острое лезвие.

    — Ну зачем же так… Дура гребаная, — пробормотал он, сплюнул и, повернувшись, стремительно сбежал вниз.

    Когда глуховатый сосед Петр Ильич открыл, наконец, дверь, перед ним стояла взмыленная и запыхавшаяся девочка с верхнего этажа.

    В руке она сжимала конек.

    Родителям она, конечно, ничего не стала рассказывать. Сама не понимала, что ей помешало.

    Какой-то стыдный подтекст. Разве же он хотел с ней познакомиться? Разве так себя ведут, когда хотят познакомиться?

    Зато на следующий день в школе, помнится, вдоволь нашепталась с окружившими ее девчонками. Все округляли глаза и говорили: «Кошмар». Но самое интересное заключалось в том, что почти каждой было что добавить к этой черной серии из своего личного опыта. Сплоченные общими трудностями, они еще некоторое время дружили все вместе против виновников всех бед — мальчишек. Но к концу дня коалиция распалась.

    Пока Альбина была в школе, все казалось не таким уж серьезным. Но когда после уроков она вышла на улицу, противный страх опять дал о себе знать. Она шла и мнительно оглядывалась. И когда вдруг ей показалось, что она снова видит в толпе возле Чернышевской отвратительную вязаную шапочку, она спасовала.

    Поняла, что не сможет заставить себя в одиночку зайти в свой подъезд.

    — Невский! Послушай, Невский! Подожди! она заметила одноклассника, когда тот уже переходил на другую сторону. Он растерянно оглянулся. Она замахала рукой. «Вот и отлично, подумала она, — если этот придурок действительно где-то здесь меня поджидает, он увидит, что я не одна, и уберется».

    Она не могла сказать точно, что да, она видела вчерашнего преследователя. Если бы ей нужно было клясться здоровьем мамы, она бы, пожалуй, воздержалась. Но даже тень вчерашнего ужаса казалась ей сейчас непереносимой… А Проспект — это даже хорошо. Вот уж он никому не расскажет, потому что ни с кем не говорит.

    Еще несколько минут назад, когда Женька Невский ступил на мостовую, тут же зажегся красный. Он вернулся обратно на тротуар и, как всегда, нашел философский смысл в происходящем. "Как странно, — думал он, — светофоры взяли на себя функцию проводника судьбы.

    Люди, шагающие по улицам в собственном ритме, на переходах каждый раз подравниваются, как колода карт. И опять стартуют, одновременно и по порциям. Что это может значить?

    Что судьба дает всем равные шансы, а вырвавшихся вперед ставит на место? Или же таким образом она корректирует в пространстве тех, кто иначе не попадет под заготовленный ему кирпич?.. А ведь без светофоров судьбы людей пошли бы совсем по иному сценарию".

    Именно в этот момент он услышал, как кто-то его зовет.

    И длинный Женька Невский, без шапки, с недовольной физиономией, большими шагами возвращался теперь обратно на угол, к красной курточке в белой шапке, зачем-то сломавшей естественный ход событий и призывно машущей ему рукой.

    — Невский, слушай. — Она хотела назвать его по имени, чтобы получилось повежливей, но язык не послушался. Она вообще никогда не обращалась к нему, а уж по имени и подавно.

    Но отступать она не привыкла и продолжала настойчивей:

    — Мне помощь твоя нужна. Хорошо, что я хоть кого-то нашла…

    Просьба получилась не очень. Хамская какая-то. «Хоть кого-то…» Здорово придумала. Она испугалась, что он сейчас скажет, что ему некогда и, вообще, не до нее.

    Но он смотрел на нее сосредоточенно и ждал, когда в ее словах появится какой-то смысл. Ему казалось, что пока смысл отсутствовал напрочь.

    Или это у них всегда так, у девчонок?

    — Чего случилось-то, Вихорева? Можешь сказать нормально? — У него были вполне вменяемые интонации. И даже легкое раздражение в его голосе ее почему-то успокоило. Ей-то всегда казалось, что он немного того, с приветом.

    — В общем, — она тщательно подбирала дозу правды, — можешь меня проводить? Тут такая история… У меня дома никого нет. Ну, а я…

    Просто, в подъезде нашем вчера на человека напали. — И добавила для убедительности:

    — Мне одной страшно идти. Честно.

    Он секунду смотрел на нее, осознавая полученную информацию. Она занервничала: сейчас он скажет, что ему надо спешить. Но он равнодушно пожал плечами. Поднял воротник своего коричневого пальтишка и сказал:

    — Ну ладно. Пошли… — И после небольшой паузы спросил. — Далеко живешь-то?

    Она не любила, когда с ней говорят так индифферентно, как будто бы это не она, единственная и неповторимая Альбина Вихорева, а какая-то дворняжка. И поэтому она не ответила на его вопрос, а спросила ехидно:

    — А ты сам-то не испугаешься, если что?

    — Если что — конечно, испугаюсь, — заверил он серьезно.

    Она захлопала ресницами.

    Он переспросил:

    — Так куда идем?

    — Да здесь недалеко. За Тавриком в двух шагах. Пошли.

    Он шел обычным своим широким шагом.

    Она старалась не отставать и вообще выбросить из головы всякие мысли о неудобстве и о том, что раз она его попросила, то, значит, должна заполнять паузу каким-то разговором. О чем с ним вообще можно говорить?

    Но так и не преуспев в поиске возможных общих тем, она успокоилась. Пани не должна терзаться сомнениями, учила ее бабушка, когда рядом с ней молодой человек. Это пусть он ими терзается. И она перестала переживать на эту тему.

    Для переживаний у нее была причина позначительней — мелькнувшая в толпе вязаная шапочка.

    Она думала об этой мерзкой шапочке, шла и помахивала своим пухлым вишневым портфелем.

    Только иногда оглядывалась.

    — За тобой что, следят? — неожиданно спросил Невский, хотя Альбина уже решила, что он совершенно забыл о том, что она идет с ним рядом.

    — Нет, это я за ними слежу, — проговорила она таинственно, все еще глядя назад.

    — Да? — Невский как-то по-взрослому усмехнулся. — Кто ж так следит? Задом наперед. Так любой дурак догадается…

    — Да. Вот ты, например, — Альбина ляпнула по привычке первое, что в голову пришло. Но тут ей показалось, что он замедлил шаг, и она схватила несчастного Невского за рукав и быстро сказала, пока он не передумал ее провожать: Ладно, не обижайся. Так что ты там говоришь, как следить-то надо?

    — В общем, — сдержанно продолжил Женька, который, похоже, не обратил никакого внимания на то, что она, фактически, назвала его дураком, — если назад надо смотреть, просто берешь маленькое зеркальце. Сначала трудно понять, куда смотришь. А потом привыкаешь.

    Ничего… Полезная штука. Особенно, если за кем-то следишь. Вот как ты сейчас…

    — Да я не слежу… Так, показалось… — пробормотала она, глядя себе под ноги. — Просто, вчера вечером на девчонку из нашего парадного какой-то идиот напал. Откуда я знаю, может, он там теперь на всех будет нападать.

    — Напал и что? — спросил Невский, впервые за время их прогулки глядя на нее.

    — Ничего… — мрачно ответила Альбина, как будто обидевшись.

    — Что «ничего»?

    — Ну отстань, а?.. Ничего, и все. Напал, а она убежала.

    Он не стал приставать к ней с расспросами.

    Выражая свое недоумение, только приподнял и опустил брови.

    Она продолжала хранить на лице надменное выражение, хотя чем ближе они подходили к дому, тем тревожнее ей становилось. Когда они прошли мимо стройки, неуютно стало и Невскому. Он тоже стал оглядываться, потому что очень уж тонко чувствовал состояние другого человека. Он давно знал это про себя. И поэтому старался не очень отягощать себя активным соприкосновением с другими людьми. Это было для него делом хлопотным.

    Он хотел еще раз спросить ее, что же на самом-то деле произошло у них в подъезде, но потом подумал, что мужчина, которым он скоро собирается стать, не должен быть по-бабски любопытным. Скажут — отлично. Не скажут, переживем. Он уже и так, вопреки правилам, придуманным им для личного пользования, задал слишком много вопросов.

    Когда они уже подходили к дому, с противоположной стороны улицы поперек дороги шмыгнула кошка. Альбина с завидной реакцией рванула вперед. Кошка заметалась, но Альбина успела все-таки ее опередить, так что дорогу она перебежала только Женьке. Он собирался идти дальше, но Альбина с каким-то средневековым ужасом вдруг зашептала:

    — Ты что?! Не ходи! Плюнь через плечо и пять шагов назад пройди!

    — Да ну… Ерунда какая… — Женька даже смутился от ее бурной реакции. Ведь сам он никогда не придавал значения таким вещам. — Да кошка-то не черная! Я понимаю, если бы еще черная была…

    — Нет! Ну пожалуйста, что тебе, трудно что ли? Мы же вместе туда пойдем! — Она смотрела на него широко распахнутыми карими глазами и показывала рукой на дверь. И он вдруг подумал, что страх удивительно ей идет. Она становится настоящей. Как будто в этот момент с нее снимают резиновую маску, имитирующую ее собственное лицо. Как странно…

    — Так как ты говоришь? Плюнуть?.. — И он улыбнулся. Улыбнулся так, что Альбине в этот момент показалось, будто он прекрасно знает все наперед. И от его улыбочки ей стало еще страшней. И в эту секунду она еще больше понравилась Женьке. Он любил в людях подлинные чувства.

    До него вновь докатилась волна ее беспокойства. Однако плюнуть через левое плечо было так же неловко, как перекреститься перед комсоргом. Он просто повернул голову налево и ничего не сделал. А потом быстро развернулся, пробежал трусцой неотчетливую петлю в обратном направлении. Смешно. Но он не смог отказать в такой мелочи искренне ужасающемуся человеку.

    Да ладно уж… Что ему стоит притвориться еще разок плюс ко всем тем неисчислимым «разкам», когда он отвечал уроки у доски, голосовал на комсомольском собрании и делал при маме вид, что никогда не брал в руки сигарету…

    — Ну все, теперь пошли. — Она кивнула на подъезд. Но входить первая не стала. — Вот сюда.

    Я на последнем этаже живу. Только ты со мной поднимись. Хорошо?

    — Ну сказал уже ведь. — Он заставил себя решительно направиться к двери первым. — Пошли.

    Дверь с грохотом за ними захлопнулась.

    И этот жутковатый звук эхом разнесся по всем этажам широкой лестницы.

    Здесь было даже красиво. Пол выложен мозаикой. На потолке сохранилась лепнина. Сбоку стояла старинная будка привратника. Теперь в ней хранился какой-то хлам. Лестница была совсем не такая, как в Женькином доме. У него она была заплеванная и обшарпанная. Шла зигзагом. А в Альбинином — посередине был громадный квадратный пролет. И каждый шаг отдавался эхом. «Здесь, наверно, петь хорошо. Как в костеле», — подумал Женька.

    На каждом этаже располагалось по три квартиры. Но боковые двери скрывались в неглубоких нишах. Сейчас, днем, когда свет на лестнице не горел, ниши были полны мрака. Альбина поднималась за Невским, и каждый раз, когда они поворачивались спиной к этим темным закуткам, она шла по ступенькам боком, напряженно озираясь по сторонам.

    Когда впереди с лязгом отворилась дверь, ноги у нее чуть не подкосились.

    Она облегченно перевела дух, лишь когда увидела выходящего на лестницу с мусорным ведром туговатого на ухо Петра Ильича в черном затасканном пальто, шляпе и домашних тапочках на босых голубоватых ногах.

    — Здрасьте! — сказала она и отметила свое приветствие кивком головы.

    Но как раз в этот момент Петр Ильич повернулся к ней спиной и закрыл свою дверь на ключ. А потому ее «здрасьте» не услышал. А когда стал спускаться, подслеповато прищурился и вдруг, распознав в ней вчерашнюю свою визитершу, радостно и громко проговорил:

    — А-а-а… Фигуристочка… Ну что, больше никого пока не зарезала? А то смотри у меня… Он погрозил ей пальцем и, тряся головой, мелко, по-старчески засмеялся и стал быстро спускаться мимо них.

    Альбина повернулась к Невскому и встретилась с его оторопелым взглядом. И тут она закрыла себе рот рукой и согнулась пополам от разобравшего ее хохота.

    Он смотрел, ничего не понимая. Потом сам неуверенно улыбнулся.

    — Так это ты, что ли, да? Ты, что ли, на людей нападаешь, Вихорева?

    Она еще продолжала смеяться и сквозь смех ответила:

    — Ну ты даешь. Проспект. Неужели ты поверил?

    И потом, уже успокоившись, совершенно серьезно сказала:

    — Нет. Просто это на меня вчера напали.

    Он возвращался домой в каком-то странном состоянии. Он ощутил вдруг вкус жизни. Прямо здесь, не уезжая за тридевять земель, не отправляясь на поиски приключений в море и тайгу. Оказывается, все это бывает в двух шагах от собственного дома. Тайны и приключения.

    И здесь бывают настоящие люди, живущие настоящими чувствами. Раньше он этого не замечал.

    Когда он прошел через стройку на улицу, навстречу ему, пошатываясь, шел человек ханыжного вида, в запачканном грязью пальтеце и классической ушанке с торчащими в разные стороны ушами.

    — Эй, парень, время сколько не знаешь? спросил он осипшим голосом.

    — Нет часов, — скупо отозвался Невский, который, во-первых, не любил когда говорят «сколько время», а во-вторых, вообще не любил, когда ему задавали на улице такие вопросы. В них ему чудилось закодированное приглашение к драке.

    — Правильно… — поощрительно заговорил сам с собой мужичок. — Зачем часы, когда времени все равно нет…

    Женька даже оглянулся. Мысль эта показалась ему любопытной.


    * * *

    Глава 4

    ТЕАТРАЛЬНАЯ ПЛОЩАДЬ

    — Леокадия Константиновна жаловалась, что у дочери мигрень и пропадает билет в Дом офицеров на танцы. Отдала мне.

    Просто так. Может, сходишь, Флорочка?

    И мама, тяжело отдуваясь, поставила мешок с картошкой на пол. Все как-то поворачивалась к Флоре обширной спиной в темно-синем платье. Все собирала с пола рассыпавшиеся картофелины. И в глаза дочери смотреть не собиралась. Плохая она была актриса.

    Флора только что пять раз подряд прочла, как «синие глаза его стали холоднее стали». Она любила читать некоторые абзацы много раз и даже шепотом их проговаривать, до того они ей нравились. Она видела всю эту картину и даже чувствовала качку на корабле. И тут мама со своими прозрачными намеками. На вечер танцев. Флоре? Зачем? Что ей там делать?

    Когда Флора сидела дома, ела яблоко и читала, она не помнила о том, что некрасива.

    — Я не хочу, мама, спасибо. — Флора боялась туда идти. Боялась, потому что знала наперед, что весь вечер простоит у стенки.

    — Ну Флора, деточка, ну сколько же можно быть одной? Вот у нас Клара ходила на танцы и нашла себе жениха. Приличного человека. И все у нее теперь как у людей.

    — А я, может быть, не хочу, чтобы как у людей. И потом, как у людей, это как у кого? Как у них? — Она ткнула пальцем в стену позади себя. — Или как у них? — она указала в противоположную сторону. — Уж лучше быть одной, чем вместе с кем попало.

    — Боже мой! Как ты себя переоцениваешь! Мама всплеснула руками и прижала их к щекам, как будто у нее ныли зубы. — Ты пойми, что это они могут не захотеть связывать свою жизнь с тобой. А не ты! Пойми… Ты еще тот суповой набор!

    Флора встала, молча расстегнула халатик, закрылась дверцей шкафа и переоделась в свое единственное крепдешиновое платье, белое, в коричневый горошек. Оно ей даже шло. Во всяком случае, горошки на нем были точно такого же цвета и размера, как ее глаза.

    Она собиралась молча, как солдат. Она знала мама не отстанет, потому что купила этот билет сама. И никто ей его не отдавал. Надо просто встать и уйти из дома в нарядном платье. Накинуть плащик, прогуляться часок-другой и спокойно вернуться.

    Ах, если бы она жила в Париже, ей наверняка дали бы понять, что она может считать себя интересной женщиной. Худоба сошла бы за изысканное изящество. Странная ломаная манера жестикулировать проканала бы под экстравагантность. А карие, маленькие, но лукавые глазки без сомнения наградили бы эпитетом «шарман».

    И Флора расправила бы крылья, вернее, лепестки, уверовала бы в это самое «шарман» и, опираясь на него, впрыгнула бы в свое счастливое будущее. Она могла бы быть ничем не хуже Эдит Пьяф, еще той красавицы… В этом она была уверена.

    Но на Флору никто никогда не смотрел с обожанием. Никто не вдохнул в нее веру в себя. Даже родная мама, вместо того, чтобы вдыхать веру, лишь шумно вздыхала и качала головой, глядя на руки дочери и видя вместо них куриные лапки.

    — Вся в покойника-отца.

    Каждый раз от этого Флоре становилось на мгновение жутко. Она смотрела на себя в зеркало и искала сходство с покойником. И, разумеется, находила. Кто ищет, тот всегда найдет…

    Цвет лица — бледный. Шея — как букет из жилок. Страх, да и только.

    Про нее говорили не «шарман», а «серая мышь». Не «о-ля-ля!», а просто «тля». Да, так и говорили. Еще в детстве, до войны, девчонка Жозя во дворе:

    — Да ты просто тля. Не флора, а фауна.

    Она тогда обиделась. И, присев на скамейку, долго грызла ногти на одной руке, а на другую наматывала тощую косичку. Она придумывала, как бы обсмеять Жозю, чье полное имя было Жозефина. Мысли все бегали вокруг Наполеона. Тем более, что мама на каждые именины готовила ей такой торт. Сначала она думала влепить им в лицо девочке Жозе, намекая на историческую связь. Но для этого пришлось бы слишком долго ждать.

    Так ничего путного она и не придумала, пошла домой и долго смотрела в большое зеркало на свои ножки-спичечки в белых носочках.

    И не нашла ничего лучшего, как признать — да, тля. Моль. Потом подумала и решила, что в Париже это было бы даже ничего, очень аристократично. Флора де ля Моль.

    Она была молодчина. Не придавала значения такой мелочи, как окружающая ее реальность.

    Читала свои книжки с тайным желанием испытать за героев все прелести любви. Это уже случилось с ней однажды. И мир подернулся дымкой.

    Первым среди мужчин, поселивших в ее душе смятение, стал Атос. Дальше везло не так. Рыцари Вальтера Скотта, вопреки ожиданиям, страшно раздражали. Персонажи Жюля Верна прошли по касательной. Но иногда она встречала и своих героев. И чувства переполняли ее. Граф де ля Фер сменился капитаном Бладом. Капитан Блад Оводом. Овод Андреем Болконским.

    Андрею она изменила с Гамлетом.

    Но, чуть повзрослев, научилась смотреть в корень. И однажды влюбилась не на шутку. Все, что с ней было раньше, показалось ей детским садом.

    Она как раз вернулась в Ленинград из эвакуации. Ей было восемнадцать. Она шла по родному городу и была счастлива от встречи с ним.

    И вдруг ее взору предстал Исаакий. Конечно, она видела его до войны. Но сейчас он просто сразил ее своей монументальной красотой.

    И она полюбила. Конечно, не Исаакиевский собор. А его создателя, Огюста Монферрана.

    Именно ему и досталась весна ее чувств.

    Флора жила абсолютно полноценной жизнью.

    И даже ходила на свидания. По пятницам, в четыре, она стояла у подножия собора и обнимала его толстые колонны, наслаждаясь мощью замысла. В субботу, в двенадцать, она приходила в читальный зал театральной библиотеки и методично перерисовывала портрет Огюста через кальку.

    У нее были приятельницы. Подругами она их не считала только потому, что, по ее представлениям, подругам надо было рассказывать о себе какие-то тайны. А тайны у Флоры были весьма своеобразные. Она отдавала себе в этом отчет. И это свидетельствовало о том, что она пребывает в трезвом уме и в ясном сознании.

    Вернувшись из эвакуации в Ленинград, она легко поступила в педагогический институт на учителя русского и литературы. Другого пути она и не искала. Мама всю жизнь проработала учителем географии в школе. Правда, школы тогда были раздельные. И мама несла вечное в женском царстве. Но Флоре казалось, что если Она любит читать, то любовь эту уж как-нибудь сможет передать подрастающему поколению.

    Но педагогическая практика сурово показала, что учителя литературы Флоры Алексеевны в будущем не запланировано. Оказалось, что дети это враги. Или даже хищные звери, что еще хуже, потому что в плен они не берут. Их цель загнать и съесть. Когда она поворачивалась к классу спиной, ей становилось страшно, как в дремучих ночных джунглях. Когда она поворачивалась к нему лицом, ей казалось, что она голая, иначе чего это они так на нее смотрят и смеются в кулак.

    Она навсегда запомнила небесные глаза ученика по фамилии Кучерук, который сидел на первой парте и, подперев щеку рукой, с невинным взглядом ждал, когда же она отодвинет стул, привязанный за ниточку к зажатой между партами хлопушке. Когда Флоре показалось, что ей оторвало ноги, Кучерук даже не сморгнул.

    С горем пополам сдав зачет по педагогике, она уже понимала, что придется подыскать себе какую-нибудь мирную альтернативу. А вот с этим проблем не было никаких. Возвращаясь из института, она, подавленная школьниками, зашла посидеть в Катькин садик. Потом прошла мимо Публички, и взгляд ее упал на написанное от руки объявление «Требуется библиотекарь». В ту же секунду она поняла, что нашла себе тихую гавань до самой пенсии. И не ошиблась. Правда, так и осталась с незаконченным высшим.

    Но теперь она понимала, что это чистая формальность. Она вольна была получать свое личное высшее образование. Ведь перед ней открылись закрома Публичной библиотеки, куда далеко не каждый человек даже при желании мог попасть. И ей ужасно приятно было осознавать, что случайных читателей здесь нет. Есть только те, кто в ближайшее время собирается что-то открыть, написать, преподать или защитить. Просто храм… А она — жрица. И тут ее фантазиям не было предела. В них все сходилось. Даже то, что жрица должна быть неприкасаемой.

    Весталка публичного дома — так, в порывах самоиронии, она именовала свою должность.

    В закрытых хранилищах она натыкалась на такие книги, о существовании которых послевоенные советские интеллигенты даже не подозревали. Листала расшифровки пророчеств Нострадамуса, наткнулась на пожелтевшую, ветхую рукопись с откровениями Распутина и, расширив от изумления глаза, читала то с начала, то с конца Даниила Андреева. Здесь она частенько задерживалась на пару часов после официального окончания рабочего дня. Отсутствие мужчины в своей жизни она считала теперь мистическим жертвоприношением храму науки. Это была ее плата за секретное знание.

    Впрочем, никто и никогда не пытался посягнуть на ее пресловутую «честь», которой сама она к этому возрасту особенно не дорожила.

    Заумные взгляды читателей не останавливались на ней дольше, чем на секунду, необходимую для того, чтобы понять, что она говорит: «Распишитесь» или «Спецхран».

    Когда она выходила из читального зала, спускалась по лестнице и доходила до курилки, она видела их всех, сконцентрировавшихся в одном месте и говорящих каждый о своем. Лысины и седые бороды, очки и клетчатые пиджаки. Мужчины. Умные, светлые головы, двигающие куда-то советскую науку и искусство. Интеллигенты.

    Состоявшиеся. Выбирай любого.

    И она выбирала. Достаточно регулярно. Привыкла уже подмечать среди них кого-нибудь, кого бы взяла к себе домой, упади он посреди улицы с переломом ноги. Или еще лучше, найди она его под забором в абсолютном беспамятстве.

    Но в Ленинском читальном, зале они почему-то ног не ломали и в беспамятство не впадали. А как было бы хорошо, думала она иногда. Как было бы хорошо…

    На тех, кто в беспамятстве валялся в подворотне ее собственного дома, привыкла внимания не обращать. Не тот контингент. А ведь кто знает, может быть, и зря…

    В книгах, которые она любила в юности, женщины яростно оберегали свою честь. До двадцати пяти Флора им искренне сопереживала.

    Ближе к тридцати неожиданно для себя стала болеть за противоположную команду.

    Она так горячо любила книжных героев, что в жизни всегда была на стороне мужчин. Когда они вместе с Марианной с утра развозили тележку с книгами по фондам. Флора всегда молча страдала. Марианна говорила, что все мужики сволочи. А Флора чувствовала, что это не так. Вот только не знала, как об этом сообщить соратнице.

    — Он мне говорит: «Почему ты не погуляла с собакой?», а я говорю: «Не успела, понимаешь».

    А он как заорет: «А что ты делала, интересно!?».

    Интересно, так приходил бы пораньше… Все.

    Я устала от этого занудства. Ну, Флорик? Разве я не права?

    — Я не знаю, Марианночка. — Флора смущалась, когда надо было говорить людям в лицо совсем не то, что они ожидали. Смущалась и выкручивала пальцы в мучительной жестикуляции. — Ну, может быть, можно было сначала сделать все то, из-за чего он так расстраивается, а потом уже заниматься своими делами. Просто представьте, что он тоже будет отмахиваться от ваших просьб. Ведь вам это не понравится.

    — Флора! — закатив глаза к небу, Марианна стояла прекрасная, как кающаяся Магдалина. Флора, дорогая! Как повезет мужчине, которого вы осчастливите! Вы — просто мечта домостроевца! — А потом, уже серьезно и нормальным голосом, добавила:

    — Я никогда не буду подстраиваться под другого. Я взрослая сложившаяся личность. Пусть любят меня такой, какая я есть. Или пусть идут откуда пришли. флора живо представила себя на месте Марианниного мужа. Наверно, мужчины не могут не принимать всерьез ее богатое тело со всеми его капризами. Влажно поблескивающие глаза, вавилонские губы. Грешница, да и только. Флора даже почувствовала в себе назревающие предпосылки к чему-то неприличному и зверскому, чего никогда по отношению к сотруднице не испытывала. Некий военный азарт. Будь она большим и сильным мужчиной, она бы прижала сейчас испуганную Марианну к шкафу, из которого с другой стороны посыпались бы на пол редкие издания, заломила бы ей руки за голову и криво улыбнулась бы, глядя на нее «синими глазами», которые, ясное дело, в этот эффектный момент сделались бы «холодными, как сталь». Да. Вот ведь въелось.., уж она бы нашла способ заставить Марианну вовремя выходить с собакой. Она была бы хитрее и орать на нее не стала бы.

    И в этот момент Флора поняла, что единственное, чего она действительно в этой жизни знает — каким мужчиной надо быть. А вот какой надо быть женщиной — не имеет ни малейшего понятия. И даже найденный в журнальном фонде французский женский журнал «Мари-Клер» был тут бессилен.

    Как жаль, что она не родилась мальчиком.

    Вот это была бы удача…

    Впрочем, как показала жизнь, «Мари-Клер» все-таки пригодился.

    Там она присмотрела себе короткую мальчишескую стрижку. И теперь, в тридцать лет, ее облик приобрел некий стиль. А главное, были выброшены папильотки, вот уже пятнадцать лет лишающие ее права на здоровый сон.

    После работы она надевала свое болотное пальто букле с двумя рядами черных лакированных пуговиц, надвигала на одно ухо берет и шла домой по опустевшему Невскому. Переходила через Фонтанку. А потом заворачивала на Маяковского. Маршрут был приятен ей в любую погоду.

    В день зарплаты она заходила в Елисеевский и покупала им с мамой что-нибудь вкусненькое. Ветчины или орешков в шоколаде. Но только чуть-чуть. Грамм двести, не больше. Брать больше ей казалось просто неприличным. Да и радости от жизни она тоже привыкла брать примерно в том же объеме.

    Флора была убеждена, что у каждого человека на земле есть свое призвание, свой талант.

    Но поди разберись, что тебе было назначено, если с детства на виду только две профессии врач и учитель. А талант ведь может вовсе и не вписываться в профессиональные рамки.

    Иногда Флоре казалось, что у нее талант узника.

    Если бы ее посадили на всю жизнь в темницу, она и там нашла бы для себя что-нибудь интересное. Авангардный ритм лапок бегающей по ее ноге крысы. Или план побега, нарисованный на стене суетливой мухой.

    Вот и в своей монотонной работе она находила захватывающий интерес исследователя. Несколько раз в неделю она работала в фонде.

    Выполняя заявки, она раскладывала книги по стопкам на фамилию заказчика. Это она очень любила. И никогда особенно не торопилась. Ей было ужасно интересно понять, для чего в одни руки попадают на первый взгляд совершенно не связанные между собой фолианты. Над чем человек работает? Что хочет выяснить?

    Конечно, когда речь шла о точных науках, ей и задумываться особенно было не над чем. Тут все было понятно. Но вот Мариенгоф, «Мартин Иден» и «Анна Каренина» наталкивали на определенные мысли только вкупе с томом психиатрии и учебником судебной медицины.

    Больше всего она любила задачи сложные, неразрешимые. А самым волшебным моментом в конце этой головоломки был визит заказчика-читателя. Результат всегда казался ей неожиданным. Или просто она была плохим психологом…

    В последний раз ее заинтриговало требование в одни руки Еврипида, Макаренко, Фрейда и «Кузнечного дела в Омской губернии».

    Ближе к девяти вечера читателей в зале почти не осталось. Только студенты засиживались допоздна. Был конец декабря. За окнами медленно и нарядно падали крупные хлопья снега. Она сидела и листала «Кузнечное дело». Ей все-таки ужасно хотелось понять, что связывает это грубое дело с трудами Фрейда, которого ей уже неоднократно случалось выдавать в более понятных комплектах. И надо же такому случиться. Именно в это время ей протянул свой читательский билет тот, кто этот заказ сделал.

    Она несколько стушевалась. Во-первых, потому что книги, предназначавшиеся для него, лежали прямо перед ней в бесстыдно раскрытом виде.

    И он это прекрасно видел. А во-вторых, потому что он улыбался. Он был молод, хорош собой.

    И улыбался ей. Этот факт ее просто потряс.

    — Интересно? — спросил он, как будто они давно были знакомы.

    — Честно говоря… — она сделала замысловатый жест рукой вместо не пришедших ей в голову в этот момент нужных слов.

    На секунду глаза его задержались на ее черном перстне.

    — А я все-таки посмотрю, — прервал он ее мучения. — Разрешите? — И попытался вынуть из ее сведенных судорогой пальцев «Кузнечное дело».

    Улыбнулся, уже несколько напряженно. И ушел в самый дальний угол зала.

    Никогда еще ни единым словом не обнаруживала она перед читателем собственной осведомленности о роде его интересов. Ей казалось, что это неэтично. Когда она выдавала Фрейда, ей вообще неловко было смотреть людям в глаза. А на этот раз глаза оказались еще и совершенно гибельного для нее синего цвета.

    В тот вечер они не сказали друг другу больше ни слова. Когда читателей стали выгонять звоном колокольчика, он быстро сдал книги и стремительно ушел.

    Но в течение следующей, предновогодней, недели приходил раз пять. Видимо, готовился к зимней сессии. Флора сидела за столом в зале с зелеными абажурами и, прикрыв ладонью глаза, якобы сосредоточивалась на работе. На самом же деле сквозь пальцы смотрела в дальний угол, туда, куда каждый раз забивался ее читатель.

    У него было совершенно не комсомольское лицо.

    Хищное. А глаза… Серьгу в ухо, револьвер за пояс — и готовый флибустьер с сомнительной репутацией. Хотя для пирата был он, пожалуй, слишком субтильного телосложения. Хлипковат.

    Может быть, просто еще не окреп… Флора была старше его как минимум лет на десять. И, возможно, поэтому ей, наконец, хватило ума воспользоваться своим положением.

    Теперь она специально выискивала его заказы. И не просто просматривала, а чуть ли не конспектировала. Он нажимал на драматургию, среди которой нет-нет, да и проскальзывало нечто экстравагантное и прямого отношения к теме не имеющее. Все предназначавшиеся ему книги она внимательно пролистывала. Сначала подумала, что, может быть, рискнет и вложит в какую-нибудь из них записку. Но от одной этой мысли сделалось невыносимо муторно и беспокойно. И потом, что она может написать? Зачем портить себе жизнь, такую размеренную и вполне удовлетворительную? Хотя, как чуть позже пронеслось у нее в голове, удовлетворительно — это значит на троечку. Ладно еще иметь тройку по ненужной ей в жизни физике или математике. Но тройку за саму жизнь.

    Новый 1958 год она встречала в веселой компании очаровательной старушки Клавдии Петровны из комнаты по соседству, мамы и громкой маминой подруги Леокадии Константиновны. В полночь, подняв бокал с шампанским, Флора застеснялась себя самой, потому что загадала что-то уж совершенно неприличное.


    * * *

    Глава 5

    МАНЕЖНАЯ ПЛОЩАДЬ

    Но!Hey — ho!Но! Hey — ho!

    В полумраке комнаты ритмично топали ноги. Альбина с Иркой хлопали ладошами то справа от лица, то слева. Двигались они синхронно, как будто отражались в зеркале. Это они придумали уже давно. Вот только Ирка Губко была пониже, и клеши ей шли не так, как спортивной Альбине. Альбина танцевала красиво, гибко и очень любила танцевать в компании. Знала, что притягивает взгляды.

    Девчонки смотрят и завидуют, потому что мальчишкам она нравится. Вот только Акентьев, сволочь, делает вид, что на нее не смотрит.

    Притворяется, гад. А вот она не могла удержаться и не посмотреть, как он выплясывает рядом с Пахомовой. Они были рядом, но не вместе. Как бы Пахомовой ни хотелось, а это было видно сразу.

    Мальчишки вообще не умеют танцевать. Или стоят, переминаясь с ноги на ногу, как медведи-шатуны, или кривляются от отчаяния. А этот умеет… Но Альбина если и смотрела, то только тогда, когда он не видел. Слишком много чести.

    Альбина, все еще двигаясь под музыку, незаметно стала перемещаться к выходу в коридор и, нащупав в темноте сразу три выключателя, попыталась опытным путем определить, который из них зажигает свет в ванной.

    Квартирка у Маркова была что надо. Жаль только, далеко от центра. Сюда они приезжали уже несколько раз в выходные, когда родители Кирилла уходили на весь вечер в гости. Альбина их так ни разу и не видела.

    Она забралась в ванну, чтобы посмотреть на себя в зеркале, расчесать распущенные волосы и напудрить нос. Пудру ей на шестнадцатилетие подарила бабушка. Мама была недовольна. Но ничего не сказала. А Альбина хоть и пудрилась чисто символически, делала это с удовольствием. Во-первых, назло маме. А во-вторых, у нее была пудреница, а у других не было. Значит, можно сказать, что назло всем.

    Красоту она наводила, в общем-то, только для того, чтобы самой себе нравиться. Ведь в комнате свет был давно выключен. Только горел сумасшедшей красоты светильник, весь из тончайших светящихся трубочек. Альбине казалось, что если бы у нее был такой, то она бы всю ночь на него смотрела вместо того, чтобы спать. Ей нравились особенные вещи.

    Сегодня была суббота. В пять они с ребятами приехали к Кириллу. В школе весь день ходили таинственные и недоступные.

    Первым делом Марков стал хвастаться новой, нераспечатанной еще, пластинкой:

    — «Кинг Кримзон», «Ред». Новье!

    Девчонки посмотрели, привстав на цыпочки из-за склонившихся над ней ребят, и пожали плечами.

    — Кирюха, ты странный какой-то, честное слово. Дал бы послушать, что ли… А то, как конфета в обертке. Угощайтесь, только не разворачивайте! — сказала Губко возмущенно.

    — Да ты ничего не понимаешь, Ириша. Это же на-сто-я-щ-ая! Я ее на Краснопутиловской полгода выхаживал. Она ж полтинник стоит. Знаешь, как я его аккумулировал, этот полтинник?!

    Мне теперь ее еще окупить нужно. Поэтому и вскрывать нельзя. Можно только на глазах у того, кому я первому переписывать буду. Первая копия за чирик. А остальные — за два рубля.

    — Ты хоть знаешь, что это за музыка, Кирюха? — спросил Акентьев, иронично глядя на Маркова. — Ты ее три раза перепишешь кому-нибудь и с балкона кинешься.

    — Это почему? Я «Кримзона» люблю.

    — Знаешь, что о ней в «Тайм Ауте» написали?

    А мне показывали перепечатку. Цитирую близко к тексту — чрезвычайно некрасивая музыка, с признаками ночных кошмаров. Прекрасный альбом для тех, кто хочет нарушить душевное равновесие и нанести себе необратимое нервное потрясение.

    — Давай тогда откроем! — вставила Губко. И узнаем, что там.

    — Не, ребята… Через неделю соберемся и узнаете.

    — Ты ее лучше мне отдай. У меня балкона нет.

    — Нет, Саш. Извини. Не тот случай.

    — Дурацкая пластинка. Поверь, старик. Картинка только красивая.

    — А тебе-то зачем? Ты меня так уговариваешь.

    А самому-то зачем, если говоришь, что ничего хорошего?

    — А это тебя не касается, Кирюха. Мне надо.

    Ну, хочешь на «Блэк Саббат» махнемся?

    В дверь позвонили.

    В прошлый раз, когда они собирались у Маркова, к ним зашел сосед по имени Миша в нейлоновой оранжевой рубашке. Был он уже студентом, а потому казался всем девчонкам взрослым и интересным. И даже неромантический свой институт железнодорожного транспорта сумел подать в выгодном свете.

    — Все нормальные люди, ребята, идут теперь в наш институт. У нас летом практика знаете где? На БАМе! Вот где настоящая житуха!

    Девчонки смотрели ему в рот. Пока Акентьев подчеркнуто вежливо не спросил с любезной улыбкой:

    — Михаил, позвольте узнать, а оранжевую рубашку вам в институте выдали?

    — Почему в институте? — с удивлением отозвался добродушный Миша.

    — Как предвестник оранжевого жилета, — уже без всякой улыбки, холодно процедил Акентьев. У железнодорожников, если не ошибаюсь, такая униформа?

    Все почувствовали, что у них компания, а Миша в ней чужой. И кто главный, тоже почувствовали. Только Миша ничего подобного не ощутил. Правда, задержался не надолго. Куда-то, вроде, спешил.

    На этот раз не прошло и десяти минут после их прихода, как в дверь Марковской квартиры позвонили. И опять пришел настырный сосед Миша, с гитарой, только рубашка на нем была самая обычная, клетчатая.

    А потом они пили какое-то сладкое и крепенькое вино. И он оказался рядом с Альбиной. Все галдели, а он говорил только с ней.

    Она была холодна и называла его на вы. И он вдруг сказал:

    — Альбина, давайте на брудершафт. — И подлил ей в бокал еще вина.

    — Давайте, — как можно равнодушнее ответила Альбина и на мгновение посмотрела ему в глаза глубоким взглядом.

    Он тоже на секунду замер и, не сводя с нее глаз и улыбаясь в гусарские усы, переплелся с ней руками. Брудершафт был выпит. Но только ритуал Альбина, оказывается, знала не в точности.

    — А теперь надо поцеловаться, — сказал Миша и, схватив ее лицо ладонями, поцеловал ее прямо в губы. Она дернулась. Поскольку такого исхода совершенно не ожидала.

    — Что — непривычно? — спросил он, утирая усы.

    — Почему же непривычно… — ответила Альбина независимо, хотя в губы она целовалась первый раз. Вот уж никогда не думала, что это будет так… Ей ужасно хотелось вытереть рукавом губы. Но было все-таки как-то не совсем удобно это сделать тут же при нем.

    А потом Миша пел и играл на гитаре. Она на него смотрела, и он ей не нравился. Подумаешь, студент. И песни такие она не любила.

    Походные. Эта романтика была ей абсолютно чужда.

    И она для себя решила, что первым поцелуем считать это не будет. Фальстарт. Вернемся на исходные позиции. Брудершафт, он и есть брудершафт. И стала смотреть на Мишу еще более равнодушным взглядом, как будто бы не было никакого Миши.

    То ли дело, когда гитару взял Марков. Тот пел песни «Битлз» просто один к одному с оригиналом. Когда приходили девчонки, он пел, что попроще. «Michelle, ma belle».

    И смотреть на него в то время, как он пел"

    Альбине было приятно. На лице у него появлялась печать страдания. И от этого он сразу становился интересней. Вот только когда гитару из рук выпускал, делался каким-то другим. Аморфным. И Альбина никак не могла понять — что же он при этом в своем обаянии теряет. Не понимала она еще, что ей просто по душе, когда кто-то страдает. А еще было бы лучше, чтоб из-за нее. Но на Маркова ее чары не распространялись. Видимо, хорошо работал инстинкт самосохранения.

    Альбина давно заметила за собой способность притягивать взгляды. И пока еще с этим свойством как следует не наигралась. Чувствовала, что все впереди. Когда они появлялись вдвоем с Губко, на Ирку не смотрел никто.

    Ирка была совсем маленького роста, похожая, как две капли воды, на портрет инфанты Веласкеса — белые от природы волнистые волосы, белые ресницы и белые же брови. Правда, голосок у нее был как колокольчик и характер чудесный. И мальчишкам она нравилась. Может быть, потому что представляла собой как бы маленькую копию женщины, во всяком случае, рядом с прочими гусынями из класса.

    Но рядом с Альбиной терялась и на нее за это обижалась. У них это называлось: «Альбина, прижми уши». Но Альбина смеялась, а «уши не прижимала». "Ну что я виновата, что ли?

    Ирка… Что я могу сделать?". Но она лукавила.

    Она могла бы. Но не хотела. Жизнь — это не игра в поддавки.

    Когда она вернулась в комнату, свет уже включили, чтобы видно было, куда наливать. Альбина взяла со столика свой бокал и плюхнулась на диван, предусмотрительно собрав брюки в складочку на коленке, чтобы не вытягивались. Рядом тут же приземлился Миша с гитарой. Альбина закатила глаза к потолку и вздохнула со стоном.

    — Хочешь, песенку спою? — спросил он, красиво перебрав гитарные струны. И добавил, понизив голос до бархатистого баритона:

    — Для тебя…

    — Нет уж, спасибо. — ледяным голосом ответила Альбина, не глядя на него. — Не люблю самодеятельность.

    Встала и подошла к девчонкам, которые нашли на секретере ручку. Если ее наклонить, то внутри, в какой-то вязкой жидкости, медленно съезжал сверху вниз паровозик.

    — ух ты! Дайте посмотреть, девчонки! Отцу моему такую подарили один раз, только там… И оглянувшись на Мишу, она прикрыла ладошкой рот и, не разжимая зубов, тихо сказала…женщина голой делалась.

    Девчонки хихикнули. А Альбина, повертев ручку, сказала таинственным шепотом:

    — Девки, а хотите одну вещь покажу?

    — Ну, давай!

    Пахомова и Губко инстинктивно подались вперед.

    Альбина вытащила из кармана брюк сложенный вчетверо листок. Развернула, и девчонки прилепились к ней с обеих сторон и стали жадно бегать глазами по стихотворным строчкам.

    — Здорово, Алька! А кто это? — спросила с восторгом Пахомова.

    — Не знаю, — загадочно ответила Альбина. В почтовый ящик бросают.

    — Это что — не первое?

    — Второе, — зачем-то соврала Альбина. Впрочем, соврала она не только в этом. Она прекрасно знала, кто написал ей стихи.


    * * *

    Мальчишки, в накинутых на плечи пальто, стояли на балконе. Акентьев курил, а Марков с Перельманом просто толкались рядом, за компанию. Холодно было на балконе. На улице все было насыщенного синего цвета. Такого простора в центре просто не увидишь. А здесь, в Купчино, даже горизонт был виден. С балкона теплый желтый свет комнаты казался еще уютнее.

    — Чего-то твой сосед Вихоревой житья не дает.

    Как ни посмотрю — все рядом сшивается, сказал Серега Перельман. — Она уже, по-моему, не знает, как от него отделаться.

    — Ты за Вихореву не волнуйся, Серый. Она разберется. — Акентьев плюнул вниз с балкона. А чего он, вообще, приперся в своем оранжевом жилете? Ты его звал, Кирюха?

    — Да он ко мне часто заходит. — Кирилл пожал плечами. — Свой человек. Что мне его, выгонять, что ли?

    — А сам он что, не чувствует, что ему пора?

    — Ну чего вы в самом деле… Может она ему понравилась.

    — И что теперь? Мы будем стоять и смотреть на это? — Акентьев кинул окурок вниз. — А спорим, я Вихореву склею? Она за мной как собачка бегать будет.

    — Глухой номер, — прокомментировал Перельман.

    — Альбинка? — Марков хмыкнул, посмотрел через стеклянную дверь в комнату и с недоверием глянул на Акентьева. — Ну ты даешь…

    И потом, откуда я знаю, как ты ее заставишь бегать? Может, пальто спрячешь. И потом, собачка тоже ведь иногда бегает, чтобы укусить.

    — Ты ж хотел, Серый, чтоб мы ее выручили, несчастненькую? Ну что, спорим? На колесо твое нераспечатанное?

    — Тебе что, она нравится? — спросил Кирилл, глуповато улыбаясь.

    — Нет, мне пластинка твоя нравится, идиот.

    Ты еще не понял? Разбей нас. Серый.

    Серега разбил их рукопожатие.

    — Заметано.

    Они вернулись с балкона замерзшие. Акентьев врубил кассетник на всю катушку, Перельман хлопнул по выключателю, и даже немного растерянный Марков присоединился к всеобщему безумию. Акентьев поманил пальцем доверчиво откликнувшегося Мишу. Больше девчонки с ним в этой квартирке не встречались. Но исчезновения его так никто и не заметил.

    Акентьев крутил в каких-то замысловатых поворотах Пахомову, она визжала, но старалась изо всех сил. Но вскоре начала путаться, не понимая, чего он от нее хочет и каким еще узлом она может завязаться.

    — Ты чего-то не соображаешь. Поучись в сторонке, — сказал он ей, оттолкнул легонько и встал перед Альбиной.

    Он взял ее за руки. Но она выдернула их.

    — Я не хочу. Отстань. — Она продолжала танцевать.

    — Ну да. Куда тебе. — Он пытался перекричать музыку, приблизившись к ее уху. — Ты ж только на коньках крутиться умеешь. Да, Вихорева?

    — У меня имя есть, — ответила она, и холодные взгляды их лязгнули друг о Друга, как клинки.

    Когда закончилась кассета, пошли допивать.

    Тонкостенные стаканчики поставили на столе в ряд. Всем досталось совсем по чуть-чуть. Подняли. Чокнулись.

    — Видели когда-нибудь, как стекло жрут? вдруг спросил Акентьев, пристально глядя на стакан. — Смотрите!

    — С ума, что ли, сошел? А если это смертельно?

    — Если это смертельно, то только для меня.

    — Что за детский сад! Саня! Толченое стекло, между прочим, подмешивали в пищу королям.

    И они, извини, конечно, Саня, не к столу будь сказано, но они подыхали. Правда…

    — А мне нравится участь королей! Смотрите, пока я жив! Посвящается… — Он обвел глазами остолбеневших присутствующих, останавливаясь на каждом девичьем лице. — Посвящается… Он дольше, чем на других, смотрел на Альбину.

    Она уже почувствовала, как разливается по телу волшебная волна торжества. Но она ошиблась. Кирюхе! Любезно нас приютившему!

    И он с хрустом откусил аккуратный полукруг от стакана. Девчонки ахнули и одинаково закрыли лица руками. И только Альбина презрительно скривила губы.

    — Как будущий врач во втором поколении, вынуждена тебя предупредить, Акентьев. Смерть не будет мгновенной. Мучиться будешь долго.

    — Лет эдак пятьдесят, — сказал Акентьев, саркастически улыбнувшись, и отчетливо, чтобы все слышали, с отвратительным скрежетом стал пережевывать зубами стекло. — Если не драматизировать, то очень похоже на обыкновенный сухарь, господа.

    Он проглотил и запил из того же надкушенного стакана. Девчонки все еще стояли, затаив дыхание. Ждали чего-то ужасного. Марков заметно нервничал.

    — Ну? Ты жив?

    — А что, я не похож на живого?

    Никакого восторга на его лице не было.

    И смотрел он на всех теперь с совершенно убийственным выражением. Так, как будто с трудом вспоминал, что это за дети тут собрались.

    — Кто-нибудь еще хочет? — вдруг спросил он, обводя всех взглядом и протягивая надкушенный стакан. — Рекомендую…

    Все действительно были под впечатлением. Не каждый день такое случается у тебя на глазах.

    Альбина не понимала, что с ней происходит. Ее прямо трясло от какого-то перевозбуждения.

    И хотелось всем нагрубить и уехать, хлопнув дверью. Они все идиоты и не понимают, что могло бы случиться. Как в зоопарке. А она была среди них и тоже смотрела. Нет, Акентьева жалко ей не было. Если бы что случилось — так ему и надо. Но она была среди них и дала ему возможность всю эту сцену отыграть. А надо было действовать решительно. Подойти и вырвать у него это злосчастный стакан. Почему она стояла и смотрела? Ведь она не знала, что такой трюк существует давным-давно. А Акентьев сыночек известного режиссера. У них в актерской среде такие шуточки в почете. Не стал бы он этого делать, если бы не знал, что это не опасно. Подлец. И она представила себе даже с некоторым наслаждением, что было бы, если бы он забился в судорогах и изо рта у него потекла бы струйка крови. Как бы потом она оправдывалась перед отцом и объясняла, что они стояли, как овцы.

    «Они — это они. А ты — это ты», — сказал бы ей отец. И был бы прав. Он с детства внушал ей, что стадное чувство губительно. Благодаря его наставлениям, со стадом она себя никогда не ассоциировала. Чувствовала свою исключительность. Но вот сегодня — прокололась. Раззевалась. На душе было мерзко. А все вокруг до сих пор пребывали в телячьем восторге.

    Она не выдержала, подошла к нему и сказала со всем презрением, на которое только была способна:

    — Ну ты и кретин! И выходки у тебя кретинские! Большего имбецила я в своей жизни не видела!

    Она стояла перед ним в какой-то охотничьей стойке, глядя исподлобья.

    А он равнодушно скользнул по ней глазами, повернулся и стал рассматривать сокровище Маркова. Она не ожидала, что он промолчит, и вместо того, чтобы повернуться и уйти, как следовало бы, так и стояла зачем-то в своей стойке.

    И достоялась.

    Он обернулся к ней и сказал:

    — Ладно. Я — имбецил. Но это не так заметно, как то, что у тебя задница толстая. Но я же не кричу тебе об этом в лицо?

    Ей хотелось провалиться на месте или убежать. Но она взяла себя в руки. Бросила высокомерно и с улыбкой:

    — Сопляк. — И, медленно повернувшись к нему спиной, сказала совершенно обычным голосом:

    — Мне домой пора. Девчонки, поехали?

    — Да мы вас проводим, — испытывая противоречивые чувства, засуетился Перельман.

    — А вот провожать нас не надо! — медленно и отчетливо произнесла Альбина. — Спасибо, Кирюша! Все было прекрасно! Не переживай.


    * * *

    Когда за девчонками закрылась дверь, Марков сказал:

    — С тебя «Блэк Саббат».

    — А мы о сроках не договаривались, — самодовольно ответил Акентьев.

    — Ты что, думаешь, после сегодняшнего тебе еще что-то светит?

    — Именно после сегодняшнего и засветило.

    Столько работы проделано. И неприятной, прошу заметить.

    — Ладно, пойдем. У меня там бутылочка портвешка заныкана.

    И уже потом, подперев голову руками, Кирилл с Серегой слушали лекцию об укрощении строптивых.

    — У Стругацких прочел, что, мол, женщины самые загадочные существа на земле и, кажется, знают что-то, чего не знаем мы, люди. Даже Стругачи считают, что девки — не люди. А загадочны они не более, чем жующие козы. Если ты хороший пастух с хорошей хворостиной, то никаких сложностей содержание целого стада не представляет.

    — Ну, а любовь? Ладно там, жены в халатах, я понимаю, меня самого раздражают. Но музы-то в конце концов, нужны. Если музу хворостиной — она уйдет, и весь твой творческий заряд упрет с собой.

    — Муза — это особая порода коз, — со знанием дела сказал Акентьев. — С нее шерсть надо чесать. Только и всего. Ну, особый паек. А все остальное то же. И хворостина, и колокольчик на шее.

    — А Альбина? — спросил Серега Перельман, заедая портвейн докторской колбасой, которую по-хозяйски напилил Марков.

    — И Альбина, — коротко ответил Акентьев, а потом добавил:

    — Коза, которая возомнила себя пастушкой, а всех кругом — козлами.

    — И что ты будешь делать?

    — А вот это моя маленькая профессиональная тайна. Тебя интересует результат.

    — Но колесо ты все-таки проиграл. Я свое завтра распечатываю.

    А Альбина в это время, злая, как черт, возвращалась по темному переулку домой. Но чем ближе она подходила к дому, тем на душе у нее становилось легче. И когда она уже вошла в подъезд, ее охватило острейшее ожидание счастья. Она кинулась к почтовому ящику и вытащила оттуда конверт. И даже прижала его к груди, зажмурив от радости глаза. И все неприятности, которые она сегодня переживала, показались не такими уж страшными. Какому-то идиоту Акентьеву что-то в ней не нравится… А другие зато пишут ей такое:

    "В твоих умных глазахмне смеется сама красота,Потому что от мертвогоэти глаза отличили живое.Я желаю тебе,чтобы ты оставалась чиста,Ведь тогда и расставшись с тобой,Я останусь с тобою".


    * * *

    Глава 6

    ЛИТЕЙНЫЙ ПРОСПЕКТ

    В первую неделю после Нового 1958 года в библиотеку ходили только студенты. И это Флору очень радовало. Однажды, изучив и примерно определив для себя область интересов «своего» читателя, она выудила из спецхрана редкое издание древнегреческих трагедий.

    Там были уникальные комментарии дореволюционной профессуры. В общем каталоге этой книги просто не было.

    И когда объект, как всегда, пришел за своими книгами, Флоpa набралась смелости и положила на стол перед ним свой трофей.

    — Думаю, вам это может быть интересно. Она посмотрела на него с таинственным видом, и шепотом добавила, оглянувшись по сторонам:

    — Спецхран. Перед вами сдал один привилегированный человек.

    Глаза его немного округлились, когда он взглянул на книгу. Он поднял брови. И мелко закивал головой.

    — Да, да, большое спасибо. — И поспешил скорее с книгами уединиться.

    Она волновалась. Он сидел часов шесть. Ее смена давно закончилась. Но что-то не давало ей спокойно уйти. Даже простая его улыбка без слов компенсировала бы все ее душевные затраты.

    Но ей повезло несказанно больше. Он начал с ней говорить. А она достойно отвечала, потому что была к этому экзамену подготовлена.

    Он удивился тому, как хорошо она знает то, что сейчас занимало его.

    И в этот вечер впервые в жизни она уходила из библиотеки не одна. С Володей. В его раскованной речи творческого человека имя ее обрело новое звучание. Каждую свою фразу он начинал ласкающим ее слух обращением «дражайшая Флоренция».

    Он говорил, не умолкая. О вечных сюжетах древних греков. О том, что их хватило на всю последующую историю человечества. О том, что он, будущий режиссер, будет ставить в театре только греков и, может быть, даже оденет древних героев в современные костюмы.

    Она старалась время от времени вставлять в его монолог хотя бы по одной фразе, в которой очевидна была бы ее компетентность в вопросе. И старалась не зря. Несколько раз он лестно отзывался об ее удивительной начитанности. Искренне восхищался тому, какая она «редкая отдушина в этом мире». И она пила эту сладкую лесть с закрытыми от наслаждения глазами, как пьют ледяной лимонад «Буратино» при температуре плюс тридцать. Она пошла за ним, как крыса за дудкой, совершенно не в ту сторону. Ей давно нужно было идти направо.

    А она, ни слова ему не возражая, покорно пошла налево.

    — Ну, вот и мой троллейбус! — вдруг совершенно неожиданно для нее сказал он. — Приятно было познакомиться, дражайшая Флоренция.

    Завтра, возможно, увидимся…

    Он торопливо поцеловал ей руку и успел запрыгнуть на подножку. Она осталась стоять и обалдело смотрела вслед уходящему троллейбусу. Было уже почти одиннадцать часов вечера.

    Когда она, шарахаясь от пьяных во дворе, пришла наконец домой, в комнате пахло сердечными каплями. Мама накинулась на нее с расспросами. Флора обняла ее и попросила прощения. Сказала, что просто решила прогуляться. Очень болела голова. Ни о чем рассказывать ей она не стала.

    Потом она не спала всю ночь. В ее жизни случилось неслыханное событие. Она гуляла с мужчиной! Она с ним говорила! И какая разница, что он студент, а ей тридцать лет. Пусть так.

    Но за всю жизнь никто и никогда не говорил ей больше приятных вещей, чем он за какой-то час. Никто и никогда.

    А через несколько дней Володя так уболтал ее, что она с легким сердцем вынесла для него из Публички книгу, которую он не успел прочитать в последний перед экзаменом день. Назавтра, когда она уже начала нервничать, он позвонил ей в отдел. Мужчины еще никогда не звонили ей по телефону. Он был так занят, что принести книгу не мог. А потому попросил, чтобы она сама зашла в театральное общежитие на Васильевском. И она согласилась. Во-первых, потому что боялась, что если будет ждать лишний день, то пропажа обнаружится. А во-вторых, потому что… Потому что… Она и сама бы не смогла точно объяснить почему. Да и не пыталась.


    * * *

    Он заглянул через ее плечо в книгу, которую она листала. Его щека оказалась в какой-то недопустимой близости от ее уха. Она почуяла незнакомый доселе запах мужчины. Руку он положил ей на плечо. Она с удивлением посмотрела на него. Он делал вид, что увлечен чтением. Но она вдруг деловым голосом спросила:

    — Вы меня соблазнять, что ли, собираетесь? — И посмотрела на него абсолютно спокойным, но вполне согласным на все взглядом. Он так и не понял, почему именно так.

    — Ну что вы. Вам показалось, — сказал он, скрывая улыбку. — Я просто за вами ухаживаю.

    — Спасибо. Я не больна, — сказала она, выжидающе глядя на него. Она вовсе не ставила его на место. Она давала ему шанс сообразить.

    — Хорошо. Вас, как я понял, больше интересует первое? — На всякий случай он приподнял одну бровь, чтобы в случае чего превратить все в шутку.

    — Давайте-ка все сначала. — Она заговорила голосом человека, которого посетила муза. В этот момент он с уважением разглядел в ней коллегу-постановщика. И ему стало любопытно.

    — Давайте. Только поясните, что вы считаете началом.

    Она увлеченно распорядилась:

    — Отойдите от меня и встаньте у двери.

    Я встану вот здесь. А вы подходите сзади. — Она требовательно взглянула на него. — Медленней…

    Нет. Еще раз!.. Не так… Ну вот. Примерно так…

    — Теперь, когда услышу что-нибудь про Флоренцию, — сказал он иронично, — обязательно вспомню, что я в ней был. — И добавил, качая головой, с чуть преувеличенным восхищением: Флоренция, вы — гениальный полководец. Ни одна женщина не была со мной так откровенна. — И повторил еще раз с немного странной, как ей показалось, артикуляцией:

    — Вы гениальный палковводец.

    Она не придала этому значения. Она лежала и думала, что недаром тетя Циля всегда говорила, что ее любимая еда — та, которую готовила не она. Когда солишь по вкусу, перчишь и жаришь до готовности, вкус оценить невозможно.

    А главное — абсолютно не хочется есть. Все равно, что самой себе посылать поздравительные открытки.

    В общем, все это оставило ее равнодушной.

    Не то, чтобы это было отвратительно. Нет. Просто вся мировая литература в этот момент показалась ей несколько надуманной. С чего вообще весь этот сыр-бор? В мечтах она экстазировала гораздо эффективнее. А потому приняла решение — больше к пройденному не возвращаться. Не ее это фасон.

    Через два дня с удивлением для себя она обнаружила, что хотела бы продолжения. Была уверена, что должно быть какое-то развитие. Он станет уговаривать. Она с достоинством откажет.

    Он будет ждать ее на улице после работы. К чему это приведет, еще неизвестно. Но его все не было.

    Каждое утро она проверяла в каталоге читателей его формуляр. Среди прошедших за вчерашний день его фамилия не фигурировала. А карточка его мирно стояла на своем месте в первом ящике под буквой "А". И чем дольше его не было, тем отчетливей случившееся с ней приобретало романтический оттенок. И не так уж ей все это не понравилось. Сейчас, когда она не видела его уже две недели, ей казалось, что она бы, наверно, не отказалась встретиться с ним опять.

    Но он не появлялся.

    Однажды утром, как всегда, она проверяла карточки вчерашних читателей и неожиданно наткнулась на его фамилию. За прошедшие недели она так часто смотрела на этот листок, что знала на нем каждую закорючку. Ее как будто бы стеганули крапивой под коленками. Она села и еще полчаса смотрела куда-то вдаль.

    Она поменяла все свои утренние смены на вечерние, чтобы оказаться на месте в нужный момент.

    — Меня никто не спрашивал? — каждый раз начинала она вместо приветствия. Сотрудницы с любопытством на нее поглядывали.

    — Да нет… Вроде бы никто…

    Чем дольше они не встречались, тем ужаснее ей казалось его исчезновение. Прошел месяц. ее замешательством, повернулся и быстро пошел по длинному коридору. И, не оборачиваясь, пробормотал, поддержав свои слова картинным жестом руки:

    — А вы подумайте…

    Она так и осталась стоять. И досмотрела до конца его мучительный уход, закончившийся резким поворотом за угол.

    И почему-то не к месту подумала, что так никогда и не узнает, что же все-таки связывает «Основу психоанализа» с «Кузнечным делом в Омской губернии»…


    * * *

    Дура — дура. Единственным ярким чувством был стыд за то, как она выглядела в его глазах.

    Дура — дура. Нелепая дура. Все не так поняла.

    Так нелепо разыгралась. Так глупо себя вела.

    И этот взгляд. Он просто убил ее своим взглядом. Она — воздушный шарик, который лопнул. Вещь одноразового использования. Она уже не вспоминала о том, что сама хотела все закончить. Если бы сама — это одно. А такого острого унижения она еще никогда не испытывала.

    Сказать маме? Пожилой и постоянно оглядывающейся на других. Мама скорее переживет ее смерть, чем позор. У нее, у учителя, тридцатилетняя дочь принесла в подоле… Она этого не выдержит. Пойти к врачу? К врачу она однажды ходила. Знает. Почему-то женская консультация ассоциировалась у нее с застенками гестапо. А она знала, что даже раненые оставляли одну пулю для себя, только чтобы туда не попасть. Она ждала два с половиной месяца, пока что-нибудь образуется. Но стало только хуже.

    Два с половиной месяца она видела мир сквозь маленькое тюремное окошко своей страшной тайны и абсолютно беспросветного ужаса. Чувствовала она себя ужасно. А что дальше?

    И как только она представляла себе эту картинку — мамины глаза, рыдания и последующую беспросветную и несмываемую свою вину, ей не хотелось жить. Смотреть это кино было невмоготу. Заснуть и не проснуться. Выйти из игры. Единственно правильное решение.

    Утром она осталась, наконец, одна. Перед глазами расплывались пятна. Сердце билось, как кремлевские куранты. Она стала лихорадочно шарить взглядом по комнате. Забежала за шкаф, где у них была с мамой кладовка, стала рыться в ящиках. Где-то она ее видела. Прямо перед глазами стоит. Толстая, крученая, защитного такого цвета и мохнатая, как мочалка. Ах да, вспомнила. В туалете. Там стоит громадная деревянная стремянка, а ноги ее связаны между собой веревкой.

    Она кинулась в коридор и вытащила из туалета лестницу. Она была такая тяжеленная, что Флора чуть не упала. Оглядываясь, чтобы никто не увидел, и пыхтя, затащила ее в комнату. Стала быстро, обламывая ногти, развязывать замысловатый узел.

    Лестница и сама пригодилась как нельзя кстати. Потолки были высокими. Три метра. Она забралась на самую высокую рейку и встала на нее дрожащими ногами. Она боялась высоты.

    Петлю, конечно, надо было готовить внизу. Это она поняла только тогда, когда спускаться вниз было уже просто глупо. Так, стоя и ловя туловищем равновесие, она стала сочинять петлю. Это тоже, оказывается, надо было уметь. Бантиком тут не обойдешься. И еще она вспомнила, что читала о том, что веревку надо намылить. Намылить в воде или посуху?

    На секунду она отвлеклась. За окном шла женщина с коляской. Она шла бодро и улыбалась.

    И все у нее, видимо, было хорошо. Любовь, мужчина, ребенок. Все, как тысячи и тысячи лет подряд случается с нормальными женщинами. Иначе и быть не может. Дети должны рождаться от любви. Только любовь, как спичка, должна чиркнуть и зажечь новую жизнь. А без любви дети рождаться не могут. Это какая-то ошибка. Без любви — не спичка, а веточка. Скреби ею о коробок, не скреби — все едино. Огня не добудешь.

    Это ошибка… Чудо не должно случаться просто так, без магии. Ошибка. И ее надо исправить.

    Непременно исправить. Потому что она-то, Флора, как раз все понимает. И не воспользуется тем, что продавец обсчитался и дал ей сдачу больше чем она дала денег. В таких ситуациях она всегда вела себя честно. Отдавала обратно. И должна была сделать это сейчас.

    Она сосредоточенно взглянула на веревку и соорудила все-таки некое подобие петли. Встала на цыпочки и накинула один конец на люстру.

    Другой надела на шею. Постояла немного, чтобы вспомнить что-то важное. Только что? Сердце колотилось, как у кролика, которого она однажды держала в руках на даче у тети Цили.

    Она так и не вспомнила ничего такого, что заставило бы ее переменить решение. Ничего такого в ее жизни не было. Она посмотрела вниз, чтобы примериться и спрыгнуть обеими ногами сразу. Как-то не хватало решимости. Страшно было прыгать с такой высоты. Она бы и без петли на шее отсюда не спрыгнула. Она замерла и стала считать: «Раз, два, три!» Но опять осталась стоять, часто моргая и презирая себя за малодушие. Потом представила, что снимает петлю, аккуратно слезает вниз. И что? Опять тем же непосильным грузом навалилось несчастье, которое с ней приключилось. Нет, обратно слезать никак не получится.

    — Раз, два, — она облизала пересохшие губы и замерла на полусогнутых ногах, прицеливаясь прыгнуть.

    В дверь постучали.

    Она, со сведенными в одну линию бровями, повернулась к двери и замерла, совершенно не понимая, что надо делать. Быстро слезать или быстро вешаться?

    — Можно? — спросил незнакомый мужской голос за дверью. И потому, что он был незнакомым, она почему-то решила, что ничего страшного в том, что кто-то зайдет, нет. Слава Богу не мама и не соседи.

    — Войдите, — сказала она поспешно. Быстрее зайдет — быстрее уйдет.

    — Вам помочь? — спросил вошедший, глядя на нее снизу вверх. Свет из окна, на фоне которого она стояла, ослепил его. Некоторые щекотливые детали представшей перед ним картины он уловил не сразу, а только тогда, когда глаза немного привыкли к свету.

    — Вам помочь? — спросил он теперь совершенно другим голосом. — Я сейчас. Стойте-стойте, вот так. Вот так, — повторил он, гипнотизируя ее взглядом и медленно, чтобы не спугнуть, стал подбираться к ней по ступенькам. — Вы не могли бы это, — он нарисовал в воздухе петлю на своей шее, — это.., украшение снять. Я вас ненадолго отвлеку.

    Она испугалась, что они сейчас упадут, потому что лестница начала ходить ходуном в ответ на каждый его шаг. Она вздрогнула, крутанула руками в воздухе и потеряла равновесие…

    Через пятнадцать минут она сидела на стуле, прикладывая ледяные от страха пальцы к шее, которую при падении больно обожгло веревкой. Петля была сделана мастерски. С таким умением только в цирке и работать. От тяжести свободный кончик веревки так и не затянулся в узел, а преспокойненько размотался, предоставив Флоре полную свободу падения. Чем она и воспользовалась, загремев с лестницы и увлекая за собой незнакомого дяденьку, который очень удачно самортизировал.

    — Вообще-то, знаешь, способ ты выбрала так себе, не очень… Прямо скажем, — сказал он, морщась и растирая ушибленную спину. — Своих бы, что ли, пожалела. Молодец, нечего сказать.

    А то, как бы они смотрели на твой вывалившийся язык, глаза на ниточках и, прости, полные штаны неожиданностей — это, конечно, не в счет. Нет человека — нет проблемы. В окно бы вот хоть выпрыгнула, что ли… Четвертый этаж все-таки. Вариант… Правда, знаешь, от мужчины, который вываливается из окна, остается пятно радиусом шесть метров. Да-да. А от женщины черт-те что — целых восемь. Брюки, знаешь ли, немного препятствуют процессу растекания по мостовой…

    Он все говорил и говорил, сворачивая веревку, подавая Флоре стакан с водой, о край которого сейчас стучали ее зубы, и складывая лестницу. Говорил он спокойно и как-то даже лениво, как будто каждый раз, случайно заходя в гости, то вынимал человека из петли, то снимал с подоконника.

    — Можно, конечно, еще порезать вены. Но процедура эта имеет смысл только в горячей ванне. Тут надо долго готовиться. Сама представь: пока воду нагреешь на кухне, пока ведра в ванну натаскаешь у всех соседей на виду. Нет, для коммунальной квартиры — абсолютная роскошь. Не годится. Это для графьев. А таблеток наесться — так это для начала надо знать каких.

    А ежели даже тех, что надо — это только кажется, что выпил и уснул. Ничего подобного. Судороги начинаются. Да такие, что, говорят, люди шеи себе сами ломают. В общем, выход один жить. Потом вспомнишь — еще смеяться будешь, какой ты аттракцион тут соорудила.

    Она вдруг закрыла глаза и стала мелко трястись. Он озабоченно на нее посмотрел. А потом понял, что она смеется. Она смеялась и смеялась. До слез. А когда слезы потекли, ее смех перешел в рыдания. Он оставил лестницу лежать посреди комнаты. Сел рядом с этой некрасивой и худенькой, как мальчик, женщиной и обнял ее за острые неаппетитные плечи. Даже головой тряхнул, так безнадежна она ему показалась. Ему не нужно было спрашивать, что за причина подтолкнула ее к такому чудовищному поступку. Он понял это сразу. И успокоить-то нечем. Если бы на ее месте была другая, он, может быть, сказал бы: «Да посмотри ты на себя в зеркало! Красавица! Это пусть они из-за тебя вешаются!» Но тут пришлось прикусить язык и молчать.

    Он украдкой посмотрел на часы. Надо было бежать. Он зашел только на минутку, чтобы отдать перед отъездом ключ от почтового ящика своей дальней родственнице Клавдии Петровне.

    Ее не оказалось дома. Вот и хотел оставить соседям, чтоб передали. А теперь надо было бежать собираться. Поезд уходил рано утром.

    Но, взглянув на птичий профиль с потухшим, как у цыпленка за рубль двадцать, взглядом, он понял, что если сейчас уйдет, она начнет все сначала. И как с такой мыслью прикажете коротать ночи в безлюдной тайге?


    * * *

    Глава 7

    КАМЕННООСТРОВСКИЙ

    «Срочно сходить в парикмахерскую! Безобразно выглядит!» такое замечание накатала ему ни с того ни с сего классная руководительница Медведева. Обычно он переносил ее всплески стоически. В буквальном смысле слова. Постоит, постоит и уйдет. Но на этот раз, открыв дневник, который ему вернула Медведева, и прочитав, что она думает о нем, Женька почему-то расстроился. Не сильно. Еще не хватало из-за такой ерунды.

    Но все же кольнуло. Безобразно?

    Новую свою синюю форму, которую, как назло, ввели только в этом, последнем его школьном, году, они с мамой по очереди отпаривали через мокрую тряпочку каждую неделю. Рубашки ему мама стирала регулярно. И даже волосы он расчесывал перед тем, как идти в школу.

    И это называется — безобразно?

    Медведеву же ужасно злила эпидемия длинных волос у старшеклассников. Раньше никто не смел появляться в английской спецшколе с волосами длиннее ушей. Она сама лично тысячи раз дежурила у входа и беспощадно отправляла обратно домой тех наглецов, которым накануне было предписано подстричься.

    А сейчас челки в глаза лезут, ушей не видно, и еще говорят, что недавно стриглись!

    Невскому от нее попало, в общем-то, зря.

    Никакой двойной морали в его падающей на глаза челке не было. Не был он ни подпольным рокером, ни славянофилом. Просто маме его так нравилось. А самому Невскому было просто наплевать.

    — Почему мама на родительские собрания не является? — грозно напирала Медведева. — Сыну школу заканчивать, а ей все некогда?

    — Она сейчас вечерами работает.

    — Передай, чтоб утром тогда ко мне подошла. Экзамены скоро. А я ее с сентября не видела.

    — Хорошо. Передам.

    Выйдя из школы, Женька завернул за угол и остановился в условленном месте. Высунулся из-за телефонной будки. Отсюда прекрасно просматривался выход из школы. Дверь хлопала каждую секунду. Потом реже, и вот замолчала совсем.

    Ждать пришлось долго.

    Он уже хотел уходить, когда она неожиданно выскочила из-за угла.

    — Я думал, ты забыла, — сказал он.

    — Так я сегодня дежурная. Ну что? Пошли.

    — Альбина, у меня к тебе вопрос. — Он сказал это так серьезно, что она подумала: «Сейчас начнет про любовь».

    Он загородил ей дорогу, остановился прямо перед ней и руки зачем-то повернул ладонями вверх.

    — Скажи мне только честно, я выгляжу безобразно?

    — Что это с тобой? — Она засмеялась. Но потом все-таки окинула его критическим взглядом и сказала:

    — Нормально ты выглядишь. Честно.

    На Леннона похож.

    — На Ленина? — непонимающе спросил он.

    — Ты что, Леннона не знаешь? — сказала она недоверчиво.

    — Нет. А это плохо?

    — Что? Не знать?

    — Нет. Быть на него похожим?

    — Это хорошо, — успокоила она. — Он хоть и некрасивый, но гений. Так что ты у нас теперь Леннонский Проспект.

    Вот уже больше месяца они возвращались домой вместе. То есть, он-то шел совсем не домой. Да и она теперь тратила на дорогу гораздо больше времени, потому что шли они медленно, да еще и у подъезда стояли по полчаса. После того, как однажды она попросила ее проводить, Женька зачем-то решил проводить ее и на следующий день. А она не отказалась. Просто рассудил про себя — раз ей было страшно вчера, то не исключено, что будет и сегодня. И не захотел себе признаваться, что ему просто нравится ее испуганный взгляд, такой, как в тот раз, когда им нужно было зайти вместе в подъезд.

    Альбина никак не могла понять, что же такое происходит. Они разговаривали, как будто он был ее вторым Я. Ведь когда говоришь с собой, никогда не выпендриваешься и не строишь из себя бог весть что. Ей и в голову не приходило ему себя подавать. Какая есть. И он совершенно не был похож на всех ее знакомых мальчишек. , Говорил, что думал. А думал, видно, много.

    Когда они были вдвоем, ей было комфортно и просто.

    Но стоило ей подумать, что об этом узнают в школе, как она сразу же начинала комплексовать и высокомерно отдаляться. Странная связь с Невским была в ее глазах порочащей связью.

    Она была уверена, что над ней будут смеяться.

    А у нее не хватало великодушия взять на себя смелость и быть ему другом до конца. В школе она всегда делала вид, что вообще с ним не знакома.

    — Я не хочу, чтоб к тебе из-за меня приставали. Поэтому никогда не подходи ко мне ни в классе, ни на переменках.

    — А я не боюсь, — с удивительным для него самого вызовом отвечал он.

    — Ну, просто я прошу. Я знаю то, чего не знаешь ты. — Так, окутывая тайной свои слова, она и выкручивалась.


    * * *

    Женька жил теперь странной жизнью. То он стоял, как корабль на мели, а теперь его как будто подхватило мощное течение, и морской ветер надувал паруса. Ему хотелось свернуть горы.

    Таких сильных эмоций он не переживал еще никогда. И теперь, вспоминая свои чувства, которые рождались в нем при чтении героических книг, он сравнивал их с ворочающимися на мелководье китами. Настолько сильнее было то, что происходило с ним сейчас наяву. Иногда, склонный к рефлексии, он сам себя спрашивал:

    «Да что такого стряслось? Может быть, я что-то себе придумал?» Но потом понимал, что просто появился в его жизни друг. И это было очень ценное приобретение.

    Марков, которого он иногда, еще до появления Альбины, считал чем-то вроде товарища, теперь казался ему «другом из морозилки», потенциальной котлетой, прежде чем съесть которую надо сильно с ней повозиться.

    Альбина нравилась ему гораздо больше Маркова. С Альбиной была связь — вчера, сегодня, завтра. И это согревало. А Марков все так же оставался «потенциальной котлетой». А о том, что Альбина, может быть, приятнее ему, чем Марков, просто потому, что она еще и красивая девушка, Женька думать не хотел. Он не думал. Но он чувствовал, каким-то интуитивно бессловесным способом.

    Ему не хотелось с ней расставаться. И он научился внедряться в ее планы. Спрашивать то, чего никогда не умел.

    — Что ты сегодня делаешь?

    — К семи на тренировку. А что?

    — Хочешь, я с тобой съезжу? Мне все равно никуда не надо.

    — Поехали. Только тебе там час на улице торчать придется.

    — Ничего. Поторчу.

    Она соглашалась абсолютно естественно. Немного равнодушно. Но так, как будто ничего в этом такого не было. И ничего это особенного не значило. И он тут же проникался этим безопасным чувством, впитывал его, как губка.

    И ровно в шесть стоял на остановке, чтобы просто поговорить обо всем на свете в трамвае, который тянется на Кировские острова почти час туда, и столько же обратно. Входили они всегда в последнюю дверь и становились у заднего окна. Стояли рядом, смотрели на уходящие назад рельсы и болтали.

    — А чего ты собираешься делать после школы? Поступать куда-нибудь будешь?

    — Нет. Не хочу.

    — Ты же так много знаешь. И что — просто так, что ли?

    — Почему — не просто так. Мне теперь надо другим заняться. Я в армию пойду. Только мне надо подготовиться.

    — Ты? В армию? Может, ты еще генералом стать хочешь? Не смеши меня. Ты на турнике-то подтянуться можешь?

    — Человек может все.

    — Какой человек?

    — Любой.

    — И любой может стать генералом?

    — Да я генералом не хочу просто. Мне генералом не надо. Я не люблю командовать людьми.

    — А что ты еще не любишь?

    — Не люблю, чтобы заранее все было просчитано. Школа, институт, работа, семья. Почему мне кто-то заранее должен писать план на пятилетку вперед?

    — Ну ты даешь. Так же лучше — видишь впереди цель и к ней идешь. Как же можно идти к тому, чего даже не видно?

    — А у тебя уже план разработан на пятилетку вперед?

    — Ну, в общем, да. Я в медицинский поступаю, учиться буду.

    — А я хочу все попробовать. Грузчиком пойду работать. А потом матросом. Моря, разные страны.

    — Время только потратишь… Куда тебя потом с бородой до колена возьмут? Все пропустишь.

    — Да что я пропущу? Я свою жизнь зато не пропущу.

    — Не знаю… Это женщина может вот так — то сюда, то сюда. Всегда есть шанс выйти замуж и подняться высоко. А мужчине… Надо понимать, к чему ты стремишься. Мне, например, нравится, когда человек идет к своей цели и добивается ее. А грузчик с матросом, солдатик… Мелко.

    — Ну, это для начала. Чтобы жизнь узнать.

    — Жизнь узнаешь, когда проживешь.


    * * *

    На тренировках Альбина о нем забывала.

    И рукой ему никогда не махала, хотя проезжала совсем рядом мимо того места, где он стоял.

    Каток был обнесен высокой и густой сеткой для хоккеистов. И Невский стоял в дальнем углу.

    Прожекторы светили на каток. И его просто не было видно. Никто и не замечал его едва приметную тень.

    Правда, был все-таки для Альбины один положительный момент в том, что где-то, невидимый, стоял Женька. Она вспоминала о нем тогда, когда надо было прыгать. И ей это помогало. Падать перед ним ей не хотелось.

    Галина Геннадьевна кивала самодовольно, считая это результатом своей тренерской работы.

    Ей даже казалось, что Альбина послушалась и похудела. Она видела результат. Хотя на самом деле все обстояло скорее наоборот. Просто Альбина каталась теперь в черных рейтузах. А связанную бабушкой юбку-абажур тайком выбросила в мусорный бак.

    — Ну, вот видишь! — Галина Геннадьевна выставляла пухлую ручку с золотыми кольцами, как будто показывала Альбине сидящую на ладони божью коровку, и азартно выкрикивала:

    — Вот!

    Видишь! Вот! Можешь ведь!

    Геворская бросала косые взгляды. А Альбина уходить из спорта уже не хотела. Решила до весны докататься, раз уж за сеткой так незаметно прятался секрет ее спортивного прорыва.

    После тренировки он ждал ее вдалеке, на боковой аллейке, притопывая от холода ногами и подняв воротник. Видел, как она выходила с девчонками. Поворачивалась к нему спиной и что-то им говорила. Он не слышал.

    Катя, с любопытством заглядывая ей за спину и видя замерзшую фигуру, спрашивала:

    — Тебя ждут? — И опять смотрела не на Альбину, а мимо нее, туда, где кто-то топал ногами.

    Ей ужасно хотелось подойти поближе. Но Альбина не давала.

    — Да… — махнув равнодушно рукой, говорила тихо и пренебрежительно. — Из класса моего парень. Увязался…

    — Познакомь? — Кате ужасно хотелось увидеть того, кто так фанатично за Альбиной ходит.

    В лицо хоть таких увидать разок!

    — Не с чем там знакомиться. Он стесняется.

    Молчать будет. Потом.

    Прощалась и с каким-то непонятным чувством вины заворачивала к нему. Ведь ей с ним было интересно. Зачем она так за глаза? Но потом думала: «Ну, а чего она привязалась? Познакомь, познакомь. Может, я не хочу его ни с кем знакомить».

    — Ты молодец, — встречал он ее приветливо. Здорово катаешься. Лучше всех. Я так не умею.

    — Еще бы ты так умел. Я с шести лет занимаюсь.

    А потом они ехали в теплом трамвае обратно, глядя, как обычно, на убегающую от них дорогу, а не друг на друга.

    — Ты как-то странно мыслишь. Придумал себе какой-то бред, извини меня. С твоей-то головой. Вот стал бы врачом, поехал бы на север.

    Спасал бы кого-нибудь. Что, это не жизнь разве? И опыта бы набрался. Я не права, что ли?

    — Не знаю. Я не думал об этом. Врачом…

    Кишки всякие, кровь. Кости переломанные.

    И ты что, хочешь этим сама заниматься?

    — Я — могу. Я, знаешь, таких разговоров за столом наслушалась, что меня это все уже давно не смущает. Мама-то с папой над котлетой с картошкой все про гнойную хирургию и ожоговое отделение любили поговорить. Так что, знаешь…

    — Но это же сердца не хватит всех жалеть!

    — А жалеть никого не надо. Надо просто работать. Жалеть — такое слово дурацкое. Особенно для врача. Представь — ты приходишь к врачу, тебя резать надо. А врачу тебя жалко. Ладно, говорит, идите, больной. Не буду я вас мучить.

    Ты уходишь и загибаешься. Нет, Жень, жалеть больных нельзя. Это точно. Они от этого дольше болеют. Им нравиться начинает…

    — Ну хорошо, согласен. Жалость — не то слово. Ну, значит, сострадать.

    — Это что же будет, если вы все вместе будете страдать? У него болит — и у тебя болит? Он страдает, и ты страдаешь? Здорово придумал.

    Тогда бы вместо больниц морги надо было открывать. Нет, сострадать тоже вредно.

    — А зачем ты тогда хочешь врачом быть? Ты сама. Если тебе никого не жалко?

    — А, может, я сама не хочу. Я просто рядом хочу быть. Мне они нравятся. Я бы и замуж за врача вышла… Но это я так… Врач не может быть злым, раз он выбрал такую профессию.

    И не может быть тютей мягкотелым, потому что надо быть жестким в мелочах ради спасения целого. Отрезать ногу, а человека спасти.

    Такие решения на себя брать. Мне нравится.

    Ни одна профессия мужчине так не идет, как врач. Тут всегда есть место подвигу.

    — Ты это серьезно? Ну, а космонавт там какой-нибудь? Летчик?

    — Ну что летчик? Может, он хам трамвайный или еще какая-нибудь зараза. Летает себе в облаках. Есть летчик, нету летчика — мне все едино.

    За что мне его любить?

    — Знаешь, как это называется? Это называется — эффект переноса. Женщины всегда во врачей влюбляются. Просто врач по долгу профессии должен выслушивать твои жалобы, заглядывать тебе в глаза, спрашивать о самочувствии.

    И все это очень похоже на модель поведения влюбленного в тебя человека. Эффект переноса профессии на личность. Мне вообще не нравится, когда говорят: люблю врачей, люблю пожарников, люблю французов. Сволочи повсюду есть.

    Ты же вроде не глупая. Понимать должна.

    — А мне все равно врачи нравятся. Не пожарники, прошу заметить. А врачи! Знаешь, почему? Сказать? Он тебя любит и делает тебе больно. Разве не здорово?

    — Ты знаешь, а я об этом тоже читал. Только в другом месте… У Фрейда.

    — А кто это?

    — Ад так… Тоже, между прочим, врач. Только он бы тебе вряд ли понравился.

    Он провожал ее до двери. И вечером перед домом всегда стояла серая «Волга» с серебряным оленем. И перед ним ей почему-то не хотелось хвастаться, что это ее машина.

    — Марлен Андреевич изволили вернуться, сказала она со странной интонацией.

    — А кто это? Марлен Андреевич?

    — Отец мой. Два дня ночевал в больнице.

    Шишка какая-то там у них в реанимации лежит. Ну ладно, я пошла.

    — Давай.

    И она уходила. Расставания давались им на удивление легко.


    * * *

    Мама приходила поздно, и на Женькины долгие прогулки внимания не обращала. Чаще всего не знала о них. А бывало, она звонила домой напомнить ему, чтобы пообедал, и не заставала.

    Соседка стучала к нему в дверь, а потом отвечала Флоре, что Женечки вроде бы нет. Он потом говорил ей, что просто гулял. И ее это нисколько не удивляло. Он действительно любил ходить по городу один. И ходил лет с одиннадцати. Сначала они шагали с ним за ручку, и она приучила его к самым красивым маршрутам.

    А потом, когда он подрос, она стала чувствовать, что иногда он просто хочет побыть один и о чем-то подумать.

    Вечерние смены в Публичке она любила гораздо больше, чем утренние. А ведь столько лет приходилось работать только в утро, пока Женька ходил в детский садик и в младшие классы школы. Последние года два, когда сын стал вполне самостоятельным человеком, она оставалась в библиотеке до десяти.

    Ужинать они садились в одиннадцать. Режим был не правильный, и Флору мучила совесть.

    — Не надо было меня ждать. Поел бы без меня. И спать уже давно лег.

    — Зачем мне так рано ложиться? Спать, вообще, можно по четыре часа в сутки. Или по пятнадцать минут каждый час.

    Но в этот вечер он вдруг у нее спросил:

    — Мама, ты не против, если я стану врачом?

    — Женечка, — она даже растерялась. — Но для этого надо хорошо знать химию и физику. Медведева мне сказала, что у тебя тройки. Надо бы подтянуться.

    — Это ничего, мама. Я выучу.

    — Попробуй, конечно. Я тут тебе ничего посоветовать не могу. Потому что, знаешь, сынок, я врачей не люблю. Мне с ними не везло ужасно.

    — Значит, я буду врачом и буду тебя лечить.

    — Было бы хорошо, — с умилением глядя на Женьку, сказала растроганная Флора. — Только своих, говорят, лечить нельзя.


    * * *

    Настроение у него теперь преимущественно было прекрасным. Он вдруг ясно увидел перед собой конкретную цель. И оказалось, что это действительно здорово. Именно так, как говорила ему Альбина. «Где цель найти, достойную стараний?» — вспомнил он Ибсена. И сейчас ему казалось, что он нашел.

    Вечером он решительно подошел к телефону, набрал Альбинин номер и попробовал говорить максимально низким голосом.

    К телефону подошла Альбина.

    — Марлена Андреевича, будьте добры, — сказал Женька как можно серьезнее.

    — Одну минуту, — вежливо ответила она, не узнав его.

    Разговор был недолгим. Марлен Андреевич был человеком очень конкретным.

    — По работе я говорю на работе. Ад, младший медицинский персонал всегда в дефиците.

    Зайдите ко мне в четыре на отделение.

    Альбине он ничего рассказывать не стал. Сунул только ей в пальто записку, что сегодня его за углом не будет. Срочные дела.

    Поехал на Выборгскую сторону сразу после шестого урока. В школьной форме и с портфелем. Паспорт свой он положил во внутренний карман еще вечером.

    На отделение его не пустили. Хорошенькая медсестричка в белом крахмальном колпаке, надвинутом на ярчайшие голубые глаза, вежливо попросила его подождать за дверями на лестнице.

    Через некоторое время она же вернулась за ним. Велела накинуть на плечи белый помятый халат и повела за собой. Резко запахло лекарствами. И этот запах перебил все остальное, что Женька боялся почувствовать. Коридор был торжественный и длинный. И Невский подумал, что для многих, кого провозят здесь на каталке, он становится последним в жизни путешествием. Что же видят тяжело больные в последний раз? И он закинул голову и посмотрел наверх. Сводчатые потолки и круглые, как чужие планеты, больничные лампы. Женька, как всегда, увлекся своими фантазиями. И поэтому неожиданно для себя оказался перед уже открытой дверью зав, отделением кардиологии Вихорева М. А.

    Альбинин отец, монументальный мужчина с волевыми чертами не очень красивого лица, сидел за столом и очень быстро что-то писал.

    — Здравствуйте, Марлен Андреевич! Это я звонил вам вчера домой. Я по поводу работы.

    — Проходите. Садитесь, — не глядя, сказал Вихорев и продолжал заниматься своими делами.

    Женька сел и почувствовал ужасное волнение, как будто пришел на прием к врачу и будет сейчас симулировать болезнь.

    — Слушаю, — сказал Марлен Андреевич, не отрываясь от дела.

    — Я по поводу работы, — повторил он.

    — Я понял. А кто дал вам мой телефон? — неожиданно он внимательно уставился на Женьку.

    — Я учусь в одном классе с вашей дочерью. Он почему-то подумал, что Альбину могут за это ругать, а потому вдруг стал ее оправдывать: Но она не знала, что я вам буду звонить. Просто я понял, что хочу быть врачом. А начать хотел бы с азов.

    — Как вас зовут? — довольно дружелюбно спросил Марлен.

    — Женя Невский.

    — Что-то я, по-моему, никогда о вас не слышал, — нахмурил брови Марлен Андреевич. Вам что. Женя Невский, нравится моя дочь?

    — Нет! Что вы! — возмутился Женька. Я просто хочу быть врачом.

    — Это хорошо. — В глазах у него промелькнула профессиональная ирония. — Но врачом-то я вас взять не могу. Вы же понимаете… А вот судна выносить — с превеликим удовольствием.

    Годится?

    Потом Марлен Андреевич с чувством пожал ему руку, и Женька подумал, что отец у Альбины очень даже ничего. А потом его отправили по инстанциям. По КЗОТу работать ему можно было не более двух часов в день, как учащемуся. Но больше ему и не нужно было. В отделе кадров на него завели новенькую трудовую книжку. Кастелянша выдала бесформенный белый халат, завязывающийся сзади веревочками, и ужасный санитарский колпак.

    К выполнению должностных обязанностей ему предложили приступить/немедленно. Старшая сестра отделения кардиологии Лариса сообщила, что является его непосредственным начальником.

    — Понедельник, среда, пятница. Приходить в шесть, уходить — в восемь. Перестилка в реанимационной. — Она окинула его строгим взглядом. — Там мужская сила нужна. Помывка полов в палатах. Дезинфекция. Помощь больным.

    Кому что надо — принести, унести. Пойдем, познакомлю тебя с участком твоей работы. Сегодня у нас санитарит Валя. Будешь смотреть и учиться. Что попросит — поможешь. Научишься через пару дней — спрашивать буду с тебя…

    Могучий энтузиазм не дал ему сломаться. Пожилая сердобольная Валя работала ловко. Он был согласен на всякую, совершенно неприемлемую еще позавчера работу. Его просто заклинило — он хотел проверить себя на твердость характера. И не дрогнул ни разу. Даже нос не затыкал. Такой, казалось бы, естественный жест дилетанта казался ему оскорбительным по отношению к будущей профессии.

    — А ты ничего, Женечка, — сказала, вытирая вспотевший лоб, тетя Валя. — Видать, дело у тебя пойдет.

    Отжимая, наконец, половую тряпку и развешивая ее на батарее в подсобке, он чувствовал себя настоящим мужчиной, героем, живущим правильной и увлекательной жизнью. В морду-то бить любой может.

    Домой он пошел пешком. Небо над Невой было ветреным и клочкастым. По реке шел с Ладоги лед.


    * * *

    На следующий день, в школе, он ужасно мучился оттого, что не может к ней подойти. И что вокруг нее постоянно так много народа. Ее компания. Раньше его это не волновало. Она говорила, что они довольно часто собираются у кого-то из них. И уверяла его, что он бы там просто умер с тоски. Любопытно, но нечто подобное говорил ему в прошлом году и Марков.

    Ему не было до их сборищ никакого дела.

    Но сегодня все изменилось.

    Сегодня ему казалось, что вся его прошлая жизнь уплыла на льдине, отколовшейся от берега. А он успел перепрыгнуть на твердую почву и чувствует себя как никогда уверенно.

    Альбину вызвали на физике. Он сидел и не отрываясь смотрел на ее стройную спину в трогательном коричневом платьице с затянутым на талии черным фартуком. Он ловил ее взгляд.

    Но она была тверда, как кремень. В школе — это была другая Альбина. Высокомерная и презрительная. Она прекрасно играла свою роль и никогда не забывалась. Ни одного взгляда в его сторону. Ни одного слова.

    Но когда она возвращалась по проходу мимо его парты, на секунду ему показалось, что она смотрит на него как-то иначе. Не как на пустое место. Или он выдавал желаемое за действительное?

    Он едва дождался окончания этого длинного школьного дня.

    А когда с нетерпением рванул за угол, то увидел, что она его ждет сама. Это было так радостно, что он опять побоялся в это поверить. Они тут же по привычке зашагали по улице вперед.

    — Ну ты даешь! — сказала она ему с уважением. — Папа мне все рассказал.

    — Что все? — спросил он как можно спокойнее. — Рассказывать пока нечего.

    — Да ладно тебе, нечего. Ты что — каждый день теперь на работу ходить будешь? — и он услышал в ее голосе восхитительное сожаление.

    — Нет. Не каждый.

    — А у меня тренировки закончились. Лед растаял. И ездить на трамвае больше некуда.

    — Ну, можно же просто так ездить. От кольца до кольца… А пойдем в костел? — вдруг предложил он. — Ты когда-нибудь там была?

    — Нет. — Она остановилась. — У меня бабушка туда часто ходит. Она полька. Католичка. А меня не берет. Комсомольцам, говорит, нельзя.

    — Можно. Я там был.

    Перед входом в собор она немного затормозила. Но он взял ее за руку и потянул за собой.

    И ничего страшного не произошло. Ну, взял.

    Ну, за руку. И стоило столько времени думать о том, как же это сделать… Даже в детском саду детей строят парами и велят взяться за руки.

    Почему же к семнадцати годам начинаешь бояться этого прикосновения, как огня? А на самом деле совсем не страшно.

    И потомственная Альбинина Божья матерь Женьке в этом деле явно поспособствовала. Потому что помнила его с детства.

    А потом он сказал ей, что живет в доме по соседству.

    — А это удобно? — спрашивала она его в третий раз, когда он открывал ключом дверь в квартиру.

    — Я ж тебе говорю, у меня нет никого. Мама до десяти в библиотеке. Раз уж мы рядом оказались… А мне сегодня в больницу не надо.

    В комнате было чисто. Мама перед уходом всегда убирала. Все шкафы в комнате были заполнены книгами. Альбина с интересом огляделась. И с удивлением поняла, что зеркала нигде не видно. А она так любила на себя смотреть в чужие зеркала. В каждом она выглядела как-то иначе. По-новому. Но всегда была хороша.

    Женька выдал ей мамины тапки, и в душе у него на мгновение возникло смятение. Не кощунство ли это? Он, вообще, почему-то занервничал. И стал озираться по сторонам, пытаясь представить, как выглядит его дом в ее глазах.

    И ему понравилось. Он остался стоять, прислонившись спиной к стене, и наблюдал за ее продвижениями по комнате.

    Она пошла медленно, как в музее, разглядывая корешки книг и рассматривая вереницу Флориных любимых слоников. И остановилась возле маленькой палехской шкатулки. Повертела в руках. Поднесла почти к самым глазам, разглядывая мелкий рисунок. Поставила на место.

    — Чего у тебя интересненького есть? Показывай.

    — А ты открой. Может, тебе интересно будет.

    Там всякие старинные штучки. Мамины.

    — А можно? — спросила она. И видно было, что ей это гораздо интересней, чем полки с книгами.

    — Говорю же, — кивнул он головой.

    — ух ты! — сказала она с придыханием, вынимая из шкатулки серебряный перстень с камнем. — Красота-то какая! А откуда это у твоей мамы. Фамильное?

    — Нет, не совсем. Мама рассказывала: вроде бы бабкина подруга какая-то шкатулку эту здесь хранила. Меня еще не было. У нее соседи воровали. Она из комнаты выйдет куда-нибудь, а соседи сразу к ней лезли. А может быть, ей казалось. Она старенькая уже была. Так свои ценности бабке моей на хранение принесла. Они, кажется, в эвакуации познакомились. А она одинокая была. Умерла, а шкатулка ее здесь и осталась. Мои и узнали, что в ней лежит, только после того, как она умерла, та женщина.

    — Камень какой красивый! Никогда такого не видела. А почему твоя мама не носит?

    — Она раньше все время носила. Я ее с детства с этим кольцом помню. А потом оно тесновато стало. От возраста.

    Альбина повертела кольцо, посмотрела камень на просвет, надела себе на палец и вытянула руку, чтобы посмотреть со стороны. Белоснежной руке ее гранатовый перстень очень шел.

    — Красиво? — Она обернулась к Женьке. — Мне идет?

    — Камень на твой глаз похож. Темный. — Он хотел сказать «твои глаза», но это показалось ему слишком высокопарным. Она повертела"" повертела рукой с кольцом, сняла его и аккуратно положила на место.

    — А что еще в этой шкатулке было?

    — Такого — ничего. Брошка какая-то. Я не помню — куда-то делась. Еще какая-то ерунда.

    — Чаю давай попьем? — сказала она, перемещая зону исследования в район его письменного стола.

    — Я сейчас. Тогда воду поставлю. — Невский толкнул спиной дверь и вышел.

    Альбина оглядела широкий стол. На Женькиных тетрадках лежала раскрытая книга. «Особенности тактильной чувствительности». Медицинская литература. Она удивленно качнула головой. Сама она, готовясь в медицинский, таких книг не читала. А рядом, в подшитой перепечатке, лежали «Пророчества» Нострадамуса.

    Он зашел в комнату бесшумно. И сказал ей:

    — Смотри.

    — Вот это да! — она восторженно смотрела на него в белом халате и санитарском колпаке.

    — Врача вызывали?

    — Вызывали, вызывали… — подыграла она. Садитесь.

    — На что жалуетесь, больная? — он сел к столу.

    — Сам ты больной… — засмеялась она. — А что тут у тебя за книжка такая медицинская?

    — А-а-а, очень познавательная книжка. Хочешь, фокус покажу? — И он улыбнулся своей кривоватой улыбочкой и почему-то в этот момент остро напомнил ей Акентьева, собирающегося съесть стакан.

    — Какой еще фокус? — недоверчиво спросила она.

    — Закатай рукав до локтя и положи руку на стол. — И наткнувшись на ее упрямый взгляд, улыбнулся по-человечески. — Ты чего? Боишься?

    Больно не будет. Обещаю.

    — Кровь из вены, надеюсь, тебя брать не научили на мою голову? — мрачно пошутила она, однако белый кружевной манжет расстегнула и рукав своего коричневого платья закатала. — Точно не больно?

    — Абсолютно. Только надо будет глаза закрыть. И не подглядывать. — И она, секунду поколебавшись, решила ему поверить. Людям в белых халатах она привыкла доверять с детства.

    — Когда я дойду вот сюда, — он коснулся пальцем ямочки локтевого сгиба, — ты скажешь стоп.

    — Ну, а смысл? — спросила она, не понимая.

    — Узнаешь. Закрывай.

    Ей было ужасно щекотно. А он продвигался по ее руке медленно, как муравей.

    — Стоп, — сказала она и открыла глаза. Его рука не дошла до локтя сантиметров пять. Как это? — спросила она капризно. — Еще раз давай.

    — Давай. — Глаза у него смеялись.

    — Стоп. — И опять она поторопилась.

    — Можешь не пытаться, — сказал он. — Это у всех так. Аномалия локтевого нерва.

    — Как вы мне нравитесь, доктор, — сказала она с искренним восхищением, опуская рукав и застегивая манжет. Он, и вправду, ей в этот момент нравился.

    — Чайник вскипел, наверное. Пойдем со мной.

    Я тебе кое-что покажу.

    На кухне он с каким-то непонятным ему самому трепетом подвел ее к своему любимому окну и сказал:

    — А из нашего окна площадь Красная видна.

    Она долго вглядывалась в таинственную глубину собора. А потом ответила ему шепотом:

    — А из нашего окошка только улица немножко.


    * * *

    А когда она ушла, он взял, да и докурил разом все оставшиеся сигареты «Друг». А пустую пачку смял в руке. Зачем ему друг с собачьей мордой? у него теперь все было по-настоящему.


    * * *

    Глава 8

    ПИСКАРЕВКА

    Он многое понял за эти полтора месяца. Многое узнал.

    И даже со смертью познакомился. Он и представить себе не мог, что в больнице, куда побежал в порыве романтизма, так часто умирают. «Отделение такое», сказали ему покорные судьбе больные.

    В первый раз по отношению к нему смерть была более, чем тактична. Он зашел в палату со своим ведром и почувствовал зависшее вокруг напряжение. Все сидели и молчали. А потом он увидел, что на кровати у окна аккуратненько скручены матрас и постель.

    И только железная сетка кровати, пустая, как скелет, говорила о том, что здесь все кончено.

    Больного того он не помнил. Но проникся всеобщим тягостным настроем.

    Во второй раз смерть приблизилась еще на полшага. Он долго не мог себя заставить прикоснуться к чему-то длинному, в рост человека, закрытому простыней. Но от него все именно этого и ждали. Пришел санитар Гоша из соседнего отделения с вечной своей спичкой, зажатой в зубах вместо сигареты. Он учился на втором курсе медицинского и, видимо, пошел по призванию. Покойники его не волновали. Он расценивал их как побочную составляющую избранной им профессии. Гоша был импозантен даже в своем медицинском халате, который вместо того, чтобы превращать его в бабу, как подозревал про себя Невский, наоборот подчеркивал размах его крыльев. А крупный нос из-под надвинутого на лоб чепчика не казался безобразно крючковатым, а делал Гошу похожим на белого орла.

    Вот вместе с этим орлом ему и выпало перекладывать на каталку умершего, прикрытого простыней. И он не мог забыть этого контраста в ощущениях после десятка переложенных на каталку живых, которые уже были на его счету.

    Особенно Женьку поразило, что Гоша еле слышно напевал похоронный марш. И даже Женьке подмигнул. Не впервой, видать. Женька же боялся, что уронит. А потом боялся, что пока они везут тело по коридору, простыня откроется.

    И еще он прозрел, что врачом быть не хочет.

    А все потому, что патологическим образом чувствует состояние находящегося рядом человека. И проникается его страданием. А рядом с покойным его просто засасывало в какую-то бездну.

    Права была Альбина, когда с таким удивившим его цинизмом рассуждала о том, что жалеть больных нельзя.

    Потом, на лестнице, Гоша угостил его сигареткой и сказал озабоченно:

    — На хирургии за каждого жмурика чистого спирта наливают. Пойдем к Лариске, может, нальет…

    Но Лариса не только не налила, но еще и пристыдила.

    Женька уговаривал себя поработать еще. Привыкнуть. И не сходить с такой чудесно наметившейся прямой дороги в счастливое будущее. Он понимал, что иначе разочарует Альбину. Как-то неожиданно жизнь повернулась к нему крепким тылом. Если он Альбину разочарует, то больше никогда не найдет в себе такого фонтана энергии, который бы не давал ему сбиться с выбранного курса. Это были самые настоящие вилы.

    Марлена Андреевича он видел всего-то раза два, не больше. С шести до восьми, когда он приходил на работу, врачи оставались только дежурные. А Марлен, если и задерживался, то сидел в своем кабинете.

    Один только раз Женька столкнулся с ним, когда тот в окружении своих солидных коллег выходил из реанимационной палаты. На Женьку он внимания не обратил.

    Зато сам Невский долго смотрел им вслед и думал, что так оно, конечно, очень даже впечатляет — ходить с умным видом по вымытым Женькой коридорам. Врач — прекрасная профессия для мужчины. Может быть. Только к нему это не имеет никакого отношения. Он — санитар.

    А это, как говорится, две большие разницы.

    Настроение у Женьки периодически менялось с точностью до наоборот. После черных дней, которые шли после встречи со смертью, опять начинались белые. Он чувствовал, что нужен людям. И это было настолько неизвестное ему раньше ощущение, что он собой даже гордился. Он, Женька Невский, не нужный никому, кроме своей мамы, здесь был нарасхват.

    Сестрички называли его не иначе, как Женечка, потому что незаконно сваливали на него часть своей нудной работы. А Лариса Алексеевна излучала один сплошной позитив.

    К тому же в конце апреля Женька получил свою первую зарплату. И хоть были эти деньги мизерными, но они были им заработаны.

    Он купил маме букетик подснежников на рынке у Боткинской. Хотел купить два. Но потом подумал — не засовывать же цветы в почтовый ящик.


    * * *

    — Все больные, как больные. А этот Тимофей Пригарин — такой приставучий. Все канючит, канючит. Бред какой-то несет. До чего душный!

    Женечка, сходи к нему сам. Вот, лекарства в их палату занеси заодно. Здесь фамилии написаны.

    Сестричка Наташа Муранец сияла своими голубенькими, как незабудки, глазками, щедро сдобренными не менее голубыми тенями. Почему, подумал Невский, все сестры на отделении так Друг на друга похожи? Их что, в медучилище за голубые глазки принимают?

    Муранец была приезжей. Откуда-то с Украины, что ли. Он сразу услышал своим чутким ленинградским ухом ее мягкий говорок. Она была старше Женьки лет на десять. Невысокая, знойная, цвета крем-брюле. Белый халатик на ее полной груди натянут был так, как тетива лука в руках Одиссея. Того и гляди, пуговицы отскочат прямо в глаз. Каблучки ее стучали по коридору, беспокоя тяжелых больных и вселяя надежду, что достучатся они когда-нибудь и до них.

    Его почему-то каждый раз напрягало, когда их рабочие дни совпадали. Взгляд у нее был какой-то липкий, как облизанный до блеска петушок на палочке.

    Однако таблетки в палату Женька понес.

    Тимофей Пригарин лежал здесь уже неделю.

    Состояние его оставалось тяжелым. Третий инфаркт и постоянная капельница. Однажды ее уже уносили. Но вскоре у него случился аналиптический шок. Давление упало. Сердце засуетилось. И он уже готов был помереть, но прибежали врачи.

    Стоило войти в палату, и он начинал говорить. Начало рассказывал одному, конец другому. Сестрички привычно кивали головой. Не слушали, поскольку все равно нес Пригарин какую-то чушь. Ему бы, жаловались они, в психиатрии полежать не мешало бы…

    — Послушай, братишка, ты вроде парень смышленый. Ты меня послушай. Девчонки глупые здесь работают, поговорить не с кем. Со-и сед-то вон спит все время. Храпит. А я лежу, да в потолок смотрю. Тяжело так, понимаешь. Не почитать, рука вот привязана к этой бандуре. Он с ненавистью посмотрел на подвешенную рядом с кроватью капельницу. Обреченно вздохнул. — Вот ведь, не дай Бог никому дожить до такого. Надо было в шторм в море утопнуть.

    Знал бы, что так будет… Эх…

    — Выпишетесь. Поедете домой. Читать сколько угодно будете. — Женька расставлял по тумбочкам коробочки с лекарствами.

    — Да не хочу я домой, — злобно сказал синегубый Пригарин. — Устал. Надоело. Жить не хочется. Все вытягивают с того света, вытягивают.

    А ведь даже не спросят, хочется мне к ним обратно или не хочется.

    — Но читать-то хочется? Мертвые, по-моему, не читают, — сказал Невский и вспомнил, как вез под простыней покойника.

    — Да и читать-то нечего. Не про то все пишут! Не про то. Вот у меня друг Пашка был, такое рассказывал! Вот ему бы книжки писать не оторвешься. Так про это не пишут — нельзя!

    — А что рассказывал-то?

    Невский уже собирался уходить, но в дверях обернулся. Пригарин заволновался. Даже заерзал в кровати. Видно было — хотел сказать сразу так, чтобы долгожданный слушатель уже не ушел.

    — Знаешь почему блокада была? — спросил и хитро прищурился.

    — Ну как — вокруг города фашисты сомкнули кольцо, — пожал плечами Невский, потому что эту истину он знал наизусть.

    — А почему же они не вошли и не разрушили все к чертовой матери? Зачем мучились тут три года? А? То-то и оно! Город-то заколдованный.

    Брагу в него не войти. Это еще в пророчестве сказано… Я такие вещи про город наш рассказать могу…

    И он скосил глаза на Женьку, чтобы убедиться, что наживка проглочена. И убедился. После пророчеств Нострадамуса, которые принесла ему перепечатанными мама от своей маргинальной подруги Анны Яковлевны, всякие намеки на тайное знание вызывали в Женьке приступы жгучего любопытства. Тут Тимофей Пригарин не просчитался. Слушателя себе он нашел благодарней некуда.

    Женька посмотрел на часы. Его рабочий день подошел к концу. Было уже десять минут девятого. Надо было бы идти домой, учить историю. Но история, которую собирались ему рассказать здесь, казалась ему интересней.

    Он подошел к кровати, но садиться не стал.

    Оперся руками о железную спинку.

    — Так что вы говорите — в город не войти?

    Какое-то пророчество?

    — Митрофания Воронежского… Но не с этого начинать-то надо. Город наш особенный, на костях построенный. А зачем его здесь на болотах ставить? Здесь же раньше было Литориновое море. Лет так эдак тысячи четыре назад оно поспешно отступило с нашей Приневской низменности. Она, разумеется, в ту пору Приневской не слыла. Нева-то еще и не родилась.

    А море, говорят, ушло не добровольно, а по принуждению. И мечта о возвращении не покидала его долго, а скорее всего не покинула и до сих пор. А жили в море духи — цверги. Да не успели за откатом воды. А может, те, что жили по болотам, да низинам всяким, не захотели покидать насиженные места. Цвергу в душу не заглянешь по причине отсутствия таковой.

    — Что за название такое странное. Цверги?

    — Их в народе «звфками» звали. Может, поэтому… Ну, в общем, слушай. Цверги эти так морскими и остались. Море свое любили, а все, что ему на смену пришло — ненавидели. И сушу, и реку, а потом и превыше всего прочего, город. Родившаяся река, а говорят, что название ее Нева происходит от слова «новая», сильно все изменила в покинутой морем низменности.

    А главное, что вместе с ней из Ладоги сюда явилось множество других духов — альдогов. Альдоги эти отправились вместе с водой на новое место обитания. Цвергам, разумеется, пришлось несладко. Конечно, за тысячи лет обитания по мшаникам они вполне приспособились к пресной воде, но к воде застойной. Мощное течение Невы пришлось им не по вкусу. Пришлось цвергам осваивать сушу. Попытки великого возвращения моря не удавались. Хотя река все время боролась с ударами моря. Да и сейчас все то же самое. Вон — наводнения-то у нас каждую осень. А вот невские альдоги искали способ, как ослабить натиск моря, которое было им, конечно, враждебно. Они-то пришли из Ладоги.

    И такой способ нашелся. Следовало создать в дельте нечто вроде гигантской охранительной мандалы — город. Ну, а построить его могли только люди.

    Тимофей с торжеством посмотрел на внимающего ему Женьку.

    — Нет, Петербург был не первым. Еще в тысяча трехсот каком-то году шведы строили тут неподалеку, в устье Ох-ты, город Ландскрону.

    Был и Ниеншанц. Но что-то не получалось. Судьбы у них были почти одинаковые. Оба были срыты до основания. Ну, а все остальное решили энергия и сила воли Петра Алексеевича.

    — Ну и причем здесь, как их, альдоги? — немного разочарованно спросил Женя.

    — А при том. Ты знаешь, что Петр вовсе не собирался строить на Неве никаких городов?

    Но пробыл подольше на Ладоге и почему-то вдруг пришел к выводу о необходимости основания здесь города. А в письме к Меншикову называет Санкт-Питербурх своей «столицей». Чтобы альдоги смогли подчинить своей воле такого человека, как Петр — это выше всяких мыслимых возможностей. Скорее, они просто подсказали ему способ осуществления его собственных мечтаний. И вот ведь интересно — с самого начала город существует в союзе с рекой. Нева оберегала Петербург, а Петербург — Неву. Но кто-то постоянно навязывал жителям мысль, что Нева — враждебная сила. А ведь на наших землях не бывает паводков! И наводнения порождаются не рекой, а морем! Но это ученые узнали недавно, а большинству горожан все это до сих пор неизвестно. А вот тебе и святитель Митрофаний Воронежский! Сбылось ведь его предречение. А связано оно было с перенесением в Санкт-Петербург чудотворной Казанской иконы. Сбылось, что город будет заложен, город станет столицей, и что им, при соблюдении определенных условий, никогда не завладеет враг.

    Строители Санкт-Петербурга даже не знали сами, что строят не только город. Они сооружали целлы для невских альдогов! Те обживали целлы и становились духами — хранителями города.

    Первой целлой стала Петропавловка. И вся эта легенда об орле становится правдоподобной именно в силу не правдоподобия. Ведь, по легенде, место строительства указал Петру орел.

    Почитать, так увидевши пресловутого орла никто и не удивился, словно орлы порхают над невской дельтой на манер чаек. Ну добро бы филин прилетел, или там коршун какой, а то ведь орел… Один из первых гениев Санкт-Петербурга пожелал воплотиться в орла, чего и добился. И ведь главный вход в его целлу Петровские ворота — украшает его же символ.

    Петр заложил город, нарек его, вложил в него свою душу. Отлично понимал, что не вечен, а потому стремился обеспечить будущее любимому детищу. Форсировал строительство, истощал измотанную войной страну. Будущее он обеспечил, и блистательное, но в то же время ужасное, потому как многие будущие беды города это последствия проклятий десятков тысяч людей, которые не понимали, за что на них такая напасть. Не говоря уж об умерших во время строительства. И, паче того, о погребенных без обряда, которые так и остались в магическом пространстве города. Вся их ненависть добавилась к ненависти цвергов.

    Но гибель людей объяснялась не только торопливостью царя Петра. Сначала подспудно, исподволь, а потом все более открыто Санкт-Петербург стал требовать человеческих жертвоприношений. И требовали их вовсе не альдоги.

    И не цверги: погубить город — это одно, а губить отдельных людей, от которых ничего не зависело, для них не имело смысла. Крови жаждала одна из ипостасей самого Санкт-Петербурга. Колоссальный выброс энергии, который сопровождал рождение города, создал ему две равневеликие проекции — Небесную и Инфернальную. Каждая из проекций превосходит земной город насыщенностью магических энергий, однако все равно зависит от него. Потому как порождена фактом его существования и существует сама, лишь покуда жив сам город. Так что обе проекции заинтересованы в жизни земного града и стараются оберегать его, но каждая по своему. Поддержка со стороны Неба осуществляется через точки открытия — главным образом, маковки и колокольни храмов. Поддержка же, осуществляемая через каналы инферно, требует человеческой крови. Отсюда и видно, что некоторые казни Петровской эпохи являются лишь закамуфлированными жертвоприношениями. Самым ярким и жутким примером такого жертвоприношения является, разумеется, дело царевича Алексея. Теперь о целлах.

    Петровский Летний сад — один из важнейших магических охранных комплексов города. Говорят, его особенность заключалась в том, что никто и никогда не знал, в какой именно из множества статуй воплощен гениус локи — гений места.

    Число статуй к концу XVIII века, приближалось к двумстам, затем упало примерно до девяноста — но эта тайна так и осталась неразгаданной.

    Видимо, враги города, цверги, поняли особую важность Летнего сада. И вызвали катастрофическое наводнение 1777 года. Ведь тогда сад в его первоначальном виде просто прекратил существовать и уже не был восстановлен. Практически, на его месте пришлось создавать другой.

    Непрекращающийся натиск враждебных городу сил и особенно этот катастрофический удар вызвал к жизни дополнительную защитную систему — практически все металлические решетки Санкт-Петербурга — это магические ограждения с оберегающими символами. Иногда очень сложных начертаний, иногда же, весьма простых. Литейный мост помнишь? В ограждении его 546 раз повторяется герб Санкт-Петербурга. А прославленная решетка Летнего сада — образец такого рода совершенства. Она была задумана " еще до того ужасного наводнения, но установили ее лишь после потопа. И она продемонстрировала несомненную эффективность. Единственное, что плохо, что магическая защита решеток мгновенно нарушается с физическим повреждением. Нарушается целостность орнамента, и это приводит к превращению защитного ограждения в прямо противоположное. Такая вот трансформация случилась с решеткой Мельцера, оградой Зимнего дворца. Революционные большевики выломали из нее гербы и вензеля и мигом сделали это сооружение одним из самых опасных для города…

    Пригарин замолчал. Язык, видать, пересох, столько говорить. Женька очнулся, как ото сна.

    — Ты мне водички не подашь, братишка? Вот тут, на тумбочке, кружка моя. — А напившись воды, спросил:

    — Ты слыхал этот анекдот-то, ну, про психиатра и его пациента? Нет? Ну слушай.

    Приходит к психиатру мужик и говорит: «Доктор, по мне крокодильчики так и ползают. Так и ползают!» А тот ему: «Что ж вы их на меня-то бросаете!!?» Это мне Пашка, друг мой, рассказал. Ты, парень, прости, если что не так. Если я своих крокодильчиков на тебя перебросил. Поздно уже, заболтал я тебя. Ты же здесь в ночь не остаешься. Поди, страшно после таких рассказов по темным улицам возвращаться будет…

    А мне уже ничего не страшно. И помирать не страшно. Вот только сам не могу. Помог бы кто…

    — Да зачем же умирать? Вы столько интересного знаете. Записали бы.

    — Да кому это надо? Ты вот первый послушал. А так все руками машут. Ну, в добрый путь. Иди. Да и я устал.


    * * *

    Глава 9

    СТРЕЛКА ВАСИЛЬЕВСКОГО

    Он вышел из палаты без двадцати десять. Никогда раньше он не задерживался на отделении так поздно. Вечером все здесь выглядело немного иначе. Или после мистических откровений Пригарина Женя смотрел на мир под каким-то другим утлом?

    В просторном коридоре большие лампы на потолке уже не горели. Маяком светила только настольная лампа сестринского поста. За столом сидела аккуратненькая Наташа, и что-то сосредоточенно писала. «Что они все время все пишут? — подумал Невский. — Так и меня скоро начнут заставлять. Сколько уток вынес. С какой скоростью вымыл пол… А вот к Пригарину-то сестричку не посадят, чтоб все за ним записывала. Она лучше про таблетки будет всю ночь писать».

    — Я думала, ты уже ушел давно. Это ты на полтора часа из-за него задержался? Ну-у-у, Пригарин… — На лице ее появилось властное выражение. А прозрачные глаза ее вдруг показались Женьке похожими на большие голубые бусины с дырочкой для нитки посередине. — С ними пожестче надо быть. Все, дядечка, спать пора.

    Надо было ему снотворного в обед побольше дать. Ты, Жень, мягкий слишком. На голову ведь сядут.

    — Да нет, Наташа. Если б мне надо было, я бы ушел. Так что все нормально. — И он сдал ей ключ от подсобки.

    — Ой, слушай, Женечка, не уходи еще, а! Она сложила брови домиком, как Пьеро, и сказала жалобно:

    — Будь другом, достань мне в кладовой клеенки новой для процедурного. Пожаа-алуйста! Мне самой не достать. Пойдем, я покажу где.

    Пришлось опять возвращаться. В подсобке, за белыми занавесочками на полках до самого потолка были целые залежи всякой больничной всячины. А грязно-оранжевые рулоны клеенки хоть лежали и не под самым потолком, но, пожалуй, невысокой Наташе и вправду удобнее было воспользоваться помощью кого-то подлиннее.

    С левой стороны под выключателем стояла у стенки табуретка. Она резво взяла ее и, громыхая, переставила.

    — Больных не разбудите? — спросил Невский, одарив ее осуждающим взглядом.

    — Отсюда им ничего не слышно. — И добавила, чуть насмешливо, глядя ему в глаза:

    — Женечка.

    — Я и без табуретки достану, — сказал он, желая ускорить дело и уйти, наконец, домой.

    А по дороге подумать обо всем, что поведал ему Пригарин. Он уже потянулся было, но она остановила.

    — Ты не знаешь, которую. Лучше меня подержи! — И она мгновенно забралась на табуретку, а оттуда еще и на полку. Но прежде, чем оторвать вторую ногу от стула, скомандовала, глядя на него сверху вниз и снисходительно улыбаясь:

    — Ну, держи! Я же упаду!

    На вопрос, за какое же место ее держать, достойного ответа он так и не нашел. За что ни возьмись — все как-то двусмысленно. Но она покачнулась и ойкнула, и ему ничего не осталось, как мгновенно схватить ее за ноги выше колен, да еще и под халатом. Придя в ужас от содеянного, он чуть было ее вообще не отпустил. Но вовремя спохватился.

    Наташа нарочито медленно перебирала все рулоны, которые только были. Потом наконец стащила с полки самый из них тяжелый. И жалостливо попросила:

    — Сними меня отсюда, Женечка. У меня руки заняты. Схватиться нечем.

    На этот раз ему захотелось предложить ей «схватиться» зубами. Но все-таки он сдержался.

    Только шумно вдохнул и стащил ее под мышки вниз. Таким профессиональным «санитарским» движением, каким привык уже подсаживать лежачих больных, желающих получить судно. Собственно, и ассоциации у него возникли именно такие. А вовсе не те, на которые рассчитывала Наташа.

    Она же решила, что почва вполне подготовлена.

    Опустила рулон на пол. Повернулась к нему и, не обращая внимания на его изумленный взгляд, положила руки ему на плечи и жарко прошептала:

    — Умеешь целоваться? Хочешь научу? — Она неотвратимо стала к нему приближаться. Но он вдруг сильно ее оттолкнул. Да так, что она чуть не упала, споткнувшись о лежащий на полу рулон.

    — С сестрой, — неожиданно жестко сказал он, нельзя!

    Решительно выходя из подсобки и ударившись плечом о косяк, он услышал ее крикливый, резко изменившийся тон:

    — Ах так, да? Смотри, какой гордый. Что ж думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь?

    Дай думаю, мальчику жизнь скрашу. А ему — не нравится. Пожалеешь… Гаденыш. Будешь меня век помнить.

    — Да уж… Не забуду, — пробормотал он, уже выбегая на лестницу.


    * * *

    — Лариса Алексеевна, ну как можно работать рядом с таким человеком? У меня же жених есть. Что мне ему рассказывать? Что я в подсобку боюсь заходить, потому что санитаров таких набрали, что хоть увольняйся всем составом. Ну что ж это такое? Да гнать таких надо!

    Могучая старшая сестра Лариса, с высокой прической из толстых крашенных хной волос, шла по коридору. А рядом приставными шажками, обняв руками чью-то историю болезни, передвигалась сестричка Наташа Муранец.

    — Да какое там гнать? Наташа! — сокрушенно вздыхала Лариса Алексеевна. — А кто работать будет? Кому инфарктников перекладывать — тебе с Олей? Да не смеши ты меня! Скажу ему, так и быть. Но и ты веди себя поприличней.

    Смотрите, Лариса Алексеевна, — стервозно поджав губы, напирала Наташа, — если вы его оставите, я заявление мигом напишу. Я просто не могу после всего приходить на работу и видеть, что он тут шныряет. У меня руки трясутся — в вену не попасть! Больным же хуже будет. А сестры в каждой больнице нужны.

    У меня подружка в больнице Ленина. Им тоже народ нужен. И больница, между прочим, еще получше нашей.

    — Наташа, ну чего ты наговариваешь на него, а? — Лариса даже приостановилась и всплеснула руками. — Ведь цела же, невредима!

    — Вон синяк какой, смотрите. — Наташа задрала халатик и показала вполне созревший фиолетовый синяк.

    — Лапочка моя, так и я тебе такой показать могу… О тумбочку позавчера ударилась.

    — Знаете, Лариса Алексеевна, ищите потом сестричек!.. Таких не найдете.

    — Да зачем ты ему нужна? Он, вон, пацан еще совсем. Работает как славно. Всем-то ты нужна. Даже с митральными клапанами вставными за тобой бегут и падают. Хоть к кроватям привязывай, ей Богу! А не показалось? Работала бы лучше, да не бегала за санитарами по подсобкам.

    — Я не бегала, — со слезами в голосе оскорбление сказала Наташа. — Я его клеенку достать попросила. Сволочь! Не могу. — Она всхлипнула. — И вы его еще защищаете! Ларисочка Алексевна! Придется увольняться теперь из-за санитара какого-то полоумного…


    * * *

    Когда он сел за свою парту, вынул из портфеля учебник английского и тетрадку, ему совершенно отчетливо показалось, что все это уже было. Что точно так же, закрывая наискосок букву Е, уже лежала когда-то тетрадка. И точно так же упала у кого-то на пол линейка, и чья-то рука зашарила под партой. Дежа-вю случались с ним нечасто. Перенервничал. А может, устал.

    Он очень хотел увидеть Альбину. Просто посмотреть на нее. Занавесить ее лицом навязчиво выплывающие из подсознания голубенькие глазки. Но ее еще не было. Он специально пришел немного пораньше. Чтобы успеть посмотреть.

    Но она в этот день опаздывала.

    С Альбиной он не виделся уже несколько дней.

    То, что они каждый день встречались в школе, не считалось. С этой недели после уроков она стала ходить на дополнительные занятия по химии. Из двух десятых классов в медицинский собиралось поступать шесть человек. Двое — в педиатрический, четверо в Первый мед. По доброте душевной Татьяна Викторовна решила преподать им химию немного поглубже, чем в школьной программе. И теперь Альбина задерживалась на час.

    Ждать ее Женька не мог.

    Он сам ничего не успевал. В пять ему надо было уже бежать на работу. Приходил он домой в девять. Оставалось только четыре свободных дня. А вопросов к экзаменам было море. Иногда он впадал в панику, перечитывая их и понимая, что не то, что ответов не знает, но и не понимает, о чем идет речь в вопросах. Этот учебный год промелькнул для него незаметно. А вот так, после всего хорошего, что подарила ему судьба, взять и провалиться на выпускных экзаменах он позволить себе не мог.

    Она вошла в класс со звонком. Женьке пришлось подавить в себе неожиданное мерзкое чувство отчаянного страха. Страха, что он может ее потерять. Что она покатится в свою новую институтскую жизнь и даже ждать ее за углом у него не будет никакой возможности, а может быть, и права. И как же тогда жить? Ради кого совершать поступки и преодолевать свои собственные слабости?

    Прикрывшись от всех ладонью, он смотрел на нее. На ее точеный профиль и выбившуюся из хвоста волнистую прядь волос. Он вынул из тетрадки промокашку и попробовал зарисовать эту красоту на память. Но чернила сразу же начали расплываться. И уже в следующую секунду получившийся образ превратился в синего причудливого червяка.

    После уроков он ждал ее напрасно. Из-за своей телефонной будки ему было прекрасно видно как она вышла. Он успел обрадоваться. И с блаженной улыбкой прислонился спиной к стене. Но она из-за угла так и не появилась. А когда он не выдержал и выглянул опять, то увидел, что идет она не к нему, а совершенно в противоположную сторону. А рядом с ней, что-то объясняя и нагло улыбаясь, тащится Акентьев.


    * * *

    Он отработал без всякого энтузиазма. Радовало только то, что Наташа сегодня была выходная. И все же в подсобку он заходил с неприятным чувством. И уже перед уходом опять заглянул к Пригарину.

    — А-а-а, это ты, братишка. Ну что? Заболтал тебя старик тогда совсем? Случилось у тебя что? спросил Тимофей, глядя с прищуром в Женькино лицо.

    — Да так… Ничего, — не стал разоряться перед незнакомым человеком Невский.

    — А я все на привязи сижу. — Тимофей кивнул головой на ненавистную капельницу. — Вот ведь вынешь эту иголку из вены, и все. Как Кощей Бессмертный. Смерть на кончике иглы.

    И что это за жизнь, скажи ты мне на милость?!

    Устал я от этих больниц. И домой возвращаться незачем. Опять приступа ждать. Опять кто-то вызовет скорую, и меня опять повезут в больницу. А я иногда думаю — лучше бы скорая не успела. И знаешь почему? Потому что я устал от этих чудовищных болей в сердце и страха смерти. Мне суждено было умереть давно.

    И надо было дать мне эту возможность.

    — Ну, не со зла же ведь вас спасают, правда?..

    — Знаешь, семи смертям не бывать, одной не миновать. А я уже столько раз одну ее миную. Да получается, что умираю каждый раз заново. А ты представь, у кого-то судьба — под машиной погибнуть. Он попадает под нее — а его вынимают. Переломы, травмы, боль. Выписали — а он опять под машину — раз! Ну, судьба у него такая. А его опять тянут спасать. И опять ему надо всю эту боль вытерпеть. А он-то понимает, что выйдет из больницы и опять под нее, под эту машину, попадет. И вот он не хочет больше. Ты меня понимаешь?

    — Но ведь в жизни так не бывает. Что ж тогда, вообще никого не лечить? Все на судьбу валить?

    — Нет. Но если человек про себя сам знает, что пора, надо отпустить. Разве гуманнее мучить?

    — Не знаю. — Женька прекрасно все понимал.

    И боялся, что Пригарин сейчас почувствует слабину и начнет у него просить о невозможном. А если это просто настроение такое? А завтра захочется жить? Что тогда?.. Вы обещали дорассказать про город! — напомнил он.

    И замер, ожидая напряженно ответ — вдруг Пригарин все уже забыл!

    Нет оказалось, не забыл. Женька вздохнул с облегчением. Во-первых, потому что Пригарин теперь уже определенно ни о чем криминальном не попросит. Инфарктник взбил подушку и устроился поудобнее, собираясь продолжить рассказ. И еще потому вздохнул, что боялся не услышать эти странные откровения, которые прочий медперсонал называл бредом. Бред, родственное слово — «бередить». Вередили душу Невскому рассказы Пригарина. Будто было в них что-то, что перекликалось с его собственной жизнью, только вот что именно —; он пока и сам не понимал.

    — На чем я кончил-то тогда? — спросил Пригарин.

    Жене показалось, что это было лишь проверкой. Помнит Пригарин все прекрасно — и чем начал и чем кончил.

    — Насчет магической защиты… — сказал он.

    — Да, — глаза больного вспыхнули, — город наш весь пронизан магическими символами.

    Еще Петр задумал создать силовой канал между Адмиралтейством и Александро-Невским монастырем. То был первый этап плана, связанного с будущей трехлучевой композицией, но некие силы с самого начала препятствовали его осуществлению. Дороги, которые вели одновременно от монастыря и от верфи, не встретились, и на линии образовался излом. Еропкин пытался воплотить в жизнь и довести до совершенства трехлучевую композицию. Но за свое упорство поплатился жизнью. Невский так и остался с изломом.

    Ну, а после смерти Петра его изображениям надлежало воплотить в себе целлы хранителей города — альдогов. Первая конная статуя Петра, спроектированная еще при его жизни, имела более чем сложную судьбу. Вокруг нее велась тайная борьба. Почему это, интересно, монумент Растрелли чуть ли не полвека проторчал по сараям? Это и сейчас непонятно. А сын скульптора мечтал установить статую на Дворцовой площади, но так и не добился в этом успеха. Не осуществился и другой его грандиозный замысел — сооружение 140-метровой колокольни Смольного собора. Да и сам собор стоял недостроенным примерно столько же времени, сколько прятался по сараям конный Петр. Настораживает схожесть судеб творений отца и сына.

    Особенно, если учесть, что кончина Растрелли окутана тайной и даже место его погребения неизвестно.

    Медный Всадник, вообще, замышлялся как главный охранительный знак города — но замысел не осуществился. О том легенд полно. Да и у Александра Сергеевича тож… Попранная копытом змея осталась недодавленной и при всякой попытке действия способна оплести ноги вздыбившегося коня. Что и делает, когда никто не видит. Кстати, с приходом к власти большевиков изо всей городской монументальной скульптуры более всего пострадали именно изображения Петра. Семь из девятнадцати! Эти цифры мало кто знает.

    Существуют в городе воплощения духов, с которыми человек в состоянии вступить в контакт по собственной инициативе — иногда по совершении определенных ритуальных действий, иногда просто пребывая в пьяном отупении.

    Как раз такое магическое воплощение — каменная голова на мызе Сергиевка, собака беспаловская во дворе ИЭМа и Кунсткамера. Есть в городе еще одно местечко. От Кронштадтской улицы к Финскому заливу тянется улица с не совсем обычным названием — Дорога на Турухтанные острова. Дорога в никуда это, а не улица. Следуя ей, всяк может попасть в совершенно фантасмагорическую местность, по сей день именуемую Турухтанными островами, хотя никаких островов там уже давным-давно нет ив помине. Неподалеку от устья Екатерингофки там корабельное кладбище. Отслужившие свой срок и пришедшие в негодность суда — речные и морские, разумеется не из самых крупных, мирно ржавеют на берегу или на мелководье.

    И служат приютом бомжам. Но отнюдь не только бомжам. С этими Турухтанными островами связана еще одна загадка.

    Из Екатерингофского парка неизвестно когда и неизвестно как исчез целый мост — первый висячий цепной мост в России. Говорят, мы имеем дело с фактом перемещения инженерного сооружения в иную реальность. В реальность, где мост продолжает существовать и выполняет роль связующего звена с земным градом. Пашка, друг мой, точно знал — есть такие условия, при которых можно найти этот мост и даже перейти его. И попадешь тогда в места совершенно неожиданные, туда, где Турухтанные острова и поныне остаются островами.

    Однако и в нашей обыденной реальности место это является достаточно странным. Именно там, на окраине Петербурга, весьма мало похожей на Петербург, находится одно из главных обиталищ враждебных городу цвергов. А ведь цверги добились немалого успеха: сначала им удалось, с помощью мальчика из Симбирска, лишить город столичного статуса, а затем еще и имени. Бомжи, с тех пор, как там появилось корабельное кладбище, всегда знали о существовании цвергов, они привыкли к их соседству и не обращают внимания на всякого рода странности. А странности есть — блуждающие огни, тени неведомо от чего, непонятные звуки, локальные мини-смерчи и особенности климата погода на Турухтанных островах частенько отличается от таковой в городе.

    Бомжей — а, говоря точнее, их тени — цверги используют, как средство передвижения по городу. Дело в том, что передвижение цверга по городу, особенно по его историческому центру, весьма и весьма затруднено. Исторический Петербург — вотчина альдогов, ставших его гениями-хранителями. Но, слившись с человеческой тенью, цверг становится для альдога невидимым.

    Говорят, некоторым людям доводилось, непроизвольно обернувшись, увидеть в зеркале вместо своего отражения образ слившегося с его тенью духа, однако все сходятся на том, что подобного эффекта невозможно добиться намеренно: зная о вашем желании обернуться, дух никогда не покажется.

    И еще говорят — если наш город встретит треехсотлетие под подлинным именем, ему суждено процветание, по меньшей мере, на следующие три столетия. А цверги продолжают бороться. Вот только в средствах войны они ограничены. Город защищен магией. Цверги даже эпидемию губительную для города вызвать не могут. Есть в городе оберегающий талисман Клодтовский памятник Николаю I. Там, на постаменте, среди изображений есть рельеф, который напоминает о прекращенном этим государем холерном бунте. И представь себе, монумент этот, изображающий, пожалуй, самого ненавистного для большевиков императора, не был уничтожен в ходе Ленинского плана монументальной пропаганды лишь по той единственной причине, что сведущие оккультисты из ЧК установили — демонтаж памятника неизбежно приведет к вспышке тифа, причем такого масштаба, что она будет представлять собой нешуточную угрозу для революции. И уж, во всяком случае, для драгоценного здоровья ее вождей…

    Судя по всему, многое мог еще поведать Невскому Пригарин, если бы его не прервали.

    В палату в этот момент заглянула старшая сестра Лариса. Было в ее взгляде что-то такое, что заставило Женьку забыть на время о вселенских проблемах.

    Лариса Алексеевна поманила его пальцем. Он успел перебрать в голове все, что он мог сделать не так. Работая сегодня, думал совершенно о другом. Мог и схалтурить. Он шел, еле поспевая, за ее энергично удаляющейся фигурой. А когда он зашел за ней в сестринскую, она решительно обернулась и заговорила. И тогда только он понял, в чем дело. Понял, но не поверил, что такое бывает. Лариса говорила и говорила. С жаром говорила. И сама себе, похоже, не верила.

    — Нехорошо получается. Я все понимаю, растешь, гормоны. Но ведь у всех так, родимый!

    Что ж теперь, на всех кидаться? Да еще ведь где?

    В Академии! Пришел. Нате вам, я тут без году неделю — хлебайте! Как же так, мальчик ты мой?

    А ведь так и не скажешь. На вид-то ты — скромный. Стыд-то терять нельзя! А правда всегда" всплывает! Ну! Что ты молчишь?

    — А что мне говорить? — неожиданно хладнокровно ответил ей Невский. — Вы ведь мне, конечно, не поверите.

    — Я бы, может, тебе и поверила, — вроде бы смягчилась Лариса и стала смотреть куда-то вниз, мимо Женьки. — Да не могу. Сестер обижать не могу. Уволится одна — всему отделению наказание. Девочки хоть день между дежурствами должны поспать. А кем я ее заменю? А без сестры никак. Она санитарку заменит, а санитар за сестру не сможет. Вот и приходится выбирать.

    Или ты. Или она.

    Она тяжело вздохнула, повернулась к нему спиной и достала из ящика белый лист.

    — Пиши, дружок, заявление по собственному желанию. Тебе так и так уходить придется экзамены в школе все равно в июне сдавать будешь. Я Марлену Андреевичу так и скажу.

    Уволился, потому что в школе экзамены.

    Он не вышел, он выскочил из дверей отделения кардиологии, как ошпаренный. И долго спешил неизвестно куда. По каким-то малюсеньким и не хоженным ранее улочкам Выборгской стороны. А потом долго стоял в маленьком скверике, прижавшись лбом к холодной железной качели.

    Надо было уйти из школы в восьмом классе и давно уже ходить по морям-океанам. И горя никакого не знать.

    Он подумал, что хочет одного. Прийти домой, позвонить ей по телефону и сказать одну только фразу:

    — Мне плохо, Альбина.

    Ведь для того и существуют друзья, чтобы помогать в трудную минуту. Не маму же бедную грузить своими проблемами.

    Но потом он подумал еще чуть-чуть. И решил, что такие слова никому и никогда не скажет. Вот после этого-то он точно перестанет для нее существовать.


    * * *

    Солнце пригревало. Альбина была в белом беретике и вишневом весеннем пальто. Нарядная и красивая. Они стояли возле ограды нежно зазеленевшего Таврического сада. Но на душе было слякотно и противно. А горло ощутимо сжимали непонятно откуда взявшиеся тиски.

    — Все-таки недаром говорят — первое впечатление о человеке самое верное, — сказала она сухо и оглядела его неприязненно с ног до головы. — И ведь все так и есть… А я, как тебя увидела в первом классе, так сразу и поняла, что ты ничтожество, хлюпик.

    Она отвернулась от него, глядя на проходящих мимо людей. Говорила, как будто просто рассуждала вслух. Спокойно и скучно. И это ранило его больше всего. Если бы она требовала от него ответа, возмущалась и ненавидела, он, может быть, был бы даже польщен. Но она была равнодушна и презрительна. И этим его уничтожала.

    — А я думала, ты особенный… — Сердце у него болезненно сжалось. Значит, все-таки думала. — Гореть умеешь… А тебе ничего в этой жизни не нужно, потому что ты, ничего не можешь.

    Книжный червь. Слабак! На маменькину пенсию всю жизнь жить будешь и глазом не моргнешь. Корочку хлебную грызть будешь в уголочке за книжечкой. — И добавила полушепотом, теребя носком туфли одинокий одуванчик:

    — Так перед отцом за тебя стыдно!

    Правду о подсобке он не смог бы сказать ей даже под страхом пыток. Значит, оставался только один вариант. Что он позорно испугался трудностей. Спасовал. Но все это, во всяком случае, еще можно было обсуждать и не провалиться от стыда сквозь землю. Страдать молча.

    — Ну все. Мне пора. Знаешь, не жди меня больше никогда. Я теперь другой дорогой к дому хожу.

    И она повернулась и пошла. А он даже не стал оборачиваться ей вслед. Потому что ему сейчас хотелось одного — снять с горла озверевшие тиски. Только он не знал как. И чтобы как-то отвлечься, сосредоточенно затаптывал ботинком новенькую зелененькую травку.

    А вечером, когда с работы вернулась Флора, он спросил ее без всяких предисловий:

    — Скажи мне, ты сильно любила моего отца?


    * * *

    Эзотерически ориентированная Анна Яковлевна поселила в ее душе беспокойство. А ведь Флора ей так доверяла… Когда она узнала, что Флориного сына зовут так же, как и погибшего отца, она поджимала губы и долго собиралась, прежде чем откровенно высказаться по этому поводу.

    — Видите ли. Флора Алексеевна, я не навязываю вам свою точку зрения, но… — она еще секунду колебалась, — считается, что называть детей в честь погибших родственников, по меньшей мере, неразумно. У них есть большой риск повторить несчастную судьбу того, чьим именем они названы.

    — Но ведь тогда, наверно, у них есть шанс повторить и то хорошее, что в человеке было. Видно было, что Флора отвоевывает для сына счастливую судьбу. Как будто от решения какой-то Анны Яковлевны зависела его участь.

    Увидев же, как Флора поникла, Анна Яковлевна попыталась ее утешить. Чем дольше она жила, тем яснее понимала, что почти ничего в жизни не бывает абсолютно фатальным. А для Флоры у нее был заготовлен козырный туз. Из задушевной беседы с ней она знала, что сын появился после единственной в жизни Флоры связи с мужчиной. Поэтому она поспешила ее заверить, что дитя, зачатое одновременно с потерей невинности — это дитя бога, которому уготована особая судьба.

    Во всяком случае так считалось в древней Греции.

    Флора об этом не знала. Хотя уж про древних греков в свое время наслушалась…

    А насчет имени… Она действительно назвала его «в честь». И не только имя ему дала такое же: Женя. Но и фамилию: Невский. И у нее было на это право.


    * * *

    …Он таскал ее за собой целый день. На другом конце города, в какой-то конторе, они получали командировочные бумаги и билет на поезд. Он был геологом и уезжал на шесть месяцев в поле, на Таймыр, где от предстоящего лета ему должны были достаться только огрызки. Вместе они отстояли громадную очередь в гастрономе, где он покупал себе в дорогу еду.

    И все это время он ни на секунду не выпускал ее руки. И от этого ей больно сдавливало пальцы кольцо. Потому что даже тогда, когда ему нужно было где-то поставить свою подпись, он просто перекладывал ее лапку в свою левую руку, как перекладывают сумку. Она семенила за ним, как ребенок. Потому что он шел так, как ходят только бывалые.

    Она ни о чем не думала. Ее мысли занимало только одно — то, что она ужасно натерла ногу.

    Пока они мчались по городу, он говорил мало, только сообщал ей, куда они идут и зачем. Но большего и не нужно было. Все происходило в таком ускоренном темпе, что на разговоры у нее не было никаких сил.

    Она так растворилась в этих делах, как будто бы они имели к ней какое-то отношение. Впрочем, на это он и рассчитывал. Он хотел ее укатать. И даже растертая ею нога, казалось, входила в его планы. На другой вариант психотерапии времени у него просто не было.

    Часа в четыре она попросилась посидеть на скамейке в ближайшем дворике. Был уже конец марта. Пахло весной. А оставшиеся во дворе островки пористого, как шоколад, грязного снега таяли и ярко сверкали на солнце. Она сняла свой новый, впервые надетый сегодня весенний ботинок. На пятке чулок противно приклеился к ноге.

    — Больно? — спросил он.

    — Больно, — ответила она, предвкушая, что сейчас он будет ее сладостно жалеть. Но он внимательно на нее посмотрел и подмигнул:

    — Значит, ты жива, Хлорка. И это здорово…

    Он не спрашивал ее ни о чем. Не хотел заставлять ее думать о вещах, которые еще утром казались ей настолько серьезными, что она пыталась ускользнуть от них таким высокохудожественным способом. Под пятку ей он положил свой сложенный вчетверо носовой платок.

    И теперь она шла почти нормально.

    К концу дня ей стало казаться, что все это происходит не с ней. Что это какая-то другая женщина живет своей счастливой жизнью и держится за руку какого-то былинного человека.

    Ей казалось, что такое возможно только во сне.

    А в жизни — непреодолимые барьеры интеллигентной стеснительности, такта, приличия и полной отчужденности.

    Как только она сказала ему, как ее зовут, еще там, в комнате со страшной петлей, он тут же с радостью исковеркал ее имя и позже ни разу к оригиналу не возвращался. Хлорка, и все тут.

    Именно поэтому ей и казалось сейчас, что все происходит не с ней. Флора сегодня умерла, повесившись на люстре. А беззаботная Хлорка носилась по городу и ощущала весну.

    — Ты шить, Хлорка, умеешь? — спросил он ее весело.

    — Да. Немного, — ответила она очень неуверенно, потому что никогда никому, кроме себя, не шила. — А что?

    — Сейчас ко мне поедем. Зашьешь мне кое-что и собраться поможешь. — Он озабоченно взглянул на часы. — Бремя поджимает. Помчались.

    Мчаться пришлось прилично. До остановки трамвая. Народу на ней было полно. Час пик в самом разгаре. Она не очень понимала, почему на ее долю выпал сегодня такой утомительный день. И почему она должна ехать куда-то и что-то шить. Но спрашивать об этом после всего, что было, казалось ей верхом идиотизма. Все равно, что задавать дурацкие вопросы во сне. И потом, во сне от этого всегда просыпаешься. А вот просыпаться ей сейчас совершенно не хотелось.

    Округлый, желтый с красным, трамвай №17 пришлось брать силой. Не ее, конечно. Он затолкнул ее на подножку, на которой уже висели гроздья людей, а потом припечатал собой. Ей показалось, что кости у нее хрустнули, и она вдруг, с неведомой доселе заботой, обеспокоенно подумала о том, кто, доверчиво поджав лапки, прижился у нее внутри. Раньше ей такие мысли в голову не приходили. Раньше ей эгоистично казалось, что она неизлечимо больна.

    Она ехала в этом трамвае, уткнувшись носом в прелое пальто какого-то затхлого гражданина, сдавленная, как цыпленок-табака, и впервые в жизни остро чувствовала, что счастлива.

    Когда они наконец притащились к нему на Дегтярный, темп снизить он ей так и не позволил. Но радость пришла уже оттого, что она сняла наконец ботинки. Надев какие-то громадные тапки, прошаркала на кухню ставить чайник и варить картошку.

    Квартирка была маленькая и очень чистая.

    В коридоре и на кухне блестели на полу покрашенные в терракотовый цвет доски. Обворожительно пахло свежей краской, хоть ложись на пол и катайся, как мартовская кошка. Запах этот Флоре ужасно нравился.

    Она впервые оказалась в квартире, где нет никаких соседей. После войны рухнувший дом отремонтировали, и по какому-то странному недочету на двух этажах оказались аппендиксы, которые так и оставили самостоятельными.

    И когда он наконец усадил ее на деревянную табуретку и стал ставить на стол чашки, она позволила себе внимательно его рассмотреть. Нет, даже если бы он был хромой и кривой на один глаз, она бы смотрела на него с точно таким же чувством. Она одобрила бы любое его обличие.

    Она уже не понимала, какой он, потому что привыкла, что он тащит ее за руку. Рядом с ним было уютно. Потому что веяло от него такой мощной теплотой, что какая-то там внешность не имела ровным счетом никакого значения.

    Да и не было в нем ничего особенного. Был он крупный, мужикастый, русоволосый. Самый что ни на есть обычный. Вот только Флора таких в своей библиотеке никогда не видала.

    — Ну, как настроение? — спросил он, делая ей бутерброд и на мгновение цепко впившись в ее зрачки. И улыбнулся. — Выглядишь прекрасно.

    Для смертника. — И, заметив ее неловкость, с воодушевлением предложил:

    — А поехали. Хлорка, со мной? Посмотришь на бескрайние просторы Родины. Пристроим тебя куда-нибудь.

    Поварихой например. Я тебя с моей Таней познакомлю. Такая жизнь начнется! Нам люди всегда нужны.


    * * *

    Много раз потом она вспоминала этот день.

    И думала передумывала, что могло бы из всего этого получиться, если бы она тогда согласилась. Если бы бросила свою библиотечную жизнь, авторитарную маму, если бы поехала на край земли, где живут и работают совершенно незнакомые ей хорошие люди.

    Да нет, ничего бы у нее не получилось. Она сразу это поняла, когда услышала о «его Тане».

    И хоть, как ей казалось, даже мысли такой не допускала, что может иметь к нему хоть какое-то отношение как женщина, а видно, все-таки сама себя обманула. Иначе почему стало ей так от этой Тани грустно?

    А может, она просто себя уговаривала, что все равно ничего у нее бы не получилось, чтобы не сожалеть о прошлом. Ведь теперь, когда она получила так много тайных знаний вместе со всеми, кто собирался у Анны Яковлевны на квартире, она точно знала, что сожалеть о прошлом нельзя. Это разрушает будущее.

    Но он все-таки сделал для нее то, о чем она не посмела бы даже помыслить. Узнав от нее, в конце концов, истинную причину всех ее бед, он думал недолго.

    — Так, так, так. — Он сосредоточенно барабанил пальцами по столу. И разговаривал вроде бы сам с собой, глядя в пол:

    — Значит, что ты собираешься делать, ты не знаешь… Так, так.

    Ну, и что мы должны предпринять в сложившейся ситуации? — Он потер переносицу. Я предлагаю тебе одну вещь. Только не пойми меня не правильно…

    Через десять минут, допив на ходу чай, они опять выбежали из дома. И он опять тащил ее на буксире. Флора со своей медлительной речью так и не успела ни возразить, ни членораздельно поблагодарить. Уже через полчаса они, под возмущенные крики уборщицы, перепрыгивали через тряпку, заметающую следы последних на сегодня счастливых женихов и невест.

    Без пяти семь они вломились в маленькую конторку районного ЗАГСа, и он сунул ей под нос пустой бланк заявления и ручку.

    У них над душой демонстративно стояла работница ЗАГСа в застегнутом на все пуговицы пальто. И не уставая, повторяла металлическим голосом:

    — ЗАГС закрывается, товарищи. Имейте совесть! Брачуйтесь в рабочее время!

    Флоре было ужасно неудобно под взглядом этой дамы спрашивать такие вещи, которые женщине, вступающей в брак, неплохо было бы выяснить значительно раньше. Она просто пихнула его легонько в бок, и они, как по команде, вписали свои данные, а заодно и познакомились.

    Тут она и узнала дату его рождения, отчество и фамилию. А имя его к этому времени она знала уже целый день…


    * * *

    Заявление Флора потом забрала. И оно так и хранилось в правом ящике буфета вместе со всеми важными бумагами. Это было единственное свидетельство того, что у Женьки Невского был отец. Печать в паспорте ставили только через три месяца. Но вернуться для этого он просто не мог. А через шесть — его уже не было на свете. Флора узнала об этом случайно. От своей старенькой соседки Клавдии Петровны.

    Тайга далеко не всегда бывает гостеприимной.


    * * *

    Глава 10

    БЕЛАЯ НОЧЬ

    К телефону Альбину просили постоянно. Мама смотрела на нее косо. Иногда не выдерживала, заходила после очередного звонка к ней в комнату и раздраженно отчитывала:

    — О чем ты думаешь? У тебя экзамены! Сколько можно болтать по телефону? Я тебя просто звать не буду, так и знай!

    Альбина с независимым видом молчала и продолжала заниматься своими делами.

    — Я с тобой разговариваю! кричала мама.

    — Я слышу, — спокойным до омерзения голосом отвечала Альбина.

    — Что ты слышишь?!

    — Что ты разговариваешь. Только, по-моему, ты орешь.

    — А как мне на тебя не орать, интересно?

    Ветер в голове. В институт не поступишь, стыд какой будет!

    — Да при чем, при чем здесь телефон и мои разговоры? — возмущалась Альбина. — Может, у меня задание узнают и ответы сверяют.

    — Что-то я не слышу, чтобы ты ответы диктовала, — язвительно замечала мама.

    — А ты что, подслушиваешь? — Альбина оскорбленно смотрела на мать.

    Так обычно заканчивались все их разговоры.

    Звонили Альбине, конечно, далеко не по поводу задачек и ответов. Ирка все время обсуждала с ней фасон выпускного платья и его цвет.

    Рассказывала всякие истории, при прослушивании которых Альбина вполне ограничивалась замечаниями вроде «вот это да!».

    А еще через каждые два часа ей звонил Акентьев. Он рассказывал ей ровно один анекдот и прощался. Сначала он ее удивлял. Потом она привыкла. А когда он звонить переставал, начинала чего-то ждать.

    Как-то странно у них получилось. После ссоры у Маркова все сильно изменилось. Наглый Акентьев взял и извинился перед ней. Да не просто так, а при всей компании. А в качестве компенсации морального ущерба пригласил ее в БДТ, где работал его отец. Отказаться было совершенно невозможно. И потом Пахомова так на нее смотрела, что ради одного этого взгляда надо было идти. Ей ужасно приятно было обставлять девчонок и заставлять их ревновать, даже если, сам предмет этой ревности был ей даром не нужен. Просто был в этом восторг победителя.

    А Альбина в душе желала быть только первой.

    В театре он совершенно задурил ей голову тем, что повел ее за кулисы, где она внезапно почувствовала себя как дома. Запросто познакомил ее с известным актером, назвав его дядей Славой, и угостил ее дорогим коньяком.

    Вида она не подавала, но на самом деле была польщена. Вспоминая уроки своей искусной бабушки, она старательно изображала легкую скуку.

    Восхищенно на слова его не реагировала. Когда ей хотелось открыть рот и захлопать глазами, сдерживалась. В общем, контролировала себя железно.

    Но праздновала в душе победу своей красоты над хамоватой распущенностью избалованного наглеца. Сама-то она его приметила давно.

    Теперь она не боялась себе признаться в том, что невзлюбила его сразу же, как только он перешагнул дверь их класса, только потому, что почувствовала, что эта жертва ей не по зубам.

    Проигрывать она не хотела. А потому сразу перешла к легкой неприязни. Хотя это никоим образом не помешало им оказаться в одной компании. А иначе и быть не могло. Акентьев резко выделялся среди парней. А Альбина среди всех старшеклассниц в школе.

    Ей казалось, что теперь справедливость восторжествовала.

    О Невском она вспоминала редко. Его вытеснил Акентьев. Только отношения с ним были абсолютно противоположны во всем, как бы вывернуты наизнанку. Верховодила теперь не она.

    Хоть пыталась скрыть это всеми силами. Зато ей нравилось, когда в школе на них смотрели. Вот только для этого ей иногда приходилось самой искать повод для того, чтобы подойти. А иногда, на какие-то мгновения, ей казалось, что это он с ней скучает и просто терпит ее присутствие. И тогда что-то внутри подсказывало, что победу праздновать преждевременно. И она начинала скрупулезно обдумывать нюансы своей стратегии. В шахматы бабушка научила ее играть не зря.


    * * *

    Женька перебирал в уме тысячи вариантов примирения и частичной реабилитации в ее глазах. Но все было не то. Она уходила от него все дальше. И возвратить то прекрасное время, когда им было просто и легко вместе, не представлялось возможным. Иногда он тешил себя долгосрочными перспективами, яркими картинами своих подвигов во имя любви: он отслужит в армии, потом выучится и станет военным врачом, у него будет отпадно красивая форма и погоны со змеей над чашей. Он будет всесилен и могущественен. И она, конечно, поймет, как ошибалась.

    И этот момент, когда она поймет, он просматривал в своем воображении по сотне раз.

    В своих мечтах иногда он оставался глух к ее стенаниям. А иногда пригревал ее на своей украшенной орденами груди.

    Спасала его в эти мучительные дни только необходимость работать, учить и вникать в предмет. Экзамены надвигались, как асфальтовый каток. И никто их для Женьки по состоянию безответной любви не отменял.

    На последних неделях мая уроки просто слились в один тотальный опрос и письменные контрольные. Это помогало забывать о предмете сердечных страданий. Но очень ненадолго. Потому что стоило оторвать глаза от тетрадки, как они тут же натыкались на ее склоненную голову.

    Он чувствовал, как в эти минуты стучит в голове счетчик, отсчитывая последние часы ее досягаемости. Сейчас все зависело от него самого.

    Потому что Альбина — вот она. Только действуй!

    Он остро помнил, с каким искренним восхищением смотрела она на него, когда узнала, что он пошел работать в больницу. И, как волшебное заклинание, он повторял себе — поступок!

    Поступок!

    Не имеет смысла объяснять, оправдываться.

    Слова не имеют значения. Засчитываются только дела. Нужно совершить какой-то поступок.

    Что может опять вызвать в ее глазах такой настоящий свет? Чего она в тайне от него ждет?

    Ведь не может же такого быть, чтобы она о нем просто забыла, вычеркнула его из памяти. За что? Так не бывает. Просто она обиделась и ждет от него каких-то правильных, с ее точки зрения, действий. Как знать? Если бы он узнал, он сделал бы все, чтобы заслужить ее внимание.

    Но мысли, которые приходили ему в голову, были одна нелепее другой. Все какие-то отчаянно-истеричные. Он сам себе не понравился и покачал головой. Он вообще в последнее время перестал себе нравиться. И не потому, что стал хуже или начал предъявлять к себе какие-то повышенные требования. Нет, просто он видел себя ее глазами, каким-то изначально недобрым взглядом. И чем больше погружался в самокопание, тем больше разочаровывался. Да, она права. Да почему она должна обо мне думать?

    Я — ничтожество. Ей со стороны виднее.


    * * *

    — «Пушкин. Лирика». Кто пойдет отвечать?

    Тамара Васильевна окинула класс жаждущим жертвы взглядом. Все опустили головы. Отвечать идти никому не хотелось. Так уж у них повелось — когда кто-то читал перед классом стихи, на задних партах непременно кто-нибудь начинал тихонько ржать. И говорить при этом:

    «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим», никто не желал. У них теперь каждый урок этой последней недели превратился в репетицию экзамена.

    — Можно я?

    Все удивленно посмотрели на Невского. Никто никогда не видел, чтобы он поднимал руку и рвался к доске.

    — Ну, иди… — Тамара Васильевна была даже как-то приятно удивлена. Видимо, записала это на счет своего педагогического таланта. Расшевелила даже тех, кто всегда отсиживается.

    Он вышел к доске. Длинный, так и не соизволивший подстричь свои падающие на глаза светлые волосы. Он сцепил руки за спиной, как плененный, и, повернув голову в сторону окна, глядя на дом напротив, стал довольно уверенно, но без всякого выражения проговаривать общую часть билета. Когда же дело дошло до самой лирики он сказал:

    — В 1831 году Пушкин писал:

    "В твоих умных глазахмне смеется сама красота…"

    И теперь он нашел глазами Альбину и читал стихи, которые она знала наизусть, только ей одной. И выражение в его голосе появилось, и лицо стало другим. Взрослым и страдающим.

    А она оцепенело следила за его губами и больше всего боялась, что сейчас он дойдет в стихах до ее имени. И случится катастрофа глобального масштаба. Но дойдя до этого места, он чуть запнулся и произнес:

    — ..Среди серой толпы,что плывет неизвестно куда,вдруг проглянет улыбка Джиаконды,сердца озаряя….

    И пока он заканчивал с последними строками про звезду, она уже ничего не слышала.

    Потому что к ней со следующей парты, как по команде, с немым вопросом в глазах одновременно обернулись Пахомова и Губко. И в их лицах она прочла разочарование. И Альбина готова была провалиться сквозь землю, только бы не видеть этого недоумения в их глазах.

    — А где ж ты такие стихи-то у Пушкина выкопал? — нахмурившись, осторожно спросила Тамара Васильевна. Она чувствовала, что абсолютно не владеет сложившейся ситуацией. Еще и потому, что до конца не была уверена, что стихи эти написал не Пушкин. А вдруг он? Тогда она сядет в большую лужу. А ведь она — учитель литературы. И как-то не удосужилась прочесть Пушкина от корки до корки. Единственное, что она точно знала — она такого в билете не писала.

    — А это не Пушкина стихи, — ответил ей Невский громко. — Это мои.

    И тут Альбина не выдержала. Она вдруг вскочила со своего места за последней партой и нервно крикнула:

    — Не правда! Не твои! Ты просто бумажку мою с этими стихами нашел и присвоил их без спросу!

    Все в классе повернули к ней головы.

    — Они на разных бумажках были… — сказал он, как-то странно на нее глядя. И от этого печального, всепрощающего упрека в его взгляде ей стало так мерзко на душе, что она, не спросив разрешения, встала и решительно вышла из класса.

    — Вихорева! Куда это ты? — крикнула вслед Тамара Васильевна, сделав маленький шажок в сторону двери, но, раздираемая противоречиями, все-таки осталась в гудящем, как улей, классе. А Невский пошел на свое место в колонке у стены, да только к парте не свернул, а вышел за дверь.

    — И этот туда же! — всплеснула руками Тамара Васильевна, но никак не воспрепятствовала происходящему. Во-первых, потому что ничего не понимала. А во-вторых, потому что боялась, что на шум в классе зайдет завуч Иван Афанасьевич Бойков с дергающимся от контузии лицом. И ей опять будет неловко.

    — Ты чего-нибудь понял? — спросил Марков у Акеньева.

    — Я все понял. И довольно давно.

    — И что?

    — Что Альбина — дура. А Невский — придурок.


    * * *

    Он слышал ее шаги за поворотом в маленькую рекреацию. Он прибавил шагу, но увидеть ее не успел. Она скрылась в девчоночьем туалете. Двери в нем не было. Зеркала и рукомойники видны были прямо из коридора, чтобы учителям было удобнее отлавливать тех, кто опоздал и скрывается в туалете.

    Но она спряталась за углом.

    — Альбина! — позвал он. — Зачем ты так?

    Она промолчала.

    — Ведь я же даже имени твоего не назвал…

    — А кто тебя, вообще, за язык тянул? Я же просила… Никогда. Идиот несчастный! Убирайся отсюда! И вообще, оставь меня в покое! Навсегда! Видеть тебя не хочу! — кричала она ему из глубин туалета.

    Ее слова отражались от кафельных стен и гулко таяли в высоте четырехметрового потолка.

    Он повернулся и ушел. А над его головой истерично зазвенел школьный звонок.

    А когда он зашел в класс за портфелем, кто-то сзади взял его за плечо. Он обернулся и встретился с холодными глазами Акентьева:

    — Смотри-ка, Проспект, как странно твои стихи действуют на девиц. Некоторых прям сразу несет в туалет.

    Не опуская глаз. Невский снял его руку со своего плеча. Посмотрел еще мгновение и прошел мимо него к дверям.


    * * *

    А потом начались экзамены. И, по воле судьбы, на литературе ему попался именно тот билет с лирикой Пушкина. Тамара Васильевна даже вздрогнула.

    — Ну ты уж давай. Невский, соберись. И без самодеятельности.

    И о чем-то шепотом начала переговариваться с пожилой Евдокией Николаевной, русичкой параллельного класса, которая наверняка читала всего Пушкина. Невский нервно на них оглянулся. Он был абсолютно уверен, что говорят они сейчас о нем и его нелепом подвиге.

    Он так и не понял, почему все обернулось Для него именно так. Ему казалось, что мысль, пришедшая ему в голову, была такой правильной и благородной. Но, видимо, он действительно чего-то не понимает. Что вызвало такую бурную реакцию с ее стороны? И это, до сих пор отдающее болью в сердце, обвинение, что стихи он украл. Не могла же она, в самом деле, не знать, что пишет ей эти стихи он. Знала прекрасно. И чувствовал это он очень хорошо. Тогда.

    Когда все было так хорошо. А было ли это вообще? Или ему просто хотелось, чтобы так было?

    Он не отчаялся окончательно. Он верил, что еще что-то может сделать. Что может ее завоевать. И приложит для этого все свои силы.

    Но вот что ему следует сделать, он пока не решил. А когда уставал готовиться к экзаменам, все перебирал в памяти их поездки на трамвае, темный зимний город и то, как она приходила к нему в гости. Он вспоминал, как демонстрировал ей свой белый халат и даже кривовато улыбнулся разок.

    А потом на секунду замер. Кольцо. Он вспомнил, как она примеряла мамино кольцо с гранатом, как крутила перед ним рукой и как ей оно нравилось. Конечно. Да все, что она захотела бы, он отдал бы ей с радостью. Он подарит ей это кольцо. Мама все равно его не носит. И тогда она сразу поймет. Ведь никто просто так кольцо не подарит. В этом есть смысл, подтекст и признание. Кольцо он подарит ей на выпускном. И она уже не будет ни от кого скрывать, потому что школу они в этот день закончат. Он пригласит ее на медленный танец. И никто не будет им мешать хотя бы эти пять минут. Он все ей скажет и, конечно, все будет хорошо.

    И он лихорадочно оглянулся на шкатулку, которая стояла на полке. Подошел к ней. Открыл и взял кольцо в руки, засмотрелся на сферический камень, темный и зовущий куда-то внутрь своей таинственной глубины. И еще раз подумал, что камень этот очень похож на Альбинины глаза.

    Вынуть бы его из кольца, да носить на шее…


    * * *

    К выпускному Альбина готовилась, как к конкурсу красоты, если бы таковой существовал.

    Платье из удивительно шедшего ей к лицу нежно-сиреневого шелка они с мамой заказали в Доме Мод. Здесь же мастерица, посоветовавшись с Альбининой мамой, предложила ей сделать искусственный цветок из фиолетового бархата в качестве украшения. И так это было здорово, что она никак не могла дождаться, когда же, наконец, наступит этот выпускной бал. И папа привезет ее, как и обещал, к школе на серой «Волге».

    Накануне вечером они собирались в школе, чтобы отрепетировать общее выступление.

    Школьную форму уже никто не надевал. Все были новые, яркие, совсем взрослые. Мальчишки надолго обо всем забыли, сидя с гитарами и подбирая аккомпанемент. Оторвать их от этого занятия не представлялось возможным. Альбине казалось, что им просто нравится красоваться с гитарами наперевес, глубокомысленно склоняться и прислушиваться к аккордам, так, слегка наклонив голову набок и превратившись в слух. Гитара — все равно, что конь. Любому парню к лицу.

    А девчонки сидели на партах и болтали ногами. И говорили, говорили, говорили. И чувствовали, что жаль, что так скоро придется расставаться.


    * * *

    С утра у Женьки было приподнятое настроение. Когда на что-то решишься, всегда становится легче. Не надо метаться и тратить душевные силы на внутреннюю борьбу. И можно подумать о другом.

    Новый костюм к выпускному они с мамой покупать не стали. Зато на работе у сотрудницы купили костюмчик ее сына. Он его не носил. А выбрасывать было жалко. Он действительно выглядел почти как новенький. Серый.

    А галстук покупать не стали, попросили напрокат у соседа.

    Костюм мама отпарила. Рубашку постирала, и когда Женька все это надел, мама даже руками всплеснула.

    — Совсем взрослый сынок стал.

    — Ничего? — спросил с надеждой в глазах Женька.

    — По-моему, даже очень, — ответила гордая мама.

    Да и сама она решила пойти на выпуск в самом своем красивом костюме бордового цвета. И Женька испугался, что сейчас она подойдет к шкатулке и наденет кольцо. И даже мгновенно придумал изворотливую речь о том, что кольцо это ей совсем не идет и старит.

    Но она и не думала его надевать. А когда она вышла из комнаты он хищно кинулся к шкатулке и засунул кольцо во внутренний карман пиджака. Напротив сердца. Кольцо никак не хотело улечься. Мешало и топорщилось на груди. Пришлось положить в карман брюк.

    Он вышел из дома раньше мамы. Им нужно было еще репетировать общую песню, слов которой он так и не выучил, просто раскрывал рот. Он шел и при каждом шаге похлопывал себя по карману, потому что ужасно боялся, что потеряется его последняя надежда — кольцо.


    * * *

    Когда в актовом зале им пришлось выходить на сцену и получать аттестаты о среднем образовании, все были уже изрядно смелы. В мальчишеском туалете на третьем этаже по-быстрому разливали белое крепкое. Невский зашел туда, в общем-то, по делу — посмотреть на себя в зеркало и поправить безумно мешающий ему галстук.

    Увидев ребят, сидящих на подоконнике, он по привычке сделал вид, что его ничего не касается. Но они были какие-то возбужденные, стали хлопать его по плечу. И Акентьев сделал широкий жест:

    — Налейте ему.

    И Невскому перепало тоже. Он как-то неожиданно для себя с удовольствием согласился и выпил жадно, не чувствуя вкуса. Минут через пять до него дошло, что с непривычки хватил он, похоже, лишку. Однако, противная тяжесть в груди и щенячье волнение оттого, что только что в коридоре он увидел Альбину, прекрасную, как фея сирени, удивительным образом отпустили. И од с интересом взглянул на бутылку, стоящую на подоконнике. Вот ведь какое лекарство. И как ему раньше в голову не приходило.

    А потом все засобирались в зал. И он потянулся за всеми, все еще прислушиваясь к своим восхитительным ощущениям. А когда он оказался на сцене, то его голос легко влился во всеобщий хор. Даже слова он откуда-то вспомнил.

    Вся происходящая вокруг суета для кого-то была настоящим событием в жизни, а для Невского только медленно тянущимся временем, которое отделяло его от действительно важного в его жизни события. Вокруг все смеялись. Нарядные родители дарили цветы учителям. Импозантный мужчина в белом пиджаке, похожий на повидавшего виды Акентьева, с улыбкой разговаривал с размягченной Медведевой.

    В толпе он вдруг с холодком под сердцем заметил непривычно темного, без халата, Марлена Андреевича с красивой брюнеткой. Женьке захотелось убежать. Но он сдержался.

    Где-то среди них всех он видел и бледную маму, выискивающую его пронзительным беспокойным взглядом.

    «И зачем она так переживает? — подумал Женька. — Это же не конец света…» А может быть, вдруг испугался он, она хватилась кольца?

    И ему захотелось скорее уйти и с мамой пока не встречаться.

    Официальная часть закончилась, и все плавно перетекали в спортзал. Невский вышел и потерянно огляделся. Хорошо, что Альбина была в таком особенном платье. Среди светлой стайки расфуфыренных девчонок он находил ее сразу. Только ему-то нужно было, чтобы она, наконец, осталась одна. Несколько раз с ним кто-то заговаривал.

    Подошел Кирюха Марков.

    — В зал пошли. Мы музыку принесли. Ту, что я тебе говорил. Помнишь?

    — Ага, помню. — Женька кивал, но в глаза Маркову не смотрел, все оглядывался, как будто уезжал на поезде и все ждал кого-то, кто должен был его проводить.

    В зале громыхнули колонки.

    Кто-то из девчонок схватил его за рукав. Алексеева и Смирнова наперебой затараторили с каким-то деланным восторгом:

    — Как тебе. Невский, костюмчик идет! Ты прямо, как настоящий. Пойдем с нами танцевать.

    Он так и не научился их различать. И даже не удосужился им ответить. Единственное, что его беспокоило — это то, что он потерял из виду свой сиреневый ориентир.

    Родители толпились на лестнице. Собирались уже уходить и оставить детишек праздновать самостоятельно. Но все никак не могли разойтись, вспоминали какие-то истории из общей их классной жизни. Он слышал обрывки их речей. «А мой-то…», «А ваша-то…».

    Он склонился над перилами и увидел, как мама спускается по лестнице. Он хотел догнать ее и хотя бы сказать: «Пока». Удивился слегка, что она уже уходит. Но передумал бежать за ней.

    Решил, что если она его не заметит, то будет гораздо лучше. И в который уже раз нащупал в кармане обжигающее ему пальцы кольцо.

    Он ходил и искал Альбину. К нему поворачивались совсем не те лица. А на первом этаже он вдруг, как в плохом кино, лицом к лицу столкнулся с Альбиниными родителями.

    — А, Женя Невский, — неожиданно приветливо протянул ему руку Марлен Андреевич. Альбинина мама сдержанно улыбнулась. — Поздравляю с окончанием! Ну, что? Поступать-то в медицинский будешь?

    — Нет, — смутился Женька. Он совершенно не ожидал такого к себе отношения после того, как уволился. — В этом году точно не буду. Мне в армию осенью…

    — Ну, удачи!

    Встреча эта Женьку окрылила. Значит, не все так плохо, как он предполагал. И не так уж Альбинин отец на него сердится. И чего тогда она говорила, что ей за него перед отцом стыдно. Теперь он помчался ее искать с непонятно откуда взявшейся уверенностью, что все у него получится. Он взлетел на третий этаж. В потемках коридора две тени, разлепив объятия, шарахнулись от него в разные стороны. Он подошел к дверям класса и услышал обрывок фразы: «Спорим на бутылку коньяка, что поедет?»

    — А что спорить-то? Это уже и так понятно.

    Спорить надо было, когда бабка надвое гадала.

    А уж в таком-то споре точно — один подлец, другой глупец.

    — Ну, как хочешь. Так уже даже и неинтересно…

    Женька подумал и заходить не стал. Пошел на ухающие звуки музыки. Кто-то надрывно пел по-английски. Только слов разобрать он никак не мог. И тут он увидел ее. Она вынырнула из коридора вместе с Губко. Он позвал:

    — Альбина, можно тебя на минутку?

    Она чуть досадливо поморщилась, но задержалась. Подходить не стала. Он быстро приблизился к ней сам.

    — Альбина, мне нужно поговорить с тобой.

    — Ну, поговорим, конечно. — Она согласилась, как с само собой разумеющейся вещью.

    И явно собралась уже идти. — Потом только, хорошо?..

    — Когда потом? — настойчиво спросил он ей вслед.

    — Ну что, времени, что ли, не найдется? крикнула она, уже стуча каблучками по лестнице. — Пошли! Чего ты там стоишь?

    И он не веря себе от счастья, что она зовет его с собой, помчался следом. Но в толпе танцующих в зале он опять ее потерял. И захотел треснуть кулаком об стену, так ему мешало это всеобщее ликование. Начался медленный танец под чудесную музыку «Yesterday». Он огляделся и увидел, как сиреневое платье обнимают за талию чьи-то руки в светлом пиджаке. Он не смог на это спокойно смотреть. Он терял остатки самообладания.

    Вышел из зала. Опять куда-то побрел. И тут в него вцепилась неприятная ему с детства Николаева, единственная девчонка, с которой он в своей жизни подрался. Так навсегда и остался у него неприятный осадок, а все потому, что била-то, в основном, она. Учебником по лицу. А то, чем он ей отвечал, похоже, так до цели и не доходило.

    Но сейчас она тянула его за собой. Улыбалась загадочно и многообещающе. И говорила:

    — Пойдем.

    Не мог же он ей сопротивляться, как в детстве. И она притащила его обратно в зал, и сказала:

    — Потанцуй со мной.

    — Я не умею, — попробовал отбояриться он.

    Но характер у Николаевой остался тем же, что в детстве. Спасибо, что по голове не била. Отпускать добычу она не желала.,.

    И он покорился. Перетерпел ее руки у себя на плечах, хотя этот жест после увольнения из больницы казался ему самым отвратительным на свете. Руки его от безысходности легли на ее талию.

    И ему казалось, что он переминается с ноги на ногу вокруг круглой и гладкой осины. Он танцевал с ней, с абсолютно не нужной не только ему, но и вообще, как ему казалось, никому, и смотрел на ту, рядом с которой было на самом деле его место. Смотрел и не понимал. Как-то уж очень интимно соединила Альбина руки на шее вконец обнаглевшего Акентьева.

    Когда же, наконец, ему удалось освободиться, он решительно ушел наверх. В классе его встретили неожиданно радостно:

    — О! Проспектус! Привет тебе, старикашка! Марков, Перельман и еще двое из параллельного класса сидели на столе и пили шампанское.

    — Иди к нам! Давай! С нами!

    Они быстренько налили ему шампанского и плеснули туда водочки. Он опять обрадовался тому, что удачно зашел. А через какое-то время его вообще перестало что-либо беспокоить. Подозрительно пошатывался мир вокруг. Отвратительно сладкими казались эклеры. А подошедшая к ним Ирка Губко стала показывать какие-то несусветные фокусы, заглатывая уже целиком. Он смотрел на это чудо, и его поташнивало. А потом они приоткрыли окошко и стали бросаться этими кошмарными приторными эклерами. И бросали они их почему-то вверх. Так им казалось, что эклеры улетают куда-то и на голову никому не падают.

    Он плохо помнил, что было с ним дальше.

    На него напала вдруг охота говорить. И он крутил пуговицу на коричневом пиджаке Кирюхи и спрашивал его, с трудом выговаривая слова:

    — Тебя в детстве наказывали?

    — Ну, бывало, конечно. Ругали там, — Марков старался отвечать на поставленный вопрос, — в кино с собой не брали.

    — А били?

    — Попробовали бы!

    — И меня тоже нет. Я с матерью одной рос.

    Мы хорошо жили. Не ссорились. Никогда она меня не трогала.

    — Жалеешь, что ли?

    — Теперь — да. Знаешь, почему я тогда в драку полез? Мне хотелось, чтобы это, наконец, уже произошло. Я устал бояться. Я иногда так себя ненавижу, что унижение мне легче перенести, чем боль. Я ужасно боялся боли. И избегал ее. А оказалось, что это не так и страшно. Унижаться страшнее. А я и не знал. Если бы мне в детстве дали понять, что такое боль, то я бы ее не боялся. Я бы знал, что это преодолимо.

    — Если бы тебя в детстве били, это было бы тем же самым унижением.

    — Не знаю. Если бы можно было все прожить сначала. Я бы изменил все. Ничего бы не оставил. Я все сделал не так. Знаешь, как бантик на шнурке, если не за тот конец дернешь, то уже все. Не развяжется. А будешь тянуть — затянешь вконец…

    Кажется, ему налили еще, и наливал подошедший Акентьев. Но он увидел рядом Альбину. И пить больше не стал. Как только он ее с увидел так близко, нужда в этом сама собой отпала. Он опять хотел позвать ее поговорить.

    Но она только смеялась. Она была весела, и Невский своими просьбами ее смешил. Ей даже нравилось, что всем от нее что-то да нужно.

    Приятно ощущать себя королевой. И не обязательно при этом всем потакать.

    Он надеялся остаться с ней вдвоем хотя бы в самом конце их вечера. Но конец был еще далеко. А когда они всей толпой пошли гулять на Неву, он тянулся вместе со всеми и ничего не чувствовал, кроме нарастающего отчаяния.

    А потом, когда ему казалось, что вот-вот все, наконец, решится, потому что все понемногу стали друг с другом прощаться, он не веря своим глазам увидел, как Акентьев остановил такси и махнул кому-то рукой. И Перельман, Губко и Альбина кинулись к машине.

    — На дачу. В Комарове, — донеслось до него.

    Но это было уже неважно.


    * * *

    Флора Алексеевна вышла из школы, задыхаясь и обмахиваясь рукой. Сначала она волновалась за то, как Женька получит аттестат, потом за то, как он выглядит. Потом оттого, что услышала давно забытую фамилию. И увидела парня, который на нее отозвался и пошел получать свой диплом.

    Потом, когда они пели на сцене, такие взрослые, она вспоминала, какими смешными они были малышами. И украдкой прослезилась, прикладывая платочек к глазам. Впрочем, почти как все прочие мамы.

    Она пришла в зал раньше остальных и сидела во втором ряду. Родителей же, пришедших позже, она не видела, потому что рассаживались они уже в тех рядах, что были позади нее.

    Всю официальную часть она тешила свое самолюбие. Вырастила сына. Он почти что мужчина. И ей казалось, что получился он у нее, некрасивой, просто на удивление симпатичным пареньком. Вот бы характер пообщительнее…

    И она опять подумала о том, о чем думала на протяжении последних десяти лет.

    А потом, когда все закончилось, она встала со своего места и повернулась лицом к залу.

    И голова у нее закружилась. Сердце ударило в горло теннисной подачей. Ей стало нехорошо.

    Потому что она вдруг увидела его. Всего в белом, рядом с какой-то полноватой дамочкой с властным лицом. Того, кого никогда в своей жизни видеть не собиралась. О котором давно забыла. Потому что ей было о ком думать вместо него. Она только испугалась, что он узнает ее и, не дай Бог, подойдет. И Женька заметит это и что-нибудь поймет.

    Она никак не могла понять, как же такое возможно. И зачем он сюда пришел. Но потом поняла, вспомнив мальчика под этой фамилией. И еще вспомнила, что очень давно не была на родительских собраниях. Вместо этого сама заходила в школу к учителям.

    Она постаралась уйти незамеченной. И сыну Даже не махнула на прощание рукой. Она прошла до перекрестка, и ей от внезапных переживаний стало плохо с сердцем. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и стала сползать на землю.

    — В скорую кто-нибудь позвоните! Женщине плохо, — еще услышала она прежде, чем погрузиться в обморок.

    Когда она открыла глаза, перед ней быстро проплывали круглые, как чужие планеты, желтые лампы. Лязгал складными дверями скрипучий лифт. А когда ее, наконец, перестали беспокоить и положили на кровать, в ее поле зрения вплыла фигура в белом халатике. Лицо ее, меняющееся, как отражение в чайнике, приблизилось, и Флора увидела ничего не выражающие эмалевые голубые глазки.

    — Где я? — едва шевеля губами, спросила она.

    — В военно-медицинской, — ответили ей.

    — Ад? У вас тут сынок мой недавно подрабатывал. Женечка. Может, знаете? — сказала Флора подобострастно, уж очень ей всегда не везло с медиками. Может, хоть это поможет?

    Керамические глазки и вправду перестали быть равнодушными и наполнились каким-то ярким чувством. Остренько взглянули на прозрачную капельку на конце иглы и спросили елейно:

    — А вы, значит, его мамочка? Помню я вашего сыночка. — И добавила:

    — Еще бы не помнить…

    Он, ссутулившись, сидел на скамейке в Летнем саду, приподняв воротник пиджака от утреннего холода. И держал в руках мамино кольцо. Все закончилось. И он ничего не смог доказать.

    Но теперь он знал, как рассказать ей о самом главном.

    Разве это не поступок? Как можно еще доказать ей свое чувство? Клясться здоровьем матери? Но зачем приплетать сюда здоровье ни в чем не повинных людей? Зачем прикрываться дорогим человеком? Отвечать надо своим здоровьем. Продолжения не будет. Теперь это ясно.

    Да и не хочется. Все пропитано ядом. Чтобы он ни сделал — продолжения не будет. А значит, он должен напоследок сказать ей, что все было по-настоящему. А она не разглядела.

    И это будет так красиво, так правильно. А главное… Главное, что ему уже будет абсолютно все равно, потому что его страдания закончатся. И это единственная правда. Кажется, нет спасения от этой сердечной боли и невозможности продохнуть от обиды. Но стоит принять решение, и боль закончится. Какой грандиозный соблазн!

    И он вспомнил несчастного Тимофея Пригарина. А ведь он так и не зашел с ним попрощаться. И тот, наверное, до сих пор лежит и мучается, потому что никто не возьмет на себя смелость протянуть ему то, о чем он просит.

    А его, Женькины, страдания сейчас закончатся.

    Странно, подумал он. Почему лишь единицы понимают это и действуют в соотвестствии со своим пониманием? Наверное, остальные просто боятся. Как боялся он сам в свое время получить по морде, а потому терпел. И они тоже терпят, потому что боятся. А почему же еще?

    Выйти из игры — это ведь так легко.

    Это просто конец.

    И он встал. Решительно подошел к ближайшей от него статуе и несколько грубовато нанизал ей на палец кольцо.

    А потом побежал так быстро, как никогда в жизни не бегал. Шагнул с разбега ногой на ограду и, раскрыв руки, как крылья, полетел навстречу черной воде.

    А после того, как ударился об воду, увидел перед собой яркую вспышку. И тут же зажмурил глаза, точно так же, как на последней в его жизни фотографии десятого "Б" класса на цветущем школьном дворе Но конца жизни, похоже, не существует…

    Он читал об этом тысячи раз.

    Но вот ведь, дурак, не верил.


    * * *

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    СУМАСШЕДШИЙ


    * * *

    Глава 1

    КИРИЛЛ МАРКОВ НЕ ВЫЛЕТАЕТ, А ВЫХОДИТ ИЗ ИНСТИТУТА, ЧТОБЫ ПОПИТЬ ПИВА

    По зеленому полю доски плавали нарисованные мелом колбаски с плюсами и минусами на аппетитных попках. Диполи.

    Несколько формул исподтишка совали им в бока математические колючки степеней и корней.

    В одном крупном диполе уже торчала занозой минусовая степень. Но в этом не было большой беды. Стадо тучных диполей все равно было достаточно многочисленным, чтобы не почувствовать потерю одной молекулы. Тем не менее все присутствующие в аудитории с ужасом смотрели на доску, словно увидели за рисунками и формулами доказательство близости и неотвратимости конца света или, что еще было страшнее для будущих советских инженеров, доказательство бытия Божия. В воздухе аудитории запахло электричеством. Приближалась гроза.

    Центр доски был безжалостно смазан сухой тряпкой. По меловой дорожке кто-то вывел уродливым, но разборчивым почерком:

    Ах, лучше бы, Миронов,Ушли вы в мир ионов…

    Сам доцент Миронов, читавший второму курсу судомехаников и кораблестроителей лекции по физике, стоял тут же — между диполями и студентами. Миронов был интересным мужчиной, пользовался успехом у женщин и считал, что студенты его тоже любят. На лекции он приходил в польском пиджаке расцветки «На Варшаву падает дождь» и шейном платке малинового цвета. Он умело оживлял лекции анекдотами, не всегда приличными, но имевшими, как ни странно, отношение к изложенному материалу. Так, в этот раз перед самой переменой он ткнул указкой в два соседних диполя и рассказал анекдот, совершенно к месту, про Груню, которая ела борщ.

    — Хороший у вас борщ, — сказала Груня, — аж в грудях жжет.

    — Ты, сватья, сначала грудь из борща вынь, посоветовал ей на это хозяин.

    Сорвав дружный студенческий гогот, Миронов удалился на перерыв. И вот теперь он стоял перед эпиграммой, посвященной его обаятельной особе, и недоумевал. Он никак не ожидал такого грубого вмешательства лирики в его физическое пространство. Это было нарушением неприкосновенности рубежей. И вообще, как могла лирическая искра вспыхнуть в этом техническом болоте? Как неизвестный лирик смог выжить и развиться среди сопроматов и теормехов? И почему именно в него, Миронова, он ткнул свое острое перо? В самого либерального и современного из всех ЛИВТовских преподавателей. Ткнул так точно и подло.

    — Я попрошу неизвестного автора… — начал Миронов металлическим голосом, но вовремя осекся.

    Нет, он действительно был неплохой мужик, и студенты, может, и не любили его, не лирики ведь, но относились к нему терпимо.

    — Я оценил и лаконичность, и удачную рифму, — Миронов взял себя в руки, и голос вернул себе прежний, лекционный. — Эпиграмма действительно удачная по форме, но по содержанию… На первой лекции я рассказал вам про несчастье, которое со мной приключилось, и этот неизвестный автор подленько пошутил над тем, над чем вообще-то смеяться грешно. Такт, сочувствие, благородство изменили ему, следовательно, никогда ему не стать настоящим поэтом. Я скажу больше — и настоящим инженером-судомехаником он не будет тоже!..

    Студенты зашумели. Они это поняли в том смысле, что Миронов пожалуется в деканат, и беднягу-поэта вышибут из института.

    — Нет, я не стану жаловаться, — продолжил лектор, чувствовавший аудиторию, — но человеку с таким подлым, ерническим сознанием никогда не стать хорошим специалистом, советским инженером. Ведь не только среди машин ему придется работать! Да он и машину понять не сможет, не то, что людей!.. Я когда-то рассказал вам, как друзьям, коллегам, что попал в страшную аварию, когда ехал с дачи на своем автомобиле. Только отличная реакция спасла меня от верной смерти. В свое время я проходил специальный тест. Моя реакция оказалась с почти предельным коэффициентом, почти как у космонавта. Благодаря этой физической способности я сейчас стою перед вами, пытаюсь Донести до вас какие-то физические знания, необходимые будущим механикам и корабелам.

    А этот некто жалеет, что я не погиб тогда — Мне стыдно за него и за вас…

    На большой перемене подавляющая часть судомехов и корабелов спустилась в столовую, но кое-кто свернул в гардероб.

    — Климов, отметь меня! — крикнул худощавый парень, одетый в свободный черный свитер с белыми ромбами на груди и вельветовые джинсы. — В случае чего Иволгин за меня крикнет.

    — Нехорошо, Марков, прогуливать, — заулыбался староста группы, отличник Валера Климов, очень похожий на дореволюционного чиновника и повадками, и этой вот вкрадчивой улыбочкой. — Повезло тебе, что Миронов не стал копать, а то вылетел бы из института. Я же говорил, что Миронов — хороший мужик. Ребята рассказывают, он экзамены принимает нормально, не режет, вытягивает. А ты на него стишки такие злые…

    Марков влез в драповое пальто, намотал на шею длинный, в два человеческих роста шарф.

    Вспомнил малиновый шейный платок. И вправду, чего это он напустился на физика? Нормальный мужик, не стукач, не псих. Рифму вот оценил по достоинству. Из-за этой рифмы, внезапно пришедшей с утра в голову, Кирилл Марков и написал эпиграмму. Миронов — мир ионов.

    Сначала была рифма, а уж потом сам собой родился этот зловещий смысл. Так сказать, ради красного словца… И не то что обиды, никакого дела не было ему до Миронова. Не в Миронова он целил, а в ненавистную Кириллу точную науку. Вот кому он желал мучительной смерти, так это эпюрам, интегралам, кривошипам, реактивам и, конечно, диполям. А Миронов пусть себе живет…

    В Ленинградский институт водного транспорта вели две дороги. Одна шла трамвайным путями вдоль Обводного канала. Кирилл первые студенческие дни ездил этой дорогой. С одной стороны он видел страшные производственные корпуса, которые скрежетали козловыми кранами, дышали едким, тяжелым паром, когда он трясся мимо в полусонном трамвайчике. С другой же плескался жутким техногенным коктейлем Обводный канал. Вот что ждало его после окончания института — или огонь производственных монстров, либо же полымя мазутных рек в речном пароходстве. Чужой и страшный мир лежал перед ним, как орудия пыток перед маленьким, одиноким еретиком.

    А потом Дима Иволгин, который тоже жил в Купчино, показал Кириллу другой маршрут, чудаковатый, как все связанное с Иволгиным, но все-таки другой. Теперь он ездил на электричке до Витебского вокзала, а потом пересаживался на двадцать восьмой трамвай. Тут хотя бы мелькали какие-то деревья, дома, люди. Бывший Измайловский собор, с синими куполами, похожий на чернильницу, магазин старой книги на проспекте Огородникова, где можно было купить потертую на сгибах «Библиотеку поэта», пивные киоски у завода Степана Разина, где тоже была жизнь…

    К одному из этих заветных киосков, притулившемуся к желтому забору с колючей проволокой поверху, и направлялся сейчас Кирилл Марков. Пиво, как некую культурную субстанцию, он открыл для себя на втором курсе. Только за компанию, морщась от отвращения перед грязью и вонью, сделал он свой первый глоток. Скоро же он понял и принял все — и плохо сполоснутую кружку, и серое пятно на белом фартуке продавщицы, и запах пота от толпящихся работяг, и белую пену, сдуваемую на заплеванную землю. Пить пиво — значит, принимать все, без исключения, испытывая странное удовольствие от грязи, чувствуя некий иммунитет перед всякой заразой, извлекая странное удовольствие, похожее на утоление многодневной жажды из нечистого источника, из пороков и всеобщей неустроенности. Так вот пьют пиво в Ленинграде.

    В это время у пивного киоска народа почти не было. Только два алкаша тщательно пересчитывали мелочь на сдвинутых грязных ладонях.

    Один из них сунулся в окошко и, называя толстую, презрительную продавщицу Зайкой, стал выяснять — точно ли это пиво течет сюда по прямому трубопроводу с завода? Второй же алкаш дружелюбно посмотрел на Кирилла, попытался даже приложиться к козырьку своей кепки, но выронил при этом монетку. Она не застряла в весенней грязи, а отскочила от камня и юркнула в узкую щель за обшивку пивного ларька.

    Долго алкаши доказывали толстой бабе, презирающей весь мир, что это был двугривенный и что она его легко достанет, когда будет подметать. Они призвали Кирилла в свидетели, и тот с готовностью подтвердил. Но «Зайка» видела этот мир насквозь, и ей трудно было что-то объяснить. К тому же она никогда не унижалась до подметания ларька. Тогда Кирилл добавил мужикам мелочь и стал их другом на эти несколько минут и на всю оставшуюся жизнь.

    Надо было только прийти куда-то на Лермонтовский и спросить дядю Пашу Раздолбая. Так и спросить — дядю Пашу Раздолбая.

    Второй алкаш, имени которого Кирилл так и не узнал, посмотрел на него серьезно, вздохнул и сказал странно и непонятно:

    — Вот видишь, парень, закатилась монета и будет там лежать, пока киоск этот не сгорит.

    А твоя монета пошла по рукам бродяжить. Так и человек. Думают, пропал безвозвратно. А он просто вечный скиталец. Ходит себе где-то. Скажи вот, парень, какая жизнь настоящая? Залежалая иль пропащая?.. А никакая не лучше. Ни той нет, ни другой. Ни тебя нет, ни меня… Ни того парня…

    — Какого парня? — не понял Кирилл.

    — А того, про которого в песне поется.

    «И живу я на земле доброй за себя и за того парня…»

    Мужик пропел строчку из песни и закашлялся.

    — Надо было брать с подогревом. Горло вот застудил.

    — Постой, мужик, что ты там говорил про скитальца? Ты про кого это? Что ты хотел сказать?

    Кирилл подскочил к мужику, но тот уже приложился к кружке. Тогда Марков схватил его за грудки и встряхнул резко. Алкаш крякнул, еле устоял на ногах. Пиво плеснуло широкой волной и пролилось на землю.

    — Э-э! Парень, ты чего к человеку прилип? между ними попытался втиснуться второй алкаш. — Обалдел, что ли? Ты чего? Из-за денег? Да мы отдадим тебе, спроси дядю Пашу Раздолбая. Меня на Лермонтовском каждая собака знает. Руки-то убери…

    Марков сам не знал, что с ним такое случилось. Почему вдруг он бросился на этого мужика как до этого на физика Миронова? Что он хотел от него услышать? Что-то ему показалось важным в этом пьяном бреду? Он сам не знал точно, что с ним произошло, что он хотел от алкаша. Псих какой-то! Даже пива теперь не хотелось. Кирилл поднял воротник пальто и пошел к трамвайной остановке.

    Ах, лучше бы, Миронов,Ушли вы в мир ионов…

    Просто он с утра думал о смерти. Как там у любимого поэта? «Все чаще я по городу брожу, все чаще вижу смерть — и улыбаюсь…» Откуда пришла к нему эта мысль? В десятом классе, когда Кирилл пытался писать под Блока, он сам накачивал себя такими мыслями, пытаясь вызвать в своем радостном, щенячьем теле приступ черной меланхолии. И стихи, и приступы депрессии получались у него одинаково плохо. А в это весеннее утро, когда даже уродливые тополя около платформы «Воздухоплавательный парк» радовались жизни, у него получилось.

    Сначала он стоял на автобусной остановке среди одинаковых блочных девятиэтажек. Если автобус шел к «кольцу», то он ехал к платформе «Купчино», если же в обратном направлении — к «Проспекту Славы». А потом — Витебский вокзал и двадцать восьмой трамвай до института водного транспорта. На остановке тоже все было хорошо. Кирилл смотрел на девушку в лиловом пальто и такого же цвета берете и не мог понять симпатичная она или нет. В профиль определенно хороша, даже красива, а вот анфас… Наверное, это большое несчастье быть красивой только в профиль… Она все время будет стараться повернуться к любимому человеку боком, словно отворачиваясь от него и смотря в пространство. Но нельзя же всю жизнь смотреть мимо?

    Когда-нибудь она устанет, и мужчина поймет, что она некрасива и он не любит ее…

    Он думал о красивом профиле в автобусе, даже садясь в электричку все еще муссировал эту идею. А в электричке, у пыльного окна, по которому уже прыгали проснувшиеся после зимней спячки транспортные насекомые, он вдруг подумал о смерти. Нет, сначала было чувство стыда. Старое, еще с девятого класса. Вот так он ехал на электричке из Павловска. Напротив него сидел Женька Невский с разбитой физиономией, и Кириллу было стыдно. Тогда он тоже смотрел в окно, в пространство, показывая Женьке свой профиль. Красивый или нет?

    После застарелого чувства стыда пришла мысль о смерти. Женька Невский ушел в мир ионов два года назад. Во время выпускного вечера он пропал без вести, без следа, как пропадали солдаты на той войне. Выпускной бал. Их всех выпустили в большую, взрослую жизнь, а Женьку — в какую-то другую реальность, может, мир ионов…

    У одноклассников Невского, да и у их родителей была одна версия случившегося — самоубийство. Кирилл хорошо помнил, как через два дня после выпускного, когда Женька так и не появился у больной матери, они собрались вместе на квартире у Смирновой. Здесь были все, вернее, почти все. А вот Акентьева не было это он хорошо помнил. Впрочем, Вихоревой тоже. У Маркова было подозрение, что она и Акентьев предпочли трауру совместный отдых.

    Но делиться этим подозрением с остальными он не стал.

    А вид у остальных был весьма бледный. Говорили мало, в основном пили, словно поминали уже Женьку. Только хозяйка квартиры все время тараторила взволнованно, обращаясь то к одному, то другому:

    — Он ведь просто мог уйти. Бывает так! И у меня тоже так бывает — хочется вот бросить все и податься куда-нибудь, на север!

    — В тайгу, к медведям! — буркнул кто-то, сделав ударение на "я".

    — Нет, правда… — продолжила она с робкой улыбкой, но поддержки в массах не нашла.

    — Или он память потерял! — предложила новую версию Смирнова. — Знаете, как люди теряют память?! И потом вспомнить не могут даже, как их зовут…

    — Преждевременный склероз?! успокойся, ради бога! — Марков, подошел к ней и взял за плечи, думая, как бы суметь самому последовать этому совету.

    После этой скорбной вечеринки ребята уже больше не встречались вместе, словно вина за Женькину смерть висела на каждом и лица старых товарищей неумолимо напоминали об этом.

    Но почему — смерть, думал тогда Марков, оставляя Невскому маленький шанс на спасение. Он мог, в самом деле, уехать — не на север, так на юг… Или просто потерять память. И потеряться. Так бывает!

    Они учились в одном классе. Несколько мальчишек и девчонок, почти ничем неотличимые от своих одноклассников. Те же школьная форма, сменная обувь, сумка через плечо. Может, только девчонки были посимпатичнее и парни поразвязнее. Посторонний наблюдатель вряд ли смог бы их выделить из среды сверстников. Трудно, скажем, белому человеку в толпе папуасов различить представителей самого почетного и древнего рода. Он же не знает, какое значение имеет проколотая губа или кольцо в носу. Вот и между этой компанией и остальными учениками триста первой школы была невидимая пропасть. По крайней мере, глубокая траншея, которая регулярно ими углублялась и расширялась. Чужаки в этот мир не допускались.

    В этом мире произносились непонятные для непосвященных слова: Led Zeppelin, Nazareth, Deep Purple…

    — Яна Гиллана не было в этом составе! — спорили они на перемене.

    — Да я вчера только слушал Pictures of Home.

    Что я, голос Гиллана не знаю, что ли?!

    — Вот смотри. Перечисляю тебе весь их состав за этот год. Джон Лорд. Так?.. Ян Пейс. Так?..

    Кирилл Марков был одним из лучших и ревностных хранителей этих странных ценностей.

    Несколько дней он заучивал наизусть имена, года, названия альбомов, которыми был заполнен его пухлый блокнот. На картонной обложке фломастером была нарисована знаменитая группа Kiss, которую Марков, к своему тайному стыду, еще не разу не слышал. Но теперь Кирилл мог заткнуть за пояс любого в знании альбомов и составов групп. Любого, за исключением Саши Акентьева.

    Именно Саша Акентъев за два школьных дня и один вечер с легкостью продиктовал все эти важнейшие сведения Кириллу. Марков даже сомневался, не соврал ли тот где-нибудь. Акентъев мог сочинить на ходу и группу, и состав, а потом выставить на смех перед знающими людьми. Но в их школе таких знающих еще не было. Акентьев только приступил тогда к их посвящению.

    В тот день, когда в их классе появился Саша Акентьев, куда-то запропала физичка. Весь класс сидел на портфелях перед закрытым кабинетом.

    Когда на лестнице послышались приближающиеся шаги, Кирилл воздел руки вверх и произнес пафосно:

    — Слышите, многогрешные? Идет за мной Умнейший меня!

    Но вместо физички Медведевой перед ними предстал брюнет с длинными волнистыми волосами до плеч, что для их школы, повернутой на полубоксе, было очень смело, хищным носом, тонкими губами и, как показалось Кириллу, потусторонним взглядом. На нем был обычный школьный пиджак, но вместо синих брюк черные вельветовые джинсы, демонстративно зашитые в районе промежности светлой суровой ниткой.

    — Восьмой «Бэ»? — спросил он и встал у раскрытого окна рядом с мальчиками. — Училу ждем? Понятно.

    Странно он произнес это. «Училу»… Не «училку», а как-то по-новому, с некой блатной окраской. Все парни тут же почувствовали себя мальчиками и замолчали, словно не он, а они были сейчас новенькими в этом классе. Но молчание было недолгим. Новенький выглянул в окно и вдруг вскочил на подоконник. Держась за оконную раму, он вышел на жестяной карниз третьего этажа и медленно двинулся к окнам кабинета физики. Несколько ребят высунулись в окно, с изумлением следя за новеньким.

    — Он что, ненормальный?! — заверещали девчонки. — Позовите кого-нибудь! Сделайте хоть что-нибудь! Он же упадет…

    Мальчики молчали. Они понимали, что кричать сейчас бесполезно. Бодаясь лбами, они высовывали головы на улицу, чтобы увидеть все своими глазами. Новенький, цепляясь за пыльную раму, двигался, переступая боком, по карнизу. Это было непонятно и жутко, а впереди еще была бетонная перегородка. Как он собирался ее преодолевать? Мальчики ждали, что он повернет назад…

    — Восьмой класс «Бэ»! — прогрохотал громовой голос физички Медведевой. — Что вы там не видели?! Если учитель задерживается, надо стоять спокойно и повторять материал. Сейчас будет устный опрос по всему разделу… Где староста?.. Журнал успеваемости где?..

    Медведеву боялись даже родители. Восьмой «Бэ» топтался перед ней, прислушиваясь к звукам за окном и ожидая, что новенький вот-вот спрыгнет с подоконника позади них, и Медведева загрохочет так, что с потолка посыплется штукатурка. Но новенький не спрыгнул.

    Когда восьмой «Бэ» вошел в класс, новенький выскользнул из-за плотной шторы и сел на свободное место рядом с Марковым. Потом только Кирилл узнал, что Акентьев занимался альпинизмом, а также хоккеем, самбо, баскетболом…

    Во всех этих многочисленных секциях, кружках он быстро становился лучшим, после чего терял интерес к тренировкам и бросал их ради нового увлечения.

    В нем было очень много показухи, выпендрежа, но это, как ни странно, не мешало ему, даже наоборот. В хоккей он играл без шлема, как канадский профессионал. Артистически копировал манеру игры и катания Фила Эспозито. Жевал жвачку, плевал на лед, цеплял клюшкой коньки соперников и припечатывал их к борту, но при этом умудрялся больше всех в клубе забивать шайб.

    Занимаясь самбо, он корчил из себя Сансуро Сугато из знаменитого фильма «Гений дзюдо».

    Все самбисты сгибались в три погибели, Акентьев же боролся с совершенно прямой спиной, и самое главное, часто побеждал. И так было во всем.

    Акентьев не был трудолюбив, честен, благороден, скорее наоборот. Но во всех делах ему сопутствовала удача и успех. Он черпал силы из какого-то другого, непонятного для Кирилла, источника. Может быть, поэтому Маркова тянуло к нему, как тянет заглянуть в самую дальнюю, темную комнату в конце коридора, даже если Синяя Борода запретил это делать под страхом смерти.

    На этом же уроке физики Кирилл рассказал Акентьеву все школьные тайны: кто считается в школе основным, а кто только кажется таким, какие девчонки свои, какие чужие, а самая красивая девчонка в школе — Альбина Вихорева.

    Кирилл торопливо сообщил Саше, что у него есть японский кассетник, немецкий самоучитель по боевому дзюдо профессора Вольфа, что он учится в музыкальной школе по классу фортепиано, что отец его месяц назад стал директором крупного кораблестроительного завода… Ему хотелось произвести на новенького впечатление.

    Вернее, ему хотелось, чтобы Саша Акентьев взял его в свой мир.

    Саша слушал внимательно все, что говорил ему Кирилл, и рисовал на его блокноте рок-группу Kiss, их знаменитые размалеванные физиономии…

    Нет, их компания интересовалась не только рок-музыкой. Им, вообще-то, было все равно, чем противопоставить себя всем остальным. Хоккей НХЛ, карате, хатха-йога… Однажды Саша Акентьев притащил перепечатанный на машинке роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Три вечера они сидели дома у Альбины Вихоревой, передавая друг другу по цепочке прочитанные листы. Можно, конечно, было читать вслух, но тогда не было бы этих касаний руками, коленями. Светка Виноградова не щекотала бы шею Кирилла мягкими прядями волос. Воланд, Маргарита, Бегемот, Альбинкины ноги, Пилат, Иешуа, тепло Иркиного бедра, опять Воланд…

    Акентьев уже прочитал роман накануне и наблюдал за ними, снисходительно усмехаясь, прищуриваясь, потому что уже примеривал на себя маску Воланда.

    На следующий день они громко обсуждали роман на перемене, спорили, горячились, не потому, что отстаивали какие-то собственные взгляды, а просто из боязни обнаружить перед другими свое полное непонимание книги.

    Когда Альбина Вихорева окончательно запуталась в сюжете, она быстро нашла стрелочника, то есть бросила стоявшему неподалеку Жене Невскому:

    — Проспект! А ты читал Булгакова?

    Кличку Проспект придумал Жене Саша Акентьев. Женя держался особняком не только от их компании, но вообще в классе. В любом коллективе есть такие люди, которые, кажется, ничем не хуже остальных, но все их отчего-то избегают. Таким был Женя.

    — Булгакова? — переспросил Невский. — Какого? Сергея?

    — Да-да, Проспект, Сергея Булгакова, — закивал головой Акентьев, подмигивая своей компании, — дворника из дома напротив. Тебя, Проспект, надо переименовать в Переулочек за твой культурный уровень…

    — В Тупик Булгакова, — подсказала Вихорева.

    И началось обычное упражнение в остроумии.

    Кирилл Марков знал от матери, которая хоть и мало занималась сыном, но время от времени подкидывала ему деньги на карманные расходы и разрозненные сведения из разных областей культуры, что на картине Нестерова «Философы» изображены Бердяев в костюме и Сергей Булгаков в рясе. Он уже открыл рот, чтобы вступиться за Женю Невского, сказать им, что есть такой религиозный философ, но посмотрел на Акентьева и передумал. Зато с того дня его отношение к Невскому изменилось. Женя был непрост, совсем непрост. Кирилл даже сделал какие-то шаги, чтобы привлечь его в компанию, но Акентьев даже обсуждать это отказался, словно почувствовал опасность. Целый день он мстил Кириллу за эту идею, высмеивая его на разные лады.

    Этот неприятный случай произошел в Павловске. Стоял тот самый май, который часто бывает лучше лета. Девятый «Бэ» почти в полном составе играл в волейбол и загорал, оживляя собой пейзажи работы Гонзаго.

    Даже самые невзрачные девчонки из их класса были хороши в купальниках под весенним солнцем, среди старинных стволов и молодой зелени Павловского парка. Что же было говорить об Альбине Вихоревой! Кружок Саши Акентьева сам собой разбился, смешался с остальными ребятами класса. Никто не ломался, не кривлялся, было просто и весело всем вместе.

    Один только Акентьев полулежал в траве и мрачно смотрел на резвящихся одноклассников, время от времени отпуская злые адресные шуточки. Несколько раз к нему подбегала Ирка Пахомова, склонялась над ним, целовала при всех в губы, но Саша устало отстранялся и говорил что-то, еле шевеля узким ртом. Ирка вспыхивала, но так как никто этих слов не слышал, не спешила обижаться. Кирилл тоже подошел к Акентьеву, и получил тихое, почти змеиное:

    — Пошел вон, щенок.

    Кирилл, как и Пахомова, не обиделся. Ему просто хотелось, чтобы всем сейчас было также хорошо, как ему, как Женьке Невскому, как девчонкам.

    А потом вдруг Акентьев исчез. Только что Саша зло жалил из травы игравших в «картошку», и вдруг пропал. Затем пропало и солнце, подул ветер. Сразу стало холодно, все порознь засобирались домой, компания распалась.

    Непонятную тревогу Кирилл Марков ощутил на аллее Зеленой дамы. Сначала они шли вдвоем с Женей Невским и очень много говорили. Говорили о книгах, фильмах, картинах, потом перешли на политические темы, на «кремлевских старцев», Сахарова и Солженицына. Они говорили взахлеб, перебивая друг друга, и не могли наговориться. Как же так: они столько лет учились в одном классе, не подозревая, как они близки друг другу? Вот только Женя Невский совершенно не интересовался рок-музыкой. Но это было поправимо. Можно было дать ему на время заветный блокнот…

    И вот это необъяснимое беспокойство заставило Кирилла оборвать разговор. Они шли по аллее по направлению к Круглому павильону. В руках у Кирилла был кассетный магнитофон, Женя нес волейбольный мяч. Сзади шло несколько девчонок из их класса, слегка обиженных на кавалеров, которые позабыли про них ради интересной беседы. Но рядом еще шагало непонятно откуда взявшееся чувство тревоги.

    — Пойдемте побыстрее!

    Он обернулся к девчонкам, шедшим сзади, и тут заметил, что несколько чужих парней идут вслед за ними. Кирилл рассмотрел среди них и пару девчонок, но это его не успокоило. К тому же по боковой тропинке к ним подходили еще двое, а от Круглого павильона приближалась третья небольшая группа. Их охватывали в кольцо по всем правилам военного искусства.

    Ноги мгновенно налились тяжестью, Марков двигался, как во сне. Вспомнился самоучитель по боевому дзюдо профессора Вольфа, который взял почитать Саша Акентьев уже около года назад и возвращать не торопился.

    — Зачем он тебе? — изумлялся Акентьев на робкие напоминания Маркова.

    Только вряд ли профессор Вольф сейчас бы пригодился. В этот момент до Кирилла дошло, что никакие приемы, боевые системы ничего не значат, если к ногам привязаны гири, а в животе непонятно когда и как проглоченный — огромный кусок льда. И еще единственная мыслишка, мелкая, но очень шустрая: почему я не слинял вместе с Саней Акентьевым? На кой черт мне нужен этот Невский и еще эти страшненькие девки?

    Их окружили плотным кольцом. Парни были и старше, и крепче Кирилла, не говоря уже о Невском. Две девчонки из их компании были навеселе и заводили их громким смехом. Этот смех звучал в ушах Кирилла много лет спустя.

    Один из парней, видимо главный, подошел к Кириллу. Цветастая рубаха, ушитая в талии, подчеркивающая широкие плечи и конусообразность торса, расклешенные брюки. Но главное, взгляд, который лишал Маркова всякой надежды. Опять какая-то глупая мыслишка: в армии он, наверное, уже служил? Или нет? Спросить про армию?

    — Откуда будете? — первым задал вопрос главарь.

    — Из Купчино, — пискнула за спиной отличница Светлова, которая привыкла правильно отвечать на поставленные вопросы.

    — Так вы не местные! — обрадовался парень. Вот что, пацан! Много мы с вас не возьмем.

    Мячик, батарейки от магнитофона и все деньги. Если у тебя есть какие-то возражения, поговорим один на один. Я смотрю, ты тут самый здоровый. Чтобы без шума… Годится?

    — Годится, — машинально ответил Кирилл.

    — Годится?! Тогда отойдем…

    — Нет, — поспешно возразил Марков, — я в том смысле, что согласен. Батарейки, мячик…

    Парень усмехнулся удовлетворенно и вместе с тем презрительно.

    — умный пацан, — обернулся главарь к своей компании, — понимает…

    Но его товарищи не были расположены к дипломатическим переговорам.

    — Эй ты, плоская, — крикнул один из них Светловой, — чо ты там сказала? Я не слышал!

    Сейчас у тебя морда будет такая же плоская, как все остальное…

    Марков повернулся к девчонкам, чтобы быстренько погасить возможные вспышки возмущения, ведь бить будут его, а не их. Хотя кто знает?.. Но тут услышал удивительно спокойный голос Жени Невского:

    — Я с тобой поговорю. Один на один. Только скажи этим, чтобы они девчонок наших не обижали.

    Точно таким же голосом Женя несколько минут назад говорил про «Петербург» Андрея Белого, а теперь так же спокойно обращался к шпане. «Неужели он не понимает, чем это нам грозит? И почему он девчонок назвал „нашими“? Какие они „наши“, просто учатся в одном с нами классе!» — это Кирилл подумал, но не сказал.

    — Ну, гляди, пацан, — сказал главарь, смерив Женю Невского взглядом, — тебе жить. Пошли поговорим… Нам, татарам, все равно кому паяльник чистить.

    «Разве паяльники чистят?» — Марков опять начал борьбу с очередной глупой мыслью и мелкой дрожью во всем теле, наблюдая, как щуплый Женька и атлетичный, совсем взрослый парень сошли в сторону с дорожки. Женька чокнутый! Это совершенно понятно. С его-то физическими данными! На расстоянии разница между ним и главарем была еще ощутимее.

    — Играет очко?

    Рядом с Кириллом встал худой парень с лицом хорька. Кисть руки у него была захлестнута солдатским ремнем.

    — Не боись, пацан, — успокоил он Маркова, сейчас Седой пришибет вашего другана, и пойдете себе домой, к маме с папой. Седой — КМС по боксу. Ты умно сделал, что не стал с ним разговаривать. А этот ваш…

    «Этот» ударил первым. Женя бил размашисто, отчаянно. Но Седой легко ушел назад, тут же сблизился и коротко ударил сбоку. Кирилл видел, как рухнул в траву Невский.

    — Стой, не дергайся, тебе же хуже будет, сказал Кириллу «хорек», хотя Марков и не думал вмешиваться.

    Он только хотел крикнуть Жене, что все это было бессмысленно, напрасно, что все уже предрешено. Вот это разбитое лицо, эта кровь — глупо, ни к чему.

    Женя Невский поднялся, удивленно посмотрел на испачканную в крови и траве светлую рубашку и ударил опять. Седой на этот раз нырнул под руку, даже успев покоситься на свою шпану — оценила ли его защиту — ударил противника по корпусу и, распрямляясь, послал кулак снизу в подбородок. Марков вздрогнул, услышав, как кость ударилась о кость. Он даже отвернулся, но теперь перед его глазами опять возникла бляха солдатского ремня, которой поигрывал довольный «хорек». Кирилл с трудом перевел взгляд на дерущихся. Женя опять поднимался на ноги, и было за версту видно, что он снова собирается бить справа, глупо, наотмашь…

    — Стой! Хватит! — услышал Кирилл голос Седого. — Чего встали? Попридержите его, я ведь убью пацана.

    Невского схватили за руки. Он еле стоял, и им пришлось поддерживать его, чтобы Женя не рухнул на землю.

    — А ты классный пацан! Никогда таких не видел! — говорил Седой, заглядывая в лицо ничего не понимающему Жене. — Совсем дистрофик, махалка вообще никакая, а прешь и прешь…

    Смелый пацан, отчаянный… Мы у вас ничего не возьмем. Прав я, братва?.. Хочешь с нами гулять? Тебя как звать? Жека? Пошли, помоем тебе хлебальник в Славянке…

    Они ехали в электричке, и Кириллу было так стыдно, что он в эту минуту был способен убить Женю. Взял бы и убил, вернее, добил, но только это тоже было глупо, бессмысленно. Кирилл смотрел тогда в окно, повернувшись в профиль к Жене Невскому. С тех пор часто, когда он ехал в электричке, его охватывали беспричинные приступы стыда.

    И еще одно мучило его. Не испытал ли он в те дни, когда Женя Невский бесследно исчез, легкое чувство успокоения? Ведь если нет Жени, то и его хронический стыд теперь как бы уменьшался. Нет, не было этого — ни мысли такой, ни чувства такого не было! Никогда он так не думал! Но тогда откуда эта мысль взялась сейчас?..


    * * *

    Глава 2

    КИРИЛЛ МАРКОВ ИЩЕТ ЧЕЛОВЕКА, А НАХОДИТ ДАЖЕ ДВУХ

    После месяца учебы в институте водного транспорта Кирилл Марков понял, что поступил не в ВУЗ, а в ПТУ. В этом учебном заведении, правда, учились пять лет и получали диплом о высшем образовании, но сидели в аудиториях, курили на «черной» лестнице, толпились в столовой сплошь одни студенты-пэтэушники. Они не читали книг, которые читал Кирилл, не слушали музыку, которую он слушал. Их можно было бы назвать провинциалами, но в деревне, куда ездил Кирилл каждые школьные каникулы, местные пацаны жадно перенимали у него городские манеры, переписывали «Burn» и «Sgt. Pepper's» с японского кассетника на огромные, неповоротливые «Днипро», даже выучили слово «экзистенциализм».

    Этим же «водникам» ничего особенного от жизни было не нужно. Джинсы, куртку «Аляску», девчонку, пожрать… Ну, и диплом, разумеется. Святая мечта — распределение на суда смешанного плавания, типа «река-море», заходящие в европейские порты.

    Он ходил с зажженной сигаретой по институтским курилкам, как Диоген с факелом, в поисках «своего человека». Все было напрасно. Тогда Кирилл еще не догадывался, что «своего человека» надо искать среди женщин. Пару месяцев Марков был таким же одиноким на курсе, каким был когда-то Женя Невский в их классе.

    Но скоро все наладилось…

    Очень досаждала Маркову физкультура. Кафедра физвоспитания, видимо, была в этом институте профилирующей. Кирилла еще не успели на первом курсе достать сопромат, теормех, детали машин и механизмов, но седой физкультурник в вязаном «петушке» первым зародил в Маркове мысль о прогулах. Каждый день они сдавали какие-то немыслимые нормативы. Причем, их не тренировали, не готовили, а только отмечали «сдачу — несдачу».

    — Зачет по физической культуре вы начали сдавать уже на первом занятии, — говорил студентам «петушок».

    Значит, первый «хвост» повис у Маркова уже давно. А ведь он не был таким уж хилятиком.

    Подтягивался не меньше пятнадцати раз. Но были еще кроссы, прыжки, метание гранаты, ядра… Сначала он, как и все, пытался все это сдавать, потом стал прогуливать, а потом, когда ситуация была уже почти безнадежной, решил, что надо что-то предпринимать.

    Некоторые его однокурсники, как заметил Кирилл, на занятия по физкультуре не ходили. Оказалось, что это разрядники по разным видам спорта. Они занимались в специальных группах. Имели льготы, свободный график сдачи экзаменов, бесплатное питание. Парусники, например, вообще могли не посещать институт.

    Марков в порыве отчаяния стал ходить по тренерам, но его, безразрядника, посылали куда подальше. Только тренер по боксу Лаврушин задумчиво почесал сломанный нос, спросил фамилию, подумал, еще раз спросил фамилию, последний раз почесал нос, переспросил фамилию и взял его к себе. уклоны, нырки, прямые левые и правые опять напомнили Кириллу Павловск, главаря шпаны по кличке Седой, отчаянного Женьку Невского и вызвали очередной приступ ставшего уже хроническим стыда. Но Кирилл Марков дал себе слово на этот раз сражаться до конца. Он мечтал, как в конце мая поедет в Павловск, найдет Седого и вызовет его на честный поединок «Помнишь, ты предлагал мне поговорить один на один? Я пришел…» — и нокаутирует его акцентированным, хорошо поставленным ударом.

    Пора было забыть профессора Вольфа, который, между прочим, так и остался у Саши Акентьева, и научиться бить по настоящей, злодейской морде.

    Но тренер Лаврушин мало интересовался бесперспективным новичком. Приходилось самому кое-как подстраиваться, подсматривать, перенимать всякие боксерские штучки у разрядников, не зная при этом азов. Кирилл чувствовал, что становится пародией на боксера, пантомимой на тему бокса. Он успокаивал себя тем, что зачет по физвоспитанию у него в кармане, а Павловск, Седой, Невский… Теперь он, по крайней мере, хорошо понимал, что такое КМС по боксу. Хотелось бы посмотреть на каратиста, который простоит против того хотя бы раунд! Что бы сказал по этому поводу профессор Вольф? Мечты на тему "Я пришел.

    Я готов. Защищайтесь…" как-то сами собой рассеялись.

    Однажды Марков вышел из раздевалки вместе с парнем маленького роста. Кирилл давно заметил его в боксерском зале. Легковес удивительно искусно «фехтовал» левой рукой.

    — Костя! Тебе бы еще хороший правый и был бы чемпионом Союза! — кричал ему Лаврушин через канаты. — А так, с запущенной «однорукостью», тебе даже первенство города не взять.

    Кирилл и Костя прошли рядом по коридору, поднялись по лестнице и вошли в одну аудиторию.

    — Так ты тоже судомеханик, первый курс?! Из какой группы?

    — Группа корабелов. А ты?

    — Я из пятнадцатой. Я тебя раньше что-то не замечал.

    — А я тебя…

    Парень смутился, видимо, переживая за свой «незамечательный» рост, и Кириллу это очень в нем понравилось. Так они познакомились.

    В этот же вечер в пивном зале на Обводном канале, который водники называли «Пещерой», Кирилл «открыл» для себя Костю Сагирова.

    Кириллу всегда казалось, что настоящий боксер не успеет прочитать даже вывеску над магазином, пока трамвай едет мимо. Но перворазрядник Костя Сагиров оказался гораздо начитаннее его. В поисках эротических сцен он прочитал вдоль и поперек всю русскую и зарубежную классику. Это была своеобразная, ни на что не похожая игра.

    — Хорошо, Костя, я понимаю: Золя, Мопассан… А что ты скажешь, например, про русскую поэзию, допустим, про Александра Блока? — спрашивал Кирилл, делая несколько больших глотков.

    — Но, давно прислушавшись к счастью,У окна я тебя подожду.Ты ему отдаешься со страстью.Все равно. Я тайну блюду…

    Теперь Костя поднял кружку, как пионерский горн, задвигал кадыком.

    — Давай еще по парочке и сушек соленых наборчик… Блока я неудачно вспомнил. Его женушка была порядочной шлюхой, сам он гулял с актрисками. Все это он себе в стихи запихал.

    А если взять… Пушкина?! Слабо?

    — Пушкина слабо? У Александра Сергеевича самый крутейший секс во всей русской поэзии!

    Прочитай «Руслана и Людмилу» внимательно.

    Удивишься! А эти стихи ты знаешь?

    — Ты предаешься мне нежна без упоенья,Стыдливо-холодна, восторгу моемуЕдва ответствуешь, не внемлешь ничемуИ оживляешься потом все боле, боле —И делишь наконец мой пламень поневоле!

    Я ни у кого такого поэтического описания оргазма не встречал…

    — Коитуса. Там до оргазма еще далеко…

    — Оргазма…

    — Коитуса…

    — Ладно, проехали… А ты пробовал пиво солить? Меня один мужик научил…

    Не только «однорукость» мешала Косте Сагирову добиться серьезных результатов на ринге.

    Он нарушал спортивный режим не просто от лени, а «с восторгом упоения». К тому же он начисто был лишен спортивного тщеславия, — Не получится сегодня посидеть, — говорил он Маркову сокрушенно. — Одна восьмая первенства Ленинграда. Но я постараюсь быстренько «по очкам» пролететь…

    На следующий день он приходил в институт совершенно убитым.

    — Представляешь? Выиграл! — говорил он, чуть не плача. — Такой кретин попался. Я и так подставлялся и этак, во втором раунде он вдруг открылся, а я машинально ударил… Ну, ничего!

    В четвертьфинале я встречаюсь с Пашей Громовым. Это динамовская школа. Я его хорошо знаю, приличный боксер. Так что завтра обязательно расслабимся…

    Назавтра он вбегал в аудиторию, сияя от счастья.

    — Все! Проиграл! Пашка Громов не подвел!

    Быстренько, быстренько, Кирюха, срываемся…

    Приблизительно так проходили для него чемпионаты города, кубки ДСО «Водник» и прочие соревнования. Но первенство вузов Ленинграда — это было святое! Здесь Костя бился до последнего, сокрушая всех соперников. Здесь Лаврушину были нужны призовые места. Здесь на кону стояли все Костины спортивные льготы — свободный график сдачи экзаменов, лояльность преподавателей, бесплатное питание. После первенства вузов Костя Сагиров приходил в институт с рассеченной бровью, гематомами и кровоподтеками и не сразу понимал, где он находится и что от него хотят. Но межвузовские соревнования случались редко. Чаще же Костя появлялся после турнира с сияющей, словно начищенной кем-то, физиономией и тяжелым «дипломатом», издававшим стеклянный перезвон.

    — Быстренько, быстренько, Кирюха, срываемся… А где Иволгин? Где этот поддельный Дима с ложным крокодилом? Волгин, ты идешь с нами?.. Тогда пошли к тебе…

    Вадима Иволгина родители называли Димой, но Костя Сагиров полагал, что это не правильно. Иволгин специально приносил в институт «Словарь русских личных имен», как научное подтверждение своего производного имени, но Костя все равно считал его «поддельным Димой». Портфель Иволгина он называл ложным крокодилом, хотя Дима убеждал всех, что это натуральная кожа, причем редкой выделки. Иначе он давно бы выбросил его на помойку. Стал бы он ходить с таким изношенным портфелем, если бы не замечательный материал.

    Весь курс поначалу задавал Иволгину глупые пэтэушные вопросы: «А ты чего с таким портфелем? Что это он у тебя такой драный? На какой свалке ты его нашел?» Но когда однажды Дима пришел на лекции с пакетом, все даже возмутились, до того привыкли к «ложному крокодилу» в руке Иволгина.

    Дима Иволгин не был интересен ни множеством прочитанных книг, ни музыкальными пристрастиями, ни спортивными достижениями, ни даже старинным портфелем. Он был занятен сам по себе, без всяких посторонних примесей.

    Жил он в точечном кирпичном доме недалеко от железнодорожной платформы «Проспект Славы». Напротив этого дома расправил свои деревянные мышцы одинокий дуб. Жители дома в свое время выдержали многодневную осаду со стороны строителей, которые несколько раз предпринимали бульдозерные атаки на неугодное им дерево.

    Дима Иволгин был тем самым знаменитым мальчиком, который однажды ночью, проснувшись по мелкой надобности, выглянул в окно и увидел подползавшего к дубу гусеничного монстра. В полной темноте, с выключенными фарами! Мальчик побежал вниз с шестого этажа, звоня подряд во все соседские звонки. Первым он встал под стальной нож, не испугался рычания дизеля и стоял до тех пор, пока из соседних домов не стали выскакивать мужчины и женщины в нижнем белье. Иволгин уверял своих подвыпивших друзей-однокурсников, которые, пошатываясь, стояли на его балконе, что этот дуб теперь все называют Дима, но Костя Сагиров ему по привычке не верил. По его мнению, скорее наоборот, с тех пор Диму соседи называли дубом.

    Кирилл сохранял при этих спорах нейтралитет. Маркову иногда казалось, что Костя с Димой мелко враждуют друг с другом из-за него.

    Может, ревнуют. И это ему льстило. Костя Сагиров ставил ему правильную боксерскую технику, готовил к предстоящему чемпионату института, вел литературные беседы и обсуждал один из разделов книги «Молодым супругам». Дима был его забавным попутчиком в институт и домой. Он научил Кирилла ездить в институт на электричке, а не на метро, и еще есть в самый лютый мороз пломбирный брикет за пятнадцать копеек.

    — Организм в ответ на дополнительную порцию холода, которая поступает в него вместе с мороженым, — учил Дима Иволгин, — вырабатывает дополнительное тепло, и человек согревается…

    Однажды в обледенелом тамбуре Иволгин стал развивать эту теорию перед двумя подвыпившими мужиками. Те уже собирались выкинуть философа в один из попутных сугробов за дополнительной порцией тепла, но Диму спасли контролеры, чтобы оштрафовать за безбилетный проезд.

    Родители Иволгина были простыми в смысле занимаемых должностей, но по природе своей необычными людьми, похожими на одинокие растения среди индустриального пейзажа, случайно проросшие через бетон и железо. Им бы жить где-нибудь в российском захолустье, ходить по мягкой земле, есть из деревянной посуды, говорить друг другу добрые и скучные слова, а они обитали в спальном районе Купчино и работали на производстве. Они передали Диме наивно-удивленное отношение к окружающему миру, нетвердость и безобидность.

    Внешне Дима Иволгин больше походил на москвича шестидесятых, чем на ленинградца семидесятых. Неприкрытые волосами уши, детская челка и мягкие, ни разу не бритые усы. Его можно было бы назвать худощавым, если бы не полные ноги, которыми он тяжело и мягко бежал к электричке. Его бег, пожалуй, характеризовал его лучше всего. Дима не отталкивался от земли, не выбрасывал вперед бедро, а как-то необычайно легко отрывался от земли, а потом тяжеловато бухался вниз.

    Он хорошо готовил щи и борщи, как-то хитро заваривал чай для успокоения и бодрости, разводил цветы, вязал на спицах и крючком.

    Смело разбирал забарахлившие электро— и радиоприборы. Правда, починить их удавалось Диме редко. Обычно он смеялся над каким-нибудь внутренним устройством, тыча туда отверткой. Отсмеявшись, восклицал удивленно:

    — Кто же так делает! Ерунда какая-то. Так, вообще, нельзя делать. Как оно только работало столько лет!

    На улице ему приходилось хуже. Шпана замечала его издалека, а вблизи вообще видела насквозь. Иволгин в такой ситуации пускался в пространные и наивные объяснения. Мог, например, сказать, что пожалуется на плохое поведение их девушкам. Обычно в рядах шпаны находился самый отчаянный, первым понимавший, что риска никакого нет, но можно опоздать, и бил Диму в удивленный карий глаз. В купчинских дворах, колхозе, стройотряде почему-то всегда доставалось этому Диминому глазу.

    С девушками Иволгин подчинительно дружил. Высокомерные, не всегда симпатичные девицы, как и шпана, чувствовали, что риска никакого нет, и использовали его, как плюшевую диванную подушку, без которой, вообще-то, можно обойтись, а можно облокотиться для большего комфорта. Иволгин чувствуя свое подчинительное положение, а также, что его не воспринимают всерьез, протестовал, шутливо пререкался. Самоуверенные девицы уступали ему в мелочах, но не выпускали из подчинения. Они рассматривали Иволгина как запасной вариант.

    Поступив в институт, Дима решил избегать их, от греха подальше.

    Маркову он напоминал чем-то покойного Женю Невского. Только он не желал признаваться себе в этом. Как и в том, что именно это сходство и было одной из причин, притягивающих его к Иволгину. Как будто это было неприлично.

    А может, это было чувство вины? После того, как исчез Невский, это чувство, вероятно, посещало многих его одноклассников. И Марков принял на себя не меньшую ее часть. Не заметил, что творится с Женькой. Не предупредил, не спас…

    Он до сих пор видел Невского в своих снах.

    Редко, но видел. Тот приходил нежданно-негаданно, но молчал. Слово — серебро, молчание золото. Однако Кириллу этого золота было не нужно. Сказал бы Женька хоть что-нибудь, что ясно дало понять — пустой это сон, обычное сновидение безо всякого смысла… И душа Кирилла успокоилась бы тогда. Но тот ничего не говорил. Будто ждал какого-то момента, когда Кирилл созреет. Для чего?! Для откровения?! А может, он сам должен был догадаться, что к чему? Может Женька так подсказывал ему — вот еще один хороший человек, с которым свела тебя судьба, только теперь не оплошай, присмотрись! Станешь тут суеверным.

    Кирилл понимал, что Дима Иволгин — человек необычный, редкий. Он сравнивал его то с Пьером Безуховым, то с Алешей Карамазовым, но тут же находил эти сравнения крайне неудачными. Иногда он называл Иволгина домовым. Действительно, Дима скорее напоминал это странное мифическое существо, духа семейного уюта и очага, которому иногда приходилось покидать свой лапоток и ехать зачем-то в институт, в колхоз, стройотряд, где он был необычен, чудаковат, как и его портфель — «ложный крокодил» — среди студенческих «дипломатов».


    * * *

    Глава 3

    КИРИЛЛ МАРКОВ ТОПИТ «ТИТАНИК» МЕЧТЫ, ЧТОБЫ СТОЛКНУТЬСЯ С НОВОГОДНИМ АЙСБЕРГОМ

    Весь первый семестр Марков прятался от Акентьева. Мама интеллигентно врала, что Кирилл в колхозе, у бабушки, будет поздно или неизвестно когда. Акентьев также интеллигентно делал вид, что верит в его отсутствие и не ощущает каким-то беспроводным чувством, что Кирилл в этот момент делает матери страшные глаза, мотает головой в двух метрах от телефонной мембраны и машет руками, как бы отгоняя кровососущих насекомых. Саша звонил все реже, а потом и вовсе перестал. Кирилл мысленно попрощался с Акентьевым навсегда, и на душе у него стало гораздо спокойнее.

    Он в меру прогуливал лекции, пил портвейн «777» со своими институтскими приятелями, хмелея больше от чувства лидерства в их небольшой компании, которое он испытывал, пожалуй, впервые в жизни. Без него, конечно, их компания тут же развалилась бы, как карточный домик. Эротическая энциклопедия Кости Сагирова и домоводство Лимы Иволгина не могли стоять на одной полке, не будь между ними странной книжки Кирилла Маркова, которая представляла собой переплетенную под одной обложкой нотную тетрадь, стихи русских символистов, кое-что из Достоевского, разрозненные обрывки из Сартра, Камю, Битова, Гладилина и Аксенова вперемешку с фотографиями рок-музыкантов. Лидерство это было негласным, незаметным, а потому неформальным и неоспоримым. Костя усиленно готовил Кирилла к первенству института по боксу, заставил даже изменить походку, чтобы правильно выводить плечо вперед. Иволгин подтягивал его по черчению и начертательной геометрии, восклицая при этом:

    — Как так чертит?! Ну, Марков, ты даешь…

    Ерунда какая-то! Так вообще нельзя чертить…

    Кирилл покорно уступал им руководящие позиции в таких мелочах, как бокс и институт, потому что чувствовал свою реальную власть над ними. Власть симпатии, обаяния, остроумия… Где все это было раньше? Почему оно не раскрылось в школе, где было столько симпатичных девчонок, или во дворе, среди пацанов? Его просто задавили, подчинили, ловко отодвинули на второй план. Кто отодвинул? Понятно кто…

    — Мама! Если будет звонить этот.., меня нет дома. Уехал в стройотряд, на практику.

    — Кирюша, какой зимой может быть стройотряд? И почему ты называешь Сашу «этот»?

    Очень интеллигентный мальчик, между прочим, сын известного режиссера. Тетя Марина достала нам билеты на спектакль «Вечно живой», как раз в постановке Владимира Акентьева…

    — Сходи, сходи. Видимо, захватывающая пьеса. Что-то, судя по названию, про Вечного Жида, Агасфера…

    — Не придумывай! Между прочим, когда ты последний раз был в театре?

    — Начинается. Достаточно с меня театра эпюров, опок и crankshaft'ов…

    — What is this? — старательно произнесла мама.

    — Всего лишь «коленчатый вал», — грустно выдохнул Кирилл.

    Он, конечно, лукавил насчет «всего лишь». Открыв в себе способность притягивать людей, даже небольшими группами, Кирилл решил осуществить свою давнишнюю мечту — стать любовником красивой и опытной женщины. И crankshaft в этой механике играл не последнюю роль.

    Ирина Ивановна Конопленко преподавала им технический перевод с английского. Ей было немного за тридцать, и была она далеко не красавица. Ее нос слишком много лица тянул на себя, отчего у Ирины Ивановны выступали скулы и суживались глаза. Но Кирилл подсмотрел похожие черты в героинях сериала «Сага о Форсайтах». Такими, по его мнению, и должны были быть английские аристократки. Причем Ирина Ивановна была гораздо их симпатичнее. Его даже не смущала украинская фамилия, которую он относил к ее мужу. Но покорила его англичанка не носом, скулами или глазами…

    Одевалась она строго. Темные костюмы, черные туфли, юбка до колена. Никаких вольностей, намеков на разрез. Но все что нужно, было у Ирины Ивановны открыто. Никогда в своей жизни Кирилл не встречал таких точеных икр и аристократически тонких лодыжек.

    — Главное в женщине — это тонкие щиколотки, — учил его в свое время Акентьев.

    «Видимо, за это Саша из всех девчонок класса выделял Ирку Пахомову, не обращая внимания на редкую кривизну ее ног, а может, чтобы позлить Альбину Вихореву, — думал Кирилл. И еще Акентьев… Опять Акентьев. Не вспоминать больше Акентьева. Как там у древних? Карфаген должен быть разрушен. Нет, не то. Герострат должен быть забыт…»

    И Альбина, неверная любовь-морковь покойного Невского, вставала перед его внутренним взором очень ясно. Почему-то всегда непременно на коньках, хотя видел он ее на льду всего лишь раз и, можно сказать, случайно. Женька не приглашал его на тренировки Альбины, сам как-то заглянул от нечего делать. Тогда-то ему и стало ясно, что Невский в нее влюблен — ясно по тому, как внимательно он следил за девушкой. И Кирилл даже не знал — восхищаться или презирать Невского за это. Сам Марков Альбину считал красивой, но пустой девицей. Ее вялая реакция на исчезновение Жени была лишним доказательством его правоты… Но не раз он еще вспоминал этот каток в свете прожекторов и девушку на льду, совсем не похожую на обычную школьную Альбинку. И еще снег, сиреневый от света фонарей возле катка. В зябком ленинградском зимнем сумраке они делали ночь совершенно нереальной. И небо, чистое и ясное, с рано заблестевшими звездами.

    И это место, и этот вечер, словно притянутые долгими раздумьями, появились снова в одном из его снов, вместе с главными героями Альбиной и Невским. Левушка выделывала удивительные трюки на сверкающем льду, искрами разлетавшемся из-под ее коньков. Но Невскому, казалось, больше нет до нее дела. У Женьки был несколько смущенный вид, он оглядывался постоянно, будто высматривал кого-то за черными стволами медленно подступающих к катку деревьев. Будто ждал. И в этот раз он не молчал.

    — Холодная она, холодная… — сказал он Маркову. — Словно…

    — Лед?! — подсказал Женька, вдохновленный пируэтами Альбины.

    — Мрамор… — сказал Невский. — Мрамор!

    Кирилл потом весь день вспоминал этот сон.

    Если это все, что Женька имел ему сказать из-за гроба, то Маркову его слова, в любом случае, оставались непонятны. Будем ждать комментариев. И еще, подумал он, любопытно, что по этому поводу сказал бы старик Фрейд.


    * * *

    На английских парах Марков скользил глазами по плавной линии икроножной мышцы Ирины Ивановны. Вверх, вниз, вверх, вниз… На подъеме стопы он касался взглядом выступающей вены и наполнялся нежностью.

    — Марков, найди в этой конструкции герундий, — англичанка таким образом откликалась на его душевные толчки.

    Спасала родная школа с углубленным английским, которая щедро дала ему инфинитивы, перфекты, сослагательные наклонения и превосходную степень. Марков, хотя и с волнением, но блестяще переводил сложные куски технического текста о том, как поршень скользит в цилиндре. Он замечал, как Ирина Ивановна при этом улыбается и отводит глаза. Носок ее туфельки покачивался в такт английским ударениям или, так ему больше хотелось, подробно описанным движениям поршня.

    Марков даже ревновал Ирину Ивановну, но не к мужу, а к судоводителям.

    — Одно удовольствие заниматься на судоводительском факультете, — говорила им частенько англичанка. — Там настоящая подготовка по языку. Ребята действительно что-то знают, а вы, судомеханики… Глаза бы мои на вас не глядели!

    — Не обобщайте, Ирина Ивановна! — возражал ей Марков-кораблестроитель с первой парты, поближе к тонким щиколоткам.

    — О, конечно, за исключением Маркова! восклицала англичанка, но тут же добавляла. Хотя, по сравнению с судоводителями, и он оставляет желать лучшего…

    На чемпионате института по боксу Кириллу в первом бою достался как раз парень с судоводительского факультета, причем второразрядник.

    У Лаврушина на занятиях Кирилл его никогда не видел. Видимо, парня заставили вспомнить о боксерском разряде в деканате: «Защитишь честь факультета — дадим сдать хвосты!»

    Костя Сагиров секундировал Маркову в углу, давал ценные указания по спортивному мордобою. Судоводитель по фамилии Юдин скептически поглядывал на худощавого новичка. Лаврушин судил на ринге. Шмыгнув переломанным носом, он велел противникам пожать руки и прошептал:

    — Работайте тихонько одними левыми. Свои люди…

    Лаврушин ничего не знал про Ирину Ивановну, щиколотки и «одно удовольствие на судоводительском», потому не понял, почему размеренное топтание и выкидывание прямых левых вдруг перешло в сумбурный обмен ударами. Судоводитель Юдин тоже не сразу понял, но от жесткой стычки не уклонился. Нельзя же было уступать новичку. К тому же, попадал он гораздо чаще соперника.

    Кирилл не чувствовал боли или потрясения от ударов Юдина, но они выводили его из себя.

    — Не заводись! — кричал из утла недовольный Костик. — Работай спокойно, сериями, как учили!

    Но Марков уже смешал весь бой, действовал сумбурно и скоро вообще перестал попадать, а просто лез головой вперед. Жесткая перчатка прилетела слева и ткнула его в подбородок, потом шлепнула ему по лбу. «По сравнению с судоводителями он оставляет желать лучшего».

    Но Кирилл вдруг нашел себя в этом хаосе, абсурде, переполохе. Ему показалось, что он понимает, что происходит вокруг, а его противник нет. Он ударил боковым справа, свободно, как на тренировке. Не придал удару особенного значения, приготовился бить еще, но увидел судоводителя Юдина, переступавшего ногами скрестно, как будто тот исполнял «Танец маленьких лебедей». Лаврушин остановил бой.

    — Марков, а у тебя правый боковой! — сказал он удивленно. — И еще эти.., как их?., бойцовские качества.

    В пустой раздевалке Кирилл встретил Серегу Красина. Красин учился на электромеханическом факультете, был звездой института в тяжелой весовой категории, на равных бился с лучшими тяжеловесами города, даже Яковлеву проиграл только по очкам, по пристрастному мнению судей.

    Красин только что вышел из душа. По его медвежьей, покатой фигуре бежала вода.

    — Первый бой? — спросил он со снисходительной улыбкой большого хищника.

    — Первый, — кивнул головой Кирилл. — Ничего не понял…

    — Потом поймешь, — сказал Красин, достал огромное махровое полотенце размером с простыню и вдруг запел басом:

    — Я тебя своей Аленушкой зову, как прекрасна эта баба наяву…

    Марков подумал, что слишком много получил сегодня ударов по голове, если Красин поет «Аленушку», то есть шкафы распевают песни советских композиторов. А голова ему сейчас очень была нужна для первой экзаменационной сессии.

    Как ни странно, но под руководством Иволгина Кирилл получил все допуски без проблем, даже коллоквиум по высшей математике сдал страшному Коршунову с первого раза на «хорошо». Хотя сам Дима Иволгин миновал его только со второй попытки.

    Страшным клекотом звучало слово «коллоквиум» для студентов-судомехаников и корабелов. Коршунов, втянув голову в плечи, сквозь очки рассматривал очередную жертву. Когда же сошлись за столом две птичьи фамилии, хищник не мог не выпустить когтей, и бедный Иволгин вылетел из аудитории изрядно ощипанным.

    — Кто так принимает коллоквиум! — возмущался Дима. — Ерунда какая-то! Надо пожаловаться на него на кафедру высшей математики!

    Или жене его…

    Первая сессия подходила к концу, и оставался последний экзамен по истории партии. В зачетке Кирилла были уже три оценки «хорошо».

    — Хорошо, хорошо, хорошо, — повторял он их на разные лады, покачиваясь в двадцать восьмом трамвае, словно соглашался с кем-то, может, со своим строгим отцом.

    По крайней мере, кончились числа, матрицы, холодные и горячие обработки, плоскости.

    В истории партии хотя бы действуют люди, пусть и представленные в виде организованных и сплоченных масс. В истории партии есть хоть что-то человеческое…

    «Довели! — подумал Кирилл. — Историю партии полюбил! До чего довели человека, сволочи!»

    К сволочам он относил отца, заставившего его идти в корабелы, по его, так сказать, стопам, замдекана, всех ЛИВТовских преподавателей, за исключением Ирины Ивановны… Или спасти ее в последний момент и вынести из моря на руках в мокром, прилипшем к телу платье? Мысленно он сажал их всех в баржу, типа «река-море», завозил на прощание в иностранный порт, чтоб помучились напоследок, а потом топил под звуки битловской «Желтой подводной лодки»… А Коршунов, отнесшийся к нему вполне лояльно и на коллоквиуме, и на экзамене? Туда же! Тоже сволочь…

    — Вы так посмотрели на меня, будто я наступила вам на ногу.

    Марков сморгнул видение кормы, вертикально уходившей в глубины Балтийского моря.

    Кажется, в волнах прощально мелькнули точеные икры и тонкие щиколотки. Ирину Ивановну спасти не удалось… На Кирилла смотрело лукавыми глазками ангельское личико.

    В голове завертелись дурацкие фразы, будто из военного разговорника: «Как вас зовут? Мы с вами раньше не встречались? Вы, случайно, не снимались в кино? Сколько в вашей части пулеметов? Как зовут вашего командира?» Но она сказала сама:

    — Мне даже показалось, что вы мысленно выругались. Мы что, с вами раньше встречались, и я вас чем-то обидела?

    — Ну что вы! — Марков хотел сделать галантный жест рукой, но трамвай качнуло. — Я думал совсем о другом.

    — Вот это да! — теперь воскликнула девушка. Впервые встречаю такого молодого человека, который смотрит на меня, а думает о другом.

    Хорошо еще, что не о другой. Неужели это оно?

    Как вы думаете?

    — Что «оно»? — переспросил Кирилл.

    — Что-что? Увядание, угасание, умирание… Как неожиданно оно подкралось! А так много я еще могла бы совершить доброго, вечного.., для вас, люди!

    Последнюю фразу она произнесла, обращаясь к двум сидевшим рядом бабкам, которые переглянулись и стали смотреть на девушку с тревожным ожиданием. «Так она, наверное, пьяная! — неожиданно догадался Кирилл. — Конечно, пьяная. Стала бы такая девчонка…» Что именно она стала бы, он не додумал. Марков разглядел ее, наконец.

    Вязаная шапочка, короткая куртка со стоячим меховым воротничком, замшевые сапожки и… ослепительно голубые джинсы. Все подобрано в тон. А джинсы… Голубое небо и небесные джинсы подходят ко всему на свете! Кто придумал, что ангелы обязательно в белом и с крыльями? Мода меняется даже на вечное. Теперь ангелы спускаются на землю в голубых американских джинсах и слегка навеселе…

    Марков не видел, какие волосы спрятались у нее под шапкой. Как в детской бумажной игре «Одень куклу», он примерял ей мысленно темные или светлые локоны. Пожалуй, с темными волосами она была бы красивее, но тогда лицо ее потеряло бы ангельское выражение. Поэтому Кирилл проголосовал в душе за белокурость.

    — Ну что вы, — сказал он вслух. — Вам ли… Вы такая…

    — «…эстетная, вы такая изящная…», — неожиданно процитировала девушка, при этом внимательно наблюдая за реакцией Кирилла.

    Словно она подсмотрела через плечо в его заветный блокнот с нарисованными Kiss'aми на обложке, где кроме рок-групп и их альбомов, были еще переписанные от руки стихи Северянина, Хлебникова, Бурлюка… Вот так девушка!

    С Сагировым и Иволгиным они часто обсуждали проблему знакомства, проще говоря, как клеиться к девчонкам наверняка, чтобы не послали. Кирилл с Костей были сторонниками оригинальных домашних заготовок, тонкой режиссерской работы и актерской репетиции. Но в деталях расходились и до хрипоты спорили, какой вариант выглядит предпочтительнее.

    — Мне не надо вашего имени! — кричал один. Только позвольте совершать подвиги в вашу честь, прославляя вашу красоту. Скажите только ваш адрес, куда я мог бы отсылать вам плененных мною мавров и монстров! И телефон, чтобы проверить, дошли они или нет…

    — Туфта! Лучше так, — перебивал другой. Горьким стал дым моего вигвама, любимый мустанг мой захромал, мое каноэ дало течь, как только я увидел вас, скво. Я знаю, вас зовут Лесной Цветок…

    — Да-да, Лесной Цветок, Пока Еще Не Опыленный. А я как раз индейский вождь — Шмель Опылитель, Гроза Тычинок.

    — Ты говоришь пошлости…

    — Это ты несешь пошлятину…

    Лима Иволгин считал, что к девушке просто надо подойти и сказать:

    — Девушка, скажите, пожалуйста, как вас зовут? Меня, например, Дима…

    — Ложный Дима! Волгин, не забывай, что ты ложный Дима! — как всегда накидывался на него Сагиров.

    — Костя, а ведь Волгин за счет своего имени может проскочить, — возражал Марков. — Начнет говорить, что его зовут Вадим, но домашние зовут его Дима. Девушка, конечно, скажет, что уменьшительное от Вадима — Вадик, потом скажет, что по паспорту она — Виктория. А родители называют ее Феклой, и пошло, и поехало…

    — Да никуда это не поедет. Тут нужны оригинальные идеи…

    Но чем больше спорили Кирилл с Костей, тем чаще им казалось, что Иволгин, в сущности, прав. В его варианте хотя бы присутствовали простота и естественность. Кирилл же в глубине души надеялся, что встреча с той самой, предназначенной ему судьбой, девушкой не потребует от него вообще никаких слов. Все произойдет само собой. Шли два человека навстречу, посмотрели Друг Другу в глаза, взялись за руки и пошли вместе по жизни.

    Почти так и случилось. По крайней мере, девушка все говорила за него, даже скользкое продолжение северянинского стихотворения произнесла без смущения, с придыханием, внимательно глядя Маркову в глаза.

    — «…Но кого же в любовники, и найдется ли пара вам?..»

    Видимо, почувствовав, что это перебор, она вдруг сказала изменившимся, будто подтаявшим у трамвайной печки, голосом:

    — А ведь через два дня Новый год. Вы где собираетесь встречать Новый год?

    — Нигде, — ответил Кирилл. — Дома, наверное.

    У меня через четыре дня последний экзамен.

    — Государственный? — уважительно поинтересовалась незнакомка.

    — Нет, последний в зимней сессии.

    — А вы на каком курсе?

    — На.., третьем, — зачем-то соврал Марков.

    — А я в этом году поступала…

    — В театральный?

    — Да. Откуда вы знаете?

    — Ваша внешность подсказала, — наконец Кирилл соорудил комплиментик.

    — А где вы учитесь?

    — В ЛИВТе, — увидев удивленно поднявшиеся брови, Кирилл пояснил:

    — в Ленинградском институте водного транспорта. На судомеханическом. Буду плавать на судах смешанного типа, «река-море». Знаете, рейсы такие удобные и все с заходом в европейские порты. Любек, Гамбург, Марсель…

    Его опять понесло в открытое море вранья, без всяких портов. Суда смешанного типа, «рекаморе»… Сам он — смешанный тип. Что только не смешалось в нем? И все какой-то хлам, чужие пошлости, а своего нет за душой ломаного гроша, вернее, в душе. Вот Женька…

    — Девушка, скажите, как вас зовут? — спросил вдруг Кирилл совсем по-иволгински и еще добавил:

    — Пожалуйста…

    — Таня… А вас?.. Очень приятно. Кирилл, давайте встретим Новый год вместе. Я не очень нахальничаю? Может, вы подумали?.. Тогда ладно. У меня собирается хорошая компания. Клевые ребята. Не пожалеете. Что вам скучать с родителями, ведь вы такой симпатичный…

    И глаза у вас такие грустные, как у Александра Блока. Я постараюсь вас развеселить… Что вам до этого экзамена? Вы же не первокурсник какой-нибудь, чтобы так бояться экзаменов… Ты тоже живешь в Купчино? Тем более, мы почти соседи… Значит, решено?..

    Ровно в шесть часов вечера тридцать первого декабря в квартире Марковых раздался удивленный и растерянный голос Елены Викторовны:

    — Кирюша, как же так? Ведь Новый год принято отмечать в семье. Скоро тетя Нина приедет с Михаилом Ивановичем, Люба с Павликом… Тебе же нравится играть с маленьким Павликом! Он такой забавный, тебе во всем подражает… Папа вот-вот приедет. Что я ему скажу?..

    — Скажешь, что у меня комсомольско-молодежный Новый год, — отвечал из своей комнаты Кирилл. — Вынужден встречать его с комсоргом, профоргом и страшной дочкой декана. Скажи это ботинку. Он — карьерист, он поймет…

    — Как ты называешь папу? Не стыдно?

    — Карьеристом?

    — Нет, ботинком. Не смей так говорить… Кстати, надень теплые ботинки. Куда ты в туфельках?

    — Мам, тут недалеко. Я возьму бутылку «Шампанского» и пару банок из холодильника? Тут вон всего сколько — Михаил Иванович обожрется… А боти.., отец не закусывает…

    — Возьми еще тарелочку холодца. Я сейчас тебе заверну. А ты присмотрись: может, она не такая страшненькая?

    — Кто?

    — Дочка декана.

    — Какая дочка?.. Ах, да. Присмотрюсь, присмотрюсь…

    На площадке Кирилл услышал звук приближающегося лифта. Все нормальные люди уже дома, шатаются по квартире в томительном ожидании курантов, а этот вот приближается, на лифте едет… Так ведь это отец! Он уже узнавал родителя по звуку подъемно-транспортного оборудования! Вот до чего дошло обостренное восприятие друг друга!

    Лифт действительно остановился на его этаже.

    Во время небольшой паузы между остановкой и открыванием дверей Кирилл пролетел два лестничных пролета. Ему казалось, что с каждым толчком ноги от бетонной ступени он приближался к свободе… «Свобода приходит нагая…» Чьи это стихи? Неважно. Важно, что нагая. Еще интересно, блондинка она или брюнетка? Если блондинка, то они поженятся, и он будет говорить в институте: «Моя жена… У моей жены… Для моей жены…» Не одному же Лехе Растамянцу хвастаться на перемене семейными скандалами.

    Жаль, что ехать было недалеко — всего пару остановок. Еще жаль, что не было цветов. Потому что, когда человек идет с цветами, все сразу понимают, какой он счастливчик, что его ждет поцелуй или поцелуи, что в этот вечер у него будет.., у него все будет. Все у него будет, то есть даже больше, чем в этом случае думают. Большая жизнь, любовь, свобода… «Свобода приходит нагая…» Блондинка или брюнетка?

    Дверь открыла хорошенькая брюнетка. Это у Зощенко, кажется, жених ни разу не видел невесту без шляпки. Но Кирилл сразу узнал Татьяну. У нее была стрижка на какой-то французский манер, с трогательной челочкой. Ангел улетел, но тот, кто остался, весело смотрел на застывшего в дверях Кирилла. Что он там загадывал? Женится, если она брюнетка? Да-да, он так и загадал, именно если брюнетка. Зачем ему себя обманывать? К тому же глаза, цвет волос, легкомысленная челочка не имели никакого значения по сравнению с ногами. Вот так он мог бы идти за нею далеко-далеко, долго-долго, глядя только на ее ноги, как на какие-то жизненные ориентиры. Жаль, что в купчинских квартирах такие короткие коридоры…

    В большой комнате Кирилл совсем по-детски первой заметил елку. Она была украшена одними серебристыми шарами. Снизу — большими, как плафоны ночных светильников, повыше средними, величиной с теннисный мячик, а под самой макушкой — не больше пинг-понгового шарика. «Апофеоз…», — подумал Кирилл, но чего апофеоз, он, по своему обыкновению, не додумал. Его захватила другая мысль. Он представил себе сначала бесконечно большой серебристый шар, который вместил в себя все мирозданье, шар-абсолют, которому нечего было отражать.

    Потом Марков вообразил бесконечно малый шарик, в котором ничего не было, но который отображал всю реальность. Между шарами была сама госпожа бесконечность, от ощущения которой становилось холодно и телу, и душе.

    В центре этой бесконечности стояла елка с серебряными шарами.

    Стало действительно зябко и одиноко. Тут Кирилл увидел гостей, искаженно отраженных в стеклянных шарах, и поспешно отвернулся от елки. Таня уже представляла его присутствующим. Марков заметил, что гости одобрительно посмотрели на его вельветовые джинсы и свободный черный свитер с голубыми ромбиками.

    Кирилл ответил им дружелюбным взглядом.

    Очень худая, даже по мнению Маркова, девушка Вика сидела на диване, не просто закинув ногу на ногу, а переплетя нижние конечности, будто они были проволочными. Это не мешало ей быстро вертеть остренькой мордочкой, реагируя на реплики присутствующих, на манер африканских зверьков сурикатов.

    Рядом с ней расположилась широкоплечая девица Оля в брезентовой куртке. Волосы ее были схвачены то ли обручем, то ли плотной лентой. Прямо на ковре, у ее ног, сидел Сережа, лица которого было не разглядеть из-за густой занавеси темных волос. Сережа обхватил толстую Олину ногу, как пьяница обнимает столб.

    Еще один юноша стоял у окна, напротив праздничного стола, и по-детски улыбался не Кириллу, а бутылкам и закускам. Его звали Володя Панов. У него была странная манера во время разговора посмеиваться, будто подкашливать. Но из этих ребят как раз он понравился Маркову больше всех. Он показался Кириллу совсем мальчишкой, не по возрасту — возможно, он был даже старше Маркова, — а по брошенным фразам и манерам. Еще Володя, судя по всему, был добрым и искренним.

    Но рядом с Кириллом стояла хозяйка дома.

    На ком бы Марков ни останавливал теперь свой взгляд, его боковое зрение постоянно фиксировало эпицентр этого вечера. Девушка-сурикат и Танины ноги, брезентовая Оля и Танины ноги, Володя Панов и Танины ноги, серебряная бесконечность и Танины ноги…

    — Кирилл скоро будет плавать на судах смешанного плавания, — сказала Таня, и нога ее, ближняя к Маркову, слегка согнулась в коленке.

    — На судах помешанного плавания, — брякнула брезентовая девица.

    Володя Панов похихикал-покашлял, Сережа высунулся из зарослей и спрятался опять.

    — Я знаю, — пискнула Вика. — Это такие амфибии. Они могут и по земле, и по морю.

    — По реке и по морю, — поправила ее Таня.

    — Но и река, и море — это же вода? — удивилась Вика и завертела мордочкой по сторонам, ища ответа на свой вопрос, но на нее никто не обратил внимания.

    — Самое главное, — продолжила Таня, — что эти суда курсируют по Европе.

    В глазах присутствующих, наконец, мелькнул огонек понимания.

    — Это вроде того, — попробовал для начала пошутить Кирилл, — когда судно должно плыть на Валаам, а само вдруг меняет курс и следует на Лондон.

    — Понятно, — вяло отреагировали Оля с Сережей.

    Только Володя Панов немного покашлял, чем и заслужил симпатии Кирилла. После плохо прозвучавшей шутки повисла пауза. Кириллу опять полезла в голову серебристая бесконечность, но тут Сережа тряхнул гривой, подтянулся на Олином колене и встал.

    — Забыл! Я же принес статью из «За рубежом» о… Знаете о ком?..

    — О Полечке Маккартни! — взвизгнула Вика. Обожаю Маккартни! Мне многие говорят, что я похожа на Линду. А ты как думаешь?

    Этот вопрос был адресован Кириллу, и он, смутившись, неопределенно кивнул головой.

    — Какой Маккартни! — закричал Сережа, сверкая немытыми патлами. — Викуля! Открой рот, закрой глаза! «Sex Pistols»!..

    Все присутствующие, за исключением Маркова, завороженно повторили название панк-роковой группы. Лаже Таня прошептала совершенно отчетливо у его плеча: «Sex…» «Sex Pistols» и Танины ноги…

    Сережа вытащил из заднего кармана потертых джинсов газетный листок, вышел к елочке и стал читать голосом районного лектора общества «Знание» статью из советского политического еженедельника. Автор был до того едок и насмешлив, что Сережа порой попадал под его влияние, и в голосе его звучал нужный для пропаганды сарказм. Тогда лектор замолкал, смотрел на слушателей и сдержанно матерился.

    Статья была очень правильной и сильной, но содержала крайне мало информации. Марков услышал, что музыканты «Sex Pistols» совершенно не знают нот, на концерте звереют, ломают гитары, показывают зрителям гениталии и мочатся в зал прямо со сцены. Кроме того, в статье то и дело мелькало имя лидера группы. Кирилл старался его запомнить, чтобы занести потом в свой заветный блокнот, но рядом на диване сидела Таня. Ее нога мерно покачивалась, тапочка болталась на самом носке, вот-вот готовая сорваться вниз. И душа Кирилла сейчас также висела на кончиках ее пальцев и зависела от этого тряпочного шлепанца.

    Чтение еще не закончилось, когда в передней раздался звонок, и Таня пошла открывать. Марков проводил ее таким взглядом, о который можно было бы споткнуться. Но когда она вышла, Кирилл почувствовал неожиданное облегчение, будто снял с плеч огромный походный рюкзак.

    — Если души этих молодых людей откликаются на бессвязные вопли и хрипы, — читал Сережа, — то можно представить, что это за души.

    Мрак и пустота…

    — Пустота и мрак, — вдруг провыл кто-то над самым ухом Кирилла этот странный пароль.

    Марков обернулся. В дверях, обнимая Таню за талию, стоял Акентьев.

    — Откликнитесь, твари, — Саша улыбнулся одними губами, и Кирилл заметил маленький розовый шрам в углу его рта, которого раньше не было или Марков не замечал. Тут же он почувствовал, что краснеет, уши, наверняка, стали розовыми, как раз под цвет Акентьевского шрама.

    Что это с ним? Ему стыдно перед этим плейбоем? За что? За то, что унижался перед ним в школе, а потом полгода прятался? Ведь он, Кирилл Марков, — теперь свободный человек. Теперь он — студент, боксер… Да какая разница, кто? Он может уйти, не попрощавшись, может остаться, потому что его пригласила Таня. Рука на ее талии ничего еще не значит. Он сам мог бы обнять ее. Но откуда взялся Акентьев? Как тесен мир! Как тесно в этом мире Кириллу Маркову! Куда спрятаться от этого человека? Разве что на судне смешанного плавания? В реке-море?

    А может, хватит скрываться, мимикрировать, как насекомое, прятаться за мамину интеллигентскую ложь? Он может сейчас встать и сказать Акентьеву что-нибудь убийственное, саркастическое, в духе вот этой статьи из еженедельника «За рубежом». Как жаль, что они с Сагировым упражнялись только в способах знакомства с девушками! Может, домашняя заготовка — уничижительная фраза в адрес врага — важнее? Но разве Акентьев враг? Враг… Пустота и мрак… Враг…

    Акентьев так и стоял в дверях, все присутствующие сами повскакивали со своих мест, бросились к нему целоваться и жать руку, то есть здороваться в зависимости от пола. Этот суетливый обряд закрыл Кирилла от Саши, и он немного отдышался. Убийственная фраза так и не приходила ему в голову, наоборот, с языка готов был уже сорваться участливый вопрос про шрам. Ребята как раз расступились, Кирилл встал, протянул руку Акентьеву, не глядя ему в глаза, но так и остался с протянутой в пустоту рукой.

    Саша прошел мимо, за ним, как за Петром Великим на известной картине Лансере, засеменили остальные.

    Саша плюхнулся в кресло, ребята заняли прежние места, а Кирилл оказался стоящим одиноко в центре комнаты, будто перед приемной комиссией. Все смотрели на него и молчали.

    Растерянный Марков взглянул на Таню, ища хоть какую-нибудь поддержку у хозяйки дома.

    Девушка презрительно усмехнулась и сказала, что пошла на кухню за хлебом. Кириллу следовало бы тут же предложить ей свою помощь, но неожиданная догадка заставила его остолбенело стоять, глупо хлопать глазами и краснеть, как пролитое на белую скатерть вино.

    Все было подстроено Акентьевым! Все, начиная со знакомства в трамвае, было им разыграно, как в постановке его папы — режиссера БДТ.

    Девушка, первая заговорившая с ним, цитирующая Северянина, сравнивающая его с Блоком, словно прочитавшая через плечо его самую заветную книгу. Все это была простая режиссура, а Таня играла свою роль, причем очень талантливо. Так ведь она и поступала в театральный!

    Правда, неудачно. А теперь папа Акентьева ей в этом поможет. Танины ноги и Саша Акентьев.

    Круг замкнулся…

    — Вообще-то в приличную компанию принято приходить со еврей девушкой, — сказал Акентьев из глубины дивана. — Панов с Викой, Серж со своей девушкой… Олей. Я тоже не один…

    В этот момент в комнату вошла Таня, держа в руках блюдо с неразрезанным хлебом. Из буханки разбойничьи торчала рукоять столового ножа. Акентьев даже не поманил, а прищелкнул пальцами. Таня подошла к нему и присела на подставленное колено, так и держа хлебное блюдо. Хлеб-соль гостю дорогому! Кирилл машинально уставился на ее ноги, и это было совсем глупо, по-телячьи.

    — А этот странный молодой человек, — продолжил Акентьев, — который плавает на каких-то смешных судах, третьекурсник… Наверное экстерном все сдает!., пришел к нам один. Может, кто-то согласится поделиться с ним своей девушкой?

    Гости зашевелились, заскрипели пружины дивана. Володя Панов посмеялся-покашлял и неожиданно сказал:

    — Кирилл, если тебе Вика нравится, я могу уступить. Я так посижу, — он посмотрел на бутылки и закуски. — Я с Викой всего только раз целовался… Или два…

    — Три, — сказала, быстро крутанув остренькую мордочку, девушка.

    — Это неважно. Девчонка она хорошая, ногастая. Кирилл, ты как? Если хочешь, конечно.

    А мне все равно. Чего хорошего парня обижать? Кир…

    Он оборвал фразу, успев произнести только имя древнего персидского царя. В нескольких сантиметрах от его головы просвистела холодная молния и с тупым стуком врезалась в оконный переплет. Пригвоздив штору, из рамы торчала рукоять кухонного ножа.

    Вика, задрав острые коленки к самым плечам, пронзительно завизжала. Володя Панов стоял у окна бледный, почти серебряный, как елочный шар. Брезентовая Оля с волнением в голосе говорила занавешенному от мира густой гривой волос Сереже:

    — Саша всегда такой непредсказуемый. Он спонтанный, как даос. Мысль-действие, все сразу, тут же… Серж, ты меня понимаешь? А я понимаю Сашу…

    Акентьев и Таня сидели все также, спокойно глядя на Кирилла.

    — Он же мог Вову убить! — кричала Вика, и ее нормальная реакция на фоне всеобщего спокойствия и равнодушия выглядела странной. Ненормальный! Псих! Убийца!..

    — Вова, что ты стоишь? — не выдержал Акентьев. — Я, что ли, должен успокаивать эту истеричку? Возьми ее и уведи куда-нибудь подальше. С мамой познакомь. Ведь у тебя такая хорошая мама, в Библиотеке академии наук работает. Но сначала заткни ей пасть чем-нибудь, чтобы она не верещала. Хоть минетом…

    Таким словом закончилась эта странная сцена. Все как-то оживились. Вика успокоилась, а Таня вспомнила, что приближается Новый год.

    Акентьев встал и подошел к Кириллу.

    — Ну, как здоровье родителей? — спросил Саша, криво улыбаясь. — Я так привык разговаривать по телефону с твоей мамой… Как ее давление?.. А ты совсем не изменился, все такой же… Ладно, до Нового года уже сорок минут. Я, вообще-то, достал тебя по делу — книжку доктора Вольфа по боевому дзюдо хочу вернуть… Шучу! У меня к тебе серьезный интерес.

    Нужен мне надежный человек, напарник, на одном денежном месте. Человек творческий с фантазией, понимающий в музыке и вообще в жизни. А главное, чтобы был мне другом. Ведь ты мне друг? А?

    — Да, друг, — ответил Кирилл.


    * * *

    Глава 4

    ДИМА ИВОЛГИН НАХОДИТ СЕБЕ ПАРУ, НЕ ВЫЛЕТАЯ ИЗ ГНЕЗДА

    Неделю назад на лабораторных занятиях по сварочному делу он стучал электродом по стальному уголку, добиваясь веселого, шипящего, как шампанское, разряда. Теперь он узнал его, увидев в сыром купчинском воздухе на фоне блочных домов, которым больше всего ранней весной подходило название сирые. На этом повороте все трамваи искрили.

    Сыро, серо, сиро… И вдруг вспыхивает звездочка, как привет из мира другого вещества. Там, в ином мире, все бежит, вспыхивает, переливается. Там яркие световые вывески, неоновые рекламы, яркие краски, сверкающие витрины. Там все выставляется напоказ — товары, развлечения, женщины… А тут сыро, серо, сиро…

    — Дима, закрой балкон — дует…

    Хорошо, что Сагиров, когда курил, не заметил, что балкон в его комнате тоже ложный только едва выступающая перегородка за дверью, даже том Большой Советской энциклопедии не поместится. Или поместится?

    — Дима, ты что — решил энциклопедию выкинуть? Куда ты ее потащил?

    Двоюродная сестра совсем достала. Повадилась приезжать в гости каждую пятницу. Говорит, что в их доме отдыхает душой. Еще и года нет, как вышла замуж, а уже надорвалась душевно. У нее муж, свекровь, попугай, две собаки южнорусские овчарки. Ленка — худая, поджарая, с редкими длинными волосами, а все равно, хочет — не хочет, а напоминает теперь серую, южнорусскую овчарку. Чем? Характером, интеллектом, мировоззрением? Но чем-то очень-очень напоминает. Сирую овчарку. Стоит такая у забора, мокрая, смотрит несчастно, как овечка, вода по ней стекает, а чуть подошел и протянул руку, как цапнет…

    — Хочу вот выкинуть том на букву "С" с твоими любимыми собаками.

    — Что ты делаешь? С ума сошел! Отдай сюда!

    Опять поцарапала руку. Царапины от ее ногтей вздуваются и долго не заживают.

    — У меня на тебя аллергия. Видишь?

    — Выпэй, Дима, димедрол, снова будэш, как арол, — произнесла Ленка с кавказским акцентом.

    — Старо. Придумай что-нибудь поновее.

    — А что ты хочешь от старой, потрепанной жизнью, женщины? Все у нее в прошлом…

    — Что я хочу?

    Неожиданно у Димы Иволгина мелькнула в голове отличная идея.

    — Ленка, а что если ты на какое-то время станешь мне не двоюродной сестрой, а.., ну, просто моей.., этой.., возлюбленной, что ли?

    У Ленки от удивления даже рот раскрылся, как дамская сумочка. Серые глазки покосились на дверь, за которой доносились голоса Димкиных родителей. А на Диму они уже зыркали странными прыгающими огоньками, вроде сварки.

    — Ты что мне предлагаешь? Я же твоя двоюродная сестра. Как тебе не стыдно! Значит, ты решил меня склонить…

    — Вот дура! Ты меня не правильно поняла.

    Я не про это…

    — А почему не про это? — опять возмутилась Ленка. — Раньше, между прочим, браки между кузенами были очень распространены, а уж мимолетные связи… Я не ожидала от тебя. Ты мне всегда казался плюшевым медвежонком. А как ты относишься к мимолетным связям с кузиной? Не в общих чертах, а конкретно?

    — Ты можешь заткнуться?! — вскрикнул Дима и даже замахнулся на нее энциклопедией, которая, кстати, была на букву "З".

    Ленка даже обиделась, до того не привыкла видеть его таким грубым. Дима Иволгин и сам не понимал, почему он вдруг так вспылил. Может, Ленка попала в самую точку, и он действительно в самой глубине души, в какой-нибудь Марианской впадине, хранил эту фантазию с привязанным к ней тяжелым якорем?

    — Все, сейчас пожалуюсь дяде Валере, что ты меня соблазнял и склонял к связи, угрожая энциклопедией. Дядя Валера!..

    — Перестань, Ленка. Я серьезно. Меня пригласили на день рождения. Это мой хороший друг, самый лучший. Кирилл Марков. Я тебе рассказывал. Там все будут с девушками…

    — А у тебя никого нет?

    — Ну, не так уж, чтобы совсем…

    — А как? Абсолютно никого?

    — Вообще-то, никого… Ты права.

    — Еще бы. Никогда не ври старшей сестре.

    — Всего-то на три года старше.

    — На три с половиной. А по жизненному опыту лет на тридцать.

    — Знаю я твой жизненный опыт.

    — Что ты можешь знать, плюшевый. Ты даже вообразить не сможешь. Сидишь тут в полном одиночестве. Слушай, а можешь мне сказать, по дружбе? Как же ты тогда?.. Ну, не буду… Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой на день рождения? Я секунду думаю и.., соглашаюсь. Всякой замужней женщине хочется хоть на один вечер представить себя свободной. А мальчики там будут симпатичные?.. У тебя есть фотографии?..

    Слушай, какая блестящая идея у меня родилась!

    Ты вообще авантюрист в душе? Я предлагаю такой сюжет. Давай я влюблюсь в кого-нибудь с первого взгляда, отобью его, изменю тебе, а его девушка в отместку изменит с тобой? Все честно, без кровосмешения. По-моему, блестящая идея! Надо делать цветное кино из нашей серой жизни!

    — То-то у тебя в жизни все серые: и попугай, и обе собаки, и…

    — Ну, договаривай. Ты хотел сказать: «и муж тоже серый…»? Спасибо, братик.., двоюродный!

    Собаки, положим, не серые. У них языки красные, а глаза такие.., выразительные. И муж мой не такой серый, как ты думаешь. Ты просто плохо его рассмотрел…

    — Зато ты рассмотрела, и теперь спешишь ему изменить.

    — Ты опять ничего не понял, Лима. Не ему, а тебе. На этот вечер я становлюсь твоей девушкой, то есть снимаю с себя брачные узы и вешаю на гвоздик до утра. И вообще, ты рассуждаешь, как маленький плюшевый медвежонок…

    Пошло-поехало! Теперь не остановишь. Зачем только плюшевый медвежонок потревожил диких пчел? Кто от кого отдыхает душой в этой семейке? Есть подозрение, что по пятницам, когда Ленка уплывает в тихую пристань Иволгиных, за закрывшейся дверью ее квартиры раздается всеобщий вздох облегчения. Радуются и муж-первогодок, и свекровь, и неодушевленная мебель. Собаки с попугаем, наверное, и вовсе облегчаются от восторга… Одним словом, Ленка совсем не подходит на роль его девушки.

    Она просто испортит праздник, как непослушный ребенок игрушку. Да еще и сопрет что-нибудь. После ее отъезда в доме Иволгиных обязательно что-нибудь пропадает: то книга, то пластинка. А последний раз она стянула шарфик, который Дима собственноручно вязал весь месяц, слушая Окуджаву. Видимо, от этого шарфик получился с характером, причем, очень романтичный. Романтичней, чем у Маркова… Сперла. Учуяла вещь южнорусская овчарка и уперла… Нет, Ленка отпадает. Да и Костя с Кириллом видели ее фотографию. Правда, они листали альбом здорово датыми. Но у Сагирова хорошая память на лица. Ленка не подходит. Тогда кто?

    Кирилл Марков очень изменился за последние два месяца. Стал другим, можно сказать, незнакомым, чтобы только не употреблять слово «чужим». Насмешки его стали злыми, он словно стал фехтовать с другом не тренировочным, а боевым оружием. Раны от их последней пикировки еще не зажили в мягкой, домашней душе Иволгина. Теперь вот: "Вообще-то в приличную компанию принято приходить со своей девушкой. Все придут не одни, Иволгин, так и знай.

    Ведь ты не Алеша Карамазов, которому это можно было бы простить. А тебе… Короче, без спутницы можешь не появляться. Что ты будешь делать? Пластинки переворачивать, горячее подавать?.." А он бы согласился подавать горячее, только бы быть вместе с ребятами, с Кириллом. Марков был для него тем самым пляшущим огоньком, вспыхивавшим среди серой и сирой действительности. И что ему вдруг дались эти девицы? До Нового года он был такой же, как и Лима Иволгин, как и Костя Сагиров.

    Все началось с того, что его отыскал какой-то школьный приятель и устроил диск-жокеем в кафе «Аленушка». Теперь Кириллу было не до учебы. Раньше Дима давал ему переписывать свои лекции, подсказывал, подправлял, теперь же приходилось просто делать все за Маркова, только бы не вылетел из института. Сагирову что? Он получил КМСа за второе место на первенстве вузов Ленинграда, за него теперь хлопочет кафедра физвоспитания. А за Кирилла? За него мог спокойно попросить отец, большой директор, но, кажется, Марков все сейчас делал назло своему родителю, а может, и себе. Получалось, что больше всех надо Диме Иволгину?

    Может, сходить поговорить с родителями Кирилла? Или это только все испортит?

    Что это за люди, которые живут, чтобы портить все на свете? Откуда они берутся? Ломают единственный в округе старинный дуб, ставят друг другу синяки и сотрясают мозги ударами по голове, разрушают дружбу, срывают праздники, портят жизнь своим близким и себе. Неужели так было всегда? Тогда понятно, тогда все понятно. Обязательно должен был прийти Он, самое лучшее, что только может быть во вселенной, а люди его бы оболгали, замучили, убили, как злые дети. Только это могло заронить в них крупинку сомнения, остановить, предостеречь… А теперь считают, что Его нет и не было. Но Его не могло и не может не быть.

    Надо будет спросить об этом Кирилла. Он обязательно скажет что-нибудь непростое, но правильное. Если только не будет больно жалить, как дикие пчелы. Но это ничего. Разве пчелы могут причинить боль плюшевому медвежонку Диме?

    Теперь вокруг Кирилла вьются какие-то торгаши и спекулянты, на шею ему вешаются размалеванные под индейцев девицы. Дима хорошо помнил, как на первые лекции второго семестра Марков приходил сонный, ошарашенный, со следами помады на лице, но еще свой.

    А потом он появлялся уже совсем другим: таким же сонным после шумной ночи, но надменным, с презрительной полуулыбкой на лице человека, познавшего все в этой жизни.

    За ним ушел и Костя Сагиров. Они приходили теперь в институт вместе, помятые, но самодовольные. Они сидели на задней парте, в облаке из женских духов и водочных паров, и Марков что-то строго втолковывал Костику, как раньше тот ему технику бокса. Иволгин неуверенно подходил к ним с прежней улыбкой искренней радости, но получал короткий встречный:

    — Домовой, отвали! Здесь тебе не кружок вязания и кулинарии.

    А иногда еще похуже:

    — Дима, иди трахать своего ложного крокодила!

    Это было очень больно. Иволгин отходил и слышал, как его друзья увлеченно перекидываются женскими именами и названиями частей тела. Он был чужим на этом празднике плоти.

    Но приближался день рождения Кирилла. А у Димы был для него умопомрачительный подарок — Пастернак из большой серии «Библиотеки поэта». За него он отдал всю свою повышенную стипендию и еще одолженные у Дехи Симакова пятнадцать рублей. И еще унижался, клянчил… Ни за одну книгу он не отдал бы такие деньги, разве что за старинное издание Елены Молоховец. Но это была не просто книга в синем переплете. Это был спасительный круг для их дружбы, хлебнувшей уже хорошего «огурца». И вдруг: «Вообще-то, в приличную компанию принято приходить со своей девушкой…»

    Надо было обидеться, отвернуться, уйти в учебу, съездить на дачу в Вырицу, но он не смог.

    Если бы Дима Иволгин сочинял, как Кирилл Марков, он бы начал эту главу своей жизни так:

    "Никогда еще так буквально не стояла перед ним проблема: «Ищите женщину!»… Но где и как ее искать? Воспользоваться разработками Сагирова и Маркова или просто подойти к девчонке, некрасивой, обычной. Но ведь ей может достаться на этом дне рождения, причем ни за что, просто потому, что у нее не такое лицо и одежда…

    А Денка все болтала. Она рассказывала о какой-то своей подруге, которая не считала пьяную измену изменой, потому что в таком виде человек совершенно другой, не похож сам на себя. Шаманы, например, накушавшись мухоморов, попадают в другое измерение, а в другом измерении измена считается нормальным, даже хорошим, делом.

    Ее вдохновенную речь прервал телефонный звонок.

    — Ну, это, конечно, мой муженек, — сетовала Ленка, пока Иволгин шел к телефону. — Почувствовал, что я про измену говорю. Сейчас будет спрашивать, когда я приеду и люблю ли его по-прежнему… Люблю тебя по-прежнему, как Кастро Леню Брежнева…

    Но это был не Ленкин муж, а Леха Симаков, бывший одноклассник, а теперь однокурсник Димы. Хочет напомнить про долг? Ведь договорились, что пятерку он отдаст на неделе, а остальные — со следующей стипендии. Вот жмот!

    — Димыч, привет! У тебя какой вариант по ТММ?.. СМ-17В?.. Во! И у меня такой же. А то мне ребята говорят, что есть парные курсовые.

    Все уже состыковались, а у меня пары нет. А на следующей неделе срок! Ты, Иволгин, наверное, забыл про все — на дискотеке у Маркова пропадаешь?.. Что? Уже все начертил и рассчитал? Ну, ты даешь, Иволгин! Слушай, ради нашего общего тяжелого детства и отрочества дай скатать?

    Спасибо, Димыч! Ты меня спас. Я через полчасика забегу к тебе? Лады… А то у всех есть пары по ТММ, а я — холостой…

    — Леш! — Иволгин крикнул в трубку, почему-то торопясь, будто Симаков, живущий в соседнем квартале, куда-то может исчезнуть. — Постой. Я вот что хотел спросить. У тебя есть девушка, ну, не твоя, а… Как сказать?.., чтобы ты меня с ней познакомил? Всего на один вечер, вернее, на день.., день рождения. Мне надо тут сходить к товарищу на день рождения, а…

    — Все будут с девчонками. Понимаю. Димыч, я всегда готов помочь однокашнику. Что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем, не волнуйся. Этого добра мне для тебя не жалко. Считай, что девчонка уже у твоего подъезда…

    Конечно, Леша Симаков был как раз тем самым человеком, к кому Иволгину давно следовало обратиться. Это было стопроцентное попадание. Как у подарочного Пастернака, которого Дима полистал, чтобы потом можно было говорить с Кириллом.

    Как в пулю сажают вторую пулю,Или бьют на пари по свечке…

    Какой бы это был хороший разговор! Как раньше, даже лучше, потому что он теперь немного знал Пастернака. А Леша Симаков! О!

    Этот тоже бил без промаха. Девушек он менял гораздо чаще, чем советские студенты перчатки.

    — Слушай! — теперь Симаков так заорал на том конце не такого уж длинного провода, что Дима вздрогнул, и мурашки побежали вниз по его спине. — Гениальная идея! Есть для тебя выдающаяся девушка! Не на вечер, а хоть на всю жизнь! Как я раньше не догадался тебя с ней познакомить?! Это судьба, Иволгин, не спорь, это судьба…

    — Да я и не спорю…

    — Вот и не спорь. Такая девушка! От сердца, можно сказать, отрываю. Художница…

    — Художница?

    — Гимнастка-художница, то есть художественная гимнастка. Чемпионка края. Какого края?

    Отдаленного… Может, слышал в спортивных новостях или в газете читал — Наташа Забуга?

    — Не слышал.

    — Зато теперь увидишь, а может, даже и потрогаешь…

    — Леха, перестань. Мне всего лишь на один день рождения сходить, и все. Чтобы приличная девушка, не напилась, не обворовала хозяев…

    — Приличней не бывает! Ты меня просто спас, Димыч, с этой… Я имею в виду курсовую по ТММ…

    Вернувшись в свою комнату, Иволгин вместо двоюродной сестры застал там разъяренную горгону. Хоть пряди ее волос безвольно болтались вниз мышиными хвостиками, но глаза могли превратить в камень любую органику. Поэтому Дима старался на нее не смотреть, к тому же ему стало неудобно, что он забыл про эту вольную или невольную слушательницу.

    — Значит, я — неприличная девушка!? — орала Ленка. — По-твоему, я — алкоголичка, шлюха и воровка!? А ты сам, знаешь, кто? Да ты…

    С кухни уже бежали испуганные Димины родители. Простые и милые Иволгины…


    * * *

    Глава 5

    МАРКОВ И АКЕНТЬЕВ МИКШИРУЮТ НЕМИКШИРУЕМОЕ

    «Земную жизнь пройдя до четвертины, я очутился в сумрачном лесу…» Лес был нарисован на стене позади Кирилла.

    «Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом…»

    Пульт диск-жокея помещался в избушке, построенной из подручных материалов местным плотником Матвеем со страшного похмелья. Потому избушка получилась несколько покосившейся, с наклоном в сторону барной стойки. Но так она смотрелась еще реалистичнее. «Ветхая избушка вся в снегу стоит, диск-жокей Кирюшка у окна сидит…»

    Интерьер кафе «Аленушка» был выдержан в русских народных традициях, как их понимали художники-оформители, не более искусные, чем плотник Матвей. По стенам белели стилизованные березки, за которыми прятались фигуры в сарафанчиках, в углах висели рушники, лопаточки, туески. У дверей администратора стояла дважды на своем веку поломанная прялка — первый раз в далекой карельской деревне рухнувшей крышей, а второй раз упавшим от удара вышибалы буйным посетителем кафе. На барной стойке возвышался тульский самовар. Об этого медного красавца частенько бились головами подвыпившие посетители. Некоторые из них отворачивали краник, наклоняли головы и подставляли рты под ожидаемую струю. Кроме пыли оттуда ничего нельзя было высосать, а последнее время бармен Игорек стал сливать туда что попало. Но никто еще пока не умер от отравления, по крайней мере, на глазах Игорька.

    Что касается до самой Аленушки, то вчера Марков видел за крайним столиком плачущую навзрыд девицу. Она пыталась несколько раз склонить голову на руку, но нетвердый локоть каждый раз соскальзывал со стола, голова летела вниз и поднималась от столешницы с трудом, будто тянул ее на дно тяжелый камень. А еще огромный вышибала Серега Красин, боксер-тяжеловес, который учился в ЛИВТе вместе с Кириллом, правда, на электромеханическом факультете, время от времени напевал утробным голосом: «Я тебя своей Аленушкой зову, как прекрасна эта баба наяву…»

    Сегодня Красин был в строгом костюме и белой рубашке с галстуком. Такой был сегодня особенный случай. Кирилл даже не сразу его узнал, настолько элегантным и стройным он выглядел. При виде входящего в кафе Кирилла Красин принял шутливую боксерскую стойку и скорчил злобное лицо. Приблизился, покачиваясь из стороны в сторону, и огромными ручищами сгреб Маркова, словно снегоуборочная машина снежный комок.

    — Кирюха, дай грудь потопчу, — басил Красин, тыча огромным кулаком в белоснежную рубашку Маркова. — Смотри, как он накачал грудные мышцы — кулаку больно!

    — Ты мне галстук помнешь, Красин, — отпихивался от его дружеских объятий Кирилл, — и рубашку тоже.

    — А ты тоже сегодня при параде! Прямо Ленконцерт! Не скажешь, что судомех зачуханный.

    Где мазутное пятно, Марков? Я тебя спрашиваю…

    — Чем это электромеханики лучше?

    — Электромеханики — народ аккуратный и интеллигентный. У нас даже декан по фамилии Раушенбах. А у вас этот… Ледорубов…

    — Леготаев. Я тебя как раз за Раушенбаха и принял. Первый раз в таком виде вижу.

    — Привыкай. Я теперь всегда так буду приходить на дежурство. Представь, начинается пьяное безобразие. Я интеллигентно, в костюме с черной бархатной бабочкой, подхожу к хулиганам. В изысканных выражениях прошу их успокоиться, а потом еще более интеллигентно провожу левый снизу и боковой справа… Чего ты смеешься? Кирюха, дай грудь потопчу!

    С улицы в кафе заглянула парочка — юноша и девушка в очках с портфельчиками — но увидела, как здесь встречают клиентов, и, не сговариваясь, повернула назад и удалилась, стараясь не хлопнуть дверью.

    — Серый, перестань! Ты уже посетителей отпугиваешь. И мешаешь мне входить в положительный образ… Переплет уже здесь?

    Кличку Переплет Саня Акентьев получил уже после школы, где-то на рок-тусовках. Не за любовь к книгам, разумеется, а за авантюрный характер. У Кирилла Маркова была и еще одна интерпретация этого прозвища — слишком любил Акентьев поставить ближнего в трудную ситуацию, запутанное положение, то есть чаще всего в переплет он запихивал других.

    — Притащился уже, — скривившись, ответил Красин. — Я когда-нибудь твоему Переплету испорчу обложку. Ты уж извини. Он твой друг, поэтому я его терплю с большим трудом. Какой-то он гнус и корчит из себя… Жаль, пока случая подходящего не подворачивается…

    — Перестань, Серега, — Марков попробовал его урезонить. — Выгонят тебя. У Переплета здесь все схвачено. Администратор и бармен — его лучшие кореша…

    — Наплевать. Пойду на ворота в «Снежинку».

    Здесь, правда, от института близко. И Людка официантка мне нравится…

    — Вот видишь.

    — Да ладно! Он же, гад, чувствует, как я к нему отношусь, и такой со мной всегда приветливый, что просто противно. Но все равно. Знаешь нашу боксерскую молитву? Да не минует морда кулака… Запомни — пригодится…

    Кирилл позволил себе позлорадствовать в душе над непотопляемым Акентьевым, над которым, оказывается, была занесена кувалда Красина. Не вечно же этому плейбою порхать по жизни, срывая цветы удовольствия, а точнее — опыляя всякую хорошенькую ромашку. Время разбрасывать камни, время собирать камни, в том смысле, что приходится иногда ползать на четвереньках, получив хорошую затрещину. Да не минует его морда кулака…

    Но тут же Марков одернул себя. Что он прицепился к Переплету? Разве не тот дал ему сейчас настоящее чувство свободы, которая, как сказал кто-то, «приходит нагая». Но только кому нужна свобода, как таковая, в своем натуральном, нагом виде? Вот Женя Невский такую свободу получил. Спросить бы его сейчас: каково тебе, Жека, свободно? Не ответит, потому что нет его. Диполь, как был при Жеке диполем, так теперь им и остался. Поэтому ничего вообще нет, кроме толстых диполей. А потому не свобода нужна человеку, а иллюзия чувства свободы.

    Дается это чувство хорошей одеждой, едой, выпивкой, красивыми девчонками, одним словом, деньгами. Сейчас у Кирилла, включая обязательную десятку от бармена и случайно заплывавших «карасей» от клиентов, выходила повышенная студенческая стипендия, а то и все три. Только получал ее студент первого курса судомеханического факультета в кафе «Аленушка» не ежемесячно, а каждый рабочий день.

    Первые дни он дурел от таких денег, как лошадь на клеверном поле. Но к хорошему привыкаешь быстро, какой-то желудочек у человека, приспособленный под это дело, очень быстро растягивается. А вот назад, кажется, уже не втягивается. Друг Переплет напоил Кирилла из копытца золотого теленочка, сделав его вторым диск-жокеем в кафе «Аленушка», то есть сделал своим сменщиком. И началась совсем другая жизнь.

    Сидя за пультом, перед самодельным микшером и двумя катушечными магнитофонами, он испытывал удивительное ощущение, будто все идет к нему само: деньги, девушки… Ведь так и есть на самом деле. Клиенты лезут, суют трешки, заказывая любимые песни или медленные танцы, девки сами вешаются на шею, запрыгивают на колени, поджидают после работы, везут к себе. Но этого мало. Удивительно ощущать, что настоящая жизнь — веселая, яркая, соблазнительная — проходит через окошечко его избушки. «Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом!» И поворачивается избушка, и жизнь поворачивается к Кириллу вместе с ней…

    Еще Кириллу в его нынешней жизни нравилось, что, работая с Сашей Акентьевым в одной паре, виделись они теперь мельком, на ходу решая общие технические и финансовые вопросы. Только в этот вечер они впервые вели дискотеку совместно. Сегодня в «Аленушке» ждали комиссию из горкома комсомола, которая совершала ежегодный идеологический обход всех дискотек, попутно определяя победителя смотра и хорошо проводя время среди бесплатных закусок и развлечений. Вот по какому поводу и вышибала Красин, и бармен Игорек, и Кирилл Марков, и Переплет были в строгих костюмах и при галстуках.

    Многочисленные посетители кафе не предполагали, какой сюрприз готовит им сегодняшняя дискотека. У знатоков «Аленушка» пользовалась известностью, разумеется, не кухней или обслуживанием, а двумя своими диск-жокеями, каждый из которых был интересен по-своему.

    Переплет обязательно угощал меломанов парочкой новинок такого тяжелого рока, что нарисованным Аленушкам казалось, что на землю спускается двенадцатиголовый Змей-Горыныч. А его шутки и комментарии были такими двусмысленными, что те же Аленушки краснели, прячась за бутафорскими березками.

    Второй диск-жокей, Кирилл, отличался музыкальным вкусом, его программы были оригинальны, но не в ущерб основной задаче — развлекать и потакать подвыпившей публике. Но он старался незаметно подвести балдеющую толпу поближе к настоящему. Иногда он читал между композициями стихи, микшируя Beatles с Блоком, Yes с Лермонтовым, Boney M с Пушкиным. Публика понимала его эксперименты по-своему, даже аплодировала иногда, правда, не в тех местах, в которых хотелось бы Кириллу. Но на него специально ходили. Он даже считался модным, как, впрочем, и Переплет.

    Но сегодня от них требовалось гораздо большее, чем удивить продвинутых посетителей и завести публику попроще. В рамках молодежной дискотеки надо было показать комиссии политически выдержанную, воспитательную программу.

    Можно сказать, что от Кирилла и Переплета требовалось так овладеть женщиной, чтобы она этого не заметила. Самый простой способ в достижении этой цели — напоить ее. Поэтому диск-жокеи в первую очередь надеялись на меню, и только во вторую — на свои комсомольские сердца. Сомнения столь явно проступали на лице Кирилла Маркова, что даже вечный везунчик Переплет на секунду усомнился в успехе мероприятия.

    — Ты какую программу погонишь? — спросил он Маркова.

    — Пугачеву. Что еще? Не Кобзона же. Людям все-таки надо танцевать.

    — Перебились бы. Могли бы и под «Комсомольцы-добровольцы» потоптаться. Когда грохочут идеологические пушки, музы сидят в бомбоубежище.

    — При чем тут бомбоубежище?

    — При том, Марков, при том. Первую часть дискотеки проведу я. «Девятьсот блокадных дней». Комиссия будет рыдать, если, конечно, коньяк распробует…

    Комиссия райкома комсомола уже имела не очень лестные отзывы об этой дискотеке, поэтому вошла в кафе с суровыми лицами.

    Второй секретарь горкома комсомола Дежнев, заведующая отделом культуры Штанько и инструкторы Матушкин и Красновский. Их усадили за лучший столик, и официантка Люда, с самой комсомольской внешностью, то есть с самыми красивыми ногами, подошла к ним с меню.

    — Добрый вечер! Добро пожаловать в наше кафе! Надеюсь, что у нас вам очень понравится… — произнесла она все это скороговоркой, морща маленький лобик от напряжения, пока не дошла до сути:

    — Что будете заказывать?

    «Комиссионеры» посмотрели на секретаря Дежнева, который уверенно взял в руки такую привычную для него красную папку, но неожиданно захлопнул ее на самом интересном месте и вернул официантке.

    — Что-нибудь на ваш вкус, — сказал он Люде, которая старательно изображала задорную комсомольскую улыбку. — Скромнее надо быть, скромнее, — предостерег Дежнев членов комиссии, когда официантка отошла.

    Но по тому, что она стала подавать на столик комиссии, стало понятно, что вкусы у скромной комсомолки Люды были изысканными. Она предпочитала самое лучшее, даже чего не было в меню, и, самое главное, кухня была к этому готова.

    Когда комиссия приступила к холодным закускам, вдруг приглушился свет, застучал метроном, а подсветки дали два луча, которые перекрестились под потолком на манер прожекторных. Резко завыла сирена. Еще трезвые посетители вздрогнули.

    — Воздушная тревога! Воздушная тревога! прозвучал голос диктора.

    — Ой, мамочки! — вскрикнула девушка за дальним столиком. — Что это?!

    — Ленинградцы — дети мои! Ленинградцы гордость моя… — раздался из колонок спокойный голос Переплета, читавшего знаменитые стихи Джамбула.

    Все, наконец, поняли, в чем дело. Члены комиссии достали блокноты и стали что-то помечать, кивая друг другу головами. Но так как стихотворение Джамбула довольно длинное, инструктор Матушкин решил под шумок наполнить рюмки.

    — Девятьсот дней, девятьсот ночей, — прочувствованно говорил в этот момент Переплет, запуская слайды с фотографиями блокадного города. — Девятьсот дней. Много это или мало?..

    — Мне хватит, — сказала завотделом Штанько, трогая инструктора Матушкина за руку с бутылкой.

    Под звуки Седьмой симфонии Шостаковича менялись слайды. На экране возникали люди, толпящиеся у репродуктора, бойцы Ижорского батальона, опустелые залы Эрмитажа, дымящиеся руины домов, колонна грузовиков на Дороге жизни, старушка с саночками… А в кафе уже отошли от первоначального шока, забегали официантки с подносами, застучали вилки, зазвенели рюмки, посетители разговорились.

    — Всему миру известна ленинградская девочка Таня Савичева и ее блокадный дневник, вещал голосом диктора Левитана Переплет. Вот эти странички, исписанные крупным школьным почерком. Жека умер… Умерли все…

    Жека? Переплет сказал: «Жека»? На слайде явно читалось: «Лека умер 17 марта в 5 часов утра 1942 года». Акентьев просто оговорился.

    Или Кириллу это только послышалось?

    — Двадцатого ноября сорок первого года, продолжал Переплет, — было проведено пятое снижение норм выдачи хлеба, и была установлена самая низкая карточная норма: 250 граммов на рабочую карточку и 125 — на служащую, детскую и иждивенческую. Перед вами знаменитые 125 граммов блокадного хлеба…

    Из кухни вышла официантка Катя с подносом, на котором лежал маленький кусочек хлеба. Даже среди официанток «Аленушки» она отличалась размерами бюста, сравнимым, пожалуй, только с легендарной грудью римлянки Перо, выкормившей молоком своего осужденного на голодную смерть отца. Профессионально держа поднос на пальцах, покачивая бедрами, Катя прошла между столиками. Время от времени она приближала пышную грудь и поднос к закусывающим посетителям, чтобы те могли сравнить меню кафе «Аленушка» и блокадную пайку.

    — Ребята, комсомольцы! — неожиданно вскочила на ноги заведующая отделом Штанько, которая, несмотря на занимаемую должность, очень быстро пьянела. — Давайте все хором споем: «И мы никогда не забудем с тобой… Им было всего лишь семнадцать, но были они ленинградцы…» Кто знает слова? Ну что же вы, комсомольцы?..

    Но два инструктора усадили ее на место и успокоили. К тому же в этот момент слова Переплета о руководителе Ленинградской партийной организации заставили комиссию насторожиться.

    — Еще не все стороны деятельности товарища Жданова известны широкой общественности… — сказал Переплет и выдержал артистическую паузу, которая запросто могла перейти в паузу политическую. — Мало кто знает, что товарищ Жданов отвечал в Политбюро за программу развития танкостроения, — продолжил Акентьев. — При его непосредственной поддержке появился знаменитый тяжелый танк KB…

    Комиссионеры переглянулись и решили в очередной раз наполнить рюмки. Как раз Акентьев уже вещал о прорыве блокады, о встрече воинов Ленинградского и Волховского фронтов. Под звуки салюта, подсвеченного цветомузыкой в кафе «Аленушка» зазвенели рюмки.

    — Ура, товарищи! — закричала опять вскочившая завотделом Штанько, но теперь ее никто не усаживал и не успокаивал. Наоборот, ей ответило дружное, всеобщее «Ура!»

    Переплет заканчивал. В заключение он разразился длинной тирадой без начала и конца, за которые его так когда-то любила историчка Нина Викторовна, глуповатая даже для преподавателя обществоведения.

    — Все, кто поднимает сегодня свой голос против безумной гонки вооружений, в защиту мира, могут быть уверены, что на достижение именно этих целей направлена политика Советского Союза, других социалистических стран. СССР желает жить в мире со всеми странами, в том числе и с США. Он не вынашивает агрессивных планов…

    Кирилл Марков уже направился к пульту, чтобы сменить Переплета собой, а «Блокаду» Аллой Пугачевой, когда в последний раз взглянул на экран и оторопел. Там на первый взгляд был изображен Ленинград, самый центр города. Вполне узнавались силуэты Исаакиевского собора, здания Сената. Но дома смотрели с фотографии пустыми черными глазницами, а стены, наоборот, светились странным фосфорическим светом.

    Больше же всего поразил Кирилла силуэт Медного всадника. Петр был тот же самый, что и у Фальконе, но другие элементы памятника изменились, исчезли или наоборот разрослись. Они словно пожрали друг друга. Теперь Всадник восседал не на коне, а на гигантском змее, должно быть, том самом, который когда-то попирался конскими копытами, а сейчас сам проглотил коня.

    Царь Петр же не замечал подмены, он мчался вперед на змее, сжимая в руке факел…

    Сами собой явились строки, которые много раз Кирилл повторял, не придавая им никакого особенного смысла. Просто поэтические фантазии Блока. Но теперь они звучали, как пророчества. Только пророчества чего? И что вообще значит этот странный слайд?

    Сойдут глухие вечера,Змей расклубится над домами.В руке протянутой ПетраЗапляшет факельное пламя…

    Что же там у Блока было дальше? Нет, он сейчас не мог вспомнить. Потом… Потом…

    — Марков, давай, запускай Пугачеву. Что ты встал?

    — Что это было? Откуда у тебя этот слайд?

    — Какой слайд? Последний?.. А! Так, картина одного западного сюрреалиста. Не помню, как его зовут… Давай, давай… По-моему, пока все идет хорошо. Смотри, какие у комсомола красные рожи!..

    Марков что-то сказал в микрофон о творчестве советской певицы Аллы Пугачевой, а потом колонки грянули «Все могут короли».

    В едином порыве, как один, посетители кафе сорвались с мест и пошли танцевать. За столиками не осталось ни одного человека. Такого энтузиазма масс кафе «Аленушка» еще не видело. В центре плясала, высоко подпрыгивая, завотделом Штанько. Она пела, временами перекрикивая Пугачеву. Вокруг нее ходил концентрическими кругами усатый грузин. Инструкторов не было видно. Тут Кирилл вспомнил еще одно четверостишие из этого блоковского стихотворения:

    Бегите все на зов! На лов!На перекрестки улиц лунных!Весь город полон голосов,Мужских — крикливых, женских — струнных…

    А еще он подумал — что сказал бы на эту тему Евгений Невский?!


    * * *

    Глава 6

    КИРИЛЛ МАРКОВ УЗНАЕТ, ЧТО ЖЕНЩИНА МОЖЕТ ОБМАНУТЬ СУДЬБУ, А МУЖЧИНА — НЕТ

    Кирилл Марков знал одного человека, который не любил свою семейную дачу в Солнечном, терпеть не мог южный берег Крыма и Черноморское побережье Кавказа. Трудно сказать насколько хорошо Кирилл знал этого человека, скорее, он был близко с ним знаком. Накануне дня своего восемнадцатилетия он не мог быть уверенным, что знает.., самого себя. Тут было не до философии. Кем был Кирилл Марков в своих собственных глазах: трусом или храбрецом, негодяем или порядочным человеком, дураком или умным? Все эти вопросы были открыты, как не заросшее до времени темечко ребенка.

    Что он мог сказать про Кирилла Маркова? Очень немногое. Например, то, что не любил он свою семейную дачу в Солнечном и терпеть не мог южный берег Крыма и Черноморское побережье Кавказа.

    Туда увозили его ребенком, со скандалом и слезами Он шел к Черному морю, нарочно загребая ногами песок поглубже, чтобы обсыпать толстых теток, коптящихся на медленном южном солнце. Ему непременно надо было услышать уже из воды: «Чей это ребенок? Безобразие! Хулиганство! Куда смотрят его родители?»

    Пусть они подумают в следующий раз: брать ли его на море? А в Солнечном он забирался на крышу дачи, ложился между двумя скатами и слушал, как мать ищет и зовет его.

    — Алеша, что же ты ничего не предпринимаешь? — спрашивала она своего мужа. — Может, мальчик заблудился или его утащили? Как ты можешь так спокойно читать газету?

    — Никуда он не денется. Спрятался где-нибудь и слушает сейчас, как ты орешь, — слышался раздраженный голос отца. — На крышу, наверное, залез.

    Как он ненавидел отца в эти минуты! Он тихо слезал с крыши, забивался в какой-нибудь другой угол и мечтал, глотая слезы, как милиционер и пожарник приносят на дачу его бездыханное тело. Кирилл представлял, как закричит и заплачет мать, но это было в его мечтах не главное. Вот отец роняет очки, за ним приезжает его служебная черная «Волга», сигналит у ворот, а он не слышит. Он смотрит на погибшего по его вине сына…

    Но наступала каждое лето та замечательная минута, когда родители говорили ему строго, не терпящим возражения тоном: «Все. Завтра ты едешь к бабушке в Ключевое». Он делал постное лицо, чтобы они не догадались, какое это для него огромное, счастье, не зарезали в воспитательных целях ту птицу, которая пела уже в его душе.

    Понимал его папин водитель дядя Толя.

    — Зачем только люди ездят на курорты? — повторял он каждый раз, сворачивая с Выборгского шоссе на грунтовую дорогу. — Там жара, толкотня, грязь… Смотри, паря, какая тут скрывается благодать! Что еще человеку надо?..

    Ветки шлепали машину напоследок по черному жестяному крылу, и они выезжали на поляну, залитую солнцем. В веселом беспорядке рассыпались по ней деревянные домики: высокие, на финских фундаментах, и пониже, построенные уже недавно. Редко который из них был покрашен, зато все они утопали в садах.

    Густые, щедрые и неприхотливые сады Ключевого были известны на всю округу.

    Трудно сказать, почему скупая северная природа смотрела сквозь пальцы на эту тропическую поляну, позволяя здесь плодиться и размножаться яблоням, вишням, сливам и даже грушам. В конце лета и по осени многочисленные родственники ключевских стариков приезжали сюда на сбор урожая, а потом тяжелые, словно объевшиеся, «Москвичи» и «Запорожцы» бились брюхом о кочки и гнули на ухабах глушители, пока не выползали на шоссе. Мальчишки здесь не лазали в чужие сады, потому что смотреть не могли на плодовые деревья. Никто здесь не запрещал детям трогать компоты и варенья до зимы или до праздников… Такой чудо-остров. Старики говорили, что здесь бьют из-под земли какие-то особенные ключи, с хорошей водой, от которых и люди, и деревья живут долго и не стареют.

    Отсюда название — Ключевое.

    Ключей, в самом деле, во множестве было вокруг деревни. Один журчал в лесу у самого въезда в Ключевое, другой сочился из-под огромного, похожего на окаменевшего мамонта, камня.

    А был и такой, который бил прямо из сопки, давал жизнь ручью, который скатывался вниз по желобку, накапливался у подножья, а потом мерно бежал к заливу. У заброшенного финского кладбища он замедлял свой бег, прятался в зарослях ольхи, чтобы не смотреть на суровые каменные плиты, а уж потом зато стучал вовсю по камням, брызгался и плевался, выбегая между сосен на каменистый в этом месте берег.

    Вот и бабушка — в платке и мягкой байковой кофте. Она единственный человек на земле, который может из года в год приговаривать одно и то же, не раздражая при этом Кирилла. Наоборот, он ждет этих ее слов, заранее улыбаясь и умиляясь. Сейчас возьмет от него тарелку и скажет:

    — Вот не доел — всю силу оставил. У вас в Ленинграде теперь так едят? Ну, ходи тогда голодным…

    А где же дедушка? Забрался подальше в садовые заросли — смешивает удобрения в бочках, готовится к подкормке растений, которые, вопреки его ядерным смесям, быстро растут и щедро плодоносят. Сейчас он обрадуется внуку и слушателю, поведет его с экскурсией по саду и огороду, будет много говорить, с лирическими отступлениями. Бывший учитель литературы вспомнит и яблоки Гесперид, и «Вишневый сад», и даже Цветаеву…

    За этот ад, за этот бредПошли мне сад на старость лет…

    Кирилл Марков никогда дома не пил чай, не смотрел скучные спектакли по Островскому, терпеть не мог футбол. А в Ключевом они с бабушкой пили чай вприкуску с домашними вареньями по десять кружек и смотрели театральные постановки «про старинную жизнь». Здесь он кричал вместе с дедом, пугая бабушку:

    — Кто же так бьет?! Никакой культуры паса!

    Маралы!..

    Два месяца в Ключевом было для Кирилла слишком мало. Ведь надо было успеть не только попить с бабушкой чаю, побродить с дедом по саду, посмотреть футбол, поиграть в подкидного «дурачка». Рай не ограничивался забором и садом. У калитки уже поджидали его, высвистывали Валерка, Шурка, Мишка, Олежка… Нигде Кирилл Марков не был таким своим, как среди ключевских пацанов. Только здесь ему хотелось быть таким же, как все, ходить в сандалетах на босу ногу, плевать сквозь щель в зубах.

    Валерка, Шурка, Мишка, Олежка… Даже когда Кирилл, заразившись от Акентьева рок-музыкой, карате, пустыми разговорами, приехал на лето в деревню, чтобы заразить в свою очередь всем этим ключевских пацанов, он все равно остался таким же, как они. Потому что теми же оставались Финский залив, сосновый лес, поросшие мхом валуны, поля и ручьи. Главарем в их компании была природа. И ни черная шляпа Ричи Блэкмора, ни черный пояс Гичина Фунакоси не могли поколебать ее лидерства.

    Где теперь мальчишки из Ключевого? Вертолетное училище в Выборге, военно-морское в Ленинграде, военно-политическое во Львове… Дед в больнице, с бабушкой теперь живет тетка Марина и суматошное ее семейство… Не зря Кирилл так спешил туда каждое лето, словно предчувствуя, что скоро будет лишен этого рая. Теперь вот ему впервые в жизни понадобилась дача в Солнечном. Не приглашать же всю компанию домой, где отец — сторонник объединения поколений за одним столом — испортит весь праздник. Нет, в этом году свой день рождения Кирилл ему не подарит. Хватит…

    На платформе пригородных поездов Выборгского направления стояли уже братья Никишкины. Рядом с ними переминались с ноги на ногу две девицы заурядной внешности, но обязательное условие — всем быть с девушками, таким образом было братьями соблюдено. Близнецы Никишкины учились с Кириллом на одном факультете, они отличались большими способностями по физике и химии, но в их компании котировались невысоко и выполняли, скорее, роль массовки. Недавно Марков узнал, что они играют на гитарах дуэтом, хотя даже настраивать их толком не умеют. Но в определенных условиях это не имело значения.

    Братья едва успели познакомить Кирилла со своими девушками — тоже сестрами, хотя и не близнецами, и не двойняшками — как за пыльным стеклом подземного перехода показалась шустрая мордочка Сагирова. Костя, конечно, стал дурачиться, стучать в стекло, представлять свою спутницу, пользуясь жестами и мимикой, словно они были там замурованы. Кирилл был не просто знаком с его девушкой, Ириша была лучшей подругой Кисы.

    Это произошло в самом начале его диск-жокейства в «Аленушке». Однажды он вышел из кафе в ночной город, не очень довольный своей работой. Кириллу казалось, что сегодня он нес в микрофон откровенную пошлятину, и все присутствующие это понимали. Две яркие девчонки танцевали неподалеку, и в их частых взглядах в окно избушки Кирилл читал насмешку и презрение. Глотнув ночного воздуха, Кирилл решил в следующий раз читать в переходах между композициями стихи Блока и Белого. Пускай девчонки посмеются над странным диск-жокеем. Кирилл представил, как аудитория, заслышав «Я пригвожден к трактирной стойке…» грохнет смехом и разразится матом…

    И тут в двух шагах за спиной раздался грохот, после чего он услышал испуганный полудетский, полуженский голосок:

    — Ты что, дура, что ли? Ты сейчас весь дом перебудишь…

    — А нечего спать в такую ночь, — ответил голос, который можно было бы назвать красивым, даже бархатным, если бы его не портили какие-то фальшивые, неприятные нотки. — Не боись, Ириха…

    Опять раздался тот же шум, но теперь Кирилл узнал в нем звук удара ногой по замерзшей водосточной трубе.

    — Ой, это вы? — спросил его из темноты голосок, но второй, низковатый, его поправил:

    — Вы — диск-жокей Кирилл Марков?

    В этот момент в водосточной трубе ухнуло, и под ноги им посыпались осколки льда. Силуэт маленького роста шмыгнул в сторону и даже запрыгал на одной ножке от неожиданности.

    Вторая девушка хихикнула и шагнула навстречу Кириллу.

    — Меня зовут Кис.., то есть Света, — сказала она.

    Марков почувствовал теплый ветерок на щеке.

    Ветерок имел запах сладковатых, веселых духов.

    — А ее — Ириша, — продолжила девушка, кивая на подошедшую подругу.

    От ее невысокой спутницы пахло теми же духами. Кириллу это показалось понятным и смешным.

    — Что вы смеетесь?

    — Не обращайте внимания, это выходит напряжение. Я ведь совсем недавно стал работать диск-жокеем. Еще не привык.

    — А мы подумали, что вы такой опытный… уже мастер. Вы так ловко обращаетесь с песнями. Как у вас получается, что одна плавно переходит в другую? И вы так остроумно говорите про исполнителей… Только слишком быстро, мы ничего не успевали понять. Правда, Ириш?

    Белесый свет от первого по дороге фонаря упал на них. Кирилл узнал тех самых девчонок, которые, танцуя, заглядывали к нему в избушку. Про маленькую Иришу сразу подумалось, что по росту она как раз подошла бы Косте Сагирову, который уже заходил на третий круг в штудировании мировой литературной эротики. Пора было идти на посадку. Ад и самому Кириллу надо было выпускать шасси. «Такой опытный.., уже мастер…» А у мастера, если честно признаться, насчет опыта…

    Когда они переходили через ночной Московский проспект, как через замерзшую широкую реку, бойкая девушка Света уверенно взяла Кирилла под руку и уже не отпускала его. В эту ночь она привела его в свою однокомнатную квартиру, выделенную ей родителями по случаю поступления в техникум авиационного приборостроения. Она почему-то принимала Кирилла за опытного, умелого в любовных делах, парня. Марков так испугался разоблачения, что между первым и вторым поцелуями во всем признался Свете.

    — Значит, я буду у тебя первой женщиной! воскликнула она, так Гюльчатай перед Суховым.

    — Никогда еще я не была первой женщиной…

    «… — космонавтом», — мысленно добавил Кирилл, уже жалея, что признался в своей девственности и вообще, что притащился к ней на квартиру.

    — Ты не бойся, — успокоила его Света, — тебе не будет больно… Я не знаю, полюбишь ты меня или нет, — добавила она вдруг совершенно серьезно, приглушенным голосом, переходя постепенно на шепот, — но ты меня запомнишь на всю жизнь. Такой, как я, у тебя никогда уже не будет…

    Она оказалась очень умелой и тактичной в постели, может быть, даже талантливой. Через полчаса Кирилл почувствовал себя совсем другим, совершенно счастливым человеком. Он даже решил, что теперь они со Светой в постели совершенно на равных. Но тут же получил тонкую любовную оплеуху, как заигравшийся котенок от опытной львицы. Ему еще многому предстояло научиться. Но ведь это была не физика и не высшая математика! Кирилл спешил, поначалу сдавая экзамены по этому предмету досрочно, но скоро понял эту тонкую игру со временем, мхатовскими паузами, лирическими отступлениями и, наконец, фантастическим полетом вдвоем над ночным городом.

    — Света, Света, проснись! — тормошил девушку Кирилл, переполненный нежностью к линии ее позвоночника. — Мне надо сказать тебе что-то важное!

    — Что такое? Сколько времени? Семь часов?

    Ты с ума сошел, завтра же суббота.., или воскресенье? Все равно — выходной. Тихо. Я сплю…

    — Света! Не спи! Слушай… Я тебя люблю… Кажется… Нет, точно…

    — Очень хорошо. Спим. Давай спать. Киса…

    Первый раз она назвала Кирилла Кисой. Но хотя с тех пор она его называла только так, все окружающие, то есть все ее подруги и друзья Кирилла Кисой звали как раз ее, Светку. Кирилл чувствовал, что такое обращение отдает пошлятинкой, но даже это для него было новым, необыкновенным, и он смирился с этим прозвищем. Со временем он переиначил его по своему, называя Светку «Kiss». Так ему нравилось больше. Всего одна русская буква, зато какой с ее исчезновением открылся смысл — «поцелуй» и еще знаменитая рок-группа, с изображения которой на обложке его блокнота все и началось.

    Порой ему, правда, приходила в голову мысль, что Светка, скорее всего, называла «Кисами» всех своих возлюбленных. Но тогда Кирилл говорил себе, что ревновать и упрекать ее он не имеет права, потому что она — первая его женщина, то есть единственная и уже неповторимая, почти святая…

    Киса сегодня даже не опоздала. Прибежала румяная, пахнущая теми же веселыми духами, с таинственной коробкой в руках. Сначала поздравила обычно при всех, а потом притянула Кирилла к себе за ухо и зашептала ему такие пожелания и обещания, что у юноши захватило дух. Потом был долгий, долгий поцелуй, за время которого толпившиеся вокруг ребята успели отвернуться из вежливости, повернуться опять, закурить, помянуть недобрым словом опаздывающего Иволгина и, наконец, возмутиться;

    — Вы же не на свадьбе! Никто вам «горько» пока не кричал… А вон и электричку уже подают под посадку. Где же Иволгин? Где этот поддельный Дима?

    — А он, наверное, не придет, — ответил Кирилл, с трудом освобождая рот. — Я ему сказал без девушки не приходить. Откуда у него девушка?! Это я виноват. Придумал какую-то глупость, построил всех парами, как в детском саду.

    Откуда у Димки девушка? Где он ее возьмет за три дня? Обидел домового…

    Киса посмотрела на него внимательно, покачала головой и впервые за все время их знакомства ничего не сказала. Значит, действительно он поступил очень нехорошо. Можно было, конечно, позвонить Иволгину с вокзала, крикнуть, чтобы немедленно мчался сюда, а они его подождут…

    С одной стороны приближалась «зеленогорская» электричка, с другой к ним подходил своей топающей походкой Иволгин. Рядом с ним шла умопомрачительная девушка в красной короткой курточке, джинсах и красных же сапожках на высоком каблуке. По ее осанке можно было бы равнять стрелки вокзальных часов ровно в полдень. Это было какое-то недоразумение! Просто Иволгин шел рядом с незнакомой красавицей к электричке в одном темпе. Сейчас она остановится, а Дима подойдет к ним один, будет оправдываться, просить прощения за свое одиночество. Нет! Иволгин подошел к ним со своей обычной простодушной улыбкой, от которой смешно топорщились его усики, и девушка подошла тоже с улыбкой, совершенно обворожительной.

    — Поздравляю с днем рождения, — сказал Дима, смущаясь и сердясь на себя за это смущение. Подарок мы с Наташей вручим попозже. А сейчас разреши тебе пожать руку…

    Иволгин всегда придавал большое значение таким ритуалам. В это пожатие он вложил очень многое: и обиду, и одиночество, и привязанность…

    — А мне разрешите вас поцеловать, — девушка запросто подошла к Кириллу и чмокнула его в щеку.

    Она сделала это очень легко и естественно, совсем буднично, но Кирилл почувствовал, как напряглась стоявшая рядом с ним Киса.

    — Ну и Иволгин! — сказал вдруг Костя Сагиров. — Ну и сукин сын!

    Что это значило, поняли все, не только парни, но и сразу потускневшие девчонки, даже яркая Киса.

    В электричке девчонки разместились на коленях у парней. Только Наташа и Иволгин сидели у окна напротив друг друга. Кирилл вдруг неизвестно почему подумал, что можно было бы посадить Наташу на колени к Диме, и тогда освободилось бы место еще для одной пары…

    Для Жени Невского и Альбины Вихоревой.

    — Ты чего насупился? — спросила его чуткая Киса. — Можешь не говорить. Я тебе сама объясню почему. По гороскопу самый плохое время приходится на месяц перед днем рождения.

    У тебя сейчас такой период. Ничего, терпи немного осталось.

    — Наша встреча — это несчастье, что ли? усмехнулся Марков. — А ты, оказывается, в гороскопах разбираешься. А вот Дима у нас умеет гадать. На картах и по руке…

    Киса тут же протянула Иволгину ладонь.

    — Дима сейчас нагадает, — заворчал Сагиров. Вы ему верьте, верьте. Мне он напророчествовал, что я после первой сессии вылечу из института. Ни фига подобного!

    — Во-первых, я гадал на кофейной гуще от растворимого кофе, поэтому получилось искажение, — деловито пояснил Иволгин. — Во-вторых, тебя, как всегда, спасла кафедра физвоспитания. Без нее тебя бы Ястребов склевал…

    — Еще бы! Я за ЛИВТ морду подставляю, кровь проливаю, а еще должен ходить на экзамены и даже лекции учить. Предлагал мне мой старый тренер: «Иди, Костя, в текстильный институт имени Кирова. Будешь как сыр в масле кататься». Говорю родителям: «Может, пойти в текстильный?» А отец кроссворд разгадывал, как закричит: «Вот, очень кстати! Как называется текстильный банан? Пять букв!» Я как услышал про это, решил, что текстильным бананом быть не хочу, и пошел в водники.

    — И правильно сделал, — сказали хором братья Никишкины.

    — А теперь дайте мне правую руку, — попросил Дима Кису.

    — Так! Ребята, давайте-ка все на «ты», — приказала Киса. — Откуда у тебя эти буржуйские замашки?

    — А ты что, не знала? Иволгин как раз из тех самых буржуинов происходит, которые Мальчиша-Кибальчиша замучили. Сейчас он тебе, Киса, нагадает смерть пионерки.

    — Вообще-то, линия жизни у.., у Кисы не совсем правильная…

    — Не совпадает с линией партии? — спросил Кирилл.

    — А это хорошо, что она не правильная, сказала Киса. — Терпеть не могу людей правильных, у которых все по пунктикам и графикам.

    Что там еще у меня на руке?

    Но голос Кисы при этом дрогнул. Только братья Никишкины и их девушки не почувствовали возникшего напряжения. Иволгин посмотрел на Кирилла умоляюще. Марков понял, что тот увидел нечто такое, что говорить девушке было нельзя, но что она сама про себя хорошо знала, а придумать что-то другое Дима не мог или не хотел.

    — Димыч, скажи лучше, поженимся мы с Кисой или нет? — Кирилл протянул ладонь, решив пожертвовать для пользы дела своей рукой.

    Иволгину нужно было только сказать «да».

    А Костя Сагиров уже приготовился добавить что-то вроде: «Чур, мы с Иришой идем свидетелями», и странная, невысказанная неприятность пролетела бы мимо, как станция Шувалове за окном электрички.

    — Нет, — сказал Дима. — Вы не поженитесь.

    — Не очень-то и хотелось! — сказала Киса с чувством и так громко, что на нее стали оборачиваться пассажиры.

    — А я думаю, что все это не так, — неожиданно сказала Наташа.

    Это были первые слова, сказанные ею за время поездки в электричке.

    — Если и есть судьба, — продолжила она, — то человек все равно хитрее ее. Древние или индейцы умели судьбу обманывать. Они меняли имена, пускали ее, как хищника, по ложному следу.

    Вот и Киса выйдет замуж за Кирилла, возьмет его фамилию, и твое гадание, Дима, уже будет не про нее. Написано на ладони про смену фамилии? Нет. Судьба, значит, не в курсе этого.

    Киса смотрела на Наташу почти влюбленно.

    Она даже не обиделась, когда парни, как будто только и ждали, чтобы Наташа дала им повод, набросились на нее с расспросами, то есть выбрали ее центром внимания до самого Солнечного.

    Наташа рассказывала им о Дальнем Востоке, о своем поселке, окруженном лесистыми сопками и воинскими частями, о художественной гимнастике, о ежедневных изнурительных тренировках, о подготовке к первенству страны. Красивая девушка могла говорить о чем угодно. Парни имели возможность открыто рассматривать ее, делая вид, что внимательно слушают и очень интересуются природой Уссурийского края и понимают, какой коварный предмет гимнастическая булава. Они на самом деле ею живо интересовались. Когда Наташа стала говорить о растяжении икроножной мышцы, их руки дрогнули и почти протянулись к предмету описания. Но тут Ириша сказала, что они едут слишком долго, и это было как раз вовремя. Электричка уже тормозила у платформы, и маленькая девочка читала по слогам на весь вагон:

    «Сол-неч-но-е»…


    * * *

    Глава 7

    КИРИЛЛ ЗАДАЕТСЯ ВОПРОСОМ «ЛЮБИТЬ ИЛИ НЕ ЛЮБИТЬ?», НО ВМЕСТО ПРИЗРАКА ЕМУ ЯВЛЯЕТСЯ ЖИВОЙ ОТЕЦ

    У Марковых была большая, можно сказать, шикарная дача, хотя несколько запущенная.

    Отец часто говорил, что, уйдя на пенсию, переедет в Солнечное, приведет дом и территорию в порядок и займется, наконец, серьезно семьей. Он надеялся, что с помощью Кирилла она к тому времени удвоится или утроится. Алексей Петрович мечтал собирать всех вместе за большим обеденным столом. Кирилл представлял отца на председательском месте, как тот проводит регулярные планерки, оперативки и летучки с внуками, размахивая вилкой с забытым на зубце маринованным грибочком.

    Кирилл поэтому внимательно перечитывал несколько строк о предупреждении беременности в книге «Молодым супругам» и не ленился переводить большую главу на эту же тему из американского пособия «Man and woman». Его очень интересовал этот вопрос, потому что таким образом он показывал розовой мечте отца бордовый кукиш.

    Пока же отец был на пике своей карьеры, на дачу Марковы приезжали наездами. Такое нерегулярное хозяйствование чувствовалось и в доме, и на территории. Даже сосны, казалось Кириллу, пробегали через их дачный участок к Финскому заливу и замирали только на время, чтобы их бег не заметили люди.

    — Это твоя дача?! — изумились девчонки, стоя перед большим деревянным домом с верандой и балконом, и посмотрели почему-то на Кису.

    Кирилл почувствовал, как в их глазах он превращается в кого-то другого.

    — Не моя, а моего отца, — ответил Марков.

    — А это разве не одно и то же?

    — В моем случае совершенно чужое, даже больше, чем совершенно чужое.

    Возникла пауза. Ребята стояли перед этим домом, словно перед строгим родителем.

    — А вы, что, не знали, что Кирилл у нас тоже буржуин? — Костя Сагиров взбежал на крыльцо и обратился к слушателям с возвышения:

    — Иволгин — скрытый буржуй, а Марков — самый настоящий. Правда, Кирилл все время пытается устроить самому себе революцию, экспроприировать самого себя… Ггаждане габочие и матгосы! — закричал он, закладывая одну руку под мышку, а вторую протягивая перед собой. Давайте возьмем штугмом это бугжуйское гнездо! Матгосы пусть газожгут огонь геволюции в печах, а пголетагки накгывают на геволюционный стол. Впегед, товагищи!

    С песней «Смело, товарищи, в ногу!» дом был взят штурмом. Парни принесли дров и затопили печи. Девочки стали накрывать на стол в гостиной. Народу было много, и все предпраздничные приготовления совершались споро, гораздо быстрее, чем просыпался после зимней спячки дом, наполнялся теплом и сухим воздухом.

    Первые тосты за новорожденного произносились в куртках и шарфах. Веселее трещали дрова в печках, громче и беспорядочнее разговаривали за столом. Скоро в старое плетеное кресло через стол полетели куртки. Кассетник «Филипс», между прочим подарок Маркова-старшего, уже заглушал всех говорящих. Наконец до всех присутствующих дошло, что никого из них не слышно и никто никого уже не слушает.

    Тогда все просто стали орать, как мартовские коты, и стучать посудой по столу, подражая голландским гезам из недавно вышедшего на экраны фильма о Тиле Уленшпигеле.

    Но эта дикая какофония вдруг оборвалась на самой высокой ноте. В центре комнаты в полном одиночестве танцевала Наташа. Ее танец был удивителен для их глаз и непостижим для их тел. Она вращалась в других плоскостях, ее шаги были запредельно высоки и воздушны.

    Едва касаясь грешной земли, она поднималась в воздух, вытягивалась в шпагате над невидимой пропастью. В этот момент ребята чувствовали весь ужас возможного ее падения в бездну, и у всех одновременно замирали сердца. А девушка уже с ожесточением вонзала острые каблуки в деревянный пол, и тело ее содрогалось от вполне земных удовольствий, но преисполненных небесной красотой, которой она успела научиться за время недолгого полета на их глазах…

    — Танцуют все! — крикнула Наташа, и вся компания сорвалась с места и задергалась в танце вокруг нее. Киса попыталась повторить несколько Наташиных па и рухнула на пол, некрасиво задергав в воздухе ногами.

    Кирилл остался сидеть за столом. Он был не очень пьян и не слишком трезв, просто Наташин танец понял по-своему. Он внимательно смотрел на красный сапожок, взлетавший выше головы, на гордо посаженную девичью головку, которая даже во время исполнения элементов Канкана и танца живота не теряла королевского величия.

    Теперь он знал наверняка, что Кису он не любит, что на каждую красивую девушку всегда найдется другая, еще более красивая, что с этой другой открывается совершенно другой мир, не похожий на предыдущий. А еще танец Наташи показался ему настолько красноречивым, словно Кириллу передавалась этим определенная информация, ключа к которой он, к сожалению, не имел. А кто имел? Может, символисты начала века? Александр Блок потому над ними смеялся, что слышал необъяснимое, а символисты только притворялись, играли в это. Блок-то, конечно, слышал по-настоящему и понимал, может, только не сразу…

    Кто-то дотронулся до его плеча.

    — Дима? А ты почему не танцуешь? С такой девушкой, как Наташа, тебе придется научиться танцевать и не только это… Вот еще что. Я хотел попросить у тебя прощение за дурацкую идею с обязательной парой. Но теперь вижу, что глупостью этой только помог тебе. Наташа — удивительная девчонка. Такие и не встречаются, вообще-то… Как ты с ней познакомился?

    — Познакомили, — вздохнул Иволгин. — Нашлись добрые люди в стране Советов. Просил на один вечер, а мне отдали ее хоть на всю жизнь.

    — Наташа не похожа на ту, которую можно сдать в аренду или подарить. Мне кажется, она сама кого хочешь придавит своим красным каблуком. Откуда она вообще?

    — Ты же слышал, с Востока, то есть, с Дальнего Востока.

    — Я не об этом.

    — А о чем?

    Марков отмахнулся от вопроса и хлопнул Диму по спине.

    — Спасибо тебе, старик, за Пастернака. Это такой подарок… Это как мечту заветную, лекарство для души, принести в коробочке и подарить. Спасибо тебе, Димка, огромное. Я уж при ребятах твой подарок не выделял, сам понимаешь…

    — Понимаю, — кивнул Иволгин. — Я очень хотел подарить тебе что-то хорошее, чтобы было больше, чем вещь. Только знаешь что? Мне кажется, что ты не очень-то рад Пастернаку и вообще всему этому… Может, у тебя что-то с Кисой?

    — При чем здесь Киса? — Марков даже сморщился, как от водки. — Что вообще может быть с Кисой? С Кисой все понятно на десять лет вперед…

    — Ты так думаешь? А по-моему она — несчастная девчонка.

    — Глупости. Всем бы быть такими несчастными. С ее внешностью, отдельной квартирой и полом.

    — Каким полом?

    — Женским, разумеется. В армию у нас баб не берут, Иволгин, чтоб ты знал. Живи, баба, да радуйся…

    — Я в электричке видел ее ладонь.

    — Да, я помню, ты сказал, что мы не поженимся. Интересно, она тогда расстроилась или когда увидела отцовскую дачу?

    — Не в этом дело. По ее ладони выходит, что у нее никогда не будет детей.

    — Брось пороть чепуху, Иволгин! Ты что, гинеколог? Чтобы это понять, знаешь, куда надо заглядывать? Тебе рассказать?.. Терпеть не могу, когда начинают делать серьезные выводы из ерунды.

    Все это уже в начале двадцатого века проходили.

    Тарелки вертели, знамения угадывали… Я думал, ты просто так, чтобы девчонок в дороге развлечь, а ты… Хорошо еще Kiss этого не сказал.

    Домовой!.. А Наташе ты гадал по руке? Как там у нее с замужеством? Короче, с кем и когда?

    Кирилл хлопнул Диму по полному колену, чтобы предупредить возможную обиду, но тот только вздохнул.

    — Тебе понравилась Наташа? — спросил Иволгин напрямик. — Я же тебе сказал, что она, в общем-то, и не моя девушка, а так. Ты можешь за ней спокойно ухаживать и не обидишь меня этим ни капельки. Вон Сагиров вокруг нее джигитом ходит, и Никишкины прыгают, как козлы…

    — Иволгин, да ты уже ее ревнуешь! — воскликнул Кирилл.

    — Еще чего!

    — Да ты посмотрел бы на себя со стороны.

    Если бы ты был равнодушен, то не предлагал бы мне за ней ухаживать. Тебе было бы все равно… Слушай, а ты не влюбился часом?! Это было бы для тебя неплохо… Слишком ты, Дима, мягкий, вялый, как твои девственные усы…

    Иволгин надулся, усы его смешно задвигались.

    — Еще хотел с ним Пастернака обсудить, проворчал Дима. — Специально читал его накануне. «Марбург», «Импровизация…». Ничего не понял. Хотел поговорить, доставить человеку удовольствие — показаться умным, а этот человек говорит такие слова, что…

    — ..что усы траурно никнут. Брось, Дим-Вадим, не дуйся. Раз Иволгин начал читать Пастернака, значит, точно влюбился.

    — Я еще тогда Наташу не видел.

    — А это и необязательно. Сначала человек влюбляется, а уж потом встречает объект любви.

    — Вот оно как! — удивился Дима. — Может быть, может быть… Это ты понял на собственном опыте или прочитал где-то?

    — На собственном. Только у меня все наоборот. Сначала разлюбил, а потом нашел, кого разлюбил. Так что ты счастливее меня…

    — Это я знаю, — ответил Иволгин.

    Кирилл посмотрел на него так, словно Дима сказал что-то грубое. За таким взглядом вполне мог последовать хлесткий удар в физиономию.

    Иволгин побледнел, почувствовав это, и испуганно посмотрел на друга. Марков сам не понял, почему его так задели слова Димы. Что в них особенного? Что такое вообще счастье и как им можно мериться? Да и не мог этот чудаковатый домовой быть счастливее Маркова разностороннего, талантливого человека, которого любили девушки и деньги. Поэтому ничего обидного не было. Просто слово за слово, получилась глупая фраза.

    — Это почему же? — спросил Кирилл, наливая водки Диме и себе.

    — Ты не обижайся на меня, Кира, — предупредительно начал Иволгин. — Мне кажется, что тебе что-то мешает свободно жить. Ты пытаешься с этим развязаться, отбросить его, а оно тебя догоняет, цепляется. Но самое страшное, когда оно забывает про тебя, устает с тобой бороться, тогда ты сам останавливаешься и ищешь его, чтобы оно опять настигло тебя и мучило… Вот так ты и живешь.

    — Ничего себе, — Марков опрокинул в себя рюмку водки так легко, что решил тут же повторить, — оказывается ты мудрец, философ, психолог!… Ты — дурак Иволгин. Ты втюрился в Наташу по уши, а теперь ревнуешь ее ко мне, потому что эта провинциальная красотка почувствовала во мне богатого жениха. Видел, как выделывалась? Хочешь, попрошу ее сделать мне подарок на день рождения — станцевать голой на столе? А? Думаешь, не станцует? Сейчас скажу ей, что она мне нравится, как никто, и станцует, как миленькая…

    Лучше бы он тогда ударил Иволгина. Кирилл видел, как поднялся тот на ноги и пошел к выходу вразвалочку, чуть приседая, на своих тяжелых ногах. Кирилл уже поднимался, чтобы догнать друга, обнять его за плечи, боднуть головой, сказать, что все это глупости, и Дима все очень точно понял и высказал, а он, наоборот, сболтнул злую, черную не правду. Но как раз в этот момент он поймал на себе взгляд Наташи и с удивлением почувствовал недавно проснувшимся в нем мужским чутьем, что сказанная им ложь вполне могла осуществиться в этот вечер. Получалось, что ложь была правдой, или на земле так и устроено, чтобы ложь жила и осуществлялась? Может, это и есть земной закон?

    Он решил не останавливать Иволгина, только взглянул на закрывшуюся дверь, соображая, что сказать ребятам, чтобы не испортить праздника, а главное, чтобы Наташа… Но в ней Кирилл почему-то был даже больше уверен, чем в Кисе.

    Марков не успел ничего придумать, даже отвести взгляд от двери, как она раскрылась, и показалось огорченное, но отчего-то еще и испуганное лицо Иволгина.

    — Кира, твой отец приехал…


    * * *

    Глава 8

    КИРИЛЛ МАРКОВ НЕ ЛЮБИТ И ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ВСЕГО, А КИСА ЛЮБИТ И ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ САМОГО КИРИЛЛА

    Кириллу не раз приходилось случайно слышать, как какая-нибудь из родственниц или подруг матери говорила, что Алексей Петрович внешне гораздо интереснее своего сына. Наверное, так оно и было. Седые волнистые волосы, зачесанные назад, благородный нос и волевой подбородок. Серые внимательные глаза пронизывающе смотрят сейчас на Кирилла. Такое впечатление, что отца проектировали и строили на его кораблестроительном объединении по заказу Северного флота, а потом решили оставить у себя в качестве образца. Наверное, толстухи с пышными бюстами из различных профкомов и райкомов ухаживают за отцом, ловят его в коридорах и фойе, в перерывах заседаний и конференций, может, влюбляются…

    Впервые Кирилл подумал, что у отца может быть какая-то личная жизнь, может, вообще, интимная. Отца в той жизни он даже не представлял, зато в этой видел насквозь. Наверняка ехал, спешил, собирался ворваться неожиданно в самый разгар веселья, хотел устроить скандал, выгнать всю компанию, намеревался швырять вслед одежду, планировал метать вдогонку тарелки с закусками… Но по дороге его разморило, ведь спал директор по пять часов в сутки, а это мало для руководящего организма. Проспал всю дорогу, привалившись головой к дверце машины.

    Вон, на лбу красная полоса от резиновой прокладки. Водитель жалел шефа, не будил до самой дачи, въехал во двор и только потом сказал фамильярно:

    — Петрович, приехали! Вставай! — И еще добрый дядя Толя добавил наверняка:

    — Ты бы не ругал ребят. Ведь день рождения все-таки…

    Алексей Петрович продрал глаза, вылез из машины, потянулся, вдохнул соснового воздуха.

    Тут Иволгин на него и вышел. Дима был с Алексеем Петровичем знаком, пользовался даже его некоторым уважением за хорошую учебу, домовитость и обстоятельность. Однажды Иволгин, придя в гости к Кириллу, между делом умудрился испечь огромный пирог с рисом и яйцами. Алексею Петровичу высокий и пышный пирог напомнил деревенскую выпечку его бабушки. После этого случая он ставил Диму Иволгина в пример не только сыну, но и жене.

    С появлением в дверях Иволгина план отца с летающими тарелками рухнул. Тогда он вызвал сына на переговоры.

    Как в фильме про разведчиков, два человека в темных длинных пальто прохаживались между соснами. В отдалении стояла черная «Волга».

    — На какие деньги ты устроил этот банкет? спросил Алексей Петрович в роли резидента советской разведки.

    — Я, вообще-то, работаю, — ответил Кирилл, молодой агент, ведущий тонкую двойную игру, а потому идущий по лезвию бритвы.

    — Интересно знать, что это за работа? Неужели разгружаешь вагоны по ночам?

    — Нет, я работаю в кафе, — Кирилл сделал паузу, выбирая нейтральный ответ. — Зарабатываю музыкой.

    — Поздравляю, — Алексей Петрович медленно переходил в наступление. — Ты играешь в кабаке перед жрущей и пьющей публикой. Как это у вас называется? Лабаешь… Хотя бы не на барабанах?

    — Нет, на клавишных, — соврал Марков-младший.

    — И то хорошо. Мама будет довольна, что годы музыкальной школы тебе пригодились хотя бы для этого.

    — Я очень благодарен маме, что она помучила меня в свое время.

    Алексей Петрович по-хозяйски подошел к забору. Приладил отошедшую доску и пристукнул ее ладонью. Доска подождала, пока отец с сыном отойдут подальше, и отскочила опять.

    — Значит, ко мне ты чувство благодарности не испытываешь? — спросил отец напрямую.

    — За все это? — Кирилл прочертил рукой по воздуху.

    — Ты про дачу?

    — Нет, вообще, за подаренный мир… За возможность перемещаться в пространстве и времени среди толстых диполей…

    — А, понимаю, — сказал отец, внимательно поглядев на сына. — Ты уже хорошо принял…

    Тебя про институт спрашивают, в который я тебя засунул, как слепого, мокрохвостого щенка. Хрен с твоей благодарностью. Ты учиться собираешься или нет?

    — Я, кажется, учусь.

    — «Кажется!»… Про диполи ты уже хорошо выучил. Молодец… А ты знаешь, что у тебя не будет допуска к летней экзаменационной сессии? Что все кораблестроители уже сдали курсовые по деталям машин и защитили, а ты своего преподавателя еще в глаза не видел? «Кажется…»

    Креститься надо, когда кажется. А тебе надо еще и чертить по ночам, а не на фоно лабать за карася! Хорошо сказал?

    — Нормально.

    — Вот-вот. Ты пойми, Кирилл, что кораблестроительная специальность не только обеспечит тебе кусок стабильного хлеба, а с моей помощью обеспечит еще и карьеру.

    Кирилл, услышав про «стабильный хлеб», вспомнил блокадную пайку на фоне глубокого декольте официантки Кати и усмехнулся.

    — Семья кораблестроителей Журбиных, — Кирилл перешел в контратаку. — Трудовая династия.

    Конфликт поколений сводится к спору: что лучше — заклепка или сварка? А потом спускается на воду ракетный крейсер «Алексей Марков», а я разбиваю о твой борт бутылку шампанского…

    Из отца получился бы очень хороший ракетный крейсер. Может быть, даже флагман флота.

    — Ты бы лучше поостерегся при мне паясничать, — севшим голосом проговорил отец. — Как бы о твой борт я чего не разбил… Никто тебе никогда не доверит эту почетную роль, потому что ты сам — только пробка от этой бутылки.

    Не касайся святых для кораблестроителя понятий! Пластмассовая пробка! Кто ты вообще? Музыкант для кабака? Это уже удивительно. Наверняка кабак какой-нибудь затрапезный. Какой из тебя музыкант? Поэт? Никакой ты не поэт!

    Наслушался от своего деда, тоже литератора недоделанного, про способности. Блок, Пастернак…

    Все белогвардейцы, антисоветчики, короче, сволочь. И дед твой. Только треплется и дерьмо на огороде мешает. Добавил бы в чан с удобрениями твоего Блока, может быть, что-нибудь и получилось. Вот твоя династия! Шампанское он будет о борт крейсера разбивать! Дерьмо ты будешь со стихами мешать, когда тебя за бездарность из кабака выкинут! Понял?! Бросай заниматься дурью, тебе говорят! Берись за учебу!

    Какая там у тебя тема курсовой по деталям машин?

    — Кулачковый механизм, — машинально ответил Кирилл, хотя сам уже завелся, как дизель.

    — Завтра утром дашь мне свою курсовую. Мои проектировщики тебе ее за час нарисуют. Понял? И хватит, я прикрываю твою казацкую вольницу. Рано тебе еще. С этого дня вот тебе кулачковый механизм…

    Перед носом Кирилла сложился огромный волосатый кулак. Размером он был с десятиунцевую боксерскую перчатку. Интеллектуальная дуэль между разведчиками закончилась неожиданно. Резидент показал двойному агенту кулак и пригрозил, что даст ему в морду. Агент решил играть в открытую. Ответный удар должен быть достойным. Надо разить наповал, как в карате.

    — Я ухожу из института, — сказал Кирилл. И хватит, я прикрываю твою неограниченную диктатуру. Поздно тебе уже. А кулачковый свой механизм прибереги для партийной конференции. Может, стукнешь когда-нибудь кулаком по столу, не все же аплодировать друг другу.

    Удар был хороший, акцентированный, как говорят боксеры, «местом». Алексей Петрович даже качнулся в сторону. Но устоял и попытался изменить тактику по ходу боя.

    — Как же ты будешь жить?

    — Не волнуйся. Я в день зарабатываю ставку твоего инженера-конструктора, — Кирилл несколько преувеличивал, но не слишком.

    — Не сравнивай деньги, заработанные на заводе, с подачками пьяной шпаны.

    — Ты считаешь, что подачки от государства так сильно отличаются от подачек частных лиц?

    — Послушай, парень, — вдруг осенило Алексея Петровича, — а ты, часом, не диссидент?

    — Поэт, музыкант тебя же не устраивают, почему бы не диссидент?

    Отец вдруг будто вспомнил что-то, махнул рукой.

    — Какой ты на хрен диссидент! — Он сказал это так, как когда-то говорил матери, бегавшей по дачному участку в поисках сына. — С кем я говорю?! Один глупый треп и ничего больше.

    Документы он заберет из института! А про армию ты забыл? Никуда ты не денешься, диссидент.

    И как в те годы, лежа на крыше, Кирилл почувствовал к нему детскую ненависть, потому что отец был прав.

    — Значит так, Кирилл, — отец поправил шарф и стал застегивать пальто, давая понять, что разговор закончен и сейчас последуют организационные выводы. — Сейчас ты объявляешь своей компании, что банкет закончился, садишься в машину, берем с собой Диму Иволгина, которого, судя по его поникшему виду, ты чем-то обидел, берем еще эту.., дочку декана, то есть твою девушку и едем домой. Мать все приготовила, пришли гости, эти твои тетки, двоюродные сестры.., черт их разберет! Словом, не будем портить тебе праздник. Ну, и мне, конечно… Поехали. Толя, заводи!

    Резидент еще не понял, что молодой агент вышел из игры.

    — Отец, поезжай без меня. Я останусь с ребятами. Во-первых, они ни в чем не виноваты.

    У них тоже праздник. А потом, я принял решение. Может, первый раз в жизни. А поэтому я не отступлюсь. Все так и будет. Я ухожу.

    — Ладно, поглядим на тебя, — Алексей Петрович резко, по-военному, повернулся, вырыв в земле две черные ямки, и быстро пошел к машине.


    * * *

    В понедельник, в электричке, по дороге в институт, Кирилл в который раз вспомнил Женю Невского. Сначала появилось чувство стыда, которое было, как привычный вывих. У этого приступа были какие-то новые оттенки, но Марков на этот раз справился с ним довольно быстро.

    Больше того, он вышел из приступа в состоянии непоколебимой уверенности. Даже удачная рифма пришла в голову.

    В перерыве между лекциями физики, разогнав тряпкой на доске стадо тупых и жирных диполей, Кирилл Марков написал мелом:

    Ах, лучше бы, Миронов,Ушли вы в мир ионов…

    Он решил уйти со скандалом, хоть напоследок пострадать за поэзию в техническом вузе.

    Физик Миронов попался ему под рифму случайно. Но доцент оказался действительно хорошим мужиком. Он не стал сверять почерк, опрашивать свидетелей, жаловаться в деканат.

    Миронов только пристыдил неизвестного поэта, но тому было не привыкать к стыду.

    В тот день он ушел с лекций, пил пиво, говорил с какими-то алкашами, тряс кого-то за грудки, словом вел себя очень странно. А потом вернулся в институт и забрал документы.

    Когда в кабинете на первом этаже Кирилл забирал аттестат и получал небольшую справку о сданных экзаменах, он ясно почувствовал, как рядом хрустнула шестеренка огромной бездушной машины, сработал кулачковый механизм, закрутились валы, заходили поршни. Летали машин и механизмов пришли в движение по его душу. Гигантский монстр, на мгновение потеряв гражданина Маркова в списке студентов, шарил уже стальными ковшами, щупальцами, зажимами, чтобы схватить и завернуть винтиком в один из своих блоков. Теперь над ним висел не деканат, а военкомат.

    На Витебском вокзале Кирилл увидел военный патруль и непроизвольно свернул в сторону. Немного посмеявшись в душе над собой, Марков все же согласился с инстинктом, что пора переходить на нелегальное положение. Начинается игра в прятки, в которой водить предстояло государственной машине. Но пока она стоит лицом к стене и считает до десяти. Еще идет отсчет, и у Кирилла есть время, чтобы спрятаться. А свобода…

    Киса была дома. На всю катушку у нее гремело какое-то диско. Соседи тщетно стучали по батарее. На кухонном столе стояла большая бутылка кубинского рома в окружении пепсикольных бутылочек. Киса сидела на табуретке в поношенных джинсах и клетчатой ковбойской рубахе и самозабвенно прикладывалась к стакану.

    — Подбираю идеальную пропорцию, — проговорила Киса сильно заплетающимся языком.

    Она плеснула в бокал рома и пепси и протянула его Кириллу.

    — Нет, спасибо, — Марков отодвинул ее руку. Пей сама. Я только «Три товарища» прочитал.

    — Ну? — не поняла Киса. — Ты хочешь сказать, что не хватает третьего товарища?

    — По ходу действия главный герой выпивает такое количество рома, что читатель, в конце концов, слышать о роме уже не может. А ты мне его пить предлагаешь.

    — Не читала, — сказала Киса и опрокинула в себя содержимое бокала. — Ага, понятненько.

    Много пепси. Дамский вариант.

    Киса опять потянулась к бутылке рома, но Кирилл отодвинул ее на край стола.

    — Kiss, тебе уже хватит.

    — Дай сюда! Ты кто такой, чтобы мне указывать? У меня, может быть, душевный кризис.

    Может быть… Каждый советский человек имеет по конституции право на запой. Ты что, не проходил? Я — несчастная женщина, а ты кто такой?

    — Ты в самую точку, — Кирилл потер лоб, чувствуя смущение даже перед нетрезвой Кисой. — Суженый, ряженый… Я пришел сделать тебе предложение.

    — Какое предложение? — у Кисы на глазах тяжелела голова, и она подперла ее обеими ладонями.

    — Какое-какое.., сложноподчиненное.

    — Не поняла. Еще разок…

    Девушка опять потянулась к бутылке, но на этот раз не дотянулась.

    — Дай сюда! Ты стоишь на пути прогресса.

    — Слушай, алкоголичка, я прошу твоей нетвердой руки.

    Киса посмотрела на него с интересом, но долго сохранять осмысленный взгляд она не могла.

    Голова ее стала падать и была поймана хозяйкой за волосы над самым столом.

    — Кому приходится предлагать руку и сердце! рассмеялся Кирилл. — Вот жизнь! Невеста неадекватна. Согласны ли вы стать женой Кирилла Алексеевича Маркова?.. Нет ответа. Повторяю вопрос. Согласны ли вы стать женой Кирилла Маркова?

    Говоря это, Кирилл оторвал Кису от стола, поднял на руки и понес в комнату.

    — Только не тряси меня, — попросила девушка, — и не дави мне на живот.

    — Размечталась, — ответил Кирилл, укладывая ее на диван и укрывая пледом.

    Потом он вернулся на кухню, попробовал пить ром, ругая при этом Эриха Марию Ремарка.

    Но надо было приучаться к напитку «потерянного поколения». Тогда Кирилл изготовил коктейль по кисиному рецепту, выпил его залпом и пошел спать.

    Снилось ему, что он прячется под чей-то громкий и неумолимый счет. «Один, два, три…» Кирилл лежал между скатами крыши на даче в Солнечном.

    — Он спрятался на крыше, — услышал он торжественный голос отца.

    «Четыре, пять, шесть…» Теперь он бежал наперегонки с соснами, помогая себе руками, хватаясь за траву и корни, но все равно отставал от всех. На берегу залива он увидел избушку. «Семь, восемь, девять…» Он бегал вокруг нее, пытаясь отыскать вход, а диполи уже были близко. Приближаясь, они вырастали на глазах, закрывая собою весь мир. Кирилл бил их каким-то чертежным инструментом, но делал это слишком медленно. Инструмент вяз и застревал в их мутных телах, а новые диполи все нарастали и нарастали.

    — А где же твоя пара? — услышал он голос Акентьева. — Пара — это смерть. Пропадать без пары нельзя. Где твоя пара, Марков?

    Теперь приходилось отмахиваться от его слов.

    Когда уже спасения никакого не было, стиснутый со всех сторон Кирилл увидел поднимающееся из воды солнце. «Десять…» Восторг жизни и уверенность в спасении охватили его. Он видел, как червяками расползаются по сторонам диполи, но под солнечными лучами они превращаются в камни.

    — Цверги! — воскликнул он странное слово, сам не понимая его значения.

    За спиной он услышал, как кто-то тихо плачет. Аленушка…

    Киса лежала лицом к стене и вздрагивала от плача. Отходит от вчерашнего, а вот Кирилл так еще и не отошел. Он некоторое время лежал, слушая равномерное, как тиканье часов, всхлипывание Кисы, и пытался точнее охарактеризовать свои ощущения от новой жизни.

    Скорее всего, он был похож на циркового медведя, который неожиданно вырвался из клетки, обрел свободу, но тут же стал объектом охоты.

    Раньше кому-то нужен был его смешной вид, теперь требовалось его мясо. Пушечное мясо…

    — Kiss, что-то очень захотелось жареного мяса.

    У тебя случайно нет?

    — Пошел ты…

    — Странное у тебя похмелье.

    — Пошел ты…

    Наверное, она ждала, что Марков обнимет ее сзади за плечи, начнет дуть в затылок и говорить ласковые слова. Но Кирилл смотрел на торчащие в разные стороны перья ее волос, загнувшийся воротник рубашки и не ощущал к ней не только нежности, но и жалости.

    — Может, ты скажешь, наконец, что случилось? — с трудом выдавил из себя Кирилл. — Кто тебя обидел?

    Киса повернула к нему свое помятое лицо, но, перехватив его взгляд, словно посмотрелась в зеркало и быстро отвернулась. Теперь она уже всхлипывала пореже, лежала тихо, прислушивалась, ждала чего-то. Маркова это стало раздражать. Сейчас, когда ему самому требуется помощь, участие, он должен утирать похмельные слезы, угадывать их причину. Он отбросил одеяло и сел.

    — Нет, так невозможно…. Хорошо, я виноват.

    Я тебя обидел. Прости меня, — проговорил Кирилл, точно прочитал телеграмму.

    — Наконец-то ты догадался! — Киса отозвалась с готовностью. — Ты — очень жестокий и равнодушный человек.

    — Нет, скорее я — добрый и равнодушный.

    Но если тебе так хочется… Так ты меня простила или нет?

    Девушка быстро, чтобы он не успел рассмотреть ее некрасивого лица, кинулась к нему и уткнулась в грудь.

    — Значит, простила, — прокомментировал ее действие Кирилл. — А раз простила, скажи: чем я тебя так обидел?

    Он почувствовал, как ее руки цепляются за него, чтобы превратить объятия в толчок, стиснул ее покрепче и повторил вопрос. Киса ответила не сразу, сначала ему пришлось перетерпеть ее царапанье и щипки, но скоро она сдалась.

    — Вчера ты так цинично издевался надо мной, сказала она. — Разве ты не помнишь? Предлагал мне руку и сердце, спрашивал, готова ли я стать твоей женой? Ты думал, что я пьяная вдрабадан, а я все помню.

    — И я все помню, потому что не шутил.

    Я действительно предлагал тебе стать моей женой и могу повторить тебе это при свете дня.

    Солнце будет свидетелем, если тебе недостаточно луны!

    — Дурачишься, Кира, а ведь это серьезно.

    — Куда уж серьезнее! Завтра подаем заявления…

    — Я еще не сказала тебе «да».

    — Я это заметил. Послушай, ты меня, вообще, любишь или нет?

    — Люблю, — тихо отозвалась Киса.

    — Приятно слушать такой твой голосок, нежный и покорный. Можешь еще раз?

    — Люблю. Но…

    — Никаких «но». Что требовалось услышать, то услышано. Все уже сказано, остаются формальности. Слушай сюда. Кисочка! Я начинаю совершенно новую жизнь. Вчера впервые в жизни я совершил человеческие поступки. Я ушел из дома, ушел из института. Оставил из старой жизни только работу и тебя. Итак, завтра мы идем в ЗАГС, подаем заявления вместе с взяткой, чтобы побыстрее расписали. Свадьба в «Аленушке». Не самая шикарная, но очень веселая.

    И срочно делаем двоих детей…

    Вдруг Кирилл все понял. Будто Иволгин подошел сзади, дотронулся до плеча и повторил несколько слов из последнего разговора про Кису.

    Он обнимал ее, чувствовал ее тело, но оно было немо, пассивно, словно у куклы.

    — Неужели этот глупый домовой был прав?!

    Кирилл встряхнул девушку, отодвинул от себя, чтобы заглянуть ей в глаза, приподнял ее за плечи. Она смотрела вниз на висевшую на одной нитке пуговицу ее ковбойской рубашки.

    — Дай мне твою ладонь! Не надо, ну ее к черту! Что я говорю? Скажи мне правду! Ничего кроме правды. Тьфу ты! У тебя не будет детей? Или как это? Ты не сможешь рожать?

    Так? Не может этого быть!

    — Почему не может?! — закричала Киса так, что соседи опять застучали по трубе отопления. — Что же тут удивительного?! Ты слышал когда-нибудь про неудачные аборты? Ты знаешь, вообще, что такое аборт? Это когда вырезают живое, когда оно становится мясом…

    А когда вырезают живое, то живого уже нет! Ты понял?!

    — Но ведь всем женщинам делают аборты.

    Вон, тете Нине, я слышал…

    — Пошел ты со своей тетей Ниной к дяде Феде! Передавай ей привет от нерожденных детей. Значит, ей повезло, а мне нет. Только и всего.

    Герои Ремарка, может, были правы насчет рома? А может, ром и был главным героем «Трех товарищей»? И никто еще об этом не догадался?

    — Послушай, Кира, — Киса неожиданно перешла на спокойный тон, — я, кажется, догадываюсь. Ты же мне столько раз говорил про армию, про то, что ты поступал в институт, только чтобы не идти в армию. Так? Теперь ты ушел из института и от своего папочки — большого начальника. Теперь твоей военной кафедрой, бронью должна стать я? Я должна срочно родить тебе двоих детей, как свиноматка, а пока ты будешь прятаться от военкомата. Я тебя правильно поняла?

    — Ты не Kiss, а тетя Броня, — попробовал отшутиться Кирилл, но опоздал.

    — Тебе не повезло, — тем же бесстрастным, уверенным голосом сказала Киса. — Инкубатор из меня не получается. Придется тебе поискать другую бронь. Можешь, например, под дурика закосить. Скажи, Дима все это прочитал у меня на ладони?

    — В том-то и дело. Бред какой-то! Или дикое совпадение…

    — Это, вообще-то, не так важно. Все равно все на этом заканчивается.

    — Что заканчивается? Не говори глупости.

    Я от своих слов не отказываюсь, предложение свое назад не забираю. Завтра идем расписываться.

    — Никуда мы не пойдем. Мне не нужны благородные порывы, которые со временем превратятся в ненависть, запои и побои. Все правильно. Так оно и должно было произойти. Я, правда, надеялась, что немного попозже. Сказка оказалась очень короткой, закончилась на самом интересном месте.

    Они еще говорили какие-то слова, вскакивали, ходили по комнате, смотрели в окно, но оба уже понимали, что их общая сказка действительно закончилась, и в закрывающемся занавесе уже осталась небольшая щелочка, в которую кому-то из них пора уходить…

    «Свобода приходит нагая…» Чьи же это стихи? Ну конечно! Велимир Хлебников!

    Свобода приходит нагая,Бросая на сердце цветы,И мы, с нею в ногу шагая,Беседуем с небом на ты…

    Как хорошо вспомнить то, что мучает тебя который день. «О, рассмейтесь, смехачи!» А хочет ли он этой «нагой свободы»? Ведь ее получить очень просто. Надо только доехать до «Пушкинской» или «Владимирской», пройти по Загородному проспекту и самому явиться во Фрунзенский военкомат. Добровольцем. Берите, я готов! А там учебка где-нибудь в Чите, а потом Афганистан. Детская фантазия о собственной смерти показалась ему еще слаще. Теперь ему, помимо поникшей головы отца, представились еще и хмурое лицо Сагирова, растерянное Иволгина, плачущая навзрыд Киса, может, грустная Наташа… Вряд ли, конечно, но мечтать, так мечтать… Любовь с первого взгляда и тому подобное…

    Кажется, он начал понимать, что подтолкнуло Женю Невского к этому шагу. Только сам он был не готов. «Все на свете, все на свете знают, счастья нет, и в который раз в руке сжимают пистолет. И в который раз, смеясь и плача, вновь живут. Ночь, как ночь, ведь решена задача — все умрут…»

    А у него даже пистолета нет. И не достанешь папаша говорил, что нашел однажды на улице дамский пистолет, выброшенный, видимо, каким-то осторожным гражданином. В детстве Кирилл не раз слышал эту историю. Отец нарочно для него красочно описывал этот «вальтер» или «браунинг» (не будучи спецом, Алексей Петрович каждый раз называл оружие другим именем), так что Кириллу казалось, что он уже держал в руке эту маленькую блестящую смертоносную игрушку, будто ощущал ее тяжесть и холод. Но отец тоже был осторожным человеком и, не задумываясь ни на секунду, от, нес находку в милицию.

    — А куда мне этот пистолет?! — объяснял он недоумевающему сыну, который по малости лет не мог уразуметь, как можно было добровольно расстаться с таким сокровищем. — В ворон, что ли, стрелять?!

    Так что оружием Кирилл Марков не располагал. Ничего, сказал он, мрачно усмехаясь. Скоро в его распоряжении будет автомат Калашникова, а если особенно повезет — то и пострелять придется. В Афганистане.

    Может, даже понравится. Лермонтов, вон, тоже — воевал! Другие способы расстаться со ставшей слишком сложной и неуютной жизнью, Маркова не устраивали. Интересно, думал он что выбрал Невский?! Если действительно выбрал, а не просто.., исчез. Как это заманчиво на самом деле — исчезнуть, стать другим человеком, сменить, подобно шпиону, имя, придумать себе прошлое — легенду и начать жить заново!

    Только сложно, почти невозможно. Сейчас, когда он всерьез задумался над подобной перспективой для себя любимого, стало очевидно, что Невскому этот фокус бы не удался. Не тот человек. Не тот случай.

    И куда потом?! В ад, к остальным суицидникам — там и повстречаемся, может. А может, и нет! Кто его знает, что там — за смертью…

    Кирилл уже шел по Загородному. Он был полон решимости попрощаться со всем нажитым за эти годы, начать совершенно другую, ни на что не похожую жизнь. Оставалось пройти метров двести.

    Вот и переулок, который сворачивал с проспекта к военкомату. Кирилл сделал несколько шагов и остановился. Высокие слепые стены стискивали проход с двух сторон. Он показался Кириллу очень тесным, а кусочек голубого весеннего неба слишком далеким. Чем тебе не гроб с открытой для прощания крышкой? Сейчас будут прощаться, целовать в лоб.

    Сагиров, Иволгин, Киса, Наташа… Неожиданно в фантазии Кирилла приоткрылась какая-то боковая дверь и появился Саша Акентьев, Переплет. Взгляд его был, как всегда, холодным и отстраненным. Тонкие губы сложились в улыбку. Марков вышел на Загородный, нашел исправный телефон-автомат и позвонил Акентьеву. Он был уверен, что Переплет ему поможет…

    Вечером он шел по набережной Фонтанки, отсчитывая дома. Потом он также считал дворы. Позвонил Марков в дверь без крыльца и почти без порога, которая казалась почти нарисованной на стене под аркой. Ему открыл высокий мужчина с узким лицом и длинными волосами пшеничного цвета, стянутыми сзади в хвост.

    — Ты — Кирилл? — спросил он через порог, тряхнул головой, приглашая войти. — Я — Стас.

    Бухало принес? Если нет, проходи сразу в комнату. А коль принес чего, то на кухню.

    Кирилл принес. На кухне у невыключенной газовой плиты сидела, подтянув ноги на табурет, миниатюрная девушка в огромных очках.

    Она, не отрываясь, смотрела на синее пламя.

    — Знакомьтесь. Кирилл… Брюнхильда…

    — Почему Брюнхильда? — не удержался от вопроса Марков.

    — Из-за параметров, — ответил Стас.

    — Понятно, — кивнул головой гость.

    Марков сразу почувствовал, что вопросы в этой квартире как-то не звучат. Все надо принимать спокойно, ничему не удивляться.

    Стас и его жена Вика-Брюнхильда работали дворниками, а их квартира была дворницкой.

    В единственной комнате ничего не было, кроме двухэтажной кровати. Впрочем, здесь не жили, а только спали. Все вещи вперемешку с дворницким инструментом размещались в коридоре.

    А люди обитали на кухне: пили, курили, беседовали ночи напролет, играли на странных музыкальных инструментах, пели горлом, занимались древнеегипетской йогой фараона Эхнатона…

    Утром кто-нибудь выходил во двор с метлой и совком. Причем, это не обязательно был один из супругов. Гораздо чаще их работу выполняли заночевавшие гости. Делали это они для разнообразия, по доброте душевной, а также опасаясь, что нерадивых дворников ЖЭК попросит со служебной площади, и тогда пропадет хорошее место между Моховой и Фонтанкой, куда можно запросто завалиться в любое время суток, где нет вопросов и ответов, а есть радушие, переходящее в равнодушие. Что еще человеку надо?

    В первый же вечер Кирилл почувствовал себя почти счастливым. Они пили со Стасом портвейн, говорили про все на свете, почему-то скатываясь на Гоголя и Достоевского, а Брюнхильда мазала по небольшому холсту масляной краской, иногда спрашивая их мнение.

    — Ну и хрен с этой армией, — стучал стаканом Стас. — Я не говорю про государство, мне до него нет никакого дела. Я про человека, отдельную личность. Может, кому-то она нужна, армия, вооруженные силы страны, для каких-то целей?

    — Генералу нужна, чтобы солдаты построили ему дачу, — отвечал Кирилл, плохо улавливая идею Стаса, вообще уже плохо соображая, но чувствуя себя при этом замечательно. — Прапору, например, чтобы упереть побольше с вещевого или продовольственного склада.

    — А солдату? Я про нормальных людей говорю, а не про законченных уродов… Гениально, Брюнхильда! Заброшенность, покинутость у тебя получается. Да! Вижу!..

    — Солдату не нужна такая армия, если он не садо и не мазо.

    — Ты лучше подумай, — Стас тряс своим пшеничным хвостом, как бегущая рысью лошадь. «Гоголи у вас как грибы растут». Это Белинский сказал спросонья. Достоевский и был таким грибом Гоголя. Ты читал «Двойник» Федора Михайловича?

    — Читал, — соврал Кирилл.

    — Хорошо. Там, в коридоре, найдешь потом.

    Там у нас весь Достоевский под ватником отдыхает… Так вот, Достоевский был грибом Гоголя и не больше того. Тянулся за ним, завидовал, думал, «Двойник» лучше «Мертвых душ».

    — Лучше, — согласился Кирилл.

    — И близко не лежал. Хоть «Двойник», хоть «Тройник», а выше Гоголя было ему не прыгнуть, грибница мешала. Что надо было делать?

    — Чернышевский, — вспомнил Марков. — Сон с Верой Павловной. Надо было ему спать с Верой Павловной…

    — Надо было оторваться от грибницы. Понимаешь? А как это сделать?

    — Отрывать грибницу нельзя, — пояснил Марков. — Меня дед учил. Надо ее срезать.

    — Да. Дед — молодец… Так лучше, Брюнхильда! Ты — гений!.. Достоевскому — каторга. Как отрезало! Вернулся другим писателем. Там — Гоголь, а там — Достоевский. Ему каторга была до зарезу нужна. Благодаря каторге он и стал гением. А кому-то нужна наша долбаная армия с дедовщиной.

    — Мне нужна?

    — Может, и тебе нужна, — Стас разлил остатки портвейна из последней бутылки.

    — Я бы лучше на каторгу с Федором Михайловичем, — сказал Кирилл.

    Кирилл спал на втором этаже супружеского ложа, Стас с Брюнхильдой на первом. Кириллу плохо спалось на новом месте. Сначала мешал выпитый портвейн, от которого по плывущей комнате бежали мысли, образы и никак не могли остановиться. Потом на первом этаже послышался мужской храп и одновременно чье-то активное дыхание. Даже здорово пьяного Кирилла это заинтриговало.

    Он свесил голову вниз и в свете уличного фонаря, свет которого свободно проникал через окно без занавесок, увидел забавную картину. Стас мирно спал, вытянувшись во всю свою длину. Бодрствующая Брюнхильда самозабвенно прыгала на нем, шумно дыша. В этот момент Стас, общавшийся одновременно с двумя богами — Морфеем и Эросом, громко захрапел, и Брюнхильда тоже простонала, запрокинув голову. Совсем рядом со своим лицом Кирилл увидел огромные стекла очков, отбрасывавшие свет фонарей, и повалился на кровать, сотрясая беззвучным смехом всю двухэтажную конструкцию.


    * * *

    Глава 9

    НАТАША ЗАБУГА ПОСТЕПЕННО ВЫРАСТАЕТ ИЗ ЛЯГУШОНКА В ЛЬВИЦУ, НО ЕДВА НЕ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В КОТЕНКА ЗА ОДНО МГНОВЕНИЕ

    Приморский поселок, в котором выросла Наташа Забуга, назывался Привольное. Она прожила здесь семнадцать лет, но так и не поняла — кому же в нем живется привольно? Вообще-то, он был довольно большой, вытянулся от железнодорожной станции километра на три, но 6 поперечнике узок — пару домиков с одной стороны дороги и воинская часть на склоне сопки — с другой. И такая картина на всем протяжении поселка, от дорожного щита «Привольное» на въезде до его перечеркнутого по диагонали близнеца. Бетонные заборы воинских частей и низенькие некрашенные домики местных жителей.

    Зато вокруг поселка — действительно приволье. Поросшие густым лесом сопки бегут бесконечными волнами во все стороны. Ходить в лес Наташе было строго запрещено, даже когда она уже училась в старших классах и за ней бегали мальчики. Была на это давняя причина.

    В пятом классе лучшая подруга Вера Ляльченко взяла в библиотеке книжку «Пионер умелец». Одна из ее глав была посвящена поделкам из лесного материала. На следующий день после школы Наташа и Вера отправились в лес за сучками и корешками, похожими на что-нибудь. Когда Наташа отыскала, наконец, деревяшку, напоминавшую ей носорога, выяснилось, что они ушли слишком далеко. Назад шли еще дольше, но так и не дошли.

    Подкрадывалась ночь. Девчонки вспоминали уже страшные истории про тигров-людоедов и начинали тихонько, чтобы не привлечь внимания хищников, выть, как вдруг в стороне услышали похожий вой. Сначала они онемели от ужаса, но потом догадались, что где-то там железная дорога. В темном лесу они решили все же идти на звук. Правда, больше ничего не было слышно, но зато девочки кое-что разглядели.

    В темных зарослях на соседней сопке мелькнул слабый огонек. Ничего роднее и ближе этой зыбкой световой точечки Наташа никогда не видела. Девочки, затаив дыхание, чтобы не угасла слабая искорка, всматривались в темноту.

    Опять появился огонек, но уже не один. Огни то исчезали, то появлялись, но все-таки стали постепенно приближаться. Вот уже слышен топот сапог и солдатская ругань. Каким родным показался им отборный мат! Девчонки подняли крик и побежали навстречу солдатам, которые шли цепью, злые, усталые, поднятые по тревоге плачущей матерью.

    На следующее утро мать притащила в батальон ПВО целый рюкзак пирогов и ватрушек, которые достались «дедам» и «дембелям», в поисках детей не участвовавшим. Наташина мама вообще пекла очень хорошо и не только по праздникам. Жаль, что есть мучное Наташе строго настрого запрещала Алла Владимировна.

    Алла Владимировна Зорина была для Наташи Забуги всем, как Пушкин для нас. Она явилась девочке, как фея Золушке, когда, казалось, вся жизнь пропала и надеяться было уже не на что, разве что на чудо…

    Наташина мама работала на почте телеграфисткой, папа водил автобус до Уссурийска.

    Жили они в деревянном домике с огородом и своим колодцем, что в поселке было большой редкостью. Между их стареньким забором, сколоченным из чего ни попадя, и бетонным забором батальона ПВО бежал ручей. Но его воду ни Забуги, ни военные в пищу не использовали. Говорят, молодые солдаты, совсем замученные дедовщиной, пили эту воду из членовредительства. Потом их отправляли в Уссурийский военный госпиталь с подозрениями на дизентерию. Наташин отец не верил, что природа может нести болезнь в чистом виде, ведь только человек передает человеку инфекцию. А мать про дизентерийный ручей говорила, что это все китайцы гадят.

    Но на огород и на стирку вода годилась.

    Выше по склону сопки мать развешивала белье. Еще выше свисали зелеными водорослями маскировочные сети боевого дежурства. Там стояли большие зеленые машины с локаторами на крыше. Но Наташе больше всего нравилась самая крайняя, на которой вращалась огромная металлическая карусель. Если бы кто-нибудь подсадил! Но солдат Наташа боялась.

    Вообще жители поселка не любили военных.

    Да и за что было любить голодную, вороватую массу чужих по всему людей, которых, самое главное, было в несколько десятков раз больше, чем гражданских?

    — Ты смотри, какая гадина, — говорил отец, перекуривая на крылечке, когда локатор станции поворачивался к нему. — Ведь на излучение работает, скотина! Прямо в меня стреляет рентгенами! Тонь, ты посмотри, что творится!

    Мать выходила на крылечко с миской в руке, продолжая что-то быстро взбивать.

    — Говорю, Тонь, на излучение работает, — повторял отец, довольный, что страдает теперь не один. — В нас с тобой излучает, тварь такая! Их сектор как раз на наш огород приходится. Точно тебе говорю.

    — Да ладно тебе, отец, — отвечала ему жена. Ведь не китайские машины, а наши, советские.

    Они же своих не трогают.

    — А рентгены, они не разбирают, где свои, где чужие. Ты на меня посмотри, аппетит уже не тот, что раньше, спать плохо стал.

    — Это от того, что лакаешь много со своей шоферней! — защищала боевое дежурство патриотически настроенная мать.

    — Не больше лакаю, чем другие. На работе не пью, между прочим, как эта солдатня на боевом дежурстве. А вот Наташку нам они облучили. Ты посмотри, какая девчонка худющая Освенцим с Бухенвальдом…

    Действительно, десятилетняя Наташа была очень худенькой девчонкой, с огромными серыми глазищами, которые на скуластеньком ее лице смотрелись болезненно. При этом у девочки были большие ступни, что придавало ей почти мультяшный вид. Конечно, в школе ее зло и незамысловато дразнили.

    Однажды учитель литературы прочитал на уроке знаменитое стихотворение Заболоцкого про некрасивую девочку, которая среди играющих детей напоминала лягушонка. В классе тут же решили, что это про Наташку Забугу. Самое интересное, что она не стала спорить — стихотворение ей очень понравилось. Она нашла сборник лирики Заболоцкого и переписала стихи о себе в блокнот. Самое главное для нее заключалось в последнем четверостишьи:

    … А если это так, то что есть красотаИ почему ее обожествляют люди?Сосуд она, в котором пустота,Или огонь, мерцающий в сосуде?

    Правда, эти стихи Наташа понимала по-своему. Лежа в кровати, девочка представляла себе прекрасную древнегреческую амфору, как на картинке в учебнике истории. Это был сосуд очень тонкой работы, с длинным узким горлышком, с изображениями богов и героев. Но самое главное внутри его мерцал огонек. Теплый, спасительный огонек, который она увидела тогда в ночной тайге. Наташа Забуга и была этим самым сосудом, красоту которого не могли оценить варвары, которые разрушили Рим в самом конце учебника за этот год. Под эти мысли девочка засыпала.

    После зимних каникул к ним на урок физкультуры пришла очень красивая молодая женщина. Вообще, интересные женщины для поселка Привольное были обычным явлением.

    У офицеров, а особенно почему-то у прапорщиков, жены были молоды и красивы. Но у этой девушки была такая потрясающая осанка и походка, что и девчонки, и мальчишки замерли в тех позах, в которых их застало это явление. Только баскетбольный мячик продолжил свой полет и больно стукнул в лоб, конечно же, Наташу Забугу. Но она даже не заплакала, потому что почувствовала, что сейчас свершится чудо, потому что фея явилась по ее мерцающую внутри сосуда пламенную душу.

    — Меня зовут Алла Владимировна Зорина, сказала фея перед построившимися без команды учителя ребятами. — Я буду вести секцию художественной гимнастики в Доме офицеров.

    Знаете, где находится Лом офицеров?.. Вот-вот.

    Мальчики могут быть свободны, потому что художественная гимнастика — чисто женский вид спорта и мужчин не терпит.

    Давно мальчишки из их класса не были так расстроены, будто их не взяли в секцию боевого самбо или дзюдо. Зато девочкам было оказано достойное внимание. Каждую из них Алла Владимировна осмотрела, со всеми переговорила и всех, без исключения, пригласила на занятия, но лишь Наташе тихо сказала особенные слова:

    — Девочки будут только заниматься гимнастикой, а настоящей гимнасткой будешь ты.

    Теперь началась совсем другая жизнь. В этой жизни ничего не было, кроме художественной гимнастики и Аллы Владимировны. Наташа даже разругалась со своей лучшей подругой Верой Ляльченко, хотя та тоже посещала секцию. Но ведь Наташа Забуга не посещала, а жила этим, а потом она ни с кем не хотела делить Аллу Владимировну и страшно ревновала ее ко всем, даже к ее мужу — лейтенанту Зорину.

    Аллочка Зорина была родом из Ленинграда, там прошли ее детство и юность. На третьем курсе института физкультуры имени Лесгафта Аллочка поссорилась со своим возлюбленным, убежала на танцы с подружками-гимнастками и весь вечер танцевала с каким-то задумчивым курсантом. А уже на четвертом курсант Зорин сделал ей предложение. Командование училища связи одобрило их брак, так как у женатых курсантов значительно укрепляется дисциплина, повышаются результаты в боевой и политической подготовке.

    — Ну, куда нас посылают? — спросила Аллочка, теперь дипломированный тренер по гимнастике, встречая свежеиспеченного лейтенанта Зорина.

    — Южнее Сочи едем, — пошутил он по-армейски. — Тебе понравится.

    Трудно сказать, насколько нравилась военизированная уссурийская тайга Алле Владимировне. Наташе, по крайней мере, она никогда не жаловалась. А ведь с Наташей она проводила больше времени, чем со своим мужем, который постоянно заступал на дежурства, выезжал на работы и учения.

    Наташа после тренировки шла к Зориной в гости, пила чай и слушала своего тренера, открыв рот. Алла Владимировна говорила ей о Ленинграде, описывала, как могла, его набережные, мосты, белые ночи, парки, музеи. Она пересказывала девочке любимые книги, фильмы, спектакли. Часто Зорина читала ей вслух.

    Девочка завороженно слушала, но сама так и не приучилась к чтению. Когда она начинала читать книгу, автор словно брал ее за руку и тащил за собой. Наташе это не нравилось, она выдергивала руку и захлопывала книгу. Когда же она слушала рассказы Аллы Владимировны, то чувствовала себя свободной, никто ее никуда не вел. Слушая, она на ходу переделывала сюжет под себя, и уже не граф, а графиня Монте-Кристо мстила своим недругам, красивая индианка Большая Змея охотилась вместе с Соколиным Глазом, причем, была в него тайно влюблена… Побочные женские персонажи ее не устраивали. Ей хотелось мужской славы, но женской красоты.

    — У нее задатки лидера и совершенно мужской характер, — говорила Алла Владимировна Наташиным родителям. — Из нее должна получиться чемпионка.

    Постепенно изменялась Наташина внешность.

    Если раньше ее ноги мальчишки называли спицами, потом — спичками, еще позднее — карандашами, то в восьмом классе, в первый день после летних каникул, случилась сенсация.

    — Ты видел — какие ноги? — говорили они друг другу, встречаясь в коридорах, и бежали смотреть еще и еще раз.

    Странно, что изменение произошло вот так вдруг, словно по мановению волшебной палочки. Стопа осталась такой же, как в пятом классе, а ноги теперь решили расти только в длину, по пути приобретая точеную форму. Конечно, все случилось не за один день, просто мальчишки не особенно обращали на нее внимание, а летом вообще ее не видели. Тут еще Алла Владимировна так ушила и подшила Наташину школьную форму, что на нее засматривались даже девчонки.

    На следующий день Наташу Забугу вызвала в кабинет завуч по воспитательной работе и о чем-то долго с ней беседовала, но внешне этот разговор на Наташу никак не повлиял. Наоборот, она утвердилась во мнении, что варвары уже завоеваны ею, но это только начало. Где-то за сопками, за широкими сибирскими реками, за Уральскими горами, за болотами и лесами, лежал на островах золотой город. Наташа смотрела вдаль на северо-запад, и порой ей казалось, что сквозь облака она видит торчащий кончик Адмиралтейской иглы. С картой СССР, висевшей в кабинете географии, все было еще проще. Она вставала напротив Приморья, поднимала ногу и дотрагивалась носком до Ленинграда. Это было так легко. Наташа могла спокойно достать и до Северного полюса, и даже до крюка, на котором висела карта.

    Алла Владимировна была совершенно права насчет Наташи. К моменту окончания школы она выиграла все, что могла, в своем возрасте и регионе. Только досадная болезнь помешала ей поехать на всесоюзные юношеские соревнования. Зорина ездила туда одна и считала, что в тройку Забуга вполне могла войти.

    После окончания школы выбора у Наташи никакого не было. Все было давно решено — Ленинград и художественная гимнастика. Тем более, что Алла Владимировна, несмотря на шестой месяц беременности, поехала вместе с ней, готовила к поступлению, поселила на время экзаменов у своих родителей, не отпускала от себя ни на шаг.

    Потом у Наташи Забуги была радость узнавания своей фамилии в списках студентов первого курса и горечь отъезда самого дорогого человека на земле — Аллы Владимировны. Но в аэропорту Пулково, когда Зорина давала ей последние советы, Наташа неожиданно почувствовала, что находится уже некоторое время в нетерпеливом ожидании, когда объявят посадку и она останется один на один с этим городом, со своей красивой свободой.

    Первые дни после отъезда Зориной она еще выполняла программу Аллы Владимировны по осмотру памятников и музеев. Но после церемонии зачисления она решила, наконец, прогуляться без цели. В этом районе Петербург не был таким парадным и блестящим, как в центре, то и дело попадались нетрезвые, небритые лица, которые вполне могли встретиться в поселке Привольное. Мимо проехал длинный «Икарус», обдав ее теплой и сладковатой отравой.

    Наташа успела прочитать, что конечной остановкой у него был порт.

    «Поеду смотреть на корабли», — решила она, дошла до остановки, потопталась в ожидании минут пятнадцать и, наконец, села в двадцать второй автобус. За все время, пока Наташа жила в Приморье, она ни разу не видела моря. Была несколько раз в Уссурийске, Артеме, Спасске, Бикине, но не видела Тихого океана, хотя бы его кусочка в виде моря или залива. Теперь ей вдруг захотелось посмотреть на белые лайнеры, которые везут счастливых людей в иностранные порты. Она была уверена, что с мостика ей махнет рукой человек в белом кителе с мужественным, загорелым лицом.

    «Девушка, хотите осмотреть наш корабль?»

    «Но, капитан, женщина на борту — это плохая примета», — ответит она.

    «Эта примета не действует, если корабль назвать именем одной девушки», — ответит морской волк, глядя ей прямо в глаза.

    «Как я заметила, ваш теплоход называется „Михаил Шолохов“».

    «Но только мы с вами теперь знаем, что на самом деле он называется…»

    «Наташа…»

    — Девушка, выходите. Вы что, уснули? Это конечная остановка.

    Серый дом с колоннами, похожий на Дом офицеров в Привольном. Очень высокие тополя. Деревья такой высоты не растут у них в уссурийской тайге. Вот еще одно здание желтого цвета, опять с колоннами и ступенями. «Институт инженеров водного транспорта». Ворота.

    «Морской порт». Наконец она добралась.

    — Ты куда? — из будки послышался удивленный голос.

    — В порт, — ответила Наташа и улыбнулась приветливо.

    — Куда? В порт? Во шлюхи обнаглели! Уже на территорию лезут! А ну пошла отсюда, сопля зеленая! В порт? В п…

    Охранник добавил, куда ей следует идти. Человека в белом кителе с мужественным, загорелым лицом нигде не было видно. В этот момент в ворота порта въехало такси, из которого доносился громкий женский смех.

    Наташа, может, впервые потеряв свою гимнастическую осанку и походку, поплелась назад мимо тополей и колонн, чувствуя себя, как солдат пробитый пулей, но совершающий еще несколько шагов, прежде чем упасть. Она тоже разрыдается не сразу, а вот там, у театральной афиши.

    — Девушка! Погодите минуточку! — услышала она справа мужской голос.

    Человек в белом кителе с мужественным, загорелым лицом? На юноше были серые вельветовые джинсы и розовая рубашка на заклепках.

    Нос с горбинкой, веселые глаза.

    — Вы так расстроены, но так прекрасно скроены, — сказал он и рассмеялся. — Почти стихи получаются. Вы кого-нибудь провожали?

    — Нет, — Наташа остановилась, плакать ей уже не хотелось. — А вам какое дело?

    — Я всегда мечтал, чтобы меня провожала такая вот девушка, как вы. Правда, в моих мечтах девушка была не такая красивая… Хотел пойти в Макаровку, но не выношу казарменного положения. Поэтому учусь на судомеханическом.

    Буду плавать на судах «река-море», заходить в иностранные порты. Гамбург, Любек, Копенгаген…

    — А эти суда «река-море» красивые? — спросила Наташа, не придумав другого вопроса.

    — Если вы будете стоять на причале, даже теплоход «Александр Пушкин» рядом с вами покажется разбитым корытом….

    Так Наташа познакомилась с Алексеем Симаковым. Ему очень понравилось, что она с Дальнего Востока, к тому же художественная гимнастка.

    — А у меня никогда… — начал Леша, но осекся и поправился, — в смысле, я никогда не был на соревнованиях по художественной гимнастике.

    Симаков ухаживал красиво, с цветами и юмором. Сводил в ресторан «Тройка» и прокатил на речном трамвайчике. Через месяц Наташа выиграла первенство Ленинграда среди взрослых. Симаков был на трибуне, он успел сколотить вокруг себя команду болельщиков, и те устраивали почти футбольную овацию, когда Наташа Забуга выходила на ковер в своем простеньком купальничке. Но потом она как бы принимала от него эстафету и заставляла переживать за нее весь зал. Один раз она уронила булаву, но подняла ее, прогнувшись в вертикальном шпагате, словно протыкая носком ноги купол Дворца спорта.

    В этот вечер Наташа пришла к Симакову домой. Первый раз она пила шампанское, в нос ударяли пузырьки, в рот лезла медаль, которую Алексей зачем-то опустил в ее бокал. Симаков был в ударе. Наташа хохотала, не переставая, даже когда он повалил ее на кровать, щекотно целовал в шею и раздевал. Еще больше ее смешила теперь серьезность Симакова. Ей не было больно, как обычно рассказывают, но смеяться она перестала. Про это тоже рассказывала ей Алла Владимировна, как это происходит, как гимнастка должна с этим жить. Все это она знала…

    Все это она себе именно так и представляла.

    Ленинградец с трехкомнатной квартирой на Московском проспекте, в будущем моряк. Все случилось по задуманному. Теперь Наташу интересовало, когда он сделает ей предложение и познакомит с родителями. Но Алексей приводил ее домой, когда родителей не было, а разговоров об их совместном будущем избегал, шутил же теперь лениво и не смешно.

    С трудом Наташа добилась, чтобы Симаков взял ее в одну из своих компаний. Там, наблюдая за ним среди знакомых ему девушек и парней, Наташа сделала для себя определенные выводы. Она поняла, что, обладая несомненными внешними преимуществами, она уступала всем этим девчонкам во всем остальном. Она не умела быть разговорчивой, остроумной. Наташа понимала, что говорят они не бог весть о каких сложных вещах, а чаще всего несут околесицу, но и этого она не умела. Симаков был здесь таким, как в первые дни знакомства с ней, веселым, развязным. И еще неопытным женским чувством она умудрилась разглядеть какие-то намеки, по которым сделала вывод, что почти со всеми симпатичными девицами Симаков находился в самых тесных отношениях.

    Наташа не стала устраивать диких сцен. Она решила учиться. Первые ее попытки шутить, казаться оригинальной, непростой девчонкой были неуклюжи и вызывали с его стороны насмешки и остроты. Но Наташа сделала одну простую вещь, о которой ей все время говорила Зорина, но которой она не придавала значения. Теперь она стала читать. Читала она медленно, с постоянной прикидкой на использование прочитанного в общении.

    На следующей вечеринке Наташа всего-то два раза процитировала Гашека и Цветаеву, случайно и совсем не к месту, но почувствовала, как невидимый центр компании смещается в ее сторону. Чтобы закрепить успех, она станцевала, используя гимнастические элементы и кое-что, подсмотренное ею в прошлый раз у танцующих девиц. Успех был ошеломляющим. А ей предстояло еще научиться одеваться, использовать косметику… Сколько у нее еще было нетронутых резервов!

    Симаков становился с ней все серьезнее и серьезнее. Наташа чувствовала на себе уже не похотливый, а изучающий взгляд. Наташа чувствовала, что он не понимает ее и начинает ее бояться. К тому же она стремительно прогрессировала в постели и временами ловила ощущение власти над этим мужчиной, а может, над мужчинами вообще.

    Однажды на переходе через Лермонтовский проспект перед Наташей затормозили «Жигули». «Наверное, опять не правильно перехожу улицу», — подумала девушка и приготовилась выслушать внушение от водителя. Но из машины высунулось широко улыбающееся, круглое, но с маленьким остреньким подбородком, лицо пожилого человека.

    — Наташенька! — он жестом пригласил ее садиться в машину. — Что же вы стоите? Не узнаете? Как не стыдно! Лавры победителя закрыли вам глаза. А ведь мне посчастливилось даже целовать вас. Когда? А кто вам вручал медаль за первое место два месяца назад?

    — Простите меня, пожалуйста, но я была в таком состоянии…

    — Понимаю и не сержусь. Вам куда? Еще не решили? Завидую вашему юному беззаботному возрасту. Давайте просто прокатимся по городу. Хорошо?

    — Хорошо, — Наташа так обрадовалась, что в большом и чужом ей городе есть, оказывается, пожилой мужчина, которому ничего от нее не нужно. И ей от него — тем более. Ей сразу стало спокойно и уютно в его машине.

    — Я уж и не надеюсь, что вы помните мое имя.

    — Вы из спорткомитета…

    — Из спорткомитета. Зампред. Егор Афанасьевич Курбатов. Заместитель председателя. А знаете, как меня кличут в нашей конторе?.. Серый кардинал. Знаете, кто это такой?

    — Ришелье? — назвала Наташа единственного известного ей кардинала.

    — Пусть будет Ришелье, только от спорта, засмеялся Курбатов. — Ришелье, потому что решаю вопросы, а они нет. От меня многое зависит, а от них нет. И от него тем более…

    — От кого?

    — От короля Франции, Наташенька, — опять засмеялся Курбатов. — От короля спорта.

    — Королевой спорта называют легкую атлетику, — заметила Наташа, — а, по-моему, это — художественная гимнастика.

    — Правильно, умница, так держать. А я наводил о вас справки. Не боитесь меня?

    — Вас? Мне с вами, наоборот, очень спокойно. Мне даже показалось, что я дома, с папой.

    Курбатов отчего-то нахмурился.

    — Вот здесь убили Распутина. Да не туда смотрите, сюда! Сначала травили пирожными, а крем яд нейтрализовал. Потом уж стреляли, стреляли… Здоровый мужик был, спортивный… А вы с Дальнего Востока, — опять его голос приобрел. мягкость, — я смотрел вашу биографию. Благодатный край у вас, богатый. К жене как-то родственники приезжали из Николаевска-на-Амуре.

    Привезли чемодан красной рыбы. Я думал, рыбки поем с пивком. Так эти родственники понаделали пельменей из этой рыбы. Я попробовал дрянь такая, перевели продукт. А жена нахваливает…

    — А вы, значит, женаты?

    Курбатов вздохнул.

    — Инженерный замок. Павла Первого здесь сначала табакеркой по голове, а потом шарфом удушили… Нельзя номенклатуре быть холостым, Наташенька. Я ведь номенклатура. Страшно?

    — Ну что вы, Егор Афанасьевич, все хотите казаться страшным? По-моему, вы добрый и веселый, — ответила Наташа, и ее внутренне передернуло от той интонации, с какой это сказала.

    — Правильно, Наташенька. Кому я — тигр, а кому — домашний сибирский кот. Можно погладить… А вы у себя в Приморье видели амурского тигра?

    — Нет, не приходилось. Один раз только у нашей школы обнаружили следы тигра, рядом со спортивной площадкой. Такой был переполох!

    — Представляю. Вам, Наташенька, наверное, тяжело в городе, непривычно. Больше привыкли на природе, на свежем воздухе, среди тигров.

    Ха-ха-ха… Давайте съездим ко мне на дачу. Тигров там, конечно, нет, но белки и зайцы встречаются.

    — Только не сегодня, Егор Афанасьевич. Сегодня не могу.

    — Понимаю. Свидание. Дело молодое. Но вот что, Наташенька, вы должны понимать. В большом городе трудно вам будет одной, без поддержки, без сильной, мужской руки. А вам нужно двигаться выше и выше. Задатки у вас есть, талант, спортивный характер. Но этого добра у нас в стране много… Понимаете меня?.. Тогда до встречи…

    Прошел еще месяц. Симаков и не подозревал, что Наташка Забуга, провинциалка из Уссурийского края, почти таежный житель, уже несколько раз была на даче большого спортивного функционера, что недавно она стала кандидаткой в сборную Союза, а это значило, что после чемпионата страны она едет в Англию на европейское первенство. Он чувствовал, что все происходит как-то помимо его воли, и это его настораживало, даже пугало.

    Вот в этот период их отношений Симаков и сказал Наташе, что хочет познакомить ее с одним хорошим парнем. У парня этого нет девушки, а ему обязательно нужно прийти на день рождения лучшего друга вдвоем, так принято.

    Наташа согласилась, хотя понимала, что Симаков передает ее другому, как эстафетную палочку. Симаков, благословляя ее, говорил, что Иволгин — мягкий, домашний, очень добрый и трогательный. Девушка с крепким характером могла бы вить из него веревки. Но ей, Наташе, зная ее, как тоже доброе и трогательное существо, он мог бы доверить такого друга, как Дима, на один вечер. Впрочем, если они подружатся, то он возражать не будет, хотя и очень огорчится…

    Она согласилась, испытывая совершенно незнакомое ей чувство легкого любопытства на фоне быстро прогрессирующих скуки и равнодушия. У нее был молодой любовник и пожилой покровитель. Ни тот ни другой не подходили на роль мужа с квартирой. Она решила посмотреть на домашнего мужчину. Вяжет, шьет, печет пироги…

    Иволгин ждал ее у дверей общежития. В руке у него был пакет с изображением тигриной морды. Это уже было забавно. Посмотрев же на Диму повнимательнее, Наташа чуть не расхохоталась прямо ему в лицо. Трудно было представить более непропорциональное тело, особенно ей, привыкшей к спортивным фигурам и гимнастической пластике. Тут еще Иволгин направился к ней, забавно приседая на ходу, видимо, пытаясь воспроизвести пружинящий, физкультурный шаг. При этом он улыбался ей, как старой знакомой, смешно подергивая мягкими, школьными усиками.

    Они познакомились, обменялись обычными фразами и пошли к автобусу.

    — Есть такие совы — сплюшки, — сказал неожиданно Иволгин. — Интересно, у вас на Дальнем Востоке они встречаются?

    — Не знаю, — Наташа посмотрела на него удивленно. — Не слышала.

    — Я всю жизнь думал, что они называются плюшки, а вчера узнал, что сплюшки. Забавно, Да?

    — Еще бы, — ответила Наташа, глядя на своего кавалера с подозрением. — А зачем вам эти совы?

    — Так, низачем, — Иволгина нисколько не смущал этот нелепый разговор.

    — А я думала, для вышивки.

    — Для какой вышивки? — заинтересовался Дима.

    — Крестиком. Может, вы этих сов вышиваете крестиком. Ведь вы же любите вышивать крестиком? — в голосе Наташи появились первые зловещие нотки.

    — Я крестиком не вышиваю, — улыбнулся Дима.

    — Значит, Симаков соврал. А он сказал, что вы вяжете, печете, вышиваете…

    — Вяжу, пеку, но не вышиваю. Он немного напутал. А вы умеете заваривать бодрый и спокойный чай?

    — Это как?

    — Для бодрого нужно чайник сразу заливать кипятком, а для спокойного, вечернего — сначала немного воды, дать настояться, а уж потом доливать.

    — А вы умеете наливать длинный и короткий чай? — вдруг спросила Наташа.

    — Нет. Ну-ка, расскажите поподробнее, — Дима очень заинтересовался, были бы у него под рукой ручка и листочек бумажки, он стал бы записывать.

    Они уже стояли в автобусе на задней площадке.

    — Это очень просто. Показываю. Вот кружка, а это — чайник, — Наташа сложила кружку из пальцев, а оттопыренным большим пальцем другой руки изобразила чайник. — Короткий чай. Просто наливаете, как всегда. А вот теперь длинный…

    Она подняла «чайник» высоко над «кружкой».

    Полилась невидимая струйка кипятка.

    — А так чай будет еще длиннее, — Наташа еще выше подняла «чайник».

    — Вот здорово! — восхитился Дима.

    В этот момент автобус тряхнуло. Наташина рука с «чайником» дрогнула, и невидимая струйка пролилась Диме на руку.

    — Ой! Горячо! — воскликнул он.

    — Давайте подую, — предложила Наташа.

    — Хорошо еще, что кипяток был длинный.

    Они смеялись, как школьники, на задней площадке автобуса. До самого Финляндского вокзала любая фраза вызывала у них новые приступы безудержного смеха.

    — Знаете, Наташа, — сказал Иволгин, когда они выходили на платформу, — так вдруг захотелось горячего чая с плюшками…

    — Со сплюшками?

    — Вот именно.., с плюшками. Я умею печь очень вкусные плюшки. Хочу вас пригласить после дня рождения к себе на чай. Только вам можно ли мучное?

    — На длинный или короткий чай?

    — Длинный и спокойный.

    — Тогда можно…

    На платформе их уже ждали ребята. На их лицах было написано художником-примитивистом крайнее изумление. По всему было видно, что они не ожидали от бедного Димы Иволгина такой прыти. Наташа впервые надела в этот раз обновки, которыми одарил ее Курбатов во время последнего их выезда на дачу.

    Виновником торжества оказался парень самой обыкновенной, на первый взгляд, наружности. Наташа никогда не обратила бы на него внимания не то что в толпе, но и в большой компании. Сегодня же он был именинником, поэтому она уделила ему немного больше внимания, чем остальным. Волосы постоянно падали ему на лоб, а он их поправлял. Этот жест, видимо, вошел в его привычку. Глаза у него были немного грустные, а вернее виноватые, даже когда он улыбался.

    Чем больше Наташа вглядывалась в его лицо, тем он ей больше нравился. А ей хотелось смотреть еще и еще. А Иволгин все тряс его руку и говорил какие-то трогательные слова. Подарок у них с Иволгиным был общий, но ей вдруг очень захотелось подарить что-то лично от себя. Тогда она сказала какую-то обычную фразу и поцеловала Кирилла. Касаясь его щеки губами, она едва сдержалась, чтобы не перенести поцелуй к его губам. Такие проявления неподконтрольной нежности были еще ей не знакомы.

    Она чувствовала, что, не напрягаясь, может завладеть всеобщим вниманием, но делала это дозированно, жалея неплохих, судя по всему, девчонок, и чувствуя, что всеобщего внимания ей не нужно. Один раз, уже на даче, Наташа позволила себе небольшое выступление, но адресовала его только одному человеку, который время от времени глядел на нее грустными глазами. Сказать словами она всего ему не могла, да и говорить, может, было еще нечего, а вот танец был вернее пустых фраз и неточных предложений. Только понял ли он ее?

    Потом случился какой-то сумбур, уходил куда-то и возвращался Иволгин, потом Кирилл долго говорил со своим внезапно появившимся отцом, и все стали собираться, потому что ждали, когда отец Маркова начнет выгонять их из дачи. Но их не выгнали, праздник продолжался, но было уже совсем не то. Парни здорово набрались, а Кирилл, казалось, наоборот становился трезвее, но он сидел неподвижно и смотрел куда-то в окно поверх деревьев и молчал.

    Наташа весь вечер боролась с желанием подойти к нему сзади, обнять, прижаться к нему всем телом, но не решилась с ним даже заговорить. Потом все окончательно скомкалось, компания распалась, кому-то было плохо…

    Они ехали с Димой в пустой холодной электричке и молчали. Наташа делала вид, что дремлет, прислонясь к оконной раме. Планы на жизнь у нее были такие: сначала сходить к Иволгину на чай с плюшками, потом постараться войти в призовую тройку, а потом… Она расписывала свою жизнь, представляла, прикидывала, пока не поймала себя на мысли, что говорит сейчас не сама с собой, а будто бы собеседнику. Кому?

    Если поплотнее прикрыть глаза, то можно его рассмотреть. Он все время убирает волосы со лба, даже если они не падают, у него грустные и виноватые глаза…


    * * *

    Глава 10

    КИРИЛЛ МАРКОВ ОБРЕТАЕТ НОВЫЙ ДОМ С ПРИКРОВАТНОЙ ТУМБОЧКОЙ, СОВЕРШАЕТ КОММУНАЛЬНОЕ РУКОПРИКЛАДСТВО И ЦЕЛУЕТ ПОДДАННУЮ АНГЛИЙСКОЙ КОРОЛЕВЫ

    Кирилл Марков жил у Стаса и Брюнхильды около месяца. За это время он научился спать, когда в глаза светит уличный фонарь, внизу храпит Стас и повизгивает Брюнхильда. Теперь он умел оставаться наедине с собой среди шумной беседы, горлового пения, индейских танцев. Запросто Кирилл притягивал к себе окружающую действительность и так же легко задвигал ее подальше, когда было нужно. Ему нравилось беседовать со Стасом, перепрыгивая с одного на другое. Стас называл такие беседы «Якуты бегают по болотным кочкам». Действительно, у Маркова иногда возникало ощущение маленьких временных опор под ногами, отталкиваясь от которых он перепрыгивал через трясину неразрешимых вопросов и проблем. Нравились Кириллу и гости этой квартиры: музыканты, поэты, хиппи, просто бродяги без особенного призвания.

    Досаждала ему последнее время только Брюнхильда. Она пристрастилась усаживаться напротив Кирилла и смотреть ему глаза в глаза сквозь толстое стекло очков. Это напоминало Маркову призывную медкомиссию в кабинете у окулиста.

    — Брюнхильда хочет с тобой переспать, — сказал ему как-то Стас.

    — Бывает, — таким же спокойным голосом ответил ему Кирилл.

    — Бывает, — согласился Стас.

    Но желаниям Брюнхильды не суждено было осуществиться. Как-то днем Кирилл отдыхал после затянувшейся ночной дискотеки. Разбудили его не сами громкие голоса, а их интонация.

    Он натянул тренировочные штаны и спрыгнул со второго кроватного этажа.

    В коридоре стоял смущенный Стас. Брюнхильда шмыгала туда-сюда, то скрываясь на кухне, то появляясь вновь, и опять исчезала в ванной или кладовой. У двери стояла полная женщина в коротком сером плаще с огромным плафоном светлых волос на голове. Над ней возвышался высокий человек в милицейской форме с погонами капитана и с черной папкой под мышкой.

    — Невыполнение своих прямых обязанностей! — кричала женщина из ЖЭКа. — Территория не убирается уже неделю! А лестничные площадки вообще никогда!

    — Почему? — удивлялся Стас. — Лестницы я подметал пару раз.

    — А влажная уборка раз в неделю?! А дохлая кошка во втором дворе?! А…

    Женщина аж заходилась в праведном гневе.

    — Труп кошки я накрыл темной материей, спокойно отреагировал Стас. — Должны же родные и близкие покойной иметь возможность попрощаться с нею?

    — Что? Чьи родные и близкие? — не поняла женщина из ЖЭКа.

    — Кошкины, конечно. Вы, например, знали эту кошку? — спросил Стас совершенно серьезно. — Я, например, знал. Очень хорошая кошка, преданная мать, приветливая, коммуникабельная.

    — Комму — кабель… Что он такое говорит, товарищ участковый? — женщина побагровела, словно эти слова украли из ее служебной характеристики и теперь использовали не по назначению. Это же надо! Что они двор не подметают и лестницы не убирают, это еще полбеды! На вас уже жалоба пришла с восемь.., с восьмыми подписями…

    — Восемью, — поправил ее Стас.

    — Восемью подписями жильцов нашего дома.

    Среди них есть ветераны войны и труда, и старушка-блокадница, которая в этом доме, между прочим, всю блокаду прожила, подписалась. Всю блокаду!

    — А, — обрадовался Стас. — Эта старушка очень любила покойную кошку, всегда ее подкармливала…

    Женщина из ЖЭКа сбилась и посмотрела на участкового, ища его поддержки.

    — На чем я остановилась?

    — На кошке? — спросил участковый.

    — На старушке, — подсказал Стас.

    — Старушка такая приветливая, — неуверенно пробормотала женщина из ЖЭКа, — коммуни…

    Жалобу послали в газету, а оттуда переправили нам, чтобы мы приняли срочные меры к дебоширам. Я вас спрашиваю, и участковый тоже: что у вас тут происходит?

    — Обычная жизнь рядовой советской ячейки общества, — пожал плечами Стас.

    — Обычной ячейки? Да у них тут притон!

    — У нас притон?! — высунулась из кухни Брюнхильда. — Сами вы притон!

    Участковый, как будто только и ждал, что в разговор вмешается кто-нибудь еще, сделал шаг вперед, расстегнул папку и зашуршал бумагами.

    — Минуточку, минуточку… Жалоба на пьяного соседа. Ваша? Седьмая квартира?

    — Нет, — поправила его женщина из ЖЭКа, это же без номера, литер Б.

    — Ага, — понял милиционер. — Минуточку…

    Есть сигнал. Притон, вот. «В подъезде устроили самый настоящий притон…» Вот видите! Сигналы подтверждаются…

    — Какие сигналы? — спросил Стас. — Из космоса?

    — Космос прошу не трогать, — официальным тоном попросил участковый, — пока там летают наши космонавты.

    — Правильно, — поддержала его женщина из ЖЭКа, — так их, дебоширов. В жалобе между прочим сказано, что у них тут собираются всякие темные личности, орут, нарушают тишину, употребляют наркотики, пьют, дерутся… А вот, между прочим, и сама темная личность! Отоспалась На чужой служебной площади, а теперь вот вышла: нате, смотрите на меня, каков я!

    Эти слова были адресованы Кириллу. Все, даже Стас, с интересом посмотрели на Маркова.

    — Попрошу ваши документики! — встрепенулся участковый. — Да побыстрее!

    Кирилл нашел уже заваленную какими-то вещами спортивную сумку, достал паспорт.

    — Какой у вас в квартире беспорядок! — возмутилась с новой силой женщина из ЖЭКа. Еще дворники называются! Какой только пример вы подаете жильцам?!

    — Учитесь? Работаете? — спросил участковый Кирилла.

    — Работаю.

    — Где и кем?

    — В кафе «Аленушка» братцем Иванушкой.

    — Хотим немного пошутить? — участковый принялся раскачиваться с пятки на носок, издавая при этом громкий скрип. — Хорошо, давайте пошутим в отделении милиции.

    — Ладно, работаю в кафе диск-жокеем.

    — Притон, — кивнула головой женщина, — так и есть, притон! Ветераны же не могут врать.

    Они же нашу Советскую Власть строили. Пискжопеем работает! Безобразие!

    — Спокойно. Разберемся, — участковый взял уже инициативу на себя и теперь не хотел ее выпускать из своих рук.

    — Наша дискотека, между прочим, — сказал Кирилл, — на городском комсомольском смотре получила первое место за программу, посвященную блокадному Ленинграду. Есть и грамота, и приз. Можете прийти посмотреть.

    — А где находится ваше кафе? — поинтересовался участковый. — угол Обводного?.. Знаю, знаю…

    — Тем более заходите посидеть, потанцевать.

    Кстати, вот женщину пригласили бы…

    Кирилл указал на представительницу ЖЭКа.

    — Вы же такая красивая пара, — добавил Стас. Посмотреть приятно. Не то что нынешняя молодежь…

    И участковый, и дама из ЖЭКа одновременно покраснели, как школьники. Кирилл подумал, что хорошо бы завтра на стене написать:

    "Мент тупой

    Дура из ЖЭКа = притон".

    — Я ведь не знаю современных танцев, — засмущалась женщина из ЖЭКа.

    — А мы вас научим, — пообещал Кирилл. А я специально для вас поставлю вашу любимую мелодию. Какая у вас песня самая любимая?

    Все уже обещало закончиться полюбовно, и в дворницкой могли появиться новые завсегдатаи, но все испортила Брюнхильда.

    В тот момент, когда дама из ЖЭКа стала нудным голосом выдувать любимую мелодию, в коридор выскочила взъерошенная Брюнхильда с тазиком в руках.

    — Это у нас притон?! — закричала она пронзительно, и тут же водяной поток окатил и участкового, и женщину из ЖЭКа.

    Вода пролетала мимо Кирилла, обдав его ледяным холодом. Видимо, Брюнхильда специально долго сливала холодную воду, поэтому ее гнев так запоздал. Участковый растерянно смотрел на расплывавшиеся буквы протоколов и почему-то принялся в первую очередь отряхивать погоны. У женщины из ЖЭКа плафон поплыл на лоб, теряя форму, а плащ приобрел цвет мокрого асфальта.

    — С крещением вас! — Стас сделал робкую попытку перевести все в религиозную шутку, но было уже поздно.

    Стаса и Брюнхильду выгнали с работы, лишив служебной площади. Кириллу опять нужно было искать себе конспиративное жилье.

    Одну ночь он провел на раскладушке у вышибалы-электромеханика Сереги Красина, еще одну — в кресле-кровати у Сагирова. Костя, между прочим, сказал, что Киса все время спрашивает о нем, но Кирилла эта новость не заинтересовала. На следующий день он по объявлению на водосточной трубе снял комнату в коммуналке на углу Дзержинского и Плеханова. В комнате стояли только солдатская металлическая кровать с пружинным матрасом, табуретка и прикроватная тумбочка.

    Все остальное давно пропил хозяйкин сын, который жил у самой кухни.

    — Вот я и в армейской одиночке, — сказал себе Марков, падая на продавленные пружины. — Поступила команда: «Отбой!»

    В коммуналке был телефон. Кирилл на следующий день отзвонился всем, кому мог понадобиться. А под вечер к нему пришел Иволгин.

    О неприятном разговоре на даче у Марковых было забыто и посыпано солью. Вид у Димы был торжественный и таинственный одновременно. С собой он принес бутылку ликера «Бенедиктин».

    — Где же это ты умудрился его достать? удивился Кирилл.

    — Около ЛИВТа, в «Бригантине», там он часто продается. И еще этот зеленый, хвойный…

    — Из чего же мы будем пить?

    Иволгин извлек из пакета с изрядно потертой мордой тигра две стопочки и столько же зеленых яблок.

    — Нам предстоит тяжелый мужской разговор, — предположил Кирилл, потирая руки.

    — Вообще-то, я пришел к тебе за советом, как к лучшему другу, — ответил Дима, заглядывая Маркову в глаза.

    — Только я успел поселиться в скиту, как ко мне потянулись толпы паломников с приношениями. Чуда просят. «Яви!» — говорят. А где я им возьму чудо-то? Может, истиной возьмешь?

    Истина, она вот где — в ликере. Давай-ка выпьем… По-моему, слишком сладко. Вот не люблю я католиков за эти ликеры. Набухают сахара и рады.

    — Я рад, что у тебя хорошее настроение, Иволгин откусил от своего яблока.

    — А с чего бы ему быть плохим?

    — Уйти из института и из дома. Что же тут хорошего?

    — Так это ты мне собираешься советовать?

    А я тебя не понял. Думаю, сейчас как насоветую Иволгину перейти через финскую границу!

    А он возьмет и послушается… Жаль, очень жаль…

    Они еще выпили ароматной, но приторно сладкой жидкости. Иволгин уже откусывал от Кириллова яблока. Дима терпеливо ждал, когда Марков замолчит.

    — Теперь говорить? — Иволгин дождался паузы.

    — Теперь говори.

    — Я хочу жениться, — выпалил он, словно боясь, что Кирилл опять начнет уводить разговор,. в сторону шутки и насмешки. — Меня ты знаешь, ее — видел. Мне нужен твой совет.

    — Понятно. Ты — Дима Иволгин, она — ..

    — Наташа Забуга.

    — Понятно. Ну, ей-то надо выходить замуж за тебя обязательно. Тут думать нечего. С фамилией Иволгина Наташа пойдет значительно дальше. А то — Забуга! Всегда найдется бдительный товарищ, который спросит: "Это как понимать?

    Забуга — это значит «за Бугом»? Но там же не наша земля!.." С ней все ясно. Теперь с тобой.

    Кирилл задумался всерьез. Перед ним мелькнул красный сапожок, устремленный вертикально в потолок, стройные бедра под синими джинсами и странно тревожный взгляд ее серых глаз, который он несколько раз ловил на себе в тот вечер. Еще он вспомнил поцелуй… Все. Больше ничего не было.

    — Дима, только не волнуйся. Тебе для начала нужно с ней переспать.

    — Уже, — вздохнул Дима печально, будто совершил что-то преступное.

    Видя вопросительное выражение лица Кирилла, Иволгин еще раз вздохнул.

    — Я не знаю, что говорить. Я же понимаю, что она все это умеет, а я пока не очень. Но я всегда думал, что это не главное.

    — Главное, чтобы она так думала.

    — Правильно! — обрадовался Дима. — Она мне тоже самое сказала. Представляешь? А еще, — тут он покраснел и откусил зеленого яблока, — она сказала, что ей было со мной очень хорошо.

    — Это все усы! — воскликнул Кирилл, вскакивая с кровати. — Коварный Иволгин! Вот для чего ты берег свои мягкие, пушистые усы! Поручик Ржевский! Я раскусил тебя, как ты мое яблоко. А свое ты уже сожрал? Во дает!

    Кирилл сел и задумался.

    — Извини меня, Димыч, я ничего не смогу тебе посоветовать. В таких делах любые советы глупы. Я, например, не верю в семейное счастье. Тут есть и хорошие стороны и плохие, как и в теперешней твоей жизни. Просто теперь будет другая жизнь, а лучше или хуже, этого никто не знает. Может быть, только с детьми я бы пока на твоем месте не спешил.

    — Уже, — Дима один к одному повторил тот же печальный вздох.

    — Так, — Кирилл посмотрел на друга, как строгий учитель на двоечника. — Мы тебе давали с Костиком книгу «Молодым супругам»? Ты ее внимательно изучал? Надо было у тебя, производитель, зачет принять по теме, а потом выпускать к живым людям… Слушай, Лима, ты все яблоки сожрал! Чем мы будем закусывать?

    — А я сейчас что-нибудь приготовлю, — вскочил Дима с табуретки. — Мука у тебя есть, молоко? С кислинкой — это ерунда. Сейчас будут блинчики! Блинчики…

    Иволгин убежал на кухню, а Кирилл остался размышлять.

    А если этот ребенок не Иволгина? Обычное ведь дело. Провинциалка залетела от того же Симакова, а потом они нашли такого доброго, простодушного Диму. Чудака и добряка. Сказать ему об этом? Ведь он, пожалуй, скажет, что это неважно. Димка Иволгин! Конечно, Наташа ему не пара, а он ей. Лед и пламень… Блинчики! К тому же художественным гимнасткам выпечку нельзя…

    В этот момент дверь медленно отворилась, и в комнату вошел согнувшийся Иволгин. Рукой он держался за глаз.

    — Первый блин комом? — спросил Кирилл и тут сообразил, что дело не шуточное. — Что с тобой? Убери руку… Ничего себе!.. Кто это тебя так?.. Он на кухне?..

    Кирилл промчался по длинному коридору мимо закрытых, приоткрытых и распахнутых дверей. На кухне на подоконнике сидел великовозрастный сын его хозяйки и курил «Беломорину». Увидев Кирилла, он презрительно хмыкнул и хрипло выругался:

    — Прибежал! Чего уставился, цуцык? Нечего ему тут шляться. Соли ему надо. Что уставился, цуцык? Могу и тебя отоварить. Хочешь?

    Не выпуская изо рта папиросу, он встал и пошел на Кирилла. Марков неожиданно для себя самого не испугался. В этот момент Кирилл ощутил упоительное чувство азарта. Теперь он боялся только одного, чтобы ему не помешали. Только бы враг не ушел. Пусть он подходит, замахивается, пусть бьет. Только бы не ушел.

    Удар сынка был слишком размашистым и прилетел по непонятной траектории, поэтому Маркову потребовался уклон несколько больший, чем боксерский. Но Кирилл даже рук не подставлял, просто убрал голову и вернул ее на место. Перед ним открылось «окно». Совершенно свободный проход к омерзительной, ублюдочной роже. Мгновение перед ударом было посильнее мхатовской паузы. Пробил Кирилл стандартную «двойку» — левый-правый — и тут же почувствовал, что попал вскользь. Из слюнявого рта вылетела папироска, кулак почувствовал мягкость и влажность, вместо ожидаемой жесткости. Но времени было еще навалом. «А у тебя, Марков, боковой!» Боковым справа Кирилл ударил еще раз и почувствовал удовольствие от крепкого, звонкого удара.

    Сынок ударился о стенку и стал сползать вниз, беспомощно шаря вокруг себя ручищами. Вот почему люди дерутся ногами! Потому что о такую мразь не хочется марать руки, и Кирилл ударил каблуком в торчащее под грязной тельняшкой брюшко…

    Над поверженным врагом принято говорить что-то правильное и поучительное.

    — Это тебе за Невского, за Иволгина и за меня, — сказал Марков и пошел в свою комнату через темный коридор, как через триумфальную арку.

    Теперь у него все будет по-другому. Он будет драться и побеждать. А мразь и нечисть будет ползать в крови и молить о пощаде. Теперь так будет всегда.

    Дима сидел на кровати и прикладывал к глазу бутылку «Бенедиктина».

    — Женись, Димка, — проговорил Кирилл, чувствуя, что волнение настигает его только сейчас, — а глаз твой до свадьбы заживет…

    Удивительно, что сынок хозяйки, которого звали Олегом, с этого дня считал Кирилла чуть ли не своим братом по принципу: если разбили морду и пустили кровь, значит, породнились.

    А кто кому, это совсем не важно… Теперь Олег громко орал на соседей, которые топали по коридору, мешая Кириллу спать после ночной работы. Пришлось Кириллу притащить «брату» бутылку коньяка из «Аленушки». Счастлив человек, которому так мало надо от жизни.

    Днем Кирилл гулял по городу долго, до полной усталости, по рецепту Александра Блока.

    Беременным женщинам тоже советуют больше ходить, а больных, как известно, выхаживают.

    Марков чувствовал, что должен выходить нечто, чтобы оно появилось на свет, или самому выздороветь.

    Однажды он возвращался к себе домой по каналу Грибоедова после очередного похода. Солнце садилось, от домов пролегли длинные тени, в колоннаде Казанского собора уже сгустились сумерки, но вода в канале была светла от отраженного в ней голубого неба. Кирилл решил дойти по набережной до улицы Дзержинского, а там свернуть к себе направо.

    У моста он увидел со спины стройную женскую фигурку в лиловом брючном костюме. Светлые прямые волосы до плеч. Она стояла у крайнего грифона, что-то рассматривала и забавно при этом приподнималась на носках. Иногда маленькие детишки, читая трудное слово на плакате, например «Интенсификация», привстают на цыпочки, словно это им поможет. Поэтому Кирилл решил, что у девушки должно быть очень трогательное детское личико. Оставалось только подойти и взглянуть.

    Когда Марков подошел, девушка сделала шаг назад, чтобы пропустить пешехода, идущего вдоль ограды. Лица не было видно из-за волос, но Кириллу показалось, что девушка шепчет какие-то слова.

    Вдруг она повернулась к нему, взглянула удивленно и произнесла вслух то, что, видимо, шептала:

    — Львиный мостик… Архитектор Тритер…

    Глаза у нее были очень выразительные или так казалось на фоне ее бледного лица. «Какая-то невыспавшаяся студентка. Судя по акценту, из Прибалтики», — подумал Кирилл.

    — Прошу прощения, но это не Львиный мостик. Хотя архитектор, по-моему, тот же.

    — Как не Львиный? — удивилась девушка и стала хлопать себя по карманам, видимо, в поисках путеводителя.

    — Очень просто. Где вы видели львов с золотыми крыльями? Это же грифоны.

    — Так. Это — Грифонный мостик, — догадалась девушка.

    — Это Банковский мостик. Вон в том доме когда-то располагался банк, а теперь там институт экономики и финансов.

    — Понимаю. А где тогда Львиный?

    — Не так далеко. Хотите, я вас провожу? спросил Кирилл.

    — Если только вам по пути.

    — Мне по пути, — заверил Кирилл.

    Они пошли вдоль канала Грибоедова по узенькому тротуарчику. Вдвоем по нему можно было ходить только влюбленным. Кирилл, рассказывая о Петербурге Достоевского, который как раз обступал их с двух сторон, то отставал, то забегал вперед, то спрыгивал на мостовую.

    — Вы когда-нибудь споткнетесь и упадете, сказала девушка и взяла Кирилла под руку. Я писала работу.., курсовую работу по Достоевскому. Она называлась «Роман „Идиот“. Жертвы и палачи. Языческие и христианские мотивы».

    Кирилл посмотрел на нее с недоверием.

    — У вас в Прибалтике разрешают писать на такие темы? Хорошо живете.

    — Хорошо живем, — засмеялась девушка. Только не в Прибалтике.

    — А где же?

    — В Англии, — произнесла она просто, словно сказала: «В Купчино» или «на Гражданке».

    Кирилл остановился от неожиданности.

    — Бросьте трепаться. Рига, Таллинн, Юрмала, Даугавпилс… Что там еще у вас?

    — Лондон, Бирмингем, Манчестер, Ливерпуль, Бристоль…

    — Не верю.

    — Спорим, — сказала вдруг девушка, тряхнув светлыми волосами, и протянула ему руку.

    — Теперь точно не верю. Еще и спорить умеете. Вы даже не прибалтка, а…

    — «…черная крестьянка, столбовая дворянка».

    Еще один аргумент в вашу пользу? Испугались спорить?

    — Нет, пожалуйста. Я готов.

    — На что?

    Они посмотрели друг другу в глаза. В эту минуту Кирилл понял, что с этой встречей он вступает совсем в другую жизнь, то есть произойдет то, о чем он предупреждал Иволгина.

    Он прочитал это в ее глазах. Если бы девушка не отвела взгляда, он, возможно, прочитал там гораздо большее и остановился, отступил бы.

    — На поцелуй, — сказал Кирилл, и девушка согласно кивнула.

    Странно, что они не условились, кто кого и в каком случае целует. Оба это поняли одновременно, но ничего не сказали друг другу и пошли себе дальше.

    — А вот тот самый дом, — зловещим голосом проговорил Кирилл, — в котором Рогожин убил Настасью Филипповну.

    — Правда? — девушка прижалась к нему, изображая страх, и Марков приобнял ее за плечи. Или опять спорим?

    — Нет, правда, вот тот. Видите, за булочной?

    — Какой зловещий дом.

    — Вообще-то здесь все дома зловещие, а подъезды зловонные.

    — Спорим еще на один поцелуй, что вы обманываете иностранную гражданку?

    Он опять пожал ее маленькую ладошку.

    — Сказать почему? — спросила девушка. — Убийство происходит на улице Горохова, а здесь написано Дзержинского. Железный Феликс…

    — До революции эта улица называлась Гороховая. Понятно? Вы проиграли, сударыня! Один поцелуй уже мой.

    — Ах так! — девушка залезла в сумочку, достала маленькую книжицу и помахала ею перед носом Кирилла. — Читайте! Завидуйте! Я гражданин Соединенного Королевства! Не надо так открывать рот — ворона пролетит внутрь. Один поцелуй я выиграла!

    Девушка так искренне обрадовалась победе и изумлению Кирилла, что запрыгала и захлопала в ладоши.

    На Львином мостике она обняла его и сказала:

    — Твой поцелуй… А теперь мой поцелуй…

    — Вообще-то Поцелуев мост вон в той стороне, — сказал Кирилл.

    — А мы туда еще дойдем, — ответила девушка, закрывая ему рот своими губами.

    Между долгими поцелуями они познакомились. Ее звали Джейн Болтон. Она стажировалась в аспирантуре Педагогического института, жила в общежитии на улице Плеханова, в одном квартале от Кирилловой коммуналки.

    — Теперь я догадался, откуда у тебя такая тяга к львам, — улыбнулся Кирилл. — Английские львята…

    — А ты, оказывается, думаешь, когда целуешься?

    — Думаю. Но думаю только о тебе.

    Потом они вышли на Театральную площадь.

    Улицу Декабристов Кирилл переходил, оседлав своего любимого конька — рассказывал Джейн про Александра Блока. В тот момент, когда Кирилл, указывая в сторону Пряжки, говорил про последнюю квартиру поэта, мимо проехали серые «Жигули». Рядом с водителем сидела девушка. Она посмотрела на Кирилла и его спутницу. Ее серые глаза показались Маркову знакомыми. Конечно, он встречал их взгляд несколько раз на своем дне рождения.

    Ты в поля отошла без возврата.Да святится Имя Твое…

    Он прочитал эти стихи вслух до конца, глядя вслед серым «Жигулям». Когда он повернулся, на него смотрели выразительные глаза Джейн.

    — Как это? — спросила она. — Можно целовать путь? Как это? Неподвижно тонкая рука? Ты все это должен мне объяснять и показывать.

    Хочу еще в квартиру Блока. Мы на Пряжке побываем?

    — Побываем…


    * * *

    Глава 11

    МАРКОВУ-СТАРШЕМУ ПРЕДЛАГАЮТ ОБМЕНЯТЬ СЫНА НА МАРШАЛА ПАУЛЮСА И ОН ПОВТОРЯЕТ УСАТУЮ ИСТОРИЧЕСКУЮ ФРАЗУ

    Куда он денется? Живет себе на даче в свое удовольствие, стучит по клавишам в ресторане. Никаких забот. Не работает, не учится. Чем не жизнь? В армию бы Кирилла, да только придумали эти старые пескоструи Афганистан.

    Скольких уже ребят наших положили! У начальника Третьего отдела месяц назад сын там погиб. Михалыч теперь еле ходит. Предлагал ему в санаторий, так упирается, говорит, на работе ему полегче, среди своих.

    А какой из него теперь работник? Надо бы туда инженера толкового отправить, чтобы подстраховал старика. Где только такого найти? Вот если бы Кирилл взялся за ум, выучился. Пришел бы на его объединение. Он бы не стал сына двигать, наоборот, засунул на самый трудный участок.

    Б тот же Третий отдел, например. Сын бы выдержал, попозже других, но двигался бы вверх.

    А там ушел бы Петрович на пенсию или в обком штаны протирать. Кирилл Алексеевич, глядишь, и принял бы от него эстафетную палочку.

    Ведь у нас любят такие вещи: «Сын заменяет у штурвала своего отца. Плывет корабль в светлое завтра с молодым капитаном на мостике». Или еще какая дребедень… Не эстафетная это палочка, а шапка Мономаха… Когда он последний раз выспался нормально? Одна работа, беготня, свалка, ругань, показуха, глупость… Что еще у него есть в жизни? А тут еще сын — разгильдяй…

    В дверь позвонили. Жена пошла открывать.

    Кого это несет в одиннадцатом часу? Может, Кирилл? Так у него ключи.

    — Леша, из военкомата принесли повестку, жена вошла в комнату. — Написано «с вещами», за неявку — уголовная ответственность.

    — А ты расписалась?

    — Расписалась.

    — Тьфу, дура! — скривился Алексей Петрович. Надо было меня позвать. Зачем же ты за Кирилла расписалась? Ты что — Кирилл? Вот пойдешь теперь за него служить, узнаешь, что такое дедовщина… Ну, что ты уселась? Теперь будет кудахтать! Сказала бы: нет его, уехал на Сахалин по тургеневским следам.

    — По чеховским, Леша.

    — Нехай по чеховским. Всю жизнь живешь в брехливой стране, а брехать не научилась.

    — Как ты можешь, Алексей? Ты же — коммунист, красный директор.

    — Почему это я красный директор?! — возмутился Марков-старший. — Потому что рожа у меня красная от давления? Никакой я не красный. Самый обыкновенный директор, технарь, хозяйственник. А красное… Это пусть они там придумывают, что хотят.

    Алексей Петрович бросил в сердцах газету на ковер.

    — Придумывают! Вот Афганистан придумали! Дураки и маразматики, они всяких диверсантов и вредителей хуже!

    — Как ты можешь, Алексей? Что ты последнее время столько ругаешься? Не стыдно? Ты же знаешь, как Леонид Ильич работает. Посмотри, он же совсем больной. А на нем такая огромная ответственность за страну.

    Алексей Петрович вдруг вскочил и издал свирепый крик, каким берсерки-викинги обращали в бегство своих врагов.

    — Теперь я понял, откуда в нашем сыне эта диссидентская прокладка! Мамочку родную один вечер послушаешь — таким антисоветчиком станешь, в Мавзолей пойдешь, Ильича за ногу укусишь! Вот он — эффект бумеранга! Правильно нас учили в университете марксизма-ленинизма по контрпропаганде. Эффект бумеранга! Да я сам теперь диссидент настоящий! Уйди отсюда! — рявкнул он на жену. — Жаль, что у меня бумеранга сейчас нет. Можно и без возврата!..

    В воскресенье засветло, чтобы можно было застукать сына спящим, Алексей Петрович выехал в Солнечное. День обещал быть ясным и безветренным.

    — Толик, вот бы сейчас на озеро с удочками.

    Посидеть бы, ни о чем не думая, помечтать, носом поклевать.

    — Петрович, в чем же дело? — отозвался водитель. — У меня удочки всегда с собой. Давай, на Лемболовское озеро сгоняем. Яковлев нам завсегда рад. По дороге водочки купим.

    — Он не пьет, — грустно заметил Марков.

    — Так мы за него выпьем. А он пока рыбки наловит.

    — Наловит! Он сейчас уже в засаде сидит, браконьеров ловит. Ему не до рыбки, не до нас.

    Надо было заранее созваниваться… Ведь что за народ! Лезут с сетями, ловушками… Все, наш брат — начальники…

    — А Яковлев месяц назад кэгэбэшника поймал. Тоже браконьерил. Слыхал?

    — Нет. Давно уже тезку не видел. Отпустил гэбиста, конечно?

    — Сейчас! Ты же его знаешь, Петрович! Как бульдог вцепится, не оторвешь. Протокол составил, все, что мог, а начальство договорится.

    Но, я думаю, парню этому в его конторе будет на орехи. Вот мужик! — водитель мотнул головой, усмехнулся. — Сколько раз его уж резали…

    — Да, человек… Яковлева надо самого в красную книгу занести, чтобы люди на него ездили смотреть, а не на бобров. Я вот. Толя, все думаю: вот Яковлев — удивительный человек, редкий, на нем сейчас весь заказник держится, все Лемболовское озеро. А спроси меня: хотел бы ты сына своего видеть на его месте, я тут же откажусь. Скажу: зарплата мизерная, порезать или подстрелить могут, начальство свое не любит, чужое вообще ненавидит. Я бы своему сыночку желал что-нибудь потеплее да пожирнее.

    Видишь, Толя, как далеко это зашло? Не правильно мы живем…

    — Ты — романтик, Петрович.

    — Романтик? Что ты! Это у меня что-то вроде бабской мигрени. Временами. Сейчас вот приедем, и я Кириллу Алексеевичу напомню о священном долге, сейчас я его шугану…

    Но Кирилла на даче не оказалось. Лаже никаких примет, намекавших на его недавнее присутствие, Марков-старший не обнаружил. Он обошел территорию, заглянул даже на крышу, где между скатами прятался в детстве Кирилл. Никого…

    — Скажи, Толя, — спросил на обратном пути в город Алексей Петрович, — сколько у нас в Ленинграде ресторанов, кафе, баров?

    — Не знаю. Наверное, много.

    — А где музыканты играют вживую, наверное, меньше?

    — Думаю, что меньше.

    Где было искать Кирилла? Разве что попробовать через Диму Иволгина? Друзья должны знать, где он прячется…

    В понедельник, во время селекторного совещания, ему позвонил куратор их объединения.

    У Алексея Петровича даже мелькнула мысль: «Неужели у него квартира прослушивается?» Но не сплоховал, на приветливые слова отвечал сдержанно, когда же куратор перешел к делу, остановил его:

    — Слушай, Максим Леонидыч. У меня на предприятии специальный отдел есть. Целый взвод их у меня. Номер его ты знаешь. Или забыл?

    Так и звони туда. А то пока ты тут свои сети плетешь, у меня совещание простаивает.

    Директор хотел уже бросить трубку.

    — Погодите, Алексей Петрович. Дело-то вас лично касается, а не вашего предприятия. Так что вы бы меня выслушали. Тем более, что много времени я у вас не отниму. Запишите, пожалуйста, что завтра вам необходимо быть к одиннадцати часам на Литейном, четыре. Номер кабинета… Пропуск вам будет заказан. Не присылать же вам повестку, Алексей Петрович? Как-то несолидно…

    Подслушивают, сукины дети! Нет, глупости.

    За ругань разве вызывают? Кто сейчас только не ругает пескоструев этих? Довели страну! Пьянство, воровство и тунеядство… Тяжело придется следующему поколению. Надо будет им разгребать эти.., конюшни.., как их?.. Авдиевы, что ли?

    Столько эти коровы навалили, что речкой не вычистишь. Тут надо фугас закладывать. Вот бы жахнуло! Во все стороны! Чистота в стране, только у всех морды в навозе!.. Все это не нам, не нашему поколению уже разгребать. Эх, Кирилл, о чем ты только думаешь?

    В шестом классе Кирилла записали в знаменную группу школы. Очень хорошо он ходил строевым шагом. Дома всем демонстрировал, как надо поворачиваться. Один раз пионеров пригласили на слет пограничников, и Кирилла со знаменем тоже. Слет проходил в Большом доме. Для Кирилла это было большим событием.

    — Что же ты видел? — спрашивал отец, который никогда не был на Литейном, четыре.

    — Зал большой, пограничники сидят. Вдруг как забьет барабан! Настоящий, не то, что наш, из пионерской комнаты. Вот бы постучать!

    — Постучишь еще, постучишь…

    Теперь и Алексею Петровичу представилась возможность побывать в известном месте, правда, без знамени. Как и сын, он ничего примечательного внутри не заметил, да и не смотрел особенно по сторонам. Не на экскурсию ведь пришел и не на слет пограничников. Проходная, лифт, коридор… Все обычное, без особых примет. Но как-то поганенько себя чувствуешь, сжимаешься как-то, усыхаешь, как бабочка, проколотая юным натуралистом для коллекции насекомых. В кабинет Алексей Петрович хотел войти свободно, то ли постучав, то ли не постучав, как и подобает «красному директору». Но не получилось, то ли двери у них такие, специальные, то ли давление у него подскочило. Не постучал, а поскребся, как Поскребышев к Сталину, и вошел как-то боком.

    Следователь приветливо улыбнулся, вышел из-за стола, пожал руку, усадил не на стул, а в кресло возле журнального столика. Сам сел на такое же рядышком. Приятный парень на вид, а что у него внутри, никому не интересно. Что, Алексею Петровичу с ним чаи распивать, что ли?

    — Может быть, чаю или кофе, Алексей Петрович?

    «Мысли-то они точно умеют считывать, — подумал Марков. — Или не умеют? Ну-ка попробуй сейчас прочитай. Синхрофазотрон… Инсинуация…»

    — Нет, спасибо. Особенно некогда рассиживаться, — заметил он.

    — Жаль, жаль…

    — Чего же вам жаль?

    — Не всякий раз выпадает случай с самим Марковым чайку попить, — засмеялся гэбэшник.

    «Рассказывай, рассказывай… В свое время первым лицам государства морду били. А теперь чайку ему не выпало попить…»

    — Давайте перейдем к делу, — сказал за следователя Марков.

    — Извините, Алексей Петрович. Понимаю, производственные дела, показатели, планов громадье… А я хотел поговорить о том о сем, о семье вашей, например.

    «Нет, улыбочка у парня неприятная и голосок слащавый. Поговоришь с таким, потом год сладкого в рот не возьмешь. Противно…»

    — А что вам моя семья?

    — Из вежливости. Не про погоду же нам говорить? Как, вообще, жена, дети?

    — Дети… У меня, слава богу, один.

    — Вот именно, слава богу, — засмеялся следователь. — Как, между прочим, Кирилл Алексеевич поживает? Как его учеба в институте? По стопам отца, наверное, пойдет? Может быть, сменит у штурвала своего отца? Не собираетесь создавать династию?

    «Значит, из-за Кирилла вызывали. Что же он там натворил? Неужели, действительно, в диссиденты подался? Этого еще не хватало!»

    — Рано еще об этом думать. У парня сейчас ветер в голове.

    — Вы уверены?

    — В чем?

    — В том, что у него в голове?

    Да что это за разговор такой идиотский! Что он, на родительском собрании, что ли? Мальчишка, наверное, и не капитан еще, а валяет с ним дурака. А он по военному званию был бы не меньше… Жаль, отменили табели о рангах, а то он тут бы их живо построил!

    — Вот что, — Алексей Петрович стукнул широкой ладонью по подлокотнику кресла, — давайте без этих ваших штучек-дрючек, не к барышне подлезаете. Кирилл ушел из института, дома не живет, где он, я не знаю. Думал, на даче, его там не оказалось. А теперь ответьте, пожалуйста, вы — что он там натворил? Прочитал что-нибудь антисоветское, анекдот рассказал какому-нибудь стукачу?

    — Хуже, Алексей Петрович, — ответил следователь, при этом мило улыбаясь. — «Ромео и Джульетту» читали?

    — В школе… Так что он сделал? Зарезал этого.., принца Гамлета?

    — Вы — остроумный человек, — рассмеялся следователь. — А насчет принца Гамлета вы в самую точку.

    В этот момент дверь распахнулась. «Вот как мне надо было заходить в этот кабинет!» — восхитился Марков. В кабинет ворвался седой, плотный мужчина в сером костюме, но с красным лицом. Он быстро прошел через кабинет, сел за стол, но тут же вскочил и заорал, широко раскрывая рот и суживая глаза:

    — Ты директор секретного предприятия или синюшный алкаш?! Ты руководишь стратегическими разработками или бутылки собираешь?!

    Ты хоть знаешь, что твой сынок спутался с англичанкой? Не с болгаркой, не с вьетнамкой, а с англичанкой! Гражданкой страны, которая является нашим военным противником! Из кресла своего мягкого полетишь к чертовой матери!

    Партийный билет на стол положишь! Я тебе устрою любовь между народами!..

    «Вот это я понимаю! Наконец нашелся нормальный человек, который все объяснил. Сразу виден и опыт, и чин. Такому и ответить приятно!»

    Алексей Петрович попробовал встать с кресла, но оно было глубокое, видимо, со смещенным центром тяжести. Марков не стал повторять попытку подняться, просто сжал кулаки и заговорил:

    — Партийный билет не ты мне давал, не тебе и забирать. Не за кресло свое держусь, а за производство родное. Что же касается сына моего…

    Когда он рос в семье под моим присмотром, то был и комсомольцем, и пионером. Со знаменем ходил под ваши барабаны. А как вышел в большую жизнь, которую вы курируете, поучился в ваших институтах, почитал ваши книги, сразу стал оболтусом и бездельником. Ваша это работа! Ваша работа возвращается бумерангом! Молодежь мы теряем из-за таких, как вы.

    А моя работа хорошо видна. По всем показателям мое производство впереди и по городу, и по стране! Пока мы бьемся на передовой, вы уже весь тыл разложили!..

    Плотный мужчина в сером костюме побагровел, напрягся, но не стал вступать в полемику.

    Так же порывисто он выскочил из-за стола, прошел через кабинет и, хлопнув дверью, удалился.

    — Из вас отличный военачальник бы получился, Алексей Петрович, — тихо проговорил следователь.

    — Я и так партией мобилизованный и призванный. Да и звание у меня немаленькое, уж поболе вашего. У меня же, считай, в подчинении армия.

    — Вот я и говорю. Смотрели фильм «Освобождение»? Мне, например, там один эпизод нравится. Когда Сталину предлагают обменять пленного сына на маршала Паулюса. Помните, что он отвечает? «Я солдата на маршала не меняю»…

    — Правильно сказал.

    — А вы бы поменяли своего сына на Паулюса?

    — Давайте по делу, — раздраженно ответил Марков. — Теперь все уже ясно. Что тут пустой психологией заниматься?

    — А ведь это по делу. Речь идет о вас и вашем сыне.

    — На кого же я его должен менять?

    — На себя, Алексей Петрович, ведь маршал это вы. На свое директорское кресло, на свое производство, на работу, которую вы любите и делаете лучше многих других. На то, что было всей страной с таким трудом завоевано… Все стоит на карте, Алексей Петрович. Мне ли вам это объяснять? Я только что вас слушал и восторгался, как школьник. Правильно вы сказали и про молодежь, и про нашу работу, что уж тут греха таить. Многое мы пустили в стране на самотек, устранились от многих проблем. А что в стране теперь происходит? Думаете, мы не видим? Не понимаем? Все это вы верно заметили, Алексей Петрович. А другого я от вас и не ожидал. Потому решать судьбу своего сына должны вы… Меняете солдата на маршала, Алексей Петрович?

    — Нэт, — твердо ответил Марков-старший, с легким кавказским акцентом. — Нэ мэняю…

    — Очень хорошо! — Следователь сжал губы и так сосредоточенно уставился на неистертый ковер, будто и там наблюдались некие процессы, угрожавшие социалистическому строю. — Очень хорошо! Значит, договорились!

    Марков кивнул, и следователь, хотя и смотрел по-прежнему в пол, кивок этот углядел. Мучить больше не стал. Но ни о чем они тогда еще не договорились…

    Алексей Петрович провел два дня в какой-то наивной детской надежде, что все произошедшее было только проверкой его собственной лояльности, и комитету на самом деле нет никакого дела до его сына. Все из-за этой проклятой англичанки! Чертова мисс, которая и не подозревает, поди, что знакомство с ней в этом государстве может быть приравнено к государственной измене! И чего их только сюда пускают, гражданок стран — вероятных противников?!

    Шагов Командора за дверью не было слышно. И секретарша не успела предупредить о появлении незваного гостя. Стук в дверь, три ровных удара, и Марков уже знал, кто в следующий момент появится на пороге его кабинета.

    Начальник первого отдела предприятия Григорий Лемехов был, как и положено — гэбистом.

    Иногда по праздникам он щеголял в мундире полковника военно-воздушных сил, хотя ни для кого не было секретом, что к авиации Григорий Александрович никакого отношения не имеет.

    Был он невысок, в самый раз для сотрудника невидимого фронта, и, казалось, мог легко поместиться в небольшом шкафчике. Иногда так и казалось Маркову, особенно после разговора на Литейном — что Лемехов притаился где-то в его кабинете и внимательно за ним наблюдает. Вот ведь, прожил всю жизнь, избегая по возможности общения с этими слугами народа, а на старости лет готов превратиться в параноика. И за это Кирилла нужно благодарить, кого же еще! Алексей Петрович, несмотря на волевой характер, подыскивал оправдания своему предательству. Только плохо получалось. С момента его визита в дом на Литейном прошло два дня.

    — Ммм, — промурлыкав по-женски тоненько и томно. Лемехов сел без приглашения. Теперь их с Марковым разделяла только полированная светлая столешница с двумя телефонами. Гэбист потер руки. Он был похож на шахматиста, окидывающего поле битвы на клетчатой доске.

    — С чем пожаловали?! — сделал первый ход Марков и, нажав на воображаемую клавишу, переключил часы на соперника.

    — А как вы думаете?! — спросил в ответ боец невидимого фронта.

    — Кирилл! — Алексей Петрович кивнул головой, сам себе отвечая утвердительно.

    И подумал, глядя в честные глаза Лемехова это такая, видимо, особая порода людей, выводят их из коконов в темных подвалах на Литейном и сразу как созреют — по объектам.

    — Кирилл, — согласился Лемехов, нацепив на мгновение маску сочувствия.

    — Мне кажется, — выдохнул Марков, — мы обо всем уже говорили…

    — Нет, Алексей Петрович, здесь нам без вашей помощи никак не обойтись. Вы ведь не думаете, что мы просто возьмем и изымем из общества вашего сына, как больную собачку. усыпим и зароем. Сейчас не тридцатые годы, Алексей Петрович…

    — В самом деле?! — Марков нашел в себе силы криво усмехнуться.

    Лемехов этого, впрочем, не заметил. Или, скорее, сделал вид, что не заметил. Все они замечают, все…

    — Конечно, парень здорово заблудился. Все эти Лип Паплы, Пистолзы…

    — Что?!

    — Группы такие, модные в определенной среде. Но это не самое страшное, у самого, знаете, дети… А вот англичанка — это уже серьезно… Вообще, Алексей Петрович, попытались мы проследить тут биографию вашего отпрыска сызмальства, так сказать, и выудили еще несколько интересных фактов. Вот например, Евгений Невский…

    — Невский?! — Марков был несколько сбит с толку неожиданным переходом и не сразу смог вспомнить о ком речь. — А, да, этот бедный мальчик, который покончил с собой… Только причем здесь-то Кирилл?!

    — А почему вы говорите — «покончил с собой»?! Тела-то не нашли, Алексей Петрович, так что дело темное, очень темное… Может, он и в самом деле, того… — здесь Лемехов будто собирался провести себя пальцем по горлу, но, устыдившись бандитского жеста, вернул руку на стол. — А может быть, и нет! И сынок ваш был вроде бы с ним в близких отношениях…

    — Ну, не в таких уж и близких.

    — В достаточно близких, Алексей Петрович.

    Он, кстати, ничего не говорил вам об этом случае?..

    Марков отрицательно покачал головой.

    — Кирилл никогда не обсуждал случившееся в семье.

    — Вот видите, как интересно получается. Друг покончил с собой, а ваш сын об этом ни словом не обмолвился! Или он у вас статуя бесчувственная?! А может, просто знал что-то, чего не знаем мы с вами? А может быть, и жив сейчас Невский?! Тоже ведь темная лошадка был — все молчком, да молчком…

    — У вас и по школам стукачи?! — неприязненно спросил Марков.

    — Ну что вы, Алексей Петрович, есть ведь характеристики…

    — Не понимаю, какое это имеет отношение к нынешней ситуации?!

    — Да ведь все складывается вместе в одну неприглядную картину, Алексей Петрович. Это поведение, несовместимое с моральным обликом советского гражданина, связь с гражданкой капиталистической страны и, в нагрузочку — весьма подозрительная история в прошлом. Целый ряд тревожных симптомов, Алексей Петрович, на которые вы должны были бы и сами обратить внимание. Тогда все было бы по-другому.

    Но, думаю, ничего трагического в создавшейся ситуации нет. Все излечимо, Алексей Петрович…

    — Что вы хотите сказать?! — Марков устало посмотрел на собеседника. Вспомнился почемуто его мундирчик, такой же фальшивый, как и его сочувствие. Сучий сын.

    — А я уже все сказал. — улыбнулся Лемехов. Все излечимо. Советская медицина, как известно — лучшая в мире, к тому же, бесплатная…

    Так, может быть, полечим немного Кирилла.

    Пока не поздно?!


    * * *

    Глава 12

    ГАМЛЕТ ЕДЕТ В АНГЛИЮ, А КИРИЛЛ МАРКОВ — В ЗОЛОТУЮ ОРДУ

    Отцовского звонка он ждал.

    Дело в том, что сначала приехал Иволгин. У него была самая банальная, глуповато-приторная физиономия жениха. О чем бы он ни говорил, дурацкая улыбка то и дело выплывала из-под его усов.

    — Кира, я не мог отказать Алексею Петровичу. Он сказал, что тебя разыскивает военкомат.

    Надо принимать срочные меры.

    Он еще сказал, что может тебе в этом помочь. Я, конечно, дал ему твой телефон. Ведь это не предательство?

    — Конечно, нет. Наоборот, спасибо тебе.

    Нельзя же до двадцати семи лет прятаться. Отец должен мне помочь.

    — В общем-то, это все. Скоро подаем заявления. Ты не знаешь, со справкой о беременности сразу расписывают?

    — Думаю, что сразу.

    — И еще. Англичанка может быть на советской свадьбе свидетельницей?..

    У каждого, наверное, наступают такие минуты в жизни, когда обязательно надо поговорить с отцом. Сесть на кухне, в трусах и майках.

    Сначала будет говорить сын, потом отец, затем они будут спорить, еще попозже соглашаться.

    В общем-то, тут советы никакие не нужны, опыт поколений — полная ерунда. Тут что-то замешано на крови, нечто такое растворено в человеческой душе. Время от времени оно садится на дно, выпадает в осадок. Вот тогда-то и нужно разговаривать, взбалтывать нечто, поднимать его со дна души.

    Он сидел в своей комнате, прислонившись спиной к металлическим ребрам кровати, ждал и вспоминал. Воспоминаний было немного. Кирилл вспомнил, как лет десять назад они с отцом на Восьмое марта жарили курицу по какому-то новому рецепту. Тушку надо было завернуть в газету, и отец сказал, что для этого лучше всего подойдет «Правда». Поставив курицу с портретом Суслова на гузке в духовку, они уселись напротив и стали ждать.

    — А не поиграть ли нам во что-нибудь? Скоротаем время, — неожиданно предложил отец, который никогда до этого с сыном не играл.

    — Давай! — обрадовался Кирюша и стал предлагать ему на выбор. — Машинки, солдатики, кубики…

    — В кубики, что ли? Пошли, попробуем.

    Несколько наборов кубиков были перемешаны у мальчика в картонной коробке из-под обуви. Они уселись на полу и стали лениво перебирать различные по цвету и по форме деревяшки.

    — А не построить-ли нам авианосец? — спросил Кирюшу отец. — Это будет первый советский авианосец. Самолетики у тебя, надеюсь, имеются?

    — Надеюсь, имеются, — повторил мальчик, вынимая отдельный пакет с авиацией.

    — Да тут у тебя на двадцать авианосцев! удивился отец.

    Впервые Кирилл увидел вдохновенного отца.

    Авианосец получался огромный, потому что они решили использовать все имеющиеся кубики.

    Вот уже мишень для стрельбы присосками легла на посадочную палубу, а Кирюша прикрепил на корму военно-морской флаг. Работа была закончена. Начинались испытания. Когда первый истребитель поднялся с палубы, сделал два пробных круга и благополучно приземлился, в комнате запахло паленым.

    — Резину сжег на шасси, — усмехнулся отец. Чувствуешь? Где-то горит.

    — Чувствую, — согласился мальчик.

    Тут они посмотрели друг на друга и с криками бросились на кухню…

    Курица была покрыта черной копировальной бумагой. Товарищ Суслов канул в черную бездну. Черную курицу положили на блюдо и поставили на стол. Отец и сын смотрели на ее абсолютно черное тело. Щелкнул замок. Пришла мама.

    — Вы бы лучше в пожарников играли, — сказала она.

    Кирюша проковырял в черной корке дырочку и отщипнул кусочек белого, дымящегося мяса.

    Такой вкусной курицы он не ел больше никогда в жизни. А отец с ним больше никогда не играл.

    Еще ему вспомнился эпизод из того же, наверное, года, но уже зимой. Он раз за разом скатывается на попе с ледяной горки. Шаровары его уже покрылись белой коркой. Пора идти домой, а он не может остановиться, все скатывается и скатывается. И вдруг острая боль в бедре. Мальчик еще подумал, что так, должно быть, бьет пуля. С трудом он наклонился, потом выгнулся и увидел толстый ржавый гвоздь, торчавший чуть пониже попы… Потом вокруг него столпились люди. Вдруг они расступились.

    Прибежал отец без пальто и шапки. Он нес его на руках и приговаривал:

    — Ты теперь, как твой любимый Александр Македонский. Его ведь тоже в бедро ранили копьем? Теперь ты настоящий древнегреческий герой… Александр Македонский…

    — Спартак, папа, — даже в таком состоянии Кирюша не мог поступиться исторической правдой.

    Часто звонок, которого ждешь, бывает неожиданным.

    — Алло! Пригласите к телефону Кирилла Маркова.

    — Это — я, папа. Здравствуй.

    — Здравствуй, сын. Как ты живешь?

    — Все хорошо. Живу, работаю… — следующим словом, которое определяло бы его сегодняшнюю жизнь, было «люблю», но отцу Кирилл говорить его не решился. — Как мама?

    — Мог бы и сам… — Алексей Петрович тоже начал фразу, но не закончил. — Все в порядке.

    На неделе переезжаем на дачу с мамой и котом.

    — Каким котом?

    — Мне тут подарили котенка на работе. Говорят, породистый. Теперь твоя мама меня и не замечает — все с ним возится.

    — Симпатичный?

    — Кот-то? Пока маленькие, все симпатичные, хорошие. А вот когда вырастают, черт-те что из них получается… Приезжай, сам увидишь. Кстати, ты бы перебирался домой. Я понимаю, юношеская непримиримость, гордость и всякое такое. Так мы же с матерью на даче будем. А к осени все образуется… Что молчишь? Может, ты насчет военкомата опасаешься? Так этот вопрос мы решим.

    — Папа, я не хочу восстанавливаться в институте.

    — Я это уже давно понял. Тут, наверное, моя ошибка. Не надо мне было тогда на тебя давить. Выбирал бы сам. Какой, действительно, из тебя технарь, кораблестроитель? Шел бы в университет, институт культуры… Что там еще у вас? На сценариста, режиссера…. — отец впервые говорил такое. — Но и тебе тогда надо было характер проявлять, как сейчас вот. Сказал сделал. Подал документы и учился бы теперь, где хотел. Только ты сам-то знаешь, чего хочешь?

    — Знаю, чего не хочу.

    — Вот-вот. Пока у тебя — одно отрицание, нигилизм и больше ничего. Пустота… Пустота…

    Так вот. За тобой тут военкомат охотится. Зачем-то ты им срочно понадобился. Догадываешься, зачем?

    — Рад, что я еще кому-то нужен.

    — Не ерничай, дело серьезное. Тебе с твоим характером, знанием жизни в армии придется несладко. А тут еще этот Афган… Словом, переговорил я тут с хорошими знакомыми. Очень хорошими знакомыми… Это король Лир сумасшедшим прикидывался?

    — Нет, папа, принц Гамлет, чтобы отомстить за отца. А короля Лира дочери предали…

    — Предали, говоришь? Собственные дети? Веселая история… Значит, принц Гамлет. Английский?

    — Датский.

    — Погоди, я же ходил на спектакль с твоей матерью. Правда, проспал весь, пока трубы не затрубили и пушки грохнули. Он же там в Англию ездил?

    — Ездил.

    — Вот-вот. Небось, в англичанку влюбился.

    — Кто?

    — Гамлет твой датский, не я же.

    — Да нет, там другая история. Послали его туда.

    — Ладно, пускай другая. Хочу тебя тоже послать в одно заведение. На этот раз не упирайся. Для тебя я это делаю…

    Кирилл услышал, как на другом конце провода раздался стук, а потом что-то со звоном разбилось.

    — Что у тебя там случилось? — спросил он.

    — Да так. Порезался немного, — отозвался отец.

    — Может, перезвонить? А ты пока перевяжешь.

    — Ерунда, царапина… Одним словом, надо отмазать тебя от армии. Так?.. Так, — отец произносил это с каким-то раздражением, но постепенно перешел на сухой тон инструктажа. Завтра пойдешь на обследование в психиатрическую клинику. Там про тебя уже знают. Все, как говорится, в курсе. Сделают тебе освидетельствование, дадут справку. От армии ты будешь освобожден. Сейчас скажу тебе кабинет, имя-отчество врача, адрес, наконец… На Пряжке это…

    Сейчас…

    — На Пряжке? Напротив последней квартиры Блока. Там только что музей его открылся.

    — Значит, места эти тебе знакомы. Заодно к поэту этому зайдешь, попрощаться…

    — Почему попрощаться?

    — Ты же сам сказал, что это последняя его квартира. Он там умер?

    — Да.

    — Ну, вот, поэтому, значит. Где же у меня записано?.. А, вот! Диктую. Есть на чем записать?.. Ровно в десять утра тебя будут ждать. Не опаздывай, пожалуйста. Не подводи меня. А к Брюсову своему на обратном пути зайдешь… К Блоку? Ну, нехай к Блоку… Смотри-ка, кровь не останавливается. Надо бы перевязать… Постой.

    Вот еще хотел тебя спросить. А как бы ты жил, если бы я тебе сейчас.., не помог от армии отмазаться? Что бы делал?

    — Так бы и жил. Работал, учился, любил…

    — Любил?.. Ладно. Завтра в десять. Будь здоров…

    Разговор на этом закончился. Но ощущение недоговоренности, недосказанности осталось.

    «Мысль изреченная есть ложь», — сказал сам себе Кирилл, но на этот раз не поверил поэту. Он ясно чувствовал, что ложь была как раз в обратном — в невысказанном, утаенном, что осталось за кадром разговора, за страницей, но торчало оттуда мохнатыми паучьими ножками.

    Кириллу показалось, что ложь была совсем рядом, поэтому он решил, что солгал он сам.

    Ведь он так много хотел сказать отцу. В первую очередь, что его сын стал совсем другим, что какая-то заноза, столько лет сидевшая в его душе и причинявшая столько неудобств, вдруг выскочила. Произошла переоценка ценностей, смена старой змеиной кожи, переход количественных изменений в качественные… Все эти слова были приблизительны и до конца не могли раскрыть его нового мироощущения. Когда это случилось? Кирилл даже этого точно не знал. То ли когда забирал документы из института, то ли когда сказал отцу, что уходит из дома. Может, Я тот момент, когда ушел от Кисы, или когда ударил дебошира Олега? Но была еще встреча с Наташей Забугой, а потом с Джейн… Но перемены были так огромны, словно он всю жизнь дышал через марлевую повязку или респиратор, а теперь глотнул чистого, неотфильтрованного воздуха.

    Надо было сказать отцу, что военная служба его совсем не пугает, как не страшны ему тюрьма, посох и сума… Что там еще? Не дай мне бог сойти с ума… Разве что это. Прав, Пушкин.

    Как всегда, прав. И в дурдом идти страшновато. Хотя и за справкой, и ненадолго, а боязно немного.

    Вышел Кирилл пораньше, чтобы прогуляться пешком. Это уже вошло в привычку. Прошел по каналу Грибоедова до Львиного мостика, где впервые поцеловался с Джейн. Затем через Театральную площадь — на Декабристов. За металлической решеткой бегали спортсмены из Лесгафта. На ходу поискал глазами Наташу Забугу и не нашел. Вот и угловой дом. Последнее пристанище Александра Блока. Здесь поэт долго и мучительно умирал. Сегодня же на обратном пути надо будет зайти к поэту в гости. На обратном пути. А пока можно поклониться ему и.., в дурдом. Зачем он только туда идет? Разве ему это теперь важно? Ладно, будем считать, что это нужно его отцу. Пока прощайте, Александр Александрович. «Тихо кланяюсь ему…»

    Врач смотрел на него невнимательно. Заполнял какие-то бумажки, задавал простые вопросы. Кирилл поймал себя на том, что старается казаться врачу нормальным, даже выпячивает эту самую нормальность. А может, надо наоборот? Выпить бутылочку чернил и сказать, что он теперь — знаменитая чернильница Пушкина и ему срочно надо в Болдино, а то поэту нечем писать «Маленькие трагедии». Или поведать врачу, что тайная масонская ложа стоит в партере кинотеатра «Слава» — десятый ряд, шестнадцатое место…

    — Чему вы улыбаетесь, Кирилл Алексеевич? спросил врач, не поднимая глаз от какого-то формуляра.

    Кирилл сказал, что думал.

    — Богатая у вас фантазия, — усмехнулся доктор и впервые внимательно посмотрел на Маркова. — У наших пациентов все намного проще, намного проще… А вообще, у вас вид несколько утомленный. Страдаете бессонницей?

    — Нет, у меня ночная работа. Этой ночью удалось поспать только пару часов.

    — Вот и отлично. Полежите у нас пару дней, по крайней мере, отдохнете, отоспитесь. Замечательное импортное снотворное у нас имеется. Витаминчики разные — в вашем возрасте это просто необходимо. Тоже вам, пожалуй, пропишу…

    — Так значит, вы меня хотите положить в ду… к себе?

    — Кирилл Алексеевич, чтобы получить освобождение от службы в армии, вы должны провести здесь некоторое время. А как вы себе это представляли? Всего дня три-четыре, не больше.

    Может, вы опасаетесь соседства? Совершенно напрасно. Лежать будете в отдельной палате. Хорошее питание, здоровый сон, витамины…

    Я бы сам отдохнул подобным образом с превеликим удовольствием. А через пару деньков будете как огурчик, с белым билетом. Живите, учитесь, работайте, радуйтесь…

    Пожилая седоволосая сестра с блестящими, будто нетрезвыми, глазами и улыбкой постаревшей Лукреции Борджиа протянула Кириллу красные таблетки.

    — Витамины или снотворное? — спросил Марков.

    — И то и другое сразу, — буркнула она.

    Красный цвет — цвет тревоги. Но — назвался груздем, полезай в кузов, напомнил себе Кирилл. Он проглотил таблетки залпом с глотком из стаканчика и лег на спину, ожидая, когда придет сон. Хотел вспомнить последнее свидание с Джейн в аспирантской общаге на Плеханова. Он представил, как Джейн склоняется над ним, дразнит губами и языком. Вдруг лицо ее стало расползаться, глаза сузились и соединились в одну линию. Это была уже линия горизонта, а розовый язык потемнел и лег на небо серой полосой далекого пожарища. Перед Кириллом раскинулась равнина, покрытая слежавшимся снегом, с нищим лесом, прореженным пожаром и ветрами, и кое-как замерзшей рекой.

    Кирилл сделал шаг, услышал прежде голодное чавканье дороги, а потом почувствовал, как нога провалилась в холодную, скользкую жижу.

    С удивлением он обнаружил на собственной ноге, под толстым слоем налипшей грязи, лапти или что-то очень на них похожее, а еще тряпицы, грязные, рваные, но искусно обмотанные по ноге какой-то бечевой.

    Впереди и сзади него усталые лошади тянули телеги, рядом шли такие же темные и хмурые люди, как и он. Были тут и верховые. Одежда на них была причудлива соседством путевой нищеты и домашней роскоши. Залатанные тулупы, засаленные шапки этих нищих бродяг были украшены золотыми монетами, серебряными женскими украшениями, ярким шитьем и дорогим мехом. Не сразу Кирилл понял, что неудобно торчащее позади и свисающее с седел это оружие, и его следует опасаться.

    Теперь Кирилл уже знал, что шли они долго, и люди, и лошади сильно устали. Но странные всадники молча двигались вперед, и все двигались вместе с ними. Нехитрая обувка Кирилла совсем размякла, а ноги, уставшие от хляби, сводила судорога. Вдруг нога наступила на твердое, и тело, почувствовав опору, запросило отдыха и покоя. Следующий шаг опять попал в холодную жижу, и Кирилл чуть оглянулся на покидаемый им островок устойчивости в этом незнакомом, зловеще молчаливом мире. Он увидел торчащую из грязного снега палку с несколькими сучками, напоминавшую руку со скрюченными пальцами.

    По правую сторону от дороги боковым зрением он заметил движение. Точно ногу из дорожной хляби, Кирилл с усилием оторвал взгляд от конских и людских ног, месивших холодную грязь впереди него. Городошными фигурами рассыпались у речной излучины обгорелые, обвалившиеся избы. Страшная огненная бита пролетела над ними и скрылась где-то за рекой.

    Кирилл опять уловил движение — серая волчья тень перебежала от одного пепелища к другому, следя за бредущими куда-то людьми. Тяжело поднялась в воздух и зависла на ветру воронья пара. Кирилл вдохнул воздух и вздрогнул.

    С опозданием в несколько шагов он догадался, что наступил на мертвую человеческую руку.

    Что же это за страна такая, где страшные, похожие на топи дороги, мостят человеческими телами? Что за земля, где волки и вороны сыты, а люди, голодные и разутые, бредут в неизвестном направлении и испуганно косятся на оружие за спинами раскосых дикарей? Что же это такое?..

    Он, видимо, задал этот вопрос вслух, потому что вздрогнули плечи человека в капюшоне, единственного из всех сидевшего на телеге. Рука его выпросталась из складок темной накидки и застыла в воздухе предостерегающе для Кирилла.

    На бледных пальцах висели потемневшие от многих тысяч прикосновений четки.

    — Что это за земля? — спросил Кирилл тихо, не надеясь, что человек в капюшоне поймет его.

    — Гиперборея, — ответил тот надтреснутым, простуженным голосом и закашлялся.

    — Страна блаженных? — спросил Кирилл.

    — Именно. Та самая страна блаженных, где люди устают от счастья, — человек в капюшоне говорил на странном наречии, отдаленно напоминавшем французский, но Кирилл почему-то его прекрасно понимал. — Солнце здесь заходит только один раз в год, земля ежегодно дает по два урожая, жители отличаются необычайным долголетием… Все так и есть, только солнца не видно в дыму пожарищ, два урожая в год снимает здесь смерть, а жители этой страны еще долго сохраняются под снегом и льдом…

    Плечи собеседника заходили то ли от кашля, то ли от смеха.

    — Куда мы идем? — попробовал Кирилл задать еще один вопрос.

    — В Каракорум… В логово Левиафана восточного… "Кто может отворить двери лица его?

    Круг зубов его — ужас. Крепкие щиты его великолепие; они скреплены как бы твердою печатью… От его чиханья показывается свет; глаза у него, как ресницы зари. Из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла.

    Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя… Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов…" Туда наша с тобой невольничья дорога. Только твой хозяин вон, дремлет в седле, завывает какую-то языческую молитву, а мой… Не Людовик и не Иннокентий, не король и не папа. Он будет повыше рангом. Где только Он? Везде. И в твоем хозяине тоже. Дремлет в седле, воет языческую молитву. Везде Он. И в татарском хане он, в Левиафане восточном… «Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить язык его?.. Будет ли он умолять тебя и говорить с тобою кротко? Сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?..» Все так и есть… Посмотри на этих всадников. Их лохмотья украшены серьгами из Дамаска, хеттскими кольцами, ростовским золотым шитьем.

    Никто «удою не вытащит» Левиафана: ни Русь, ни Швеция, ни Венгрия… «Это — верх путей Божиих: только Сотворивший его может приблизить к нему меч Свой…» С этим мечом я и иду к татарскому владыке. Меч этот — слово Божие…

    — Так ты надеешься обратить монголов в христианскую веру? — догадался Кирилл.

    Человек в капюшоне усмехнулся.

    — Моя дорога очень долгая. Очень долгая, не сразу отозвался миссионер. — Сколько раз я говорил с ними в дороге! Сколько раз пытался заглядывать в их узкие глаза! Они только хищные рты кривят в усмешке и шипят мне, как змеи, свою степную правду. «Боги гонят под наши стрелы добычу, засевают степи сочной травой, дают обильный приплод нашим кобылицам. Они сковывают страхом сердца наших врагов, отдают нам его женщин, раздувают пламя пожаров над вражеским городом, — так отвечают они мне. — Ваш же Бог — бездельник и лоботряс. Он много говорит, но мало делает. Он развратил вас, посеял между единоверцами вражду. Вы душите и режете друг друга, а мы едины, как лук, стрела и тетива. Потому мы скоро дойдем до последнего моря… Зачем же ты так спешишь в Каракорум, если он скоро сам придет к тебе?» Так говорили они или еще обязательно мне скажут.

    — Ты не веришь в свою миссию? Как же ты можешь совершать такое опасное путешествие без веры в успех? Зачем же ты туда едешь?

    — Ты спрашиваешь меня: зачем я еду к Левиафану? — монах отодвинул тяжелый капюшон и краем глаза покосился на Кирилла. — Я не надеюсь вдеть в нос Левиафану кольцо и повести его, как быка, за собой в Рим или к королю Людовику. Я не так глуп, чтобы ехать за этим через страны и народы. Я надеюсь найти там кольцо…

    Кириллу показалось, что странный монах назвал его по имени или это просто скрипнула деревянная ось телеги, нагруженной Святым Писанием.

    — Кольцо?

    — Оно затерялось где-то… Всцлывает то тут, то там… — монах забормотал что-то невнятное, но по-русски. — В двенадцатый год по перенесении чудотворного образа Николина из Корсуни оно явилось на свет последний раз. Княгиня Евпраксиния владела им. Когда муж ее князь Федор Юрьевич Рязанский собирал дары Батыю, она сняла его с пальца и положила среди прочих сокровищ, как свой выкуп за Рязань… Не помогли ни дары, ни кольцо. Зарезали Федора Юрьевича Рязанского, княгиня Евпраксиния кинулась с высокого терема с младенцем на руках, а Рязань спалили дотла… Кольцо же не помогает никому, а наоборот… Никто не знает…

    Я знаю… Все из-за кольца, все из-за него проклятого… Где его теперь искать?.. В Орде? У какой-нибудь из этих диких язычниц в юрте? Где оно?..

    Устал я, Кирилл… Очень я устал…

    Кирилл вздрогнул, потому что узнал этот голос. Он сделал два быстрых шага, насколько позволяла налипшая на ноги грязь. Ухватившись рукой за край телеги, другой сорвал капюшон с головы монаха…

    — Женька! Это ты? Не может быть…

    — Почему?! — удивился тот в ответ. — Все может быть, Кирилл, запомни — все может быть…

    — Но как же так?! Разве ты не умер?!

    — Умер?! — переспросил Невский. — Нет, не у всех это получается, Кирилл!

    — Так где же ты?!

    Женя, не ответив, обернулся. К ним уже приближались всадники. Маленькие их лошадки быстро вырастали в размерах. Вот уже грязь из-под огромных копыт полетела Кириллу в лицо.

    Люди с темными лицами и оскаленными зубами склонились над ним, изогнувшись в седлах.

    Правые руки их были заломлены назад. Кирилл сжался в ожидании удара в голову. Но удара не последовало, всадники исчезли вместе с конями, растворились в ставшем густым и темным воздухе. И Женя Невский с обозом стал теряться в этом вязком сумраке.

    — Подожди! — задыхаясь, крикнул ему Марков. — Мы должны поговорить…

    — Будет время для бесед еще, будет! — рассудительно заметил Невский. — Свидимся непременно…

    — Когда?! — прокричал Марков стремительно исчезающей тени.

    Не Невский удалялся от него со скоростью степного вихря, это самого Кирилла уносило прочь, словно иссохший и невесомый осенний лист. И бороться с увлекающей в никуда силой он был не в состоянии. Что-то Невский сам успел крикнуть ему за мгновение до того, как окончательно исчез из поля зрения. Но что?

    Это была какая-то просьба. Просьба о помощи… Кому только надо было помочь? Кто кричал? Откуда вдруг взялась Евпраксинья? В руках у нее младенец. На ней такие знакомые красные сапожки. Где он их мог видеть? Красные сапожки почему-то взлетали и падали, словно кто-то танцевал, высоко вскидывая ноги, а потом летел куда-то вниз. Надо только внимательно всмотреться и что-то вспомнить. Только вот что надо вспомнить?.. Скажи, какая жизнь настоящая?

    Залежалая иль пропащая? А никакая не лучше…

    Опять все понеслось, закрутилось… Ни тебя нет, ни меня…. Что это плавает, поляризуется? Диполи, толстые диполи! Вот он, мир ионов! Лучший из возможных миров…

    Он пробормотал что-то невнятное и задергался. В этот момент сердце его билось в учащенном ритме. Постаревшая Лукреция с блестящими глазами посмотрела на него равнодушно и отправилась по своим делам. Красные таблетки, с истинно змеиным хладнокровием предложенные ею доверчивому Маркову, были ЛСД — производным лизергиновой кислоты, популярным как у западных хиппи, так и у спецслужб по обе стороны океана. Популярным, благодаря способности вызывать поразительно реальные галлюцинации, способности изменять восприятие времени и пространства.


    * * *

    ЭПИЛОГ

    МАРСОВО ПОЛЕ

    Ночь не была белой.

    Была она какого-то неприлично телесного цвета, как бюстгальтер отечественного производства.

    На фоне поросячьего неба все еще по ночному темнели кроны деревьев. С одной стороны расстилалось Марсово поле. С другой — Летний сад.

    Совиные глаза светофоров подмигивали желтым.

    Под громадным рекламным плакатом прохладительного напитка шевелились кусты.

    — Тебя не было тогда. Ты вышла куда-то. Ты бы видела, как он на нее смотрел. На эту рекламу. А потом на всех нас. А потом на весь зал как заорал — да здесь, типа, приглашать-то некого! Где девки-то?

    Уродище… Я еле удержалась, чтоб не накатить на него. Деньги только зря потратили. — Мелированная в честь окончания школы Кристина взмахнула розовой юбкой и выбралась из кустов. — Че ты думаешь, он понял, что это намек?

    Ни фига. Ты прикинь — как с гуся вода. Лаже не сомневается, что это приз такой мы ему придумали, как секс-символу школы.

    — Да чего ты переживаешь. Ему надо было на выпускной не резиновую бабу дарить, а плакат этот рекламный в полный рост вырезать и на картон наклеить, раз он от него так тащится. Изящная Саня в голубеньком брючном костюмчике появилась в зарослях, разводя ветки руками. — Толщина пять миллиметров. Доска и два соска, как он и любит.

    — И ноги не раздвигаются, — сказала Кристина без лишних сомнений. И отставив руку, как пафосный горнист, поднесла к губам бутылку кока-колы. — Не переживай. Мы — лучше!

    Саня, прищурившись, смерила подругу взглядом. Нет, сама-то она на рекламную девушку не тянула, как ни крути.

    — Ну, в общем, то, что у тебя ноги раздвигаются — это твое неоспоримое преимущество перед рекламным плакатом.

    — Ага… У тебя зато срослись… — вяло парировала Кристина, внимательно глядя на плакат. Почему-то они такие блестящие всегда. Потные, наверно? Я поняла, Сашка, потеть — это стильно.

    — А ты, Крися, когда потная, совсем что-то мне не нравишься.

    Кристина прыснула, светло-коричневая пена брызнула из бутылки прямо на ее розовую юбку.

    Она сложилась пополам и от смеха пошла на полусогнутых, поливая висящий на шнурке мобильник.

    — Я же говорила, что надо было брать без газа. Здоровый образ жизни, он и после водки здоровый. А то посмотри на себя — жуть-то какая. Это все пузырьки… Весь алкоголь в тебе всколыхнули. — И потом добавила критически: Ну ты и дура, Криська.

    — Замолчи… — простонала Кристина, размазывая по лицу кока-колу. — Отстань.

    — Фу, какая ты вульгарная. На полусогнутых.

    Тебя бы сейчас увидел твой Пономарев… А вот и он. Как кстати… Пономарев! Эй! Мы тут тебя с Кристиной ждем. Все говорим — если бы Пономарев увидел, если бы Пономарев увидел.

    А вот и ты!

    Пономарев эффектно сплюнул и тяжелой походкой направился к кустам, из которых выглядывали девчонки.

    — Чего вы здесь сидите-то? Лучше места не нашли? А тебе Криська, вообще, щас в глаз дам, поняла? Полчаса ищу.

    — Что за пугалки бандитские? Не понимаю!

    Не фиг время засекать, когда любимая в кусты отходит. Естественная надобность. А ты сразу в глаз. Репутация у тебя какая-то, Пономарев, подмаченная.

    — Не-е, Криська, подкаченная. Он не мачо, он качо. И это принципиально!

    — Да какой качо… Мачок просто. Русская версия.

    — Но-но, утихомирься. — Пономарев растопырил пальцы в национальном рогатом жесте и поднес их к Кристининым глазам.

    — Чего ты мне туг козу делаешь, Пономарев?! Она звонко треснула его по пальцам. Пономарев в замешательстве почесал за ухом и не ко времени призадумался, отчего лоб у него сократился до двух сантиметров в ширину.

    — Не морщи лоб, — машинально сказала Кристина, как всегда говорила всем в таких случаях.

    — Мнда… Морщины мыслителя тебе явно не к лицу, — добавила Саня.

    — Прикалывай трамвай на поворотах, — огрызнулся Пономарев, по-самбистски припадая всей тяжестью на каждую ногу.

    — Да иди ты… Лучше скажи, куда наши подевались. — Саня озиралась по сторонам.

    — Ага… Я-то пойду… Только вот без меня вам только по домам баиньки. Так что ведите себя скромнее, барышни, тогда дорогу покажу.

    Девчонки чуть отстали. Многозначительно переглянулись за спиной Пономарева. Кристина махнула рукой и шепнула:

    — Да не обращай ты внимания. Позанудствует — перестанет.

    Саня пожала плечами и ответила, явно кому-то подражая:

    — Мне-то что… А вам с этим жить!

    Пономарев обернулся, подозрительно на них глянул. И кивая головой, как будто бы насквозь их видит, прогнусавил:

    — Ой, ой, ой… А то, вы думаете, я ничего не слышу. Стыдно, батенька.

    — Где ты здесь батеньку увидел? Это ты у нас скоро батенькой станешь, правда, Криська?

    — Что, дура, что ли? — быстро сказала Кристина и сделала большие глаза. — Он таких шуток не понимает.

    — В каждой шутке есть доля правды… — неожиданно по-философски отнесся к этому Пономарев. — Как говорится, от сумы и от тюрьмы…

    — Да? Это как это? — подчеркнуто заинтересованно сказала Кристина.

    — А так, Крысеныш! — Он обнял ее за шею и, по борцовской привычке, произвел фиксированный захват. И не обращая внимания на сдавленные протесты Кристины, подволакивающей ноги, продолжал:

    — Ни один мужчина не может однозначно утверждать, что детей у него нет.

    Пономарев сказал это и, отметив мудрость своего изречения поднятием вверх указательного пальца, чуть ослабил хватку.

    — Чего ты сказал? Это кто это тут у нас бесконтрольно размножается? — Кристина побежала за ним, а он припустил от нее, гогоча, как слон. Саня шла сзади и смотрела на них мудро, как мать.

    — Мне бы ваши проблемы, — проговорила она чуть слышно. Вдохнула свежий, пахнущий сиренью воздух и стала разглядывать небо и палевые, виртуозно уработанные облачка.


    * * *

    Пономарев, наконец, перелез через ограду Летнего сада. Там, напротив Михайловского замка, есть чудесный лаз в сад. Возле самой границы решетки и перил моста через Фонтанку. Надо только набраться смелости и сделать один небольшой шаг наискосок — с перил над водой прямо на мягкую траву.

    Пономарев прыгнул первым. А потом протянул обеим девчонкам руки. Все получилось просто. И никакого экстрима.

    Было часов пять утра. Их класс уже вернулся из заплыва до Ладоги и обратно. По дороге на теплоходике была станцована сотня медляков, выпито из пластмассовых стаканчиков море «отвертки». Все эмоции были растрачены. Все общие воспоминания перебраны. Выжатые как лимоны и даже, кажется, постаревшие за эту безумную ночь, все они, наконец, распрощались друг с другом, обнимаясь и целуясь на манер американских тинейджерских сериалов.

    И только самые неразлучные все еще никак не хотели расходиться.

    Теперь все они умещались на скамейке, сокрытой от посторонних глаз густыми кустами.

    Да никаких посторонних глаз, вроде бы, и не было. И как это только им пришла в голову такая чудесная мысль — забраться в закрытый на ночь Летний сад?

    Скамейка была использована максимально практично. Сидели и на спинке, и внизу. А Пономарев еще и усадил себе на колени Кристину.

    — А я уеду. Послезавтра. Завтра спать буду весь день. Ни за что не останусь в городе. Что лето-то пропускать? Год впереди тяжелый. Буду на даче готовиться. Утречком часиков в шесть буду вставать. Сначала в озере купаться. Потом бегать в лесу. А потом уже — заниматься.

    Я пока к этим, к школьным, экзаменам готовилась, на два килограмма потолстела. И окно не открыть — такое душилово на Московском.

    Кошмар.

    — А у меня хорошо. Перед окнами сирень.

    Трава по пояс. Первый этаж. Если руки домиком сделать, то кажется, что на даче.

    — А руки-то зачем домиком делать. Крыша, что ли?

    — Да нет. Просто чтоб дома вокруг не видны были.

    — А ты куда будешь поступать?

    — В медицинский.

    — Да ну… Гадость какая. И платят мало.

    — Ад почему гадость-то? Небось, сам, когда болеешь, врачей вызываешь, а не электриков.

    — А я, блин, все думаю, что это за маршрутов такая по городу ездит — «ноль-три»? Никак маршрут не просчитать. То там, то здесь.

    — Я на «скорой,» не хочу. Собачья работа.

    Я на третьем курсе специализацию возьму. Пластическим хирургом стану.

    — К тому времени все мы хорошенько поистаскаемся. И все к тебе придем делать подтяжку, — оптимистично сказал Пономарев, придирчиво оглядывая Кристину. — Некоторым, кстати, я бы уже рекомендовал.

    — Тебе, Пономарев, как убогому, все сделают первому и бесплатно, — сказала Саня. — На твоей морде Оля как раз руку и набьет. Будешь служить науке.

    — Нет, Саня, — серьезно ответила Кристина. Я против экспериментов на животных.

    Они засмеялись. А Пономарев оскорбленно передернул плечами и стал смотреть в сторону.

    — Хм, Пономарев, держись. Во попал… — проявил мужскую солидарность коротышка Парецкий. — На свадьбу-то нас пригласить не забудете?

    — Если она состоится, конечно. — Кристина взбалмошно вскинула бровь.

    — Да куды ты денесся! — Парецкий доброжелательно похлопал ее по плечу. — А я всем вам свадебный подарок хоть сейчас могу сделать.

    Хотите? Неизвестно еще, когда увидимся. И увидимся ли вообще…

    — Чего так пессимистично, Максик? Проблемы с братвой? Так ты только скажи…

    — Пока нет. Тьфу, тьфу, тьфу. Просто я, может, уеду. А потом, может, и не вернусь. Не знаю пока.

    — Ну, а подарок-то у тебя всем нам где? Хорошенькая Нина пригнулась и стала нарочито осматривать Парецкого с ног до головы.

    — Все материальные ценности здесь. — И он указал себе в лоб.

    — Удобно, — согласилась Нина. — А сигнализация есть?

    — Все есть, Нинель. Ну, в общем, я, как потомственный владелец игорного бизнеса, раскрываю фамильный секрет. Только для вас и только раз в жизни. Как выиграть в казино!

    Идите, выигрывайте, покупайте себе подарки.

    И вспоминайте Максика Парецкого.

    — Что за уголовные сантименты. Макс? — подозрительно спросила Саня. — Смотреть не хочется…

    — Просто я вас всех, гадов, оказывается, люблю. Никогда бы не подумал…

    — Мамаша, не отвлекайтесь! — противным голосом проговорил Пономарев. — Как в казиното выиграть? Ближе к делу!

    — Существует система. Она работает, если у тебя есть тысяча долларов и ты допускаешь мысль, что можешь проиграть. Но проиграешь вряд ли… Это уже доказано. Фишка в том, что ставить ты должен все время на черное. Не метаться. Первая ставка — сотня. Проиграл ставишь двести. Если выигрываешь, то покрываешь первый проигрыш. Если проигрываешь во второй раз, ставишь триста. Есть еще один маленький нюанс. Но это только по секрету. Он чуть нагнулся к ним, и все головы сблизились, чтобы услышать самое главное условие.

    Он что-то сказал совсем тихо. А потом распрямился и сказал уже обычным голосом, в котором слышались интонации человека, который знает гораздо больше, чем говорит:

    — В общем, не бывает так, чтоб ни разу не выпало черное.

    Ставку все время увеличиваешь. Ну, пока всю тыщу не продуешь. А потом поворачиваешься, уходишь и покупаешь себе свадебный подарок от Парецкого.

    — А можно я куплю себе свадебный подарок от Диора, а не от Парецкого? — спросила Кристина.

    — Да подожди, Криська, — отмахнулись от нее. Что, правда, что ли, Макс? Работает?

    — Спрашиваешь… Папаша мой на этом собаку съел. Он так себе стартовый капитал заработал.

    Он свое казино открыл на деньги, выигранные у конкурента. Можете не верить. Ваше право.

    — Жаль, мне не пригодится, — спокойно сказала Саня, глядя вверх, на листья деревьев. Я замуж никогда не выйду.

    — Чего это ты, Сашка? Кто бы говорил, вообще… — возмутилась Ольга, с негодованием на нее глядя. А потом обратилась к Максу:

    — А я верю. Спасибо тебе, Максик. Дай я тебя поцелую. Я себе тоже так заработаю на собственную клинику.

    — Я бы на твоем месте ограничилась пока что взяткой приемной комиссии в институте.

    — А что, тысяча на раскачку у тебя уже есть? с интересом спросила Нина. И крикнула, не оборачиваясь:

    — Послушай, Вовк! Вы тут такое пропустили с вашей лирикой!

    Ей не ответили.

    Сима Иванцова и Вова Вертлиб стояли в десяти шагах от скамейки. Под кленом. Их не беспокоили. Нина посмотрела и махнула рукой.

    — Нехай наговорятся, — и добавила:

    — В последний раз.

    — Да? Ну ты даешь… Не боишься?

    — Да чего бояться-то? Нет. Я для него все равно, что дрессировщица. А он кобель. Так что ж ему, с сучкой не дам понюхаться, что ли?

    — Это еще большой вопрос, Нинель, кто из вас сучка… — вполголоса попытался урезонить ее Макс. — Я бы воздержался от аналогий.

    — Вот и воздержись. Воздержание облагораживает, — отрезала Нина.


    * * *

    Невысокая плотненькая Симочка смотрела на черную кору клена и сосредоточенно отрывала от нее кусочки. Глаза у нее были, как зеленые виноградины, в абсолютно прямых черных ресницах с пшеничными наконечниками. И все у нее было таким же прямолинейным, как стрельчатые ресницы — мысли, стремление к правде, жизненные идеалы и бестактные слова.

    Вертлиб смотрел на нее с сожалением. Она тоньше, возвышенней и ближе ему, чем Нина.

    Но лучше им расстаться на выпускном и писать друг Другу длинные письма по электронной почте. Ведь все равно они с Ниной уедут отсюда в Америку. У Нины там родственники. Может быть, когда-нибудь, совершенно неожиданно для себя и Нины, он все-таки создаст что-то гениальное, а не просто торговые комплексы, о перспективности которых все время говорит Нина. И тогда ему не стыдно будет вернуться.

    Но только он об этом подумал, как опять стало тяжело на душе от предчувствия того усилия, которое надо будет совершить.

    У Симы была особая манера говорить. И она всегда вызывала в нем противоречивые чувства.

    Когда они были наедине, он не обращал на это внимания. Но когда появлялся кто-то третий, ему становилось неудобно. А неудобство он ощущал кожей. Его просто ломало. Она говорила, как будто читала нараспев стихи, как поэтесса в экстазе.

    Белла Ахмадулина. И концы ее фраз зависали с не правдоподобной интонацией, как пророчества Кассандры. Эта манера проявлялась только тогда, когда она говорила о сокровенном — своем или Володькином. А в остальном она была совершенно нормальной. Веселой и компанейской. И даже следа этой распевности не прослеживалось.

    — Я не понимаю, Володька. Как же ты собираешься жизнь провести с человеком, который тебя абсолютно не понимает? Мне кажется, это так ясно. Ведь она же о тебе ничего не знает. И мне это так странно. — Сима говорила убежденно, но при этом у нее временами пропадал голос, потому что обида сжимала горло. И чуть странно двигались бледные тонкие губы. Их сводило. И только усилием воли она не позволяла им расползтись уголками книзу. — Мне казалось, что вот мы-то как раз с тобой прекрасно понимаем друг друга.

    Столько сил было потрачено, ты же не мог этого забыть, на то, чтобы сверить все наши слова, что это значит вот это. А когда ты говоришь, что не знаешь, это просто значит, что ты в этот момент не хочешь разговаривать. Столько мелочей. Целый язык разработан. И он, оказывается, тебе не нужен. Мне кажется, ты сам не понимаешь, что так ты угробишь свою жизнь. Просто угробишь…

    Будешь есть, спать и работать в каком-нибудь американском офисе. Тоска…

    — Ну, до американского офиса еще столько всего надо сделать… Сим… Все не так. Ты говоришь, что она меня не понимает. А мне не надо, чтобы она меня понимала. Мне трудно объяснить… Ну, это… Не знаю… Она делает меня… Ну, вот как хочешь к этому относись, но она делает меня нормальным человеком. Ты делаешь меня больным! Ну не смотри на меня так, Симка! Ну, мы же договаривались — только правду. Только тебе. Я общаюсь с ней совершенно не на том языке. Не так, как мы с тобой… Но… Мне странно. Я только недавно понял — ты холишь во мне те черты, которые сам я в себе ненавижу… Мы не смогли бы жить вместе. Точно тебе говорю.

    — Я делаю тебя больным? — она задохнулась.

    Но никаких слез себе не позволила. Ей все казалось, что сейчас она, как всегда, его уговорит.

    Достучится до его сердца. — Я просто люблю твой талант, верю в него и не хочу, чтобы ты стал конформистом. Не хочу, чтобы ты подстраивал свой дар под низкопробный спрос. А она именно к этому тебя приведет. Мне больно смотреть, как она отмахивается от тебя именно тогда, когда ты говоришь особенные вещи. Она же примитивная. И тебя хочет обрезать под трафарет. Долой все лишнее, что ей не нужно. И ты на это согласен? Скажи мне. Да? Ты согласен?

    — Она не примитивная. Зря ты так. Ты ее совсем не знаешь. Просто она твердо стоит на земле. И она знает, как надо. Она знает дорогу в лабиринте. А я могу ходить по нему сто лет.

    И кругом одни тупики. И потом… Мне так легче. Рядом с ней я нормален и здоров. И не впадаю в депрессию. Она вообще говорит, что у меня нет никакого таланта. А просто способности, которые надо использовать.

    — А я считаю, что у тебя талант. Эти твои идеи про природный город, про дома-норки и гнезда. Это так трогательно! Так пронзительно!

    А этого ничего не будет, если она будет давить.

    А депрессии… Знаешь, это просто признак таланта. У людей примитивных депрессий не бывает. Им все хорошо. Все нравится. Так что, Володька, это просто груз таланта. Понимаешь?

    Ты ощущаешь за него ответственность. Так и должно быть. А она с тебя эту ответственность снимает. Конечно, так легче. Но это неверный путь, какой-то порочный. Все равно, что совесть жидким азотом изводить, чтоб не беспокоила.

    — Ну, Сим… Знаешь… Любовь тоже по-разному проявляется. Тебе нравится, когда я мучаюсь. А ей нравится, когда я не мучаюсь. И я выбираю второй вариант. Это если честно. Как мы и договаривались.

    Он говорил нехотя, морщась. Депрессии все равно были его постоянными спутниками. И даже общение со здоровой и простой Ниной его не вылечило. Он мучился оттого, что все вокруг горчило. И его уже сейчас, на самом восходе самостоятельной жизни, удручала необходимость борьбы. Ведь даже простая работа на результат казалась ему борьбой. А он был не борец.

    — И потом, ты только представь — ты от меня все время ждешь чего-то гениального. А если я не смогу? Как мне жить рядом с тобой и знать, что я не оправдал твоих ожиданий. Это — постоянный комплекс вины. Все деньги на психоаналитика уходить будут, — попытался он пошутить. И добавил как-то уж очень обреченно: А она ничего от меня не ждет.

    — Не знаю… — Сима как будто бы начала какой-то высокопарный стих. — Так не должно быть. Не знаю, Володя. Но если ты считаешь, что так тебе лучше… Хорошо. Пусть. Забудем.

    Но знай, что ты всегда сможешь прийти ко мне. И я пойму тебя.

    Володе казалось, что он даже ощущает ритм выдаваемых ею строк. «Хорошо. Пусть. Забудем». Жаль, что у нее в характере совсем нет цинизма. В жизни без него так сложно, когда все вот так, «взаправду». То ли дело Нина.

    — Вовк! — позвала Нина, не оборачиваясь. Вовк, иди к нам! Чего ты так долго? Я уже тут замерзла без тебя.

    — Пойдем! — он тронул Симу за плечо. — Нас уже зовут, неудобно…

    — Это тебя зовут. Ты иди. Мне надо сейчас побыть одной. — И она улыбнулась ему вымученной и жалкой улыбкой, скрывая готовые вскипеть слезы. Шантажировать мужчин она категорически не умела.

    — Ладно… Я пойду… Ты давай…

    Он пошел к скамейке, обсаженной сверху донизу бывшими одноклассниками. И, как всегда, возвращаясь от Симы к Нине, словно оборотень, почувствовал болезненное перерождение.

    То клыки прорезались, то убирались…

    А Сима осталась стоять у клена. Вздохнула.

    И поняла, что не хочет возвращаться ко всем.

    Ни сейчас. Ни позже. Не хочет видеть самодовольное личико хорошенькой Нины, не хочет страдать от грубого лексикона мальчишек и девчонок. Зачем здесь, в таком месте, говорить такие пустые слова?..

    Она медленно пошла по аллее, дотрагиваясь руками до гладких мраморных тумб. Ее никто не окликнул.

    И кто это назвал ночь белой? Совсем она не белая. Вон как вокруг темно. Ветви деревьев сплелись в вышине, и весь сад был как будто под крышей. И только белые статуи маячили вдалеке, как привидения.

    Ее манил сумрак аллеи. Ей вообще захотелось подняться к ближайшей мраморной статуе и безмятежно окаменеть с ней в обнимку на долгие века. Или до тех пор, пока Вова Вертлиб не вернется из своей Америки и не расскажет ей о том, что построил в центре Нью-Йорка гениальное архитектурное сооружение.

    А пока ведь все равно ждать. Так какая разница где: на факультете культурологии или в обнимку с холодным камнем? А зимой их закроют зеленым ящичком. И замороженная Сима будет стоять и ждать весны. «А они ведь такие же несчастные, как я», — подумала она вдруг с удивлением. Подошла к трагической женской фигуре, встала на железную трубу газонной ограды, схватилась за мраморный посох и поставила колено рядом с босыми ногами статуи.

    А когда встала рядом с ней в полный свой маленький росточек, то замерла…

    — Ой, ребята! Идите скорей сюда! Что я тут нашла, вы только посмотрите! Эй! Слышите меня! Алло!

    На каменном пальце у статуи посверкивал удивительной красоты старинный перстень с черным, выпуклым, как глаз араба, камнем. Сима просто не поверила своим глазам. Она прикоснулась к перстню и попыталась снять. Но в этот момент ей показалось, что статуя резко покачнулась. Она взвизгнула, потеряла равновесие и спрыгнула вниз, упав на колено и запачкав белые брюки песком.

    К ней уже деревянными шагами приближались потрепанные бесконечной ночью друзья.

    — Чего у тебя тут, Серафима?

    Она горящими глазами посмотрела на одноклассников.

    — Смотрите, что нашла… — она показала на статую.

    — Стоит статуя в лучах заката, — тупо отозвался Пономарев. — Да.

    — Ну, на руки-то внимание обратите.

    — Руки, как руки. Вот пальчик один отломан когда-то был. Надставили. Ну и что такого? Мы бежали, думали, тебя насилуют. Посмотреть хотели…

    — Как что? А перстень какой красивый! — удивилась их равнодушию Сима.

    — Какой перстень? Нет тут никакого перстня.

    Ну, ты напилась, Серафима! Во даешь! — с восхищением посмотрел на нее Парецкий.

    — Что значит нет? А это что? — Сима взяла ветку, указала ею на перстень и торжественно оглянулась.

    На нее смотрели с недоумением.

    — Нет, Симочка, ты не напилась. Ты, скорее всего, обкурилась. И капитально, — обходя ее по кругу и разглядывая с любопытством, проговорила Нина.

    — А я вижу! — вдруг раздался позади них голос Сани. — Вот же оно, кольцо!

    — Да где?! С ума вы, что ли, все посходили!

    Саня подбежала к статуе, ловко забралась и стала снимать перстень с пальца. Но в этот момент кто-то из девчонок громко завизжал. Стало как будто темнее. Саня оглянулась и готова была потом поклясться, что увидела позади, на аллее, какую-то рябь и промелькнувшее, как рыба на мелководье, чье-то лицо и длинный силуэт.

    Перехватив ее остановившийся взгляд, назад тут же обернулись и все остальные.

    Через минуту они, как рекордсмены мира, один за другим перелетали через ограду и летели без оглядки вон из сада.

    Наступал рассвет. Но утро огибало Летний сад, как остров. В нем, казалось, с восходом стало только темнее.

    Конец первой книги


    Published: Thursday, 23-Jun-2011 17:33:27 MSK © Elie Tikhomirov → 558K

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку