Особые литературные тексты

Дмитрий Вересов  

  • Чёрный Ворон
  • Полёт Ворона
  • Крик Ворона
  • Избранник Ворона
  • Скитания Ворона
  • Завещание Ворона
  • Искушение Ворона
  • Знак Ворона
  • Тень Заратустры
  • Отражение Ворона
  • Созвездие Ворона
  • Загадка Белой Леди
  • Белая Ночь
  • Невский проспект
  • Летний сад
  • Медный Всадник
  • Путники

    Книга 2

    Навигатор глав

     ↑ 

    Невский проспект



     



    Дмитрий Вересов Невский проспект

    Редкие счастливцы могут похвастаться тем, что линия их жизни пряма, словно Невский проспект. Уверенно шагают они, и каждый их шаг ярко освящен огнем успеха и благополучия. Но разве не прекраснее жить, не зная, куда заведет тебя тропинка судьбы: влево или вправо, вверх или вниз — в райский сад или в преисподнюю?

    Кирилл Марков встретит Джейн в иноземном городе, там, где вовсе не чаял ее встретить. Дорожки их судеб переплетутся тесно-тесно, кажется — не разъединить их больше. Но надолго ли им даровано такое счастье?

    Саша Акентьев, злой демон, сам попадется в чужие сети — увяз коготок — всей птичке пропасть. Неравный брак с нелюбимой женщиной и всемогущий тесть — маршал, житейское благополучие в обмен на иллюзию счастья…

    Власть над Временем намного заманчивее, чем власть над людьми. Но даже сильным мира сего, привыкшим играть людскими судьбами не удастся эта шахматная партия. Благословенной удачей им покажется выход в иной, Нижний мир…

    Путники Путники. Невский проспект

    Дмитрий Вересов

    Невский проспект


    * * *

    Пролог

    Призраки белой ночи

    Двести шагов. От наблюдательного пункта до офицерского блиндажа — ровно двести шагов, неторопливых и размеренных. Таков фронтовой досуг: сон до одурения, завтрак, когда коньяк заменяет кофе, и курение до тошноты. Затем прогулка — двести шагов в одну сторону, потом — обратно. Гуляйте, фон Глозвиг, радуйтесь, что исполняете высокую миссию тевтонского милитариста-просветителя, и дожидайтесь очередного рейда в осажденный город. Ведь именно вам, представителю одной из самых старых и славных дворянских семей фатерлянда, доверена высокая честь: где ползком, где на карачках проводить господ-диверсантов через усеянные минами пригородные поля. Вы — отчасти Харон, отчасти — Ариадна, что в сумме дает почти Гермафродита. И если ваша фантазия, изнасилованная скверным румынским пойлом, рисует шарж на двуполый мифологический персонаж в полевой форме офицера абверкоманды, значит, с головой у вас еще не полная беда. Значит, существует еще запас прочности, на который вправе рассчитывать милая родина в лице рейхсканцлера Адольфа Гитлера и начальника отдела I-Ц Отто Штрайлендорфа. А то, что вокруг немудреный быт гренадерской дивизии, все прелести окопного сидения и полная неясность каких-либо перспектив, лишь подтверждает давно известное: романтика в профессии армейского разведчика отсутствует со времен Фридриха Великого. Черт вас дернул проявить настойчивость и пойти по избранному в юности пути до конца. Теперь терпите и завидуйте тем, к кому судьба более благосклонна. Благодарите судьбу, что не носите одиозной черной формы и ваши руки не замараны кровью евреев, детей и женщин. Во всем есть свои плюсы, если хорошенько подумать…

    — Господин майор!

    Фон Глозвиг оглянулся. Его лучший человек, фельдфебель Реннике, и с ним два молодых незнакомых офицера. «Итак, барон, вашей скуке, кажется, предстоит развеяться» — вслед за головой фон Глозвиг развернул долговязый корпус и, не торопясь, подошел к визитерам.

    — Майор Август фон Глозвиг. Чем могу быть полезен, господа?

    — Пакет от полковника Штрайлендорфа, господин майор! — Фон Глозвиг поморщился. «Либо торопыга-Реннике по обыкновению поспешил, либо господа молодые офицеры брезгуют общением с фронтовым коллегой. Он молча протянул руку за пакетом, вспомнил, что счет шагов был остановлен на цифре девяносто семь, и, невнятно буркнув: «Следуйте за мной, господа!», направился к блиндажу…

    — Герр оберст настаивает, чтобы я лично возглавил группу сопровождения. Можно подумать, что существуют иные варианты. — Майор налил полстакана темно-коричневой маслянистой жидкости и одним глотком опустошил его.

    — Вы лично сопровождаете все группы?

    Брезгливое удивление молодого лейтенанта и стакан румынского коньяка пробудили в майоре ворчливость:

    — А что мне остается, господа? Из штатного расписания у меня осталось пять человек, остальные давно получили у Геббельса обещанные пропуска и пируют в Валгалле. Штрайлендорфу следовало бы помнить об этом, но бюрократия, господа, она и в разведке остается бюрократией. Так что отдыхайте и постарайтесь привыкнуть к мысли: все, что может случиться во время прохода через позиции и дальше, вас не касается. Даже если в группе сопровождения не останется в живых ни одного человека.

    — Русские так плотно охраняют Ленинград?

    — Нет. Просто они тоже провожают своих. Прелюбопытнейшее зрелище, господа. Особенно такой чудесной белой ночью, как сегодняшняя. Солдаты и офицеры эскорта, потеряв человеческий облик и разбившись попарно, в полной тишине режут друг дружку. Лишь изредка раздается зубовный скрежет или тихий стон, а сопровождаемые отстраненно наблюдают за схваткой буквально в трех-четырех метрах.

    — Вы хотите сказать, майор, что наши шансы на успех…

    — Я сказал только то, что я сказал: во время прохода, господа, вы следуете в арьергарде. Со всеми вытекающими последствиями. А сейчас позвольте оставить вас…

    Лейтенанты Бегенлоэ и Роглиц шли в цепочке замыкающими. Долговязая фигура фон Глозвига маячила прямо перед ними и основательно мешала видеть происходящее впереди. Метрах в трехстах от передней линии занимаемых гренадерами окопов майор коротко приказал: «Ползком!», и дальнейшее следование превратилось в унизительное и неприятное елозанье брюхом по покрытой ночной росой траве. Отсутствие пластунского навыка, упрямое желание не отставать добавляли лишней и глупой суеты в действия господ лейтенантов, напрягали нервы и увеличивали недовольство собой. Лишь время от времени Бегенлоэ и Роглицу удавалось обменяться сочувственными взглядами, но тут же оказывалось, что за эти несколько мгновений авангард с майором прилично ушли вперед, и приходилось изрядно попотеть, догоняя их.

    В высокой ботве картофельного поля, на передовом минном рубеже, группа поползла зигзагообразно. Непривычные к пресмыкающейся жизни Бегенлое и Роглиц окончательно потеряли способность ориентироваться и отслеживать направление движения группы, заплутали в росистых зарослях и, естественно, отстали. Лихорадочно работая локтями и коленями, офицеры с трудом отыскали исчезнувшего было фон Глозвига.

    Майор лежал на боку на самом краю картофельного поля. Обеими руками он зажимал вспоротый живот. Сизые перламутровые внутренности фон Глозвига, дальняя сигнальная ракета с советской стороны, поломанные высокие кусты картошки, трупы разведчиков…

    Ближний к тяжело дышащему Бегенлоэ труп принадлежал совсем еще юноше, возможно, сверстнику. Судя по вывалившемуся языку и синим губам, он был задушен. Остальные, включая майора, пытались дорого продать свою жизнь — земля перепахана, широкие штыки-кинжалы сжаты в мертвых руках. Один, второй, третий…

    Роглиц показал спутнику пять пальцев и вопросительно кивнул в сторону недавнего побоища. Бегенлоэ осторожно продвинулся вперед. Товарищ был прав — трупов только пять. Отсутствует тело Реннике. Он глазами поискал фельдфебеля. Безрезультатно.

    Роглиц засопел совсем рядом:

    — Чертовщина какая-то… Реннике испарился.

    — Возвращаемся?

    Бегенлоэ кивнул. Они не заметили, как сзади в полный рост выросли три призрачные фигуры: фельд-фебеля Реннике и двух исполинов в полосатых сине-белых майках и бескозырках. Неслышно скользя в жемчужных сумерках, до пояса утопая в стелющейся дымке тумана, призраки бесшумно приблизились к беглецам, и фельдфебель тихонько свистнул…

    «Основная задача группы Бегенлоэ–Роглиц — вербовка сотрудников института и покупка научно-исследовательских материалов. При возможности переправка завербованных лиц через линию фронта. Основное внимание сосредоточено на следующей тематике исследований: практическое использование пространственно-временных континуумов, перемещение физических тел во временных каналах, инициация временных каналов с помощью предметов условно магического назначения. Контроль за операцией осуществляется непосредственно высшим руководством рейха, и в случае удачного выполнения задания задержанным гарантирован личный доклад рейхсканцлеру.

    Секретарь дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ: Пырьева. Начальник дивизионного отдела контрразведки СМЕРШ: Воскобойников».

    — Какие это по счету визитеры?

    — Третья группа, товарищ комиссар государственной безопасности.

    — И все идут за одним и тем же. Лештуков-Реннике сработал?

    — Так точно, товарищ комиссар, прямо на засаду вывел.

    — Дай бог ему наглости и удачи, а этих готовьте для отправки в Москву и напомните мне, что там с институтом.

    — Эвакуация института сорвалась. Учреждение не числилось ни в одном наркоматовском списке и не входило в мобилизационный план. Получилось, что в суматохе и неразберихе никому до него не было дела…

    — Ты чего несешь? Где ты видел суматоху с неразберихой? А?

    — Извините, товарищ комиссар…

    — Ладно, извиняю. А сейчас там что? Такой ориентир заметный. Фашист, наверное, уже все здание из гаубиц развалил до самого фундамента, да?

    — В том-то и странность, товарищ комиссар государственной безопасности, не бьет фриц по институту. Хотя это ближайшая и крупнейшая цель для его батарей перед Пулковскими высотами.

    — Действительно странно. Самое начало Международного проспекта… Впрочем, голуба, не нашего это ума дело. Отправляй гостей в Москву и заодно составь запрос по институту. Может, и вправду запамятовали про него в столицах. В такое-то время!

    А пока суд да дело, свяжись с институтскими особистами и разузнай, может, помощь какая нужна.

    В общем, действуй!


    * * *

    Часть первая

    Коммунисты и волшебники


    * * *

    Глава первая

    Партийные игры,

    или

    Проверка на вшивость

    Переплетное ремесло обладало своей особенной магией. Акентьев с непонятным ему самому благоговением брал в руки книги, которым здесь, в мастерской Федора Матвеевича, предстояло обрести новую жизнь. И сам запах мастерской стал казаться родным.

    Зоя, миловидная девица-приемщица, которую немного портили круглые старомодные очки, выполняла фактически декоративную функцию — владельцы редких изданий предпочитали говорить непосредственно с исполнителями. Таких приверед Зоя без лишних разговоров пропускала в мастерскую. Среди них было много старых проверенных клиентов, каждому из которых Федор Матвеевич непременно представлял Акентьева. Похоже, старик всерьез рассчитывал, что Переплет займет его место. Акентьев не мог сказать наверняка, так ли это, но не спешил расстраивать старика. И внимательно прислушивался ко всему, что тот говорил, изредка позволяя себе вступать в спор.

    — Ты посмотри вот на это, — возмущался Федор Матвеевич, потрясая в воздухе какой-то книжкой в мягкой обложке, позаимствованной у недоумевающей Зои. — Разве это книга?! Это фикция, молодой человек, и ничего больше. Так можно издавать только современную литературу, которой еще предстоит пройти испытание временем и которая пока прекрасно стерпит подобное обращение. Но Чехов, Достоевский, Мопассан достойны лучшего.

    — Да, — соглашался ученик, — но зато такие издания дешевы и доступны.

    — Боже мой, Саша, мы же не в разруху живем! Человек, который хочет иметь книгу в подлинном смысле этого слова, может разориться на лишний полтинник!

    Акентьев на это возражал, что при ограниченном ассортименте книжных магазинов выбирать этому человеку особенно не приходится, а сдавать макулатуру в обмен на вожделенные тома не у всякого хватит терпения и сил.

    «Большой флорентийский бестиарий», приковавший внимание Переплета в его первый визит, давно уже отправился к заказчику, но попадались не менее интересные вещи. Акентьев и не подозревал, сколько раритетов хранится в частных собраниях ленинградцев, несмотря на все несчастья, выпавшие на долю города в двадцатом веке — на революцию и блокаду. Библиотека Акентьева-старшего могла похвастаться настоящими библиографическими редкостями, но тем не менее при виде книг, что появлялись в мастерской, у Переплета захватывало дух.

    «Инстинкт и нравы насекомых» Фабра, первый том. Издание Адольфа Маркса, 1906 год. А вот и раззолоченная «Мужчина и женщина», в точности такая же, как и та, что украшала книжную полку Васисуалия Лоханкина. «Ответ генерал-майора Болтина на письмо Князя Щербатова, сочинителя Русской истории». «Ответ на письмо», изданный в 1789 го-ду, представлял собой томик в кожаном переплете, пострадавшем от огня, — похоже, кто-то использовал его в качестве подставки для чайника. Все это было исправимо — даже испорченные, казалось, безвозвратно страницы можно было скопировать с помощью ризографа, к которому у Федора Матвеевича был доступ. Такой копией подменяли оригинал, если владелец давал согласие, что бывало далеко не всегда.

    — Ибо новодел, — пояснял Федор Матвеевич, — это, Сашенька, всегда новодел, даже самый искусный!

    Помимо книг в мастерскую поступали рукописи, которым никогда не суждено было превратиться в полноценные издания. Либо по причине бездарности авторов, либо потому, что тематика их произведений не отвечала духу времени, курсу партии и нуждам трудового народа. Авторы-чудаки не сдавались и желали снабдить переплетом собственные творения, часто даже не отпечатанные, а написанные от руки на тонкой, закручивающейся бумаге.

    Теперь Переплету часто на ум приходил покойный Невский и, как всегда, некстати. Приходил в связи с Женькиной матерью — библиотечной крысой, с которой Саша совсем недавно столкнулся случайно. Или не случайно. И сразу в памяти воскресал тот выпускной вечер, о котором его однокашники предпочитали не вспоминать. Невский, Невский!

    Вспоминал Переплет, как мать Женьки бросилась тогда, на выпускном, прочь и рухнула в обморок прямо на улице. Никто потом не удивлялся — думали, что это из-за Невского, который примерно в то же самое время покончил с собой. Только Акентьев прекрасно помнил, что об исчезновении Женьки стало известно позднее. И было что-то очень странное не только в поведении Флоры Алексеевны, но и в сдержанно смущенной реакции Акентьева-старшего. Тайны, загадки! Акентьев сам любил напускать таинственность, особенно там, где это сулило выгоду, но не любил, когда загадки задавали ему. Да и времени на эти загадки не было!

    Пришел Григорьев, недоумевал по поводу отсутствия энтузиазма в деле с зарубежной эстрадой. Мял в толстых пальцах первую книгу, вышедшую из рук лично Переплета и занявшую почетное место в его доме. Это был отпечатанный на машинке сборник стихов, автор которых презентовал его Акентьеву в признательность за помощь. Стихи были прескверные, но дело не в них. Книга означала для Переплета новую ступень — он овладел профессией, и пусть она не отвечала его прежним высоким запросам, все равно это был несомненный прогресс по сравнению с тем, чем он занимался в «Аленушке».

    — Ты с дуба рухнул?! — спросил Дрюня, понимавший, что идея с эстрадными текстами оказалась под угрозой. — На кой тебе все это? А как же наши планы?

    — Спокойно, одно другому не мешает, — отбояривался поначалу Переплет, хотя уже точно знал, что заниматься песнями не будет.

    Он честно пытался выудить что-то из груды макулатуры, которую Дрюня предоставил в его распоряжение. Но, как видно, не хватало таланта, в чем он чистосердечно признался комсомольцу.

    — У тебя семь пятниц на неделе! — возмутился Григорьев. — Так дела не делают!

    — Сейчас пойду и харакири совершу от стыда, — усмехнулся Акентьев. — Ножом для переплетных работ!

    — Напиши хоть что-нибудь и режь тогда себя сколько угодно, — уныло предложил на это Дрюня. — Хорошая реклама — потому что народ, он жалостливый! Тут недавно какая-то сволочь слух пустила, будто Пугачева погибла в авиакатастрофе. Ты не представляешь — люди аж в горком звонили с соболезнованиями!

    — Угу! — пообещал Акентьев и добавил с кавказским акцентом: — Только руки помою а потом и зарэжусь! Ничего ты не понимаешь, серый человек!

    Григорьев усмехнулся:

    — Между прочим, я к тебе с приглашением явился, а ты мне тут критику разводишь!

    — Приглашение? — сощурился Переплет.

    Представил себе сразу, куда может его пригласить Дрюня. В лучшем случае в компанию пьяных лабухов. В худшем — лучше и не представлять.

    — Не боись, не на малину какую-нибудь! — заверил его Григорьев. — Компания тебе понравится. Нужные люди, а не какие-нибудь охламоны.

    — Да что за люди такие? — Акентьев был в самом деле заинтригован. — Всех нужных людей я знаю!

    — Это ты своим телкам заливай, — отмахнулся Дрюня. — Увидишь, что такое настоящая жизнь. Кстати, помнишь, как мы в прошлый раз надрались?

    — Ну, — насторожился Акентьев.

    Перед внутренним взором промелькнуло видение, которое посетило его после попойки. Желтоглазая тварь привела его к странному типу в рясе.

    И тот сказал что-то про перстень… Найди перстень!

    Дрюня, как оказалось, тоже тогда увидел сон, только безо всякого следа инфернального присутствия. Обыкновенная похабщина. Снилась ему Танечка, секретарша из обкома партии, в пикантной ситуации с одним из партийных боссов, старым большевиком, который любил рассказывать с воодушевлением о своих подвигах на Малой земле под начальством Леонида Ильича.

    — Вот она — сила печатного слова! — сказал на это Переплет. — Человек прочитал книгу, и она за-хватила его настолько, что он поверил, будто и сам принимал участие в этих событиях.

    — Как и автора! Все, что было не со мной, помню! — пропел Дрюня басом.

    Акентьев поморщился.

    — Это я тебя подготавливаю! — предупредил комсомолец. — Там будет еще хуже — так что отключи свой тонкий музыкальный слух!

    — Звучит обнадеживающе, — заметил Переплет. — А зрение с речью отключить не стоит?

    — Вы, товарищ Акентьев, на серьезный лад настройтесь, будьте добреньки, а не то все испортить можете.

    — Что именно?

    — Скоро узнаешь! — пообещал Дрюня и продолжил рассказ про свое эротическое, как он выразился, сновидение: — И вот я, стало быть, говорю во сне: неприятная, мол, ситуация, товарищ Татаринов, и как мы с вами из нее выйдем? Понимаешь, даже во сне соображалка работает — теперь из этого ублюдка веревки можно было бы вить!

    «Сам ты ублюдок, — подумал про себя Акентьев. — И сны у тебя ублюдочные». Но вслух ничего говорить не стал. А Дрюня уже тащил его прочь из дома к длинной черной машине во дворе. Как агнца на заклание.

    — Это что за катафалк? — спросил с подозрением Акентьев.

    — Фи! — возмутился Дрюня. — Ты что, ослеп?! Это же «ЗИМ»! Водилы на дороге оборачиваются!

    — Да я вижу, что это такое! — сказал Переплет. — Откуда у тебя оно взялось?

    — Реквизировали в пользу трудового народа, товарищ Акентьев, как и вас сейчас реквизируем!

    — А может, не надо, комиссар? — пробормотал Акентьев, открывая дверцу черной машины и зная, что ничего ему уже не поможет. Машина, как разъяснил серьезно Григорьев, им позаимствована у какого-то знакомого по комсомольской линии. В салоне обнаружилась коробка гаванских сигар «Ромео и Джульетта».

    — Видишь, — приговаривал Дрюня по дороге, — я к тебе как к человеку отношусь, а ты все рыло воротишь! Только не надо там гонор показывать, а не то все погубишь.

    Под «там» имелась в виду дача одного из старых комсомольских вожаков, соратников Дрюни в деле воспитания подрастающего поколения. Звали его Михаил Никитин, и комсомолу, по словам Дрюни, он полжизни отдал. Акентьев, услышав это, сразу представил себе, как Михаил отдает с заклинаниями полжизни комсомолу в обмен на какие-то неземные блага и мгновенно стареет. «Черт-те что в голову лезет», — подумал он.

    — Я же для тебя, дурака, стараюсь, — повторял Григорьев, крутивший баранку чужого авто с лихостью, которой мог позавидовать любой чемпион. — Еще спасибо скажешь!

    Акентьев усмехался. Даром только птички чирикают, это он давно уже понял. А люди вроде Дрюни даром даже собственного дерьма не отдают. Значит, видел какую-то здесь выгоду для себя!

    — Ты бы притормозил ненадолго, — сказал он, — мне в кустики нужно сходить.

    — Ага! — с подозрением сказал Дрюня. — Я остановлюсь, а ты сбежишь!

    — Совсем свихнулся! Куда я побегу?

    Они только что проехали знак, сообщавший, что от города уже двадцать километров. Наступали сумерки, за березками и осинами картинно садилось солнце.

    — Да я шучу! — сказал Григорьев и притормозил возле поворота. — Пожалуйста, барин, дверцу открыть?

    «А в самом деле, — подумал Акентьев, выбираясь на свежий воздух, — здравая мысль пришла Дрюне в голову — я мог бы и сбежать, как Подколесин со свадьбы! Неудобно, конечно, без картуза, но если очень не хочется, то можно». Но минуту спустя он вернулся в машину, и они покатили дальше под лившуюся из приемника музыку «Землян».

    С шоссе Григорьев свернул на заасфальтированную узкую дорогу, разрезавшую надвое березовую рощу. Вскоре впереди уже показались очертания двух-этажного коттеджа под плоской крышей. Ворота дачи были распахнуты настежь, за ними на зеленой траве разместились две черные «Волги» и еще несколько малолитражек. За машинами перед крыльцом был накрыт стол, за которым восседало около десятка мужчин в костюмах и почти столько же дам. Почтенное собрание молча наблюдало за прибытием старого автомобиля, гадая — кто из него сейчас выберется.

    — Привет, привет! — здоровался без лишних церемоний Никитин, подходя к новым гостям.

    Дрюня представил Акентьева, Переплет пожал мягкую, как вареная колбаса, руку и, признав, что режиссер Акентьев приходится ему отцом, проследовал к столу.

    Обещанная вечеринка с точки зрения недалекого Дрюни и правда была всем, о чем только можно мечтать. Или почти всем. А вот Переплет сразу понял, что сбылись самые худшие его ожидания. Достаточно было взглянуть на физиономии собравшихся. Хуже всего было отсутствие молодых лиц. Переплет совсем приуныл, созерцая это сборище старых акул.

    Не расстанусь с комсомолом — буду вечно молодым! Правда, на заднем плане мелькала брюнетка с фигурой, будившей фантазию, — секретарша товарища Никитина. Но флиртовать с секретаршей хозяина было бы совсем некрасиво! Потом Переплет разглядел за столом еще одного гостя из своей воз-растной категории. Молодой и молчаливый, он, как и Акентьев, был похож на человека, случайно оказавшегося на этом «празднике жизни». Впрочем, очень скоро Переплет поймет, что все на этом свете не случайно. В том числе и этот визит, который приходилось отбывать, как воинскую повинность. Захотелось снова сесть в машину и дунуть отсюда. Или даже пешком, огородами, огородами… Но не получится! Нельзя!

    Стол, по советским меркам, был роскошен и даже больше того. Наглядная иллюстрация к «Книге о вкусной и здоровой пище» сталинского издания. Сашу Акентьева подобной роскошью, впрочем, было не удивить. Отец, когда бывал в духе и при деньгах, и не такие пиры закатывал. Только публика на этих пирах была другая, «почище-с», как сказал бы один второстепенный персонаж «Ревизора».

    Как было отмечено, наши герои немного опоздали к началу банкета, некоторые из гостей уже покинули застолье. Кто-то отправился погулять среди розовых кустов, где, правда, еще не было роз. Другие пошли туда, куда и королям положено ходить пешком.

    — Тут три сортира, как минимум! — объяснил Дрюня.

    — Ты, я вижу, здесь часто бываешь, — заметил Акентьев.

    — Да, но не для того, чтобы изучать сортиры! — хрюкнул Григорьев.

    — Напрасно! У нас в стране всякий труд почетен, а ассенизаторы, как рассказывают, находят много интересного в дерьме…

    — В дерьме, вообще, много интересного можно найти, — сказал серьезно Дрюня. — Если постараться!

    Акентьев покачал головой и стал рассматривать оставшихся соседей по столу. Тот, что сидел слева, чем-то напоминал ему Маркса, только без бороды. Сразу приходил на память известный анекдот про дворника, которому такой вот комсомольский лидер советовал бороду сбрить, а то больно на Карла Маркса похож, а это конфуз: Маркс — и метлой двор подметает. А дворник на это отвечал: бороду-то, мол, сбрить можно, а умище-то куда денешь. Он подумал, что анекдот не из тех, что рассказывают в подобном обществе, но вскоре понял, что ошибался. Анекдоты здесь рассказывали самые разные — от неприличных до политических. Сам Переплет предпочитал слушать, а не говорить — мало ли что! Впрочем, были и другие причины для беспокойства — куда более весомые.

    Он давно уже чувствовал, что утратил умение управлять людьми. А ведь было время, когда он разыгрывал такие спектакли, что роман было впору писать. И отец-режиссер мог бы поучиться у своего сына — поставить ту давнюю встречу с Марковым, который сторонился его, как черт ладана, было сложнее, чем соорудить очередную классическую постановку.

    А теперь выходит, он сам оказался в руках у Григорьева и еще черт знает у кого. И поухаживать не за кем.

    — Передайте горчицу, пожалуйста! — одна из дамочек пьяно улыбалась Акентьеву из-за плеча супруга, явно намекая на что-то.

    «Меня царицы соблазняли, но не поддался я», — подумал Переплет. Супруг был тоже пьян — и, судя по лицу, даже если бы его драгоценную половину оприходовали прямо на столе, не стал бы особо возражать. Напротив же Акентьева восседал плотный мужчина с блестящей, словно отполированной, лысиной.

    — Вот посмотрите, — он вытащил из внутреннего кармана пиджака какую-то разноцветную коробочку и перебросил ее Переплету, — от похмелья! Отличная штука, рекомендую!

    — А почему у нас таких не производят? — Дрюня бесцеремонно отобрал у Акентьева коробочку и пытался прочесть то, что на ней было написано. — И вам-то на что, товарищ Лапин? У вас же язва!

    — Так ведь на халяву, как известно, пьют даже язвенники и трезвенники! — сообщил Никитин.

    И все они, включая язвенника Лапина, пьяно захихикали.

    — Что-то твой друг мало пьет! — сказал хозяин, укоризненно качая головой. — Тоже язвенник?

    — Силу воли вырабатывает! — ответил за Переплета Дрюня и подтолкнул его ногой — мол, не валяй дурака.

    Акентьев вздохнул. Сам он с беспокойством наблюдал за тем, как Григорьев глушит рюмку за рюмкой.

    — Нам, между прочим, еще возвращаться! — напомнил он. — Я не хочу погибнуть во цвете лет в автокатастрофе.

    — О чем ты?! — Дрюня покачал головой и обвел глазами хлебосольный стол, выбирая закуску. — Никуда мы сегодня отсюда не поедем!

    — Тогда я вызову такси! — пробормотал Переплет.

    — Вызывай, — разрешил милостиво Дрюня. — Только вряд ли что-нибудь выйдет. Во-первых, таксисты сюда ездить не любят — далеко, да и машину облеванную отмывать не хочется. Никакие чаевые их не прельщают. Бывали случаи намеренных аварий, лишь бы сюда не ехать… Во-вторых, как ты его вызовешь, хотел бы я знать?

    И, подмигнув, он с каким-то вызовом в хмельном взоре осушил еще одну рюмку.

    — Только не говори мне, что в этом раю нет телефона! — сказал Акентьев и машинально посмотрел на столб электропередач за оградой.

    На столбе прямо под сиреневой лампочкой висел человек. Это был один из гостей, который обнаружил на даче снаряжение электрика и теперь пытался доказать присутствующим, что умеет с ним обращаться. Подняться ему удалось, но со спуском не заладилось. Некоторое время он мужественно не желал признавать поражения и висел, как мешок, между небом и землей, а мошкара, кружившая под фонарем, липла к его лицу.

    — Товарищ Маковский застрял! — провозгласил наконец хозяин, наблюдавший за ним из-за стола. — Так и будешь висеть, Петрович?

    — Иди ты на …! — сказал Петрович и зазвенел своими кошками.

    — Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал! — Никитин покачал головой.

    — Дурдом, — пробормотал Переплет.

    Глядя на этот нелепый разгул, он вспоминал вечеринки в доме у отца, который почему-то умудрялся даже при меньших средствах устраивать их так, чтобы никому не было тошно. Не то чтобы Переплет преклонялся перед папашей, но в такие моменты особенно чувствовалась разница между «теми» и «этими». Разница, которую Акентьев-младший, хоть и воспитанный в самом демократическом государстве на свете, ощущал очень хорошо. «Становлюсь снобом», — думал он. А Дрюня, чтоб его черти побрали, кажется, хочет к тому же и его вовлечь в эту компанию. Правда, и отец при всем презрении к партийным деятелям не гнушался обществом оных, когда это ему было нужно. Но одно дело общаться в силу надобности, а совсем другое самому превратиться в одного из них!

    Если и существовала в Советской империи времен застоя каста отверженных, на которую смотрели с легкой усмешкой как интеллигенция, так и рабочий класс, то это были именно эти товарищи. Те, кому принадлежала власть, те, кто вещал неусыпно о благе народа в будни и праздники. Потом будут реформы, и каста эта трансформируется, приспосабливаясь к новым условиям с ловкостью, до-стойной восхищения. Но это, как говорится, уже другая сказка.

    Дрюня же чувствовал себя в этой мутной компании, как рыба в воде. «Скорее лягушка, — подумал Переплет, — или пиявка». Вскоре Григорьев попросил хозяина показать какую-то знаменитую винтовку, из которой тот якобы уложил когда-то медведя.

    Никитин расплылся в тщеславной улыбке и повернулся к брюнетке, указывая пальцем в сторону дома.

    — Соня, детка, принеси нам ружьишко! Похвастаться хочу!

    Нести «ружьишко», однако, Соня категорически отказалась, мотивируя это тем, что оно может вы-стрелить. Никитин клялся, что винтовка не заряжена.

    — Он даже не знает, как ее заряжать,… — крякнул Лапин. — У него и разрешения, наверное, нет!

    Тем не менее девушка осталась непреклонна. Никитин, недовольно кряхтя, поднялся и сам пошел в дом, Дрюня с Акентьевым двинулись следом. Винтовка висела в гостиной на втором этаже, рядом со шкурой якобы убиенного хозяином косолапого. Если в первом акте на стене висит ружье, то в последнем оно должно непременно выстрелить — это Переплет хорошо помнил. Но этому ружью выстрелить было не суждено — оно не только было не заряжено, но хозяин даже не мог сказать толком, какого именно калибра патроны к нему требовались. Долго неловко дергал затвор, потом сунул оружие Дрюне, который едва не уронил его себе на ногу.

    — Тяжелое, сволочь! — пояснил он.

    Наконец, к большому облегчению Акентьева, винтовка вернулась на стену.

    — Он, наверное, в зоопарке охотился! — прошептал Переплет товарищу.

    Дрюня нахмурился и, пока Переплет не ляпнул еще что-нибудь, попросил хозяина уделить несколько драгоценных минут для приватного разговора. Тот кивнул, и они удалились вдвоем куда-то в глубь дома, оставив Акентьева в одиночестве. В комнате помимо винтовки и шкуры были книжные полки и несколько кресел-качалок, в одном из которых Переплет и устроился с журналом «Наука и жизнь» годичной давности. В доме было тихо. Акентьев покачивался в кресле, пытаясь понять что-либо в статье о вавилонской астрономии. Потом, однако, он заскучал и вышел из гостиной в коридор, где исчезли Дрюня с Никитиным.

    Дом комсомольского работника был, само собой, роскошнее стандартной советской дачи на шести сотках, но на Переплета особого впечатления не произвел — коттедж отца в Комарове был ничуть не хуже. Он прошел по коридору, украшенному банальными пейзажами — березки да речки. За одной из дверей раздавалось утробное сопение. Переплет остановился и, движимый каким-то бесом, подошел послушать — одна из парочек уединилась здесь на время, чтобы предаться плотским удовольствиям.

    — Нельзя, товарищи, отрываться от коллектива! — пробормотал Переплет и пошел прочь, стараясь ступать как можно тише по скрипящим половицам.

    В конце коридора вышел на вторую лестницу. Окно на ней, видимо, забыли закрыть, а за окном гудели комары и гости. Переплет отодвинул тюль и увидел лысину Лапина, освещенную уличным сиреневым фонарем, над лысиной вился дымок. Переплет сунул руку в карман, нашаривая сигареты. Потом вспомнил, что сигареты остались в машине. Он уже собирался спуститься, но в этот момент услышал там, внизу, свое имя.

    — Да о чем вы вообще толкуете? — Акентьев узнал голос хозяина. — Сознательный рабочий, вышедший из интеллигенции, — это, конечно, хорошо, только при чем здесь ваш переплетчик? Будь он слесарь, куда ни шло! А переплетное дело — это не производство, это сфера обслуживания. Ну если бы он часы чинил, и то было бы понятно, а вообще дело-то не в этом!

    — Будь он в самом деле слесарь, — резонно отвечал Дрюня, — на кой он нам бы сдался?

    — Нет, нет! Нечего фантазировать! Ты на руки его посмотри, выражаясь словами классиков. Совершенно не тот типаж. Но это не значит, что мы отказываемся! Где он, кстати?

    Акентьев покачал головой. Вот в чем штука, оказывается! Дрюня решил свести его со своей комсомольской стаей, чтобы протолкнуть наверх. Откровенно говоря, Переплет был только рад, что план этот потерпел фиаско и его кандидатура «не катит». Чувствовал, что стоит попасть к этим деятелям в лапы, и пути назад не будет. И лет через …дцать станет он таким же, как они. Будет глушить горькую, запивать импортными таблетками от похмелья, попутно рассуждая о благе государства. Благодарим покорно!

    А Дрюня, похоже, всерьез рассчитывал на успех. Так ему и надо, придурку. Думать нужно, хотя чем бедняге думать? В голове его опилки, не беда! Внизу раздались торопливые шаги.

    — А, вот ты где! — Григорьев появился в лестничном пролете и поманил Акентьева.

    Переплет вздохнул и стал спускаться. Внизу Дрюня подвел его к группе мужчин, сидевших в плетеных креслах на обвитой хмелем террасе. Именно их разговор Александр подслушал минуту назад. Сейчас, однако, беседа шла о другом.

    — Главное, держать руку на пульсе… — говорил Никитин. — Вот где мы их всех уже держим! — Он сжал кулак и потряс им перед носом у своих собеседников, которые согласно закивали. — Так что не разводите нелепые слухи, товарищи!

    — Я лишь повторяю то, что мне говорили! — буркнул Лапин.

    — А вы меньше слушайте и больше делайте!

    Заметив Акентьева, хозяин перестал махать кулаками и расплылся в дежурной улыбке. Переплет вынужден был выслушать еще раз все, что он уже знал и так. Человек он, конечно, хороший, но в качестве выдвиженца не пойдет — не то происхождение.

    — Но мы будем иметь вас в виду! — пообещал Никитин. — В любом случае приезжайте к нам почаще. Здесь такой воздух, такая атмосфера!.. Знаете, Александр, эта работа меня доконает. В моем возрасте нужно жить на природе, а не в этом чертовом мегаполисе, будь он хоть трижды культурной столицей!

    Акентьев согласно кивнул.

    — А вот наш стратег! — сказал Никитин, глядя на подходящего молодого человека — того самого, что привлек внимание Переплета сразу по прибытии. — Может, у него спросим, что век грядущий нам готовит?

    — Не уполномочен разглашать! — сказал тот, разводя виновато руками. — Сие есть государственная тайна!

    Молодой человек был рыжим. «Рыжий, красный — человек опасный!» — вспомнил Переплет. Он сразу почувствовал в «стратеге» гэбиста. Нюх у него был на такие вещи. И этот нюх не подводил даже в таком гадюшнике. Так опытный орнитолог различит в какофонии лесных голосов нужную ему трель. А от таких вот птиц, как он хорошо знал, следовало держаться подальше, если, конечно, получится.

    — Геннадий! — представился стратег-гэбист. — Раков.

    Акентьев пожал протянутую руку и огляделся в поисках отступления. Похоже, отступать было некуда.

    — Нет, нет! Давайте поговорим, — предложил «стратег», подмигнул заговорщицки и, не дожидаясь ответа, побрел куда-то за дом, отвесив поклон хозяину и гостям.

    Акентьев поплелся за ним, как на заклание. Мимо розовых кустов, к террасе. Раков остановился и пригладил свои рыжие волосы.

    — Не будем мешать товарищам! — предложил он. — Пусть они развлекаются, крамольничают, а мы с вами о деле пока потолкуем… Кстати, о крамоле! Вот ведь парадокс! Никто с таким удовольствием не критикует власть, как те, кто эту власть и представляет! Вам не кажется это забавным?

    Акентьев сдержанно улыбнулся.

    — А вы, значит, по военной линии? — спросил он.

    — Не совсем, — сказал молодой человек, — я по линии Совмина, аналитик. Стратегическое планирование и тому подобные вещи, которые обывателю кажутся скучными и бесполезными…

    — Вы не обидитесь, — спросил Акентьев, — если я скажу, что и сам, пожалуй, отношусь к обывателям?

    — Не обижусь, но и не поверю, — сказал Раков. — Я много наслышан о вашем батюшке. Мы, знаете, не только водку пьянствуем, но и в театре иногда бываем…

    — Сын вина — уксус! — сказал Акентьев. — Боюсь, и сотой доли таланта мне не удалось унаследовать.

    — Так ведь талант вещь такая странная! Неизвестно в чем может вдруг проявиться, — сказал совминовец. — Даже в переплетном деле! Вам оно нравится?

    Акентьев кивнул.

    — Другая реальность, другой мир, — продолжил Раков.

    — Что?!

    — Книги, я хочу сказать, — пояснил собеседник, — кажутся мне другой реальностью, в которую иногда хочется навсегда переселиться.

    — Например, в такие вечера, — сказал Переплет и кивнул в сторону террасы.

    Совминовец усмехнулся.

    — В «Аленушке», полагаю, было повеселее!

    Акентьев перестал улыбаться.

    — Я и не догадывался, что моя скромная персона так давно попала в поле зрения отдела стратегического планирования. Так и представляю себе, знаете ли, армию аналитиков, пытающихся предугадать мой следующий шаг и чем он обернется в масштабах страны.

    — А вы напрасно иронизируете, — заметил «стратег». — Знаете, историю ведь творят не массы, это я вам по большому секрету скажу, — историю творят люди. Личности. Такие, как вы или я. Или даже этот мудак Григорьев. Главное, оказаться в нужное время в нужном месте!

    — Только не пытайтесь заверить меня, что переплетная мастерская — это место, где, как вы выразились, творится история. Мне бы этого очень не хотелось, — добавил Акентьев откровенно.

    — Боже мой, — сокрушенно покачал головой Раков, — вы меня разочаровываете! Где ваш азарт, энтузиазм, извините за выражение, — вы ведь так молоды. А что касается мастерской, вы не правы — помните, кем были герои революции? Мастеровыми, рабочими, студентами, такими, как вы или я! Разве вам никогда не хотелось оказаться на их месте?

    Это что — проверка на вшивость? Переплет посмотрел в глаза собеседнику и сказал прямо:

    — Боже упаси!

    — Ну вот и прекрасно! — сказал Раков. — Значит, договоримся.

    Акентьев задумался над этим, неожиданным, на первый взгляд, выводом, а товарищ аналитик тем временем продолжал:

    — Думаю, хватит воду толочь в ступе. У нас есть предложение, от которого вы не сможете отказаться. Знаете, откуда это? А впрочем, откуда вам знать. Суть в следующем. Через вашу мастерскую проходит большое количество литературы, которую не купишь в Доме книги. Наша страна, безусловно, самая читающая, но, как вы понимаете, главное — это не количество, а какчество!

    Так и сказал — «какчество!» Акентьев, однако, не улыбнулся, почувствовав, что попал. Попал хорошо и надолго.

    — А читают, простите за выражение, всякую дрянь! Не будем останавливаться на конкретных авторах, тем более что о вкусах не спорят.

    — Боюсь, — сказал быстро Переплет, как в омут головой бросившись, — мой собственный вкус недостаточно высок, чтобы отличить зерна от плевел.

    — Подождите, подождите! — попросил новый знакомый. — Кажется, сейчас у нас с вами возникло определенное недопонимание. Нас интересует исключительно литература, а не ее владельцы. Кроме того, мы вас не принуждаем, а предлагаем взаимовыгодное сотрудничество.

    В последующие десять минут он разъяснил, что, собственно, имел в виду. В случае согласия Саше Акентьеву за его помощь гарантировался полный иммунитет в том, что касалось работы с книгами непопулярных в советском государстве жанров. Переплет сразу вспомнил совет, полученный от Федора Матвеевича совсем недавно.

    — Хочу предупредить, — сказал тогда мастер, — в частном, так сказать, порядке, что к людям нашей профессии обращаются те, кто подхалтуривает распечаткой сочинений авторов, которые хотя и не находятся под запретом, но властью не очень одобряются, — Булгаков, Высоцкий, Галич… Вам это лишняя трешка-пятерка в карман, Саша. Но только не приведи господь — нарвутся потом эти распространители на какого-нибудь ответственного гражданина, и начнут органы распутывать, а вернее впутывать. Впутывать нас с вами, а нам это нужно?

    — Нам это не нужно! — сказал тогда Акентьев.

    Что ему нужно было, он еще и сам не понимал толком, но было ощущение, что очень скоро он это узнает. А буквально в тот же день в мастерскую обратился человечек, просивший «починить», как он выразился, книгу какого-то меньшевика.

    — Чинят часы, мясорубки, холодильники! — сказал строго Федор Матвеевич. — А книги, уважаемый, переплетают, клеят, но никак не чинят.

    Но отказал в помощи не из-за неточной терминологии, а потому, что не желал рисковать, связываясь с подобной литературой.

    — У меня, Сашенька, — объяснял он, — супруга — сердечница! Случись что со мной — она просто не переживет!

    И вот теперь Акентьев мгновенно представил себе возможную выгоду — пресловутые трешки-пятерки за переплет самиздатовских Галичей, Булгаковых, Высоцких, не говоря уже о Солженицыне, можно получать практически легально. А были еще «эротические» сочинения вроде «Камасутры» или «Лолиты» Набокова. Перепечатки с нью-йоркских изданий, четыре–пять копий, последние — с расплывающимися на дешевой бумаге буквами.

    Взамен на покровительство товарищи из Совмина всего-навсего просили сообщать им о появляющихся в мастерской книгах на следующие актуальные для строителей коммунизма темы: эзотерика, мистика, тайные доктрины, оккультизм…

    — Вы это серьезно? — нахмурился Акентьев.

    На мгновение ему показалось, что его просто разыгрывают. Может быть, Дрюня сговорился с этим комитетчиком (Переплет не сомневался, что парень из гэбэ, но и гэбист может приколоться, разве нет?!) — сговорился подшутить над ним. Сейчас выскочит из-за розовых кустов — ловко мы тебя, брат?!

    — Я это серьезно, — сказал спокойно Раков. — Причем, могу заверить — мы не намерены конфисковывать сами издания и привлекать их владельцев к ответственности. В конце концов, мы живем в свободной стране, если кому-то угодно тратить свое время на все эти фантазмы, то это его личное дело!

    Вопрос, почему Совмин самого материалистического государства вздумал тратить на те же фантазмы свое время, был слишком очевиден.

    — Понятия не имею, — пожал плечами Раков. — Я, как и вы, Александр, пока лишь подмастерье.

    Я не волшебник, я только учусь… Может быть, кому-то там, наверху и правда хочется стать волшебниками. Ну, в любом случае, не наше это дело!

    Переплет согласно кивнул. Представил себе на мгновение совет министров, всех этих слуг народа, в маскарадном обличье колдунов — остроконечных шапках, с окладистыми бородами, с помощью древних заклинаний старающимися приблизить светлое будущее. Чтобы уже нынешнее поколение жило при коммунизме! Цель оправдывает средства, и если цель фантастична, таковыми должны быть и средства. Это логично!

    Раков полез в карман пиджака и вынул оттуда бумажку. «Договор о дружбе и сотрудничестве, — подумал Переплет. — Сейчас надрежем мизинец и подпишем».

    — Это адреса и телефоны, которые могут вам пригодиться в дальнейшем, — пояснил «стратег».

    — После прочтения сжечь, — пробормотал Переплет.

    — Да нет, зачем же! Но храните в надежном месте.

    — Прохладном, сухом и подальше от детей!

    — Вот именно! А вы уже о детях думаете?

    — Пока еще нет. Но это, как известно, дело наживное. Чтобы детей иметь, кому ума недоставало!

    — Вы не только переплетаете, как я вижу.

    — «Горе от ума» входит в школьную программу! — напомнил Переплет.

    — Да, конечно!

    Раков встал, вид у него был необычайно довольный. Как у лисицы после удачного набега на курятник. Рыжий наглый лис. Чувствует себя хозяином положения. Отчего-то Геннадий Раков казался теперь Акентьеву отвратительным типом. Впрочем, пообщаешься подольше и привыкнешь, как привык к Дрюне. Человек не блоха, ко всему привыкнуть может! Оставшись в одиночестве, Переплет еще с минуту поразмышлял над тем, что только что услышал. Не подставил он ли он сам себя, так легко согласившись на это сотрудничество? Впрочем, что он теряет?!

    Александр затянулся сигаретой и выпустил облачко дыма, отгоняя комаров.

    В этот момент на террасе нестройный хор комсомольцев очень к месту затянул дурными голосами старый советский шлягер:

    — Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!

    — Дышит он, кстати, легкими, как вы знаете, — сказал неизвестно откуда взявшийся человечек, дряблыми щеками своими напоминавший индюка. — А вы эти самые легкие забиваете неизвестно чем. Вы видели легкие курильщика, мой дорогой?

    Переплет кивнул и переместился вместе с сигаретой к столу, подальше от этого человека с его неаппетитными разговорами. Легкие курильщика он прекрасно помнил еще по школьным экскурсиям в медицинский музей. Однако индюк последовал за ним.

    — Да-с! Дело в том, что мы себя не бережем! Гонимся за удовольствиями, ищем тайн, испытываем судьбу… А она не любит этого, судьба! Как вас-то сюда занесло? — спросил он, оглядываясь тревожно, словно кто-то мог подслушать их разговор.

    — Меня? — переспросил Акентьев.

    — Не меня же! — сказал индюк. — Я здесь за порядком слежу, такая у меня, знаете ли, должность, — вот я и вижу, что человек вы нездешний и вам тут, у нас, совершенно не место!

    Акентьев молчал, не зная, как реагировать на это неожиданное заявление. Он еще раз внимательно оглядел собеседника, но не мог вспомнить его имени да и вообще не помнил, чтобы видел его здесь раньше. Пиджак гражданина украшал странный орден, причем Переплету показалось, что мгновение назад его не было.

    — Здесь ведь, — человек вздохнул, — настоящее болото, Александр Владимирович! Стоит разок оступиться, и сразу уйдете на дно. С головой. И кто вас тогда вытаскивать будет? Вы ведь не барон Мюнхгаузен, себя за волосы вытащить не сможете, верно?

    — Надеюсь, — Переплет попытался обратить все в шутку, — что я никогда не окажусь в положении барона…

    — А вы не надейтесь! Надежды они, конечно, юношей питают и отраду старцам подают! Но вы, Александр, из юношеского возраста вышли рано, а до старости вам еще ох как далеко, поэтому и опираться в своем бытии должны исключительно на факты. Держитесь подальше от того, чего не понимаете! А то, знаете, как это бывает — вот был человек, а вот его уже и нет. И где он теперь, кто он теперь — можно только гадать! А бывает ведь еще хуже,… — он поднял вверх палец с белым острым ногтем.

    — Вы меня напугать хотите?! — осведомился Переплет, у которого от вкрадчиво-булькающих интонаций собеседника и правда побежали по спине мурашки.

    — Хочу! — признался тот. — Это моя, выражаясь современным вам языком, специальность — внушать страх. Я, видите ли, в некотором роде питаюсь страхом и могу вас заверить, что безотчетное беспокойство, которое вы сейчас испытываете, очень приятно на вкус!

    Глаза у человека-индюка были совсем черными, без белков. Он распахнул свой пиджачок, украшенный подозрительным орденом. Под пиджачком было голое, как будто резиновое, брюхо — черное, с красивыми золотистыми разводами. Под ребрами непристойно сжимались круглые дыхальца.

    Переплет вздрогнул, рука потянулась — перекреститься. Но не успел и проснулся.

    Он заснул на скамейке в глубине террасы, где его никто не замечал и не беспокоил. Ракова не было поблизости, в какой-то момент Переплету показалось, что и разговор с ним был тоже не более чем сном. Но бумажка в его кармане — с телефонами-адресами — была настоящей, всамделишной.

    В саду по-прежнему наблюдалась какая-то суматоха, и комсомольцы-добровольцы действительно распевали песню про страну, где много полей и рек.

    В этом сон и явь совпадали на сто десять, как выражался иногда Григорьев, процентов. Однако никаких амфибий в человеческом облике среди них не наблюдалось. «Мерзкий какой сон», — подумал Переплет. К чему бы это, интересно?!

    Со столба у забора доносился мерный храп, органично вписывавшийся в общую атмосферу, — товарищ Маковский, не дождавшись помощи, храпел, повиснув на столбе.

    — Разбудите его! — верещала какая-то дама, по всей видимости, супруга верхолаза.

    — Зачем, Анна Григорьевна? — вопрошал Никитин. — Он же скандалист! Видите, как сейчас стало хорошо и спокойно. Впрочем, можете взять там, в сарае, вилы…

    Он не успел договорить, дамочка назвала его наглой скотиной.

    — Вы хотите, чтобы я второго секретаря обкома тыкала в задницу вилами?! Да вы, вы… Антисоветчик, вот вы кто! Таких, как вы, нужно гнать из партии! Вилами вашими же нужно гнать!

    Хозяин на это громко расхохотался.

    — Голубушка, да что вы так переживаете? Сейчас спустим вашего благоверного. Соня, детка, позвони в город, пусть пришлют машину техпомощи.

    — Вы же сами приказали телефон отключить! — сказала брюнетка, тут же материализовавшаяся за его спиной. Ее руки разминали мышцы на шее хозяина. Акентьев почувствовал зависть и неуместное возбуждение.

    — Как это? — спросил Никитин. — Глупость какая! Ничего подобного я не приказывал! А если война?! Немедленно подключите и скажите Синягину, что Маковский опять висит на столбе!

    — Прямо так и сказать?

    — Ну придумайте что-нибудь!

    — Слушай, Дрюня, — спросил Акентьев, когда они наутро возвращались в город, — опасаясь продолжения банкета, Переплет вытащил Григорьева прямо из постели, — а ты в курсе был, что здесь пасется этот «стратег» — Раков?

    — Понятия не имел! — сказал Дрюня. — Я его вообще еле знаю!

    Мог, конечно, притворяться, но Переплет почувствовал, что он говорит правду.

    А это, в свою очередь, означало, что его собственные слова насчет толпы аналитиков, пытающихся предугадать дальнейшие действия Александра Акентьева, были в чем-то справедливы. Ну скажем, не толпу, но кого-то на Литейном Акентьев определенно интересовал. Было ли дело действительно в книгах, или это только начало?

    — О чем вы с ним говорили? — Дрюня посмотрел на него с подозрением.

    — Да так. Ты еще маленький! — отделался Переплет. — Только не пытайся меня дальше раскручивать — не мое это, Дрюня. По крайней мере на данный момент есть дела и поважнее!


    * * *

    Глава вторая

    За закрытой дверью

    На работу Переплет отправился с двояким чувством. Радовали открывшиеся возможности, но было при этом чувство, что он в некотором роде предает и Федора Матвеевича, и его клиентов. Один из последних прибыл к полудню с книгой, которая вы-звала неподдельный интерес даже у мастера.

    — Вот, посмотрите. — Заказчик тяжело дышал, можно было подумать, что он очень взволнован, но достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять: человек просто болен и даже этот поход в мастерскую был для него непростым делом.

    — Купил у одного пьянчужки! — доверительно сообщил он. — Бог знает, где и сколько времени она провалялась. Вот, обратите внимание, с этой стороны просто чудовищные повреждения!

    — М-м-м! — Федор Матвеевич обнюхивал книгу. — Это мышки погрызли, определенно… Александр! — позвал он. — Сашенька, подойди пожалуйста!

    Акентьев подошел, и мастер представил его задыхающемуся посетителю. Тот подслеповато сощурил глаза, разглядывая Переплета.

    — Вот, — представил Федор Матвеевич, — мой ученик, Александр Акентьев! Очень способный молодой человек. Даже в чем-то способнее меня!

    Акентьев взял в руки тяжелый, пахнувший плесенью, том.

    — Что скажешь, Саша?

    Глаза двух стариков устремились на него, словно он был врачом, а книга — тяжело больным па-циентом, чья судьба зависела от его решения. Это был экзамен, и Акентьев-Переплет его с честью выдержал.

    — Жаль, но обложку придется заменить, — сказал он. — Сделаем черную кожу с золотым тиснением — как было!

    — Я не сомневаюсь в вашем ученике, Федор Матвеевич, — прежде чем сказать это, хозяин книги минуты три набирал воздух в свои больные легкие и откашливался. — Но я придаю этой книге очень большое значение — вы сами понимаете, другой такой находки в моей жизни может уже и не быть…

    — Понимаю, — сказал мастер. — Я лично прослежу за исполнением!

    Хозяин кивнул, успокоенный.

    — Что скажешь? — спросил Федор Матвеевич, когда старец удалился.

    — Странный человек, — пожал плечами Переплет, — осколок минувшей эпохи!

    — Я, вообще-то, спрашивал о книге! — усмехнулся мастер. — А Павел Егорович и впрямь человек из прошлого. В наше время таких знатоков очень мало!

    — Что у него за болезнь? — спросил Переплет, раскрывая книгу.

    — Болезнь эта, Сашенька, называется десять лет лагерей, но мы сейчас об этом не будем говорить! Давай-ка лучше изучим то, что ему посчастливилось откопать!

    И два человека — мастер и подмастерье — склонились над старинным фолиантом, которому изрядно досталось за сто лет существования на этой бренной земле, как витиевато выразился Федор Матвеевич, а старый мастер переходил на такой стиль, лишь когда в его руках оказывалось что-то действительно ценное.

    Впрочем, Переплет и сам видел, что книга великолепна. И стоимость ее была куда выше пятерки, отданной коллекционером алкашу. Это была «Разоблаченная Изида» Блаватской в роскошном дореволюционном издании.

    Она и стала первой книгой, о которой он сообщил «стратегу». «Разоблаченная» не была, как сначала по невежеству предположил Акентьев, эротическим чтивом. С ее страниц на читателя обрушивалась такая бездна оккультной информации, что, как выразился бы вульгарный Дрюня, без пол-литра и не разберешься. Несмотря на долгие попытки пробиться через эзотерические термины, которые выглядели еще более загадочно благодаря старому тексту с ятями и фитами, Акентьев ничего в ней толком так и не понял. Как оказалось, считавший себя довольно эрудированным Переплет пребывал в полном неведении относительно целого философского направления. Федор Матвеевич по ходу дела просветил его насчет теософии и ее знаменитой основательницы.

    А вот Ракова «Изида» не заинтересовала. Надо думать, в распоряжении Совмина эта книга была, да и на Западе она выдержала не одно издание. Однако Переплет заработал свою галочку.

    Только выгод от работы со «стратегом» Акентьев пока не видел. Как назло, клиенты не торопились нести в мастерскую антисоветчину и порнографию. Вероятно, знали диссиденты и растлители, что у Федора Матвеевича ждать им нечего, и текли стройными рядами в обход мастерской со своим нелегальным чтивом. Правда, пришел как-то нервный молодой человек, почему-то в пальто, хотя на дворе стоял конец мая. Воротник пальто был поднят в стиле «за нами следят», а сам молодой человек волновался, дергал глазом, будто подмигивал, и к тому же краснел. Зоя, которая плохо видела даже в своих ужасных очках, решила, что он имеет на нее какие-то виды, и, перепугавшись, позвала на защиту Акентьева.

    Молодой человек опустил воротник и протянул ему стопку печатных листов. Это был Галич.

    «Алкаши наблюдают строго, чтоб ни капли не пролилось. “Не встречали, — смеются, — бога?” — “Ей же богу, не довелось!”»

    Но прибыль — не прибыль, а назад пути не было. Это Акентьев хорошо понимал. Обо всех деталях они договорились со «стратегом» заранее. Каждая книга оставалась в мастерской не меньше, чем на двое-трое суток, — Федор Матвеевич был на хорошем счету у библиофилов и заказов всегда хватало, более того — выстраивалась очередь.

    В конце дня Переплет забирал книги, которые, по его мнению, могли заинтересовать аналитиков из Совмина, и, сложив аккуратно в портфель, отправлялся в здание на канале Грибоедова, недалеко от площади Мира. Здесь, как поначалу предполагал Акентьев, должен был находиться филиал отдела планирования, что бы это ни значило на самом деле. Но на бронзовой табличке у двери было написано, что здание принадлежит какому-то неведомому фонду при министерстве культуры.

    Акентьев, давно решивший ничему не удивляться, расписывался у унылого вахтера в журнале посещений и поднимался на третий этаж. Нужный ему кабинет был отделен от коридора небольшой приемной, в которой, впрочем, Акентьев никогда никого не встречал. А в самом кабинете за большим «ждановским» столом сидел, поджидая его, тихий человечек с печальным взором старой собаки.

    Человечек шепотом здоровался с Александром и принимал добычу в тонкие, почти прозрачные пальцы. Прежде чем открыть книгу, он ощупывал ее, словно слепой. Чаще всего возвращал, пробежав глазами заглавие и просмотрев бегло несколько страниц. Но реакция его при этом была всегда благожелательной, он смотрел на Акентьева с надеждой, как смотрят на человека, на которого очень рассчитывают. Можно было подумать, что от самого Переплета зависит, что в следующий раз окажется у него в руках.

    Но бывало и по-другому. Тогда человек замирал над книгой, он будто прислушивался к ней, потом вспоминал об Акентьеве и с вежливой улыбкой просил подождать в приемной. Приемная выходила на канал, здесь Акентьев курил, благо никто не мог ему помешать, размышляя над тем, что все это может значить для страны и для него в частности.

    Иногда книга оставалась у «них» до следующего дня, и Переплет забирал ее по пути в институт или на работу. Очевидно, с наиболее значимых книг в отделе планирования снимали фотокопии для последующего изучения. Такие книги относились либо к настоящим раритетам, либо были самиздатовскими рукописями, отпечатанными в четырех-пяти экземплярах на печатной машинке — единственном легальном средстве копирования, доступном советскому гражданину. Надо думать, владельцы всех этих сочинений пришли бы в ужас, стоило им только заподозрить, что славный малый Александр Акентьев регулярно сдает их творения в госбезопасность. Однако «стратег» не обманул — в здании на канале никто не интересовался людьми, приносившими книги. Создавалось впечатление, что содержание книг было гораздо важнее, чем «подрывная» деятельность тех, кто их распространял.

    А это не могло, в свою очередь, не заинтересоваться самого Акентьева. Что, если Совмин и правда ищет что-то в этих изданиях! Что-то, о чем не догадываются простые советские граждане. И что все это означает? Может, кто-то там, на самом верху, просто сошел с ума, а может, наоборот взялся за ум?

    Выбравшись из здания, Переплет обычно выкуривал на набережной еще одну сигарету, прежде чем отправиться домой. Иногда, впрочем, он поворачивал в другую сторону и добирался до Дома книги.

    С некоторых пор Александр разлюбил Невский проспект, на его людных тротуарах он чувствовал себя чужаком и спешил по возможности скорее сесть в метро или уйти в какую-нибудь узкую тихую улочку. Поначалу Переплет не задумывался над тем, почему он испытывает острое чувство дискомфорта на проспекте и вообще на любом открытом пространстве в городе. Чуть позже он понял, что боится слежки. Это встревожило его, ибо очень напоминало паранойю. Однако в жизни его с некоторых пор происходило очень много непонятного. Так что еще один странный штришок в общей картине по большому счету ничего не менял.

    В один из вечеров он и сам выступил в роли сыщика. Объектом был выбран один из двух стариков, споривших у прилавка в Доме книги о Гоголе и «Мертвых душах». Этот старик с непонятной настойчивостью настаивал на правоте царской цензуры, не пропустившей, как известно, названия на том основании, что души мертвыми быть не могут, и заменившей это название на банальное «Похождения Чичикова». Слушая его, Акентьев мгновенно вспомнил долгие и обстоятельные рассуждения о душе и различных нюансах ее существования, с которыми он познакомился благодаря старинным трактатам.

    Переплет и сам не мог сказать определенно — зачем он привязался к этому старикану. Можно было подумать, что он отыскал того самого человека толпы, о котором писал Эдгар По, во всяком случае, хаотичное и бессмысленное кружение старика по проспекту давало повод для такого сравнения.

    Из Дома книги они вдвоем переместились в сторону Мойки в «Военную книгу», куда старик, похоже, пришел с единственной целью — затеять еще один спор. Это было написано на его лице, однако подходящего спорщика здесь ему найти не удалось. Отсюда скачок в «Старую книгу», что у «Вольфа и Беранже». За прилавком магазина высились полки с книгами, куда пускали по два человека. Переплет пристроился к небольшой очереди, следя за своим «объектом». Старик двигался по помещению зигзагами, словно корабль, совершающий противолодочный маневр. Александр уже решил, что и тут старика интересовали не книги, а возможность общения. В конце концов, ничего странного — в этом городе, как и в любом другом, полно одиноких людей. Кто-то идет на лавочку возле дома, судачить о соседях с другими такими же стариканами. Ну а некоторые индивидуумы предпочитают более изысканное общество. Только найти это общество не так-то легко.

    Пока он рассуждал, старик обследовал один за другим шкафы возле окон, где хранились наиболее ценные издания. Переплет успел заметить в одном из них любопытный двухтомник девятнадцатого века, посвященный птицам Вест-Индии. Одна из книг приковала внимание старика, и по той поспешности и благожелательности, с которой к нему поспешила на помощь одна из работниц, можно было заключить, что его здесь знали, и знали как хорошего клиента, несмотря на весьма бедный костюм. Это еще сильнее заинтересовало Переплета.

    — Ваша очередь! — стоявший за ним мужчина с черной бородкой показал на освободившееся место позади прилавка. Акентьев пробормотал что-то насчет того, что времени у него совсем не осталось, и уступил место, а сам подошел ближе к старику, делая вид, что разглядывает те два тома с птицами.

    Книга, которую по просьбе старика уже достали из шкафа, была трактатом по астрологии, написанным в ту далекую эпоху, когда эта «лженаука» не отделялась от астрономии, а каждый звездочет был еще и звездочеем. Для странного старика книга, очевидно, представляла интерес только как библиографическая редкость. Переплет расслышал, как к старику обращаются по имени-отчеству — Николай Павлович. Запомнил на всякий случай, воспользовавшись проверенным методом — два царя, Николай Первый и Павел Первый.

    Цена издания приближалась к зарплате инженера, но, к удивлению Акентьева, старик расплатился за нее в кассе и с довольным видом выбрался под моросящий дождь. Книгу он спрятал под мышку, чтобы защитить ее от непогоды. У него не было зонта, а на когда-то модном плаще не хватало нескольких пуговиц, от которых остались лишь ниточные хвостики. И вообще весь облик Николая Павловича говорил о невысоком достатке и холостой жизни. В том, что старик холостяк, Переплет не сомневался, а что касается денег, то, похоже, старый чудак относился к тем, кто просто не обращает внимания на такие мелочи, как оторванные пуговицы. Зато может позволить купить себе старинный трактат по астрологии.

    Вслед за стариком он прошел к Дворцовой, оттуда в сквер рядом с Адмиралтейством. Дождь перестал. У памятника Пржевальскому Николай Павлович простоял минут десять, затем поплелся назад. Переплет, который решил довести игру до конца, был вынужден приноравливаться к его медленному шагу. Старик игнорировал троллейбусы, которые в час пик были переполнены до отказа, пришлось двигаться за ним по проспекту, все время ощущая на себе чей-то чужой внимательный взгляд. «Да ты совсем свихнулся», — сказал себе Переплет, оглядываясь в поисках предполагаемого соглядатая. И едва не упустил старика, который смешался с какими-то азиатскими туристами возле Казанского собора. Туристы озабоченно качали головами — из-за пасмурной погоды хороших снимков сделать было нельзя, а все они, само собой, были вооружены фотокамерами.

    Гостиный двор, Фонтанка, Литейный. Переплет начал уставать и решил бросить эту затею, тем более что практического смысла она была совершенно лишена. Ему казалось, что проклятый старик собирается тем же темпом ползти аж до площади Александра Невского, но на Восстания тот неожиданно свернул налево, к Греческому проспекту. Греческий Переплету был знаком, как свои пять пальцев, Дрюня не раз обеспечивал его халявными билетами в «Октябрьский», причем после концертов оба приятеля бродили по окрестным дворам, распевая во весь голос и сравнивая резонанс в различных дворах. Комсомолец называл это «повторением пройденного». Тем удивительнее казалось Переплету, что проклятый старик именно здесь умудрился от него оторваться. Акентьев заметался, заглядывая за каждый угол, потом махнул рукой, решив, что уже и так потратил немало времени на этого урода, и намеревался уже потопать к метро, когда Николай Павлович выскочил ему навстречу и потребовал объяснить — кто он такой и почему за ним следит!

    — У меня иммунитет, — сказал он, явно принимая Акентьева за кого-то другого, — и все бумаги оформлены. Вы должны знать!

    Переплет смутился. Неожиданное разоблачение застало его врасплох. Однако ему не составило труда сочинить почти правдоподобную историю о том, как один из питерских книголюбов (он назвал фамилию человека, который неоднократно появлялся в их мастерской) рекомендовал ему Николая Павловича как большого знатока. Однако подойти к нему в магазине он не решился, потому и шел за ним, пытаясь набраться смелости и заговорить.

    Выражение недоверия в глазах Николая Павловича почти мгновенно растаяло — он легко повелся на лесть. Переплет почувствовал воодушевление. «Ты меня еще чаем напоишь, старая калоша!» — подумал он.

    — Я давно интересуюсь редкими книгами, посвященными запретным знаниям, — добавил он, однако тут Николай Павлович дал волю сарказму.

    — Давно — это, позвольте узнать, сколько? — спросил он. — С колыбели должно быть? И что вы называете «запретными знаниями»? Это здесь и сейчас они находятся под «запретом», хотя и негласным.

    А во времена, когда создавались труды наподобие этого, — он потряс приобретенной книгой, — нужно было очень постараться, чтобы твое сочинение попало в список запрещенных. Вы ведь, разумеется, знаете, что даже римские папы не гнушались заниматься чернокнижием?

    Старика зацепило. Теперь они шли бок о бок, разговаривая, словно старые знакомые, и таким манером вышли на Некрасова. В одном из домов на этой узкой и запруженной транспортом улице Николай Павлович и обретался вместе со всей своей библиотекой. Возле парадной он замолчал, очевидно, все еще опасаясь приглашать малознакомого человека к себе в дом, но потом гостеприимство перевесило. Было и еще кое-что помимо этого гостеприимства — Переплет вспомнил очень точное замечание насчет коллекционеров. Они подобны мужчине, обладающему красивой любовницей, которую из ревности боится показать остальным, но которой, с другой стороны, нестерпимо хочет похвастаться.

    Еще он подумал, что следует благодарить своего отца — за то, что наградил интеллигентной и внушающей доверие внешностью. Бедняге Дрюне с его незамысловатой физиономией на его месте было бы куда труднее, даже если бы тот мог прочитать наизусть «Слово о полку Игореве» и «Евгения Онегина» в придачу. Впрочем, Переплет сомневался, что Григорьев способен запомнить что-либо более сложное, чем «В лесу родилась елочка». Так что проблемы, по сути, не существовало.

    Зато проблема была у Николая Павловича — он целых пять минут не мог открыть старую рассох-шуюся дверь, сменить которую не удосужился по той же причине, по которой до сих пор носил обветшалый плащ, — ему было все равно. Акентьев справился с ней без труда, был соответствующий опыт — сначала нужно потянуть вверх, если сил, конечно, хватит, а уже потом дергать.

    Две комнаты, старые солидные книжные шкафы и минимум прочей мебели. Чая не было. Был кофе и довольно паршивый — Николай Павлович экономил на всем. Зато библиотека, собранная благодаря этой экономии, и правда заслуживала внимания. Правда, книг по эзотерике в ней было не так уж и много. И многие из книг нуждались в переплете, но говорить об этом с хозяином было явно бесполезно — он вряд ли станет тратить на это деньги. Переплет готов был в этом случае поработать бесплатно, однако мастерская принадлежала не ему и даже не Федору Матвеевичу. Принадлежала она государству, и, как это ни странно, у нее был свой план, который нужно было выполнять. Да и старик скорее всего отнесся бы подозрительно к такому предложению.

    — А вот это что за вещь, Николай Павлович? — Акентьев выудил из ряда книг тонкую книжицу в кожаном переплете.

    — «Таинственные черви»! — гордо объявил Николай Павлович. — Весьма редкое издание, большая часть тиража сгорела в Нюрнберге.

    Переплет вздохнул. Книга была написана на немецком, а в этом языке он был не сильнее гоголевского поручика Пирогова. Гутен морген, гутен таг, хлоп по морде — вот так-так!

    — Так вы тоже коллекционер?! — осведомился Николай Павлович.

    — Не совсем. Средства пока не позволяют, — чистосердечно признался Переплет. — Но благодаря работе, к счастью, имею возможность изучать, наблюдать…

    Он перелистывал том с золотым обрезом — французское издание Парни с весьма фривольными картинками на вкладках, прикрытых папиросной бумагой. Любопытно, сколько стоит вся эта коллекция, защищенная всего лишь хлипкой дверью, которая если и служит препятствием, то только для самого хозяина квартиры!

    На прощание Николай Павлович еще раз доказал отсутствие меркантильности, вручив Акентьеву в подарок томик «Гамлета», изданный в середине прошлого века — «для почину», как он выразился. Акентьев сердечно поблагодарил, подумав, что, возможно, и в этом есть какой-то скрытый знак. Только вот смысл его пока неясен.

    Если совминовцы возвращали книгу в тот же вечер, то остаток его Переплет посвящал ее изучению. В противном случае приходилось ждать следующего дня. Клиенты не жаловались на задержку, хотя Акентьев нарочно затягивал с работой. Все компенсировалось качеством, которое удовлетворяло даже беспощадного в этом вопросе Федора Матвеевича. У последнего интерес Переплета к оккультным изданиям вызвал двоякую реакцию.

    — Эти книги — памятник тем, кто пытался проникнуть в тайны мироздания… Само стремление похвально и заслуживает внимания. Только вы этими теориями не увлекайтесь, Саша, — ни к чему повторять ошибки прошлого. Все это лишь ступени, и вели они в никуда. А мы с вами живем, выражаясь газетным языком, в атомном веке. Может, это не самый лучший век, но мракобесием заниматься ни к чему… Относитесь к этому, как к памятнику человеческим заблуждениям.

    Акентьев на это согласно кивал и думал, что кое-кто в высшем руководстве самого материалистического государства относится к этим заблуждениям вполне серьезно. А это кое-что да значило.

    Он пролистывал страницы толстых фолиантов, заинтересовавших его партнеров из гэбэ. Со старинных страниц, украшенных затейливым орнаментом, на Переплета смотрели причудливые монстры, затейливые формулы по уверениям авторов были способны дать овладевшему ими и богатство, и власть, и деньги. Все, о чем можно мечтать. Однако авторы отчего-то собственными рецептами воспользоваться не смогли. Возможно, расположение звезд было неудачным?

    Акентьев недоверчиво качал головой и ухмылялся. И недоверие его было адресовано не столько давно почившим в бозе магам, сколько тем, кто сейчас решил выудить что-то полезное из их фантазий.

    Для себя он завел собственный реестр, в который вносил те книги, которые интересовали его нанимателей из гэбэ. Очень интересный получался список. Как-то субботним вечером, спустя месяц после начала сотрудничества с Раковым, Переплет просматривал его, сидя в кресле и покуривая. За окном накрапывал летний дождь, а в квартире стояла благословенная тишина и запах сигарет.

    На его столе лежали еще два тома, которые Переплет решил придержать на выходные для изучения. Обе книги были изданы в конце восемнадцатого века, то есть почти двести лет назад, и Акентьев рассудил, что еще несколько дней не играют роли. Он не успел начать чтение, когда в дверь позвонили.

    Это был, несомненно, Дрюня со своей дурацкой привычкой вызванивать похоронный марш. Первой мыслью владельца квартиры было послать Григорьева подальше и не открывать, но тот наверняка уже заметил с улицы свет в его комнате. Пришлось впустить. Дрюня сразу расположился в кресле Переплета, посопел обиженно по поводу сорвавшейся затеи с буржуйскими текстами, потом посокрушался из-за того, что не удалось продвинуть Акентьева по комсомольской линии.

    — Во-первых, с текстами я тебе ничего железно не обещал! — отвечал на это Переплет. — Это, брат, не так-то все просто. Нет у меня, оказывается, таланта стихотворца. Более того — даже таланта стихо-плетца… А про комсомол даже и не заикайся. Хотя, — он задумался и посмотрел на книги на столе, — я тебе все-таки благодарен.

    — Это за что же? — заинтересовался Дрюня.

    — За урок, — сказал Переплет, дабы Григорьев не вздумал записать его в должники. — Буду теперь держаться подальше от твоих дружков! В жизни такого убожества не видел!

    — Ничего ты, Саня не понимаешь в жизни! — махнул рукой Дрюня. — А я тебя еще хотел свозить в Кронштадт. Там у нас намечается кое-что!

    — Благодарю покорно! У меня, Дрюня, морская болезнь!

    — Эх ты, крыса сухопутная! — вздохнул комсомольский вожак.

    Затем последовали жалобы на трудности работы в нынешнее время, когда всякие ВИА плодятся, как грибы после дождя, и за всем нужен глаз да глаз.

    — Ты еще попытайся разок со стишками-то! — попросил он. — Или, может, знаешь какого-нибудь свободного поэта? Это же легкие деньги, блин!

    Акентьев задумался.

    — Знал я, Дрюня, одного поэта, — сказал он наконец, — но было это давно и неправда…

    — Стоп, стоп! — всполошился комсомольский вожак. — Где он сейчас?

    Переплет опять помолчал, вдруг поняв, что сам не знает, как ответить на этот вопрос. Еще недавно он не сомневался, что дурак Невский покончил с собой после выпускного. Любовь-морковь, стихоплет несчастный. Но с некоторых пор стало ему казаться, что все не так просто.

    — Кто его знает,… — сказал он наконец.

    — Если в Питере, то найдем! — заверил его Дрюня. — Ты мне только фамилию скажи! Я его и под землей отыщу!

    Переплет посмотрел на него внимательно и вдруг расхохотался. Дрюня пожал плечами и залез в сумку с видом фокусника, который сейчас вытащит белого кролика. Но вытащил он, конечно, не кролика, а бутылку бурбона «Old Tennessee».

    — Особенный напиток для надежды переплетного дела Союза! — говорил он, разливая по стаканам.

    Переплет заверил его, что на загнивающем Западе это кукурузное пойло — такой же плебейский напиток, как у нас дешевый портвейн. Дрюня не поверил и сослался при этом на ковбоев и пиратов.

    — Пираты пили ром! — сказал Акентьев, но от угощения не отказался.

    Потому как с паршивой овцы хоть шерсти клок!

    — Ну и как наши успехи на профессиональном фронте? — спросил Григорьев. — Кстати, чем они там у вас измеряются?

    — Да вот «Капитал» переплету, и считай, жизнь прожита не зря!

    — А за такие слова, товарищ Акентьев, можно и привлечь к ответственности! — усмехнулся Дрюня. — Чувствуется в них какая-то неуместная в нашем обществе ирония!

    — Ага! Знаешь анекдот про то, как в комитет приводят гражданина? Что, спрашивают, антисоветчину нес? Нет, он вообще немой. Но плевался с таким видом!..

    — Я тебе тоже могу рассказать анекдот! — Дрюня затряс пальцем. — Спрашивают человека в тюрьме: за что посадили? «За лень, — говорит — мы с другом анекдоты травили! Я поленился пойти утром донести — успею, думал. А он не поленился!»

    — А ты меня не пугай! — сказал Акентьев. — Не страшно!

    — Смело, товарищи, в ногу, духом окрепнем в борьбе! Что-то ты очень расхрабрился, Саня! Может, протекцию какую-то получил?

    — Нет, — сказал Переплет, — просто мне все теперь можно, Дрюня. Я петушиное слово знаю!

    — А это что такое?! — в руках Григорьева оказалась одна из «тех» книг. — Есть неприличные картинки?

    — Нет там ничего, так что положи на место! Все равно не поймешь.

    — Где уж нам чаи распивать! Ну-ка, ну-ка, — Григорьев решительно отстранил Акентьева, когда тот попытался отобрать книгу. — Ага, темные силы нас злобно гнетут!

    — Примерно так!

    — «Демонами назывались все потусторонние существа низшего ранга, различали злых демонов и добрых. Однако христианство решительно отнесло и тех и других к бесам, общение с которыми губительно для души». У, как все здесь запущено! А вот еще: «Вызов злого гения Сатурна…» Ты что, это всерьез читаешь?!

    — Чтиво не хуже истории партии и столь же правдивое! — парировал Акентьев. — Потом здесь есть масса интересных фактов. Вот, например, ты знаешь легенду о Синей Бороде?

    — Кто же ее не знает… Никаких бифштексов, никаких котлет! — напел Дрюня песенку из старого мультфильма, озвученного Михаилом Боярским. — А потом — прости любимая, так получилось!

    — Прототип — Жиль де Ре, женщин не убивал. Его жертвами были невинные младенцы. Кстати — это был смелый, красивый и умный человек, маршал Франции, соратник Жанны д’Арк. Он пытался установить контакт с потусторонними силами и дал приют в своем замке нескольким шарлатанам, которые взялись обеспечить этот контакт, а самым действенным средством для связи между мирами во все времена считалась кровь. Люди отдавали детей за скромную мзду, некоторых похищали…

    — Ну так повязали маршала-то?

    — Да, только не из-за детей, хотя и они фигурировали на процессе. Барон неосмотрительно поссорился с монахами из соседнего монастыря, кроме того, двор давно зарился на его земли. Его арестовали, ну а дальше открылись темные делишки с чернокнижием. Перед казнью он покаялся, и палач задушил его перед тем, как сжечь на костре. Маршал просил прощения у собравшихся, среди которых были и матери убитых детей. И речь его так растрогала их простые сердца, что они и правда прощали его. Так что он умер с легким сердцем и как истинный христианин!

    — Это неправильно как-то, — сказал Дрюня и нервно потер шею. — Нельзя так с ветеранами!

    А подельники?

    — Их отпустили!

    За бутылкой последовала вторая, которую почти целиком выпил гость. У Переплета были другие планы на этот вечер, поэтому он не мог дождаться, когда комсомолец уберется.

    — Ладно, Дрюня, просветился, и давай на сегодня прощаться! Я отоспаться хочу!

    — Завтра же выходной! — запротестовал товарищ.

    Выпихнуть пьяного Григорьева за порог оказалось делом почти столь же сложным, как вызов злого гения Сатурна. Комсомольский вожак уходить не хотел и лез целоваться в лучших традициях Леонида Ильича Брежнева. Акентьев целоваться решительно отказывался, уверяя, что не достоин такой чести.

    — Иди, с Никитиным своим лобызайся! — приговаривал он, выпихивая гостя за дверь.

    Едва Дрюня оказался на площадке, как Переплет захлопнул дверь и запер на засов. Дрюня застучал в нее кулаками, заскулил, уверяя, что в таком виде по улице идти не может, что его заметут злые милиционеры и опять будет скандал в горкоме. Но наконец смирился и потопал вниз по лестнице.

    — Глупая скотина! — сказал Переплет.

    Он убрал пустые бутылки, вытряхнул пепельницу и открыл окно, прежде чем вернуться к труду неизвестного автора, описывавшего собственный опыт перемещения в неведомый мир. Продолжаем упражнение!

    «Я спустился в мир, неизвестный смертным, и то, что я увидел, заставило меня затрепетать от ужаса».

    Переплет зажег новую сигарету.

    «Узрел я существ, людей напоминали они обликом своим, но лица их были скрыты». По словам этого путешественника по астральным мирам, там были и другие существа — те, что встретили его у порога. «Маленькие бестии с кошачьими глазами». Они понимали его, а он понимал их.

    Вслед за подробностями инфернального путешествия были приведен ряд формул, с помощью которых при известном расположении звезд можно было проникнуть в «Нижний мир», как он был назван в сочинении. «Так, так. Это сколько же нужно пить, чтобы допиться до таких вот чертиков?» — подумал Переплет и сам себе ответил почти сразу.

    Не так уж и много! Ему в прошлый раз хватило трех или четырех бутылок, выпитых, к тому же, на двоих с Дрюней. Описание подземного мира, данное в книге, очень напоминало то, что увидел Переплет в тот вечер. Он нервно огляделся, словно и серый шерстистый бесенок, встретивший его, и «монах» или, вернее, кто-то, похожий на монаха, могли оказаться сейчас рядом. Помянешь черта, он и появится — разве не так говорят? Но в комнате не было никого. Только Переплет и старая книга. Он еще раз помянул недобрым словом Дрюню с его пойлом.

    Надо вспомнить рецепт! Сначала «Чивас Ригал», потом… Потом шел джин. Или коньяк? Так и свихнуться недолго.

    А что, если попытаться еще раз, используя книгу и ее формулы? Страшно?! Конечно — страшно! Зато станет ясно — был тот сон сном или чем-то большим. Если это сон, посмеемся и забудем. А если нет… Может, ему, Александру Акентьеву, каким-то невероятным образом открылось то самое измерение, которое наши уважаемые предки считали адом. Из-за которого и пошли все сказки про чертей, домовых, призраков! За что только такое счастье, вот что интересно?! Что, если на нем лежит проклятие? Родовое! Числился в предках какой-нибудь головорез вроде того же Жиля де Ре, и теперь гены работают.

    Переплет почувствовал невероятный азарт, подогреваемый алкоголем. В конце концов, почему бы не попробовать?! Прямо сейчас, в одиночку! Никто не узнает, никто не посмеется, и к психам не отправят! Нужные заклинания и магические знаки, которые требовалось нанести на руки и живот, были приведены в старой книге. Акентьев покопался в столе, отыскивая карандаш или фломастер.

    Жаль только, что Дрюня все вылакал. Переплет чувствовал, что сейчас ему не помешало бы еще принять для храбрости. А с другой стороны, для чистоты эксперимента лучше было оставаться как можно более трезвым!

    Некоторое время ничего не происходило. Потом воздух в комнате стал сгущаться. Переплет почувствовал, что мир вокруг него начинает постепенно меняться. Свет лампы слабел с каждым мгновением, вольфрамовая нить тлела, словно сопротивляясь какой-то внешней силе, но потом погасла совсем. Переплет повернул голову к окну, за которым минуту назад стояли светлые летние сумерки. Теперь там была тьма, кромешная тьма.

    «Доигрался», — подумал он с каким-то необъяснимым восторгом. Было ощущение, что назад ему уже не вернуться. Исчезнет. Как Невский!

    В этот раз все было немного по-другому. Может быть, потому, что инициатива исходила от самого Переплета и его не ждали. Далеко впереди загорелся свет — холодный, призрачный голубой огонек. Он зеркально отражался в воде небольшого озерца. Акентьев с трудом заставил себя покинуть кресло, остававшееся единственным знакомым предметом в окружавшей его темноте. Он сделал несколько шагов и оглянулся. За ним теперь тоже была только тьма. Поколебавшись немного, Акентьев двинулся вперед, на свет.

    Может, он уже умер и это место — ад, где его душа обречена пребывать до скончания века? Кто сказал, что преисподняя должна быть наполнена огнем и болью? Может быть, настоящий ад — это темная тишина, где легко потерять разум. «Что ты наделал? — твердил внутренний голос. — Ты пропадешь здесь».

    А больше никаких голосов, звуков или хотя бы шорохов не было — вокруг царило безмолвие. «Как до начала времен», — подумал Акентьев. Он вышел к берегу озера и понял, что находится в какой-то пещере. Высокие каменные своды смыкались над озером черной воды. Переплет, присев на корточки, опустил в нее пальцы. Вода была ледяной.

    — Мертвая, она мертвая! — сказал кто-то рядом.

    Рядом на камне появилось существо — точная копия того, что встретило его в первый визит. Покрытый серой шерстью карлик с кошачьими глазами смотрел на него с подозрением. В этот момент где-то рядом послышался нарастающий шум, но существо оставалось спокойным. Шум быстро затих вдали. Что-то напомнил он Переплету, но в тот момент он не смог понять — что именно. Существо продолжало глазеть на него, не зная, видимо, как поступить с незваным гостем.

    — Зачем ты пришел?! — раздался голос вдалеке.

    Переплет повернулся к нему. Огонь на том берегу разгорелся ярче, рядом с ним стоял старый знакомый — тот самый «монах», лицо которого было и сейчас неразличимо под капюшоном. Он направился к Акентьеву, ступая по воде аки посуху, не замочив ног. И огонь плыл над ним, отражаясь в темных водах. Снова раздался странный шум, совсем близко за каменными стенами.

    Акентьев открыл рот, желая объяснить, но «монах» повелительно взмахнул рукой, и он онемел. Свет вспыхнул ослепительно ярко, заставив зажмуриться. Глаза Переплет открыл уже в собственной квартире. Он сидел там, где начал свое путешествие, — в кресле возле окна. Было темно, за окном стояла короткая июньская ночь.

    «Часа два, наверное», — подумал Акентьев. Он хотел встать, но замер, заметив на пороге комнаты неподвижный силуэт.

    — Зачем ты пришел к нам?! — повторил «монах».

    — Я… — Переплет не сразу подобрал слова. — Хотел узнать, правда ли это. Я не верил!

    От этих неожиданных перемещений у него за-кружилась голова. Незнакомец, похоже, догадывался о его состоянии.

    — Кто вы?! — выдохнул Акентьев. — И эта тварь?…

    — Зачем тебе знать? — Переплету показалось, что «монах» улыбнулся. — Достаточно того, что мы можем дать тебе все, что ты пожелаешь!

    — В настоящий момент я бы не отказался от аспирина! — сказал Александр, подумав при этом, что тот вряд ли поймет, о чем речь.

    Но «монах» понял и, неслышно ступая по обычно скрипящему паркету, подошел к нему, встав за спиной. Переплет напрягся — сильные и прохладные пальцы уже сдавили его виски, словно тиски какого-то древнего пыточного аппарата, но принесли они не боль, а облегчение.

    — Спасибо! — проговорил Александр, чувствуя, что в голове и правда проясняется. — Что за чудеса?!

    — Чудо перестает быть чудом, когда узнаешь правду. Ты этого хочешь?

    — Я не знаю! — сказал откровенно Акентьев. — Я уже не уверен.

    Ему показалось, что «монах» усмехнулся.

    — Это неважно. Мы давно следим за тобой.

    С нами ты многого достигнешь — без нас ты пропадешь…

    — Кто вы? — Переплет осмелился повторить вопрос. — Кто?!

    — Мы старше человеческой расы, и мы переживем вас! Вы придумали для нас много имен и тысячи легенд, но это ваши имена и ваши легенды. Ты счастливец, человек, на тебе лежит печать, как и на том, другом…

    — На ком?!

    Рука «монаха» больно сдавила его плечо, но Акентьев не посмел протестовать.

    — Наши думы сейчас о тебе! — «монах» не ответил на вопрос. — Ты добьешься многого, мы укажем тебе путь!

    — Хорошо! — сказал он, сейчас скорее напуганный, чем обрадованный.

    Ситуация была похожа на ту, в которую он вляпался на днях с Дрюней. Только попал он сейчас круче, чем на комсомольской тусовке, — мелькнула у него неуместная мысль. За что боролись, на то и напоролись!

    — Вот и славно! — сказал «монах». — Перстень, ищи перстень! Ты должен найти его…

    Его пальцы снова легли на виски Акентьева, и свет померк.

    Звонок повторялся снова и снова. Переплет открыл глаза и тут же зажмурился — комната была залита солнечным светом, а в углу по-прежнему горела лампа. Несколько мгновений он пытался понять — куда нужно подойти. К телефону или входной двери? Все-таки к двери. Когда Переплет добрался до нее, звонки прекратились, открыв, он увидел на площадке цыганку с сумкой.

    — Ай, молодой человек, — затараторила она, — мед купите! Хороший мед…

    И осеклась, словно разглядела на заспанной физиономии молодого человека что-то странное.

    — Сейчас милицию вызову! — пообещал Акентьев, разозленный тем, что его разбудили из-за банки разбавленной патоки.

    Он закрыл дверь и с удовлетворением отметил про себя, что напуганная мошенница пустилась наутек. Зашел в ванную и сунул голову под струю холодной воды.

    Нужно было многое обдумать. Хорошо, что сегодня выходной. Можно не спеша выкурить сигарету, и не одну, принять ванну, выпить чашечку кофе. Насчет последовательности действий Акентьев еще не определился. Он посмотрел на себя в зеркало — обычная картина после попойки. Побрился и вернулся в комнату, чувствуя себя немного лучше. На полу остались чьи-то грязные следы.

    «Дрюня, скотина!» — подумал Акентьев, разглядывая их. Вот вам и пионер, всем пример. А может, не Дрюня?.. В голове всплыли подробности вчерашней ночи. Переплет недоверчиво покачал головой — неужели все опять привиделось после попойки? Нет, не столько он выпил, и потом, не бывает снов с продолжением, это же не «Семнадцать мгновений весны». Он взял в руки книгу, по-прежнему раскрытую на той самой странице с формулами. Впрочем, повторять эксперимент не следовало — его визит явно пришелся не по душе «монаху».

    «Ищи перстень, ищи!»

    Он что — ищейка? Где он найдет этот чертов перстень?! Обойти антикварные лавки, конечно, можно, но Переплет чувствовал, что все не так просто. Он закрыл книгу и только тут заметил на столике рядом с ней какой-то конверт.

    В конверте оказался пригласительный билет на премьеру и банкет в театре Акентьева-старшего. Он сверился с календарем на стене — сегодня в семь вечера. Час от часу не легче. Переплет мог поклясться, что вчера в глаза не видел никакого конверта.

    А может, видел, да забыл по пьяни? Или он влетел в открытую форточку. Или же его принес «монах». Но нет, это было уж слишком!

    Акентьев рассмеялся, но смех вышел каким-то нервным.

    — Чертовщина какая-то!

    Можно было проигнорировать приглашение, что Переплет наверняка бы и сделал, если бы не эта странная и страшная ночь, после которой ему во всем начинали чудиться тайные знаки. И в том, как этот конверт оказался в его квартире, тоже было что-то непостижимое. Он решил пойти.

    Голова снова начала болеть, и на этот раз пришлось прибегнуть к банальному аспирину. До семи часов у него была уйма времени, чтобы прийти в себя.


    * * *

    Глава третья

    Таланты и поклонницы

    Несмотря на все старания, к началу спектакля Акентьев едва не опоздал. Можно было пропустить его совсем и явиться уже прямо на банкет, но отец наверняка все бы понял и обиделся. Переплет на его месте тоже бы обиделся.

    — Нужно повышать культурный уровень! — напомнил он себе и разорился на такси, понадеявшись, что за это воздастся ему сторицей.

    Постановка Александру показалась затянутой, но, похоже, он был единственным, кто придерживался такого мнения. Во всяком случае, об этом говорили отзывы зрителей, которые ему довелось услышать в антракте. Он без труда отыскал отца — тот о чем-то оживленно дискутировал в очень узком кругу своих друзей. Переплет приветственно махнул рукой. Акентьев-старший недоверчиво прищурился и, извинившись перед собеседниками, направился ему навстречу.

    Отец и сын пожали друг другу руки.

    — Рад, что ты пришел! — сказал режиссер. — Очень рад!

    Переплету стало неудобно. Это был тот редкий случай, когда он испытывал угрызения совести — все-таки нужно было почаще заглядывать сюда. Даже если творчество Владимира Акентьева ему не по нутру. В любом случае это лучше, чем проводить время с Дрюниными комсомольцами.

    А режиссер уже вел его к своей компании. Переплет, в свое время успевший посидеть на отцовских гулянках, знал заранее ее примерный состав — парочка коллег, пришедших на премьеру, чтобы добродушно поворчать в усы, кто-нибудь из дирекции плюс восторженная поклонница, которых всегда хватает в мире искусства. Акентьев-старший открыто привечал этих, последних, что когда-то вызывало у сына скрытое раздражение. Ему казалось, что это явная измена матери.

    Но с тех пор Переплет стал терпимее. А может — аморальнее? С некоторыми из этих девушек он и сам не отказался бы провести время, но рядом с отцом у него не было шансов. Непременно оказывался Александр в тени отцовского таланта. Из-за этой самой проклятой тени и старался держаться подальше от родителя — чтобы и ему солнышка хватило. И, как это часто бывает, — перестарался. Оттого и обрадовался отец его появлению так, словно подарок получил невесть какой.

    — А вот и мой сын Саша! — представил он отпрыска всей честной компании.

    Сын, водрузив на лицо самую приятную из имеющихся в его арсенале улыбок, оглядел собравшихся. Все было, как он и предполагал. Вот замдиректора Иванцов, вот какой-то странный тип, который морщил лоб, словно вспоминая теорему Пифагора, и, наконец, полагающаяся поклонница. Поклонница, впрочем, оказалась критиком, так что здесь Переплет слегка промахнулся.

    — Дина! — представил ее Владимир Акентьев. — Простите, как вас по батюшке, запамятовал?

    — Дина, без церемоний! — сказала она.

    Ей было под тридцать. Приятное лицо, скромные серьги, деловой костюм. Однако это был как раз тот случай, когда внешность более чем обманчива. Манеры заезжей гостьи нельзя было назвать деловыми, чувствовалась принадлежность к той узенькой прослойке околохудожественной шпаны, которая причисляет себя к бомонду. Правда, насчет собственных подвигов на ниве критики Дина предпочитала не распространяться. Понимала, что здесь это не оценят. Не та публика.

    Вспомнив кое-что из обычных отцовских галантностей, Александр поцеловал руку критикессы. Рука пахла кремом. Девушка удивленно подняла черную бровь, и Акентьев понял, что ему удалось произвести впечатление. Тип, решавший теорему, обменялся с Переплетом рукопожатием, сказал что-то насчет фамильного сходства и через минуту удалился, что было воспринято присутствующими с явным облегчением.

    — Ужасный человек! — сказала Дина, проводив его взглядом. — Что он вообще здесь делает?

    — Ну, Диночка, — сказал на это Владимир Акентьев, — нельзя же так категорично судить на основании нескольких слов. Борис Арсеньевич человек старой закалки!

    — А о чем, собственно, речь? — поинтересовался Переплет.

    Отец поморщился:

    — Чепуха! Мелкие разногласия относительно современной эмансипации!

    Дина пожала плечами и возвела очи горе:

    — Не скажите, Владимир! Это вопрос принципиальный!

    Как выяснилось впоследствии, речь шла о курении, которое, по мнению Бориса Арсеньевича, было недопустимо для женщины репродуктивного возраста.

    — Так и сказал — репродуктивного возраста! — Дина захохотала.

    Даже в шуме банкетного зала, куда они все переместились после завершения спектакля, ее голос заметно выделялся на общем фоне.

    — Вы к нам откуда? — поинтересовался Переплет.

    — А почему вы решили, что я приезжая? — кокетливо спросила она.

    — Так, кое-какие мелочи! — Переплета позабавило ее искреннее желание понять, что ее выдало.

    Сам он сразу понял, откуда на невские берега залетела эта пташка. В Москву, как выяснилось, ее родители перебрались из Архангельска. Больше о них Дина пока ничего не говорила. А впрочем, зачем? Нам с ней не жить! Акентьеву она показалась соблазнительной штучкой, поэтому он безо всякого раздражения выслушивал ее якобы богемный треп и спокойно проглотил слово «провинция», прозвучавшее по поводу Ленинграда.

    — Вы же умный человек, Александр! — улыбалась она хмельно. — Должны понимать, что настоящая жизнь только у нас — в столице. Поэтому все удачливые люди рано или поздно перебираются к нам…

    Ее соседом с другой стороны оказался уже знакомый Переплету Борис Арсеньевич, который прислушивался к их разговору, пока эта фраза насчет «провинциальности» не сработала подобно детонатору.

    — Простите, что вмешиваюсь, — сказал он громко, — но как же…

    Последовал список актеров, художников и музыкантов, которые оставались, несмотря на успех, в городе на Неве. При этом он взмахивал руками, словно дирижировал невидимым оркестром, и каждую секунду грозил снести что-нибудь со стола.

    — Это, по-вашему, все неудачники? — спросил он с ожесточением. — Неудачники?!

    В ответ Дина извлекла из сумочки пачку сигарет и демонстративно закурила, прежде чем ответить.

    — Нет, но романтик и неудачник для меня синонимы! Человек, который возводит на собственном пути препятствия, руководствуясь надуманными принципами, никогда не достигнет вершины.

    — Вершины у всех разные! — заметил на это собеседник. — Кому-то достаточно обосноваться в Москве, чтобы начать чувствовать себя королем. Или королевой, если угодно! Даже если никаких других причин для этого нет!

    — Извините, но мне кажется, вы перешли границу! — сказал Акентьев.

    Режиссер, заметив зорким глазом, что страсти в этом районе стола накалились до предела, поднялся, привлекая к себе внимание.

    — Я думаю, — начал Владимир Акентьев, — что эту постановку стоило затеять хотя бы для того, чтобы увидеть всех вас здесь…

    Он посмотрел на сына. Переплет кивнул ему и, обернувшись к Дине, заметил в ее глазах усмешку. Критикесса была цинична, это ему тоже понравилось. Отец сказал несколько теплых слов в адрес гостей и «присутствующих здесь критиков». Дина улыбнулась, принимая лесть как должное.

    «Вот куда следовало податься, — пришло вдруг в голову Переплету, — в критики. Все тебя боятся, все тебя умасливают». А ведь именно этого ему и не хватало, если рассудить, — власти! А критиковать — дело нехитрое. Правда, Переплет хорошо знал, как на самом деле относятся в художественной среде к тем, кто кормится возле нее, — критикам, искусствоведам и журналистам. Впрочем, плевать на среду!

    — А вы чем занимаетесь, Александр? — поинтересовалась Дина.

    Переплет тяжко задумался.

    — В настоящий момент я переплетаю книги! — сказал он. — Хотите, покажу вам прижизненное издание сочинений маркиза де Сада? Это настоящая редкость…

    — О, литература — не моя стихия! — призналась Дина. — Знаете, чукча не читатель, чукча — писатель! Я предпочитаю теории — практику!

    — Это вы о де Саде? — уточнил неугомонный Борис Арсеньевич.

    — И о де Саде!

    Переплет понял, что дама уже «дошла до кондиции», и вызвался ее проводить до дому, до хаты. Перехватил по дороге одобрительный взгляд отца и махнул ему рукой на прощание. Вечер выдался прохладный, а Дина изрядно перебрала. Ее бредовая идея насчет прогулки по городу Акентьеву не понравилась. Остановили такси, водитель покосился с сомнением на эту парочку. Переплет показал ему купюру — день был удачен уже потому, что он сумел по ходу дела получить от отца некоторое вспомоществование. Таксист закивал.

    — Тебе понравилась пьеса? — спросила Дина — незаметно и легко они перешли на «ты».

    — Да! — покривил душой Переплет.

    Впрочем, не привыкать.

    — А по-моему, все это довольно надуманно, — сказала она, — не в обиду будет сказано! Сейчас нужен новый подход, а новый подход возможен, только если в театр придут новые люди!

    Переплет был в целом с ней согласен. Однако было забавно слушать такие рассуждения из уст манерной цыпочки, раскачивающей ножкой в такт мелодии группы ABBA, звучащей в машине. Пепел ее сигареты готов был просыпаться огненным дождем на модные брюки.

    — Там пепельница на дверце! — напомнил шофер, с опаской следивший за своими пассажирами.

    — Не переживай, мальчик, я все помню! — отреа-гировала она.

    Таксист только головой покачал.

    — Старую собаку не выучишь новым фокусам? — спросил Александр в продолжение разговора о театре.

    — Если угодно, — сказала она. — Кстати, недавно я была в Комарове…

    Она назвала фамилию литератора, у которого имела честь отобедать, отночевать и, вероятно, что-то еще сотворить, но фамилия ни о чем Акентьеву не говорила. Зато имя одного из гостей, которого хозяин представил ей как многообещающего актера, заставила Акентьева вздрогнуть.

    — Кирилл Марков?! — переспросил он. — Забавно!

    Машина подкатила к «Астории», где временно дислоцировалась столичная гостья. Акентьев вышел первым и, раскрыв дверцу, подал Дине руку.

    — Мерси, мон ами! — заговорила она вдруг по-французски.

    Переплет сделал знак таксисту, тот криво усмехнулся и дал газу.

    — А как же ты? — Дина проводила машину недоуменным взглядом.

    — Должен же я тебя довести до номера и проследить, чтобы ничего не случилось по дороге! Петербург — место дикое, сама говорила!

    — Ничего такого я не говорила! — запротестовала она. — Я говорила… Я не помню точно, что я говорила…

    — Мадам, вы пьяны! — сообщил ей Переплет.

    Сама мадам так не считала. Оказавшись в номере, она первым делом полезла в бар. Переплет расположился в кресле и наблюдал за тем, как она звенит стаканами.

    — Между прочим, девушкам нужно помогать! — сказала она капризно.

    Акентьев, приблизившись, взял у нее бутылку. Опять бурбон. Похоже, все в Союзе сговорились потчевать его этим напитком. Впрочем, Переплет ничего против бурбона не имел. И компания была подходящая! Их тела на мгновение соприкоснулись, девушка улыбнулась, и в этой улыбке явно читалось желание.

    Сон был безо всяких чудес и фантомов. Обычный сон, глубокий и долгий, каким ему и полагается быть после вечера с обильными возлияниями и страстным сексом.

    Стрелки на часах еще не подползли к восьми, а Дина была уже на ногах. Она ловко собирала предметы своего туалета, накануне прихотливо размещенные Переплетом по всему номеру. На ее лице и следа не осталось от вчерашней гулянки. Костюм сменило яркое, по моде, платье.

    — Она не человек, она робот! — пробурчал Акентьев — сам он не находил сил, чтобы оторвать голову от подушек.

    — Милый, я уезжаю…

    — Как?! — Переплет так удивился, что сон как рукой сняло. — Уже?

    — Угу! Пришла пора оставить ваше захолустье и вернуться в цивилизованный мир!

    — Я тебя сейчас подушкой придушу! — пообещал он. — И не увидишь ты больше никогда своей цивилизованной деревни!

    — А, задела я тебя все-таки, задела… — обрадовалась она по-детски и, стянув с люстры каким-то ветром занесенные туда колготки, сунула их в сумочку. — Давай, собирайся, переплетных дел мастер!

    — А как же де Сад? — вспомнил Акентьев.

    — В другой раз, в другой раз…

    Он вызвался проводить ее в аэропорт или на вокзал — куда ей надо. Но Дина уже полностью собралась и ждать его не собиралась.

    — Пока! Еще увидимся! — чмокнула его в лоб, как брата, оставив след от помады.

    Акентьев выругался про себя. В его планах было провести выходной с московской штучкой. Впервые ему удалось перехватить у отца законную добычу. Старый лев вынужден рано или поздно уступить дорогу молодому! Но на продолжение банкета рассчитывать не приходилось.

    — Сорвалось! — вздохнул он.

    Домой ехал на метро — ради экономии. Вход на канале Грибоедова почему-то оказался закрыт. Переплет, не обратил внимания на табличку и несколько раз попытался открыть запертые стеклянные двери, потом выругался и поплелся к Гостиному.

    В воскресный день в метро было свободно. Переплет не стал садиться — боялся, что заснет и проедет остановку, встал у дверей и развлекал себя тем, что рассматривал лица попутчиков. Вот старуха в платке жует губами, словно разговаривает сама с собой. Откуда они берутся, эти старушки, словно разводят их в каком-то заповеднике, вдали от цивилизации?! А вот франт с толстым альбомом под мышкой — наверняка какой-нибудь маляр из Академии или «Мухи». «Я тоже мог бы быть таким, — подумал Переплет. — Кем угодно мог бы стать!»

    И дело не в том, что страна Советов предоставля-ет всем равные возможности — равные-то они равные, но только до определенного момента. Просто человек волевой при любом режиме своего добьется.

    Но почему-то Переплет стал переплетчиком, Кирилл Марков — актером. Было это написано на роду, или все случайность, игра судьбы, так сказать?.. Акентьев задумался над этим, глядя на свое отражение в стекле с надписью: «Не прислоняться». Внезапно что-то отвлекло его от раздумий. Словно кто-то за плечо потряс. Звук! Именно такой звук он и слышал в подземной пещере в свой последний визит к «монаху». Переплет почувствовал, как по коже бегут мурашки. И серые грязные стены, тянущиеся за окном вагона, бесконечные связки труб — все это стало казаться таким ненадежным и непрочным, что пора было впасть в панику.

    «Тихо, — сказал себе Переплет. — Это был только сон. Только сон и ничего больше!.. Все, что мнится, снится мне, все есть только сон во сне», — пришли на ум строчки из Эдгара По. Мрачный гений мог бы, наверное, написать на основе «фантазмов» Саши Акентьева захватывающую повесть или даже роман. А Саша Акентьев потом это произведение переплел бы по высшему разряду. Только сейчас речь шла не о литературе!


    * * *

    Может, и прав был когда-то дворник-интеллигент Стас, в компании которого Маркову пришлось провести какое-то время, когда говорил об испытании, которое нужно пройти человеку, чтобы состояться!.. Что-то вроде первобытного обряда инициации — убил волка, стал членом племени. Грубо, но по-своему справедливо. Испытаний на долю Маркова хватало с лихвой, но он не был уверен, что действительно состоялся. Хотя бы в одном из своих миров.

    «Где сейчас Стас, — думал он иногда, — не спился ли, и вместе с ним Брюнхильда или нет? Какие дворы он сейчас подметает?» Многое из того, что довелось Кириллу пережить до заключения в психушку, теперь казалось сном. А тем временем другие сны подменяли явь все чаще и чаще. И он чувствовал, что вечно так продолжаться не может — рано или поздно одна из реальностей возьмет верх. Рано или поздно что-то должно перевесить. И тогда он либо останется с Невским, либо навсегда будет заперт здесь, в конце двадцатого столетия, и никогда больше не ощутит дыхания британских просторов, еще нетронутых цивилизацией, не услышит голоса Жени. И звон мечей будет слышать только на сцене театра.

    И то и другое казалось ему одинаково невозможным, непредставимым. Но как вообще могло случиться, что налаженная система, система мироздания дала сбой? Воистину прогнило что-то в датском королевстве, и не только там, если усилиями эскулапов с Пряжки удалось пробить такую брешь между мирами. Порасспрашивать бы этих, с позволения сказать, врачей! Узнать, что они ему вводили! Но Кирилл Марков не собирался устраивать расследование, которое в условиях тоталитарного режима привело бы его теперь не в психушку, а куда похуже. Он получил все, о чем можно мечтать. Спасибо партии и правительству. Вот уж и правда не знаешь — где найдешь, где потеряешь!

    Он закрыл глаза и спустя несколько минут очутился на улицах вечернего Лондона. Как правило, эти перемещения во времени сопровождались появлением Невского, но Кирилл почувствовал инстинктивно, что сейчас его здесь нет. Он, Марков, сам выбрал подсознательно эту эпоху…

    Подумал о том, что спустя триста лет по этим улицам будет бродить Джейн Болтон, и сердце на миг забилось сильнее. А что, если похулиганить и оставить весточку для Джейн, да позаботиться о том, чтобы весточка эта прошла через века и достигла адресата? Нацарапать, к примеру, пару слов на старых лондонских камнях, поставив в тупик ученых будущего!

    Марков вспомнил одну из их с Невским бесед, касавшуюся перемещений во времени. Кирилла интересовало, насколько их вмешательство способ-но изменить ход истории. Невский тогда пожал плечами.

    — Я знаю не больше тебя, Кирилл! Могу лишь рассказать то, что слышал еще до того… как я ушел. — Лицо его стало жестким, на миг перед глазами мелькнули невские волны. — Есть две теории. Согласно первой, очень любимой романтиками, — самое ничтожное вмешательство означает глобальные изменения в историческом процессе. Согласно второй, подобное незначительное возмущение будет без остатка поглощено общим течением времени. Это все равно что бросать камешки в Неву — река все равно не повернет вспять. Какая из этих теорий справедлива, я еще не знаю, но думаю, что серьезные изменения более чем возможны — нужно только знать, где и как нанести удар. И я очень боюсь, что это произойдет!

    — Ты знаешь, как это предотвратить? Твои поиски, они связаны с этим?

    Невский помолчал, на губах его была упрямая улыбка.

    — Только прошу, — попросил Кирилл, — не нужно делать такое лицо, словно ты Иисус, а я искушающий тебя нечистый! Я хочу помочь!

    — Я знаю, — сказал серьезно Невский. — Кстати, поосторожнее здесь с именем Спасителя. Эти чертовы британцы хоть и редко ведут себя по-христиан-ски, но очень придирчивы к словам! А помочь мне, Кирилл, трудно, почти невозможно, поскольку я и сам не могу сказать пока, что ищу. Но все равно спасибо!

    «Чертовы британцы» было произнесено почти с нежностью. За время, проведенное в этой нечисто-плотной как в прямом, так и переносном смысле эпохе, Невский успел привыкнуть к ее людям, при этом умудряясь оставаться человеком другого века. Он был выше их и ростом, и эрудицией, но от этого не становился надменнее. И к нему тянулись.

    А теперь Марков оказался один среди «чертовых британцев», правда, из другой, более цивилизованной эпохи. «Было бы неплохо определиться со временем, — подумал Кирилл, хотя он уже догадывался, куда его занесло. — Что я здесь делаю?» Не время знакомиться с историей, пусть это даже связано с тем, что он делает в своем мире. Впрочем, какой из миров — «его», Марков и сам теперь затруднялся ответить.

    На улице какой-то бродяга толкнул его в плечо и, не оборачиваясь, пошел дальше. Марков ощупал кошелек, надежно спрятанный в поясе. Нож, который, подобно многим британцам той эпохи, он нес прикрепленным к спине, Кирилл перевесил поближе к поясу — так ему было сподручнее. Пока что Лондон казался относительно спокойным местом, но лица черни внушали самые мрачные опасения. Удивительно, что Джек-Потрошитель не хозяйничал в этих переулках уже в семнадцатом веке. Атмосфера просто располагала к разбою.

    Внезапно он вспомнил, кто он такой. Роберт Додж, торговец из славного Эдинбурга, столицы Шотландии, города всемилостивого короля Якова, который ныне занимает престол всей Британии.

    Роберт Додж был женат и имел троих ребятишек, коих воспитывал в страхе божьем. Страх божий был теперь актуален в стране, получившей в правители человека, который искренне верил в ведьм и колдунов. Первым делом король Яков приказал сжечь книгу Реджинальда Скотта, в которой тот уверял, что ведьмы и колдуны по большей части невинные жертвы собственного слабоумия или злой молвы. Сэру Реджинальду повезло, он скончался за четыре года до вступления на престол Якова Первого, а не то и его участь была бы под большим вопросом. Его книга была и в доме у Роберта Доджа, и он лично бросил ее в огонь камина, чтобы чего не вышло.

    А в Лондон прибыл, как считал, удачно — прямиком к казни фаворита покойной королевы сэра Уолтера Рели — и был уверен: теперь будет что рассказать дома. Сэра Рели должны были сначала повесить, затем живым вынуть из петли, вырвать внутренности и сжечь, а уже потом четвертовать.

    К сожалению, в последний момент это увлекательное зрелище было отменено, и не по причине плохой погоды. Настроение у короля было куда переменчивее лондонского климата, и сэр Рели остался коротать дни в Тауэре.

    Ну а Роберту Доджу пора было возвращаться домой. «Нужно не забыть купить гостинцы для семьи», — подумал машинально Кирилл, который вынужден был сейчас существовать в двух ипостасях — собственной и недалекого шотландского торговца. Он постарался заглушить воспоминания Роберта Доджа и направился туда, куда ноги сами несли, — в трактир недалеко от «Глобуса».

    На память пришла долгая и интересная дискуссия с Джейн. Вообще дискуссии с Джейн всегда были такими — долгими и интересными. Для Маркова было большой новостью, что авторство пьес Шекспира на Западе подвергается сомнению вот уже много лет и горы бумаги исписаны по этому поводу. Джейн обнаружила неплохое знание вопроса, которому, похоже, ее преподаватели уделяли больше внимания, чем вопрос заслуживал. Она привела несколько аргументов и контраргументов противоборствующих сторон — тех, кто выступал в защиту Уильяма Шекспира из Стратфорда, и других, тех, кто пытался доказать, что все его вещи на самом деле написаны не то королевой Елизаветой, не то Кристофером Марло, который не был на самом деле убит, как принято считать, в случайной ссоре, а скрылся в Европе и продолжал творить под псевдонимом. А вообще претендентов было море!

    «Вот тебе и случай выяснить все досконально», — подумал Кирилл, но при мысли, что может и правда наткнуться на собственной персоной Вильяма нашего Шекспира, оробел. Одно дело общаться с никому не известными представителями эпохи, с ними легко абстрагироваться, забыть о том, что все они, по сути, мертвецы, чьи кости давно обратились в прах. И совсем другое — говорить с человеком, чье имя он знал с детства. Стоит ли вообще искать с ним встречи? А что, если он окажется спесивым, напыщенным или наивным до глупости? Гений не обязательно должен быть приятным человеком!

    Размышляя так, Роберт Додж, он же Кирилл Марков прошел за каким-то франтом в трактир, наполненный запахом жареной рыбы. В углу за столом дымил трубкой седой мужчина, от которого, вероятно, можно было услышать много интересного о разгроме Великой армады или походах Дрейка. «Все они мертвецы», — хотел напомнить себе Марков еще раз, но, оглядев присутствующих, тут же поправился. Нет, никакие это не мертвецы, обыкновенные живые люди. Если кто здесь и должен вызывать изумление, так это он сам — человек, который еще не родился на свет.

    Качая бедрами, к Кириллу подплыла гулящая девка, лицо которой неожиданно напомнило ему Джейн. «Может, — подумал Кирилл, — это и правда ее пра-прапрабабка. А почему бы и нет? Корни известных родов часто уходят на самое дно общества». Вспомнилось, как сама Джейн Болтон, узнав, что о предках Маркова известно не так уж и много, предположила, что среди них вполне могли быть англичане. «Нет, ты послушай! — говорила она серьезно. — Марков! Звучит как производное от “mark”!» А может, и права была — сколько заграничных фамилий было переиначено на Руси! Может, и был среди его далеких предков какой-нибудь Джон Маркоу, который осел потом в Петербурге…

    — Эй, шотландец, у тебя глаза мутные, словно ты уже хорошо принял! — здешняя «Джейн» взяла его под руку. — По-моему, тебе пора в постельку…

    Кирилл понял, что еще немного, и эта девица действительно возьмет его в оборот. Он попятился и толкнул старика, который как раз входил в заведение.

    — Похоже, ты напугала шотландца, Мэгги! — расхохотался моряк с трубкой.

    Марков извинился перед стариком и решил в качестве компенсации угостить его. Кошелек Роберта Доджа был туго набит, так что Марков не испытывал угрызений совести.

    Старик кивнул согласно. На нем был потертый камзол и яркий плащ, который он придерживал одной рукой — плащ был для него длинноват и в противном случае волочился бы по полу. Плащ при ближайшем рассмотрении оказался пурпурной тогой, но кажется, никого в этом заведении это не удивляло. Никого, кроме Маркова.

    — Плащ Цезаря! — сообщил старик, явно довольный реакцией приезжего. — Я бы позаимствовал из свободного реквизита что-нибудь менее броское, но не нашел!

    — Вы актер? — спросил заинтересованно Кирилл.

    — Нет, сэр! Вы говорите всего лишь с переписчиком, но смею заверить, что и мой скромный труд тоже имеет значение!

    — Я в этом не сомневаюсь! — сказал с жаром Марков.

    Старик причмокнул губами и, достав не первой свежести платок, стер с бороды капли пива.

    — Я вижу, вы интересуетесь театром, сэр! А я принял вас за торговца! Хотя, если рассудить, почему бы торговцу не дружить с Мельпоменой? Я вижу в ваших глазах блеск, и это не блеск гиней, готов поклясться!

    Кирилл огляделся и негромко, вполголоса произнес несколько строк из «Гамлета».

    — О, — старик был и в самом деле удивлен. — У вас хорошо поставлен голос и есть страсть, но мне кажется, эту роль следует читать немного иначе. Между нами, — он снизил голос до таинственного шепота, — мне кажется, что никто не читает ее, как надо, но, может быть, у вас получится!

    Он подмигнул.

    — Я право… — начал Марков, несколько смущенный его напором.

    Но старик не слушал. Расправляясь со второй кружкой эля, он продолжал рассуждать о принце датском и его семейных проблемах с таким видом, словно принц жил на соседней улице.

    — …Гамлет не отрешен от жизни, напротив — в нем ее больше, чем в ком-либо из его окружения. Понимаете? Но на самом деле этого сумасшедшего принца можно представить в каком угодно качестве! Странно, правда — персонаж, который являет нам пример стойкости убеждений, податлив в плане трактовки, как никакой другой. Мечтатель увидит в нем романтика себе под стать, моралист — поборника нравственной чистоты, хотя, между нами, чистоты в нем не так уж и много, ну и так далее…

    И играть его будут соответственно с собственными представлениями! А он был человек, как вы или я!

    — Послушай, шотландец! — подсела к Маркову Мэгги, вид у нее был еще более хмельной и помятый, чем несколько минут тому назад. — Один морячок хочет пойти со мной, но ты мне нравишься больше — у тебя вид настоящего джентльмена!

    Ее губы были возле самого уха, от нее пахло вином, и потом, и сотнями мужских рук, она была плоть от плоти этого трактира — трудно было представить ее вне этой удушающей, но по-своему очаровывающей атмосферы. Марков вспомнил свое первое знакомство с питерскими пивными ларьками. То же чувство приобщения к чему-то не очень чистому, но при этом — нужному ему, живому… Все это вкупе со странно знакомым лицом — лицом Джейн! — действовало возбуждающе. Марков не без труда стряхнул с себя наваждение вместе с бесстыжей рукой проститутки. «Чистый суккуб, — подумал он. — Демон-соблазнитель!» Повернулся к старику, чтобы извиниться, хотя вряд ли его было можно смутить подобной сценой. В любом случае, извиняться было уже не перед кем — старик исчез. Перед Марковым стояла только пустая кружка.

    Он вскочил и, едва не забыв расплатиться, выбежал на улицу, сопровождаемый веселым гоготом завсегдатаев. Свернул за угол и оказался перед знакомым по рисункам зданием. «Глобус» выглядел немного иначе, совпадало с изображениями только простонародье, толпившееся у дверей. «Все верно, — вспомнил Кирилл — его ведь перестраивали». Однако времени вспоминать и сравнивать не было. Марков попытался рассмотреть в этой толпе тогу Цезаря, но безуспешно. Расталкивая прохожих, иногда извиняясь, иногда отвечая на брань бранью, он пробрался к дверям театра, но в этот момент зазвенел где-то невидимый колокольчик. «Начало спектакля», — подумал Марков.

    И ошибся.

    Колокольчик был звонком в дверь. Он открыл глаза в квартире Вадима Иволгина, где жил уже не первый месяц. А звонок означал, что хозяин вернулся с прогулки и стоит на площадке с коляской, ожидая, когда ему отворят.


    * * *

    История с побегом Наташи Забуги на берега туманного Альбиона начала стираться из памяти людской. «Повезло, — говорил себе Вадим. — Лет этак пятьдесят, а то тридцать назад за такие дела пропал бы, как пить дать, в лагерях, это еще при лучшем варианте. А сейчас только обструкция да косые взгляды». Публикации, из-за которых с ним перестали здороваться даже соседи, начали забываться. И человечек, в котором Иволгин без труда опознал комитетского шпика, недолго бродил за ним, а как только Вадим привык к его присутствию, исчез. Вадимом Иволгиным компетентные органы больше, выходит, не интересовались. «Даже обидно как-то, — думал он. — А может, у меня в пеленках рация спрятана!»

    Мало-помалу стали снова появляться в его жизни старые знакомые и даже отдельные родственники. Теперь, когда история с побегом начала потихоньку зарастать быльем, жуки-пауки повылезали из своих щелей. Самые отчаянные осмеливались высказать задним числом сочувствие — гражданский поступок, за-тмевающий подвиг декабристов. Вадим благодарил, думая про себя, что дорога ложка к обеду.

    В один из вечеров позвонила двоюродная сестрица. Ленка исчезла из вида еще до Наташиного отъезда — ее супруг принял предложение поработать на севере, и семья отбыла, сбросив куда-то и своих двух овчарок, и попугая. О женитьбе Вадима и скандальном побеге Наташи кузина узнала из писем родни, да и газеты на севере тоже читают. Однако самой Лене вся эта история казалась скорее интригующей — не находись она тогда в тысячах километров от Вадима, возможно, стала бы тем человеком, который поддержал бы его. Если бы муж позволил.

    С севера кузина вернулась, будучи на сносях.

    — Конечно, и там люди рожают, — щебетала она.

    Но они с мужем решили, что дома все-таки лучше!

    — Знаешь, какое у меня пузо?! Прямо арбуз! Ты бы меня сейчас и не узнал, наверное! А ты прежний, усатый-полосатый?

    — Усы те же, что и раньше! — успокоил ее Вадим.

    — Да я по голосу слышу, ничуть ты не изменился — такой же Винни-Пух в штанах!

    Вадим в ответ предположил, что причина возвращения Лены домой вовсе не в беременности. Просто чукчи, которые и так еле выносили Ленку и ее супруга, узнав о грядущем прибавлении в этой семейке, потребовали у партии и правительства их немедленной депортации.

    — Во-первых, там не чукчи, а якуты! — сказала Ленка. — А хоть бы и чукчи! Что ты знаешь про чукчей, кроме глупых анекдотов?! Знаешь, какая у них история, у чукчей! — Она кипятилась так, словно только что уличила Домового в каком-то диком национализме. — А во-вторых, на что ты, интересно было бы знать, намекаешь?

    — И ни на что я не намекаю! Это у тебя все из-за беременности. Женщины в этот период иногда становятся мнительными и раздражительными!

    — А знаешь — ты прав! Скорее бы родить — но чтобы только здоровенький! А вообще я ничего не выдумываю — помню, как ты рассказывал своим дружкам про то, что я ворую, пью и еще что-то делаю нехорошее…

    — Ничего подобного я не говорил! — попытался оправдаться Вадим, у которого та давняя сценка сразу встала перед глазами.

    Если бы Кирилл не настоял тогда, чтобы Иволгин пришел не один, а с девушкой на его день варенья. Если бы не позвонил старый друг Симаков и не рассказал об одной дальневосточной гимнастке…

    — Ага! — победно завопила Ленка, воспользовавшись наступившим молчанием. — Значит, помнишь все, голубчик! Я тебе этого долго простить не могла. А потом мне сказали, что я и правда эта, как его… слово есть… Клептоманка! — Сказано это было таким тоном, словно Ленку провозгласили лауреатом Нобелевской премии или кем-то в том же роде.

    — Ну вот! — сказал Вадим. — Главное, признать, что проблема существует!

    — И все равно ты тогда вел себя как настоящая свинья! — продолжила она кокетливо-капризным тоном. — Наговорил гадостей незнакомым людям про родную кровь, вынес сор из избы! А болезнь эта плохо лечится. Да и вообще это так необычно и оригинально! Правда, меня теперь не везде пускают в гости — дикие люди какие, правда? Не понимают, что нельзя считать преступником больного челове-ка! А ты к себе меня пустишь? — спросила она вкрадчиво.

    — Ну конечно, — сказал он.

    Сейчас — говоря с ней, пустоватой, взбалмошной и действительно больной, если не на всю голову, то на большую ее часть точно, Иволгин вдруг по-настоящему почувствовал, как ему не хватает того семейного тепла, что он ощущал всю свою жизнь вплоть до женитьбы на Наташе, положившей всему конец. Впрочем, то, что для одних означает конец, для других является только началом. И доказательство этой нехитрой философии лежало рядом, в кроватке, агукало и порывалось дотянуться ручкой до картинки на стене.

    — А родителей пустишь? — не отставала Ленка.

    — Чьих? — уточнил Иволгин. — Твоих?

    — Да нет, Вадим, — сказала сестра серьезно. — Твоих.

    Мать звонила несколько дней тому назад. Столько времени он представлял себе возможный разговор с ней, но всякий раз всплывало все, что ему довелось услышать после побега Наташи. Каждое сказанное в тот момент слово отпечаталось в его памяти, а память у него была хорошей.

    Сейчас голос ее был уже не так тверд. Эх, мама, мама! Но почему-то он не чувствовал того, что непременно почувствовал бы прежний Вадим Иволгин. Домовой. Дим-Вадим. Не дрогнуло сердце, не сорвался голос, и слеза не скатилась по щеке. Перегорело. Гертруда Яковлевна, кажется, была разочарована, когда продолжительное молчание прервалось словами, которые Вадим подбирал не меньше минуты.

    — Мама, я тебя очень люблю, но сейчас не время. Не время!

    И, положив трубку, он еще несколько минут прислушивался к своим ощущениям, пытался проанализировать их, попереживать, что ли, для приличия. В конце концов он просто выругался. Хорошо выругался, по-русски, благо Верочка была в другой комнате да и вообще вряд ли бы поняла, даже если бы услышала. И неожиданно полегчало. Вот вам и психотерапия а-ля рюс. Дешево и в буквальном смысле этого слова — сердито!

    Он подумал, что жизнь его складывалась таким образом, чтобы выбить из него всю эту винни-пуховскую неуклюжесть, наивность эту. Но вместе с наивностью нетрудно было утратить способность понимать и прощать. И это пугало. Он помолчал, потом спросил:

    — Как они там?

    — Переживают! — сказала Ленка. — Из-за тебя. Образумишься — звякни им, пожалуйста!

    — По-прежнему у тетки квартируют?!

    — Да, знаешь, она ведь совсем старая. Впадает потихоньку в маразм!

    — Это мама тебя просила позвонить? — спросил Вадим, помолчав.

    — Нет, — сказала сестра. — Честно, это моя инициатива, я ведь тоже соскучилась, хоть ты и такая свинья! Но мне вас всех жалко!

    Вадим молчал, ковырял пальцем обои, дожидаясь, когда Ленка сменит тему.

    — А твоя тебе ничего не присылает из Англии? — Тему сестра сменила, но не слишком удачно.

    — Лена! — простонал Вадим.

    — А что, думаешь — мы такие темные, ничего не понимаем! Люди могут разъехаться и все равно продолжать друг другу помогать. Ну там джинсы фирменные прислать, для нее же это просто копейки!

    — Нет, не присылает!

    — Да ладно, не злись! А марки, марки не шлет?

    — Я марки не собираю!

    — Марки не собирают, их коллекционируют!

    У меня муж на них деньги тратит бешеные — говорит, это потом окупится! А ты все еще переживаешь? — спросила она, помолчав.

    И Вадим, обычно многословный, тоже помолчав, ответил кратко, обдумав ответ не для Ленки, а для себя:

    — Нет, уже нет!

    — Вот и правильно, Дим! Только не обижайся, но какой из тебя муж, я не представляю! Если бы я стала бы твоей женой, я бы тоже убежала…

    — Если бы ты была моей женой, — выдал Вадим прогнозируемый ответ, — я бы повесился!

    Попрощались сердечно. Минуту спустя Вадим подошел к кроватке. Смотрел на дочку, угадывал знакомые черты в ее мордашке и улыбался, стиснув зубы. «Что же ты со мной сделала?» — спрашивал он ту, чье отражение видел в детском лице.

    Вспоминались Наташкины лисьи завывания: — «Димочка, Димочка, только с тобой! Никто мне, кроме тебя, не нужен». Интересно, верила она в это сама? Обманывала себя так же, как обманывала его, или это был, так сказать, театр одного актера?

    И зрителя.

    Верочка молчала, сосредоточенно хмурилась, потом со свойственной детям непредсказуемостью разражалась визгом.

    — Прекрати, ты же не поросенок! — серьезно уговаривал ее Домовой.

    И призрак Наташи Забуги мгновенно исчезал, и все переживания, связанные с этой теперь уже почти чужой женщиной, уступали место отцовской заботе. В сентябре дочка подхватила какую-то детскую простуду. Вадим поверить не мог — он ведь так внимательно следил за ней. Но верь, не верь, а у малышки начался жар. Вадим вызвал неотложку и поехал с Верочкой в больницу, оставив дом на Маркова, который все еще квартировал у старого друга. Больница ему сразу не понравилась, как не понравилась и нервозность усталых врачей. Все вокруг казалось мрачным, серым и мало пригодным для лечения вообще и Верочкиного в особенности. Однако других вариантов просто не существовало, и свое недовольство Вадим оставил при себе.

    — Не бойся, — он прижимал дочку к себе, не решаясь передать ее медсестре, — все будет хорошо!

    — Да что это вы, папаша, весь трясетесь? — взгляд женщины смягчился.

    Домовой, и правда, представлял сейчас собой жалкое зрелище. На какое-то мгновение ему показалось, что эта пустяковая детская болячка здесь, в этой страшной больнице, может перерасти бог знает во что. Память подсказывала какие-то жуткие истории — вот был случай: привезли ребенка в поликлинику с гриппом, а он там подхватил скарлатину… Или это про собаку какую-то рассказывали? Вадим почувствовал, что еще немного, и он спятит. Стоило только подумать, что он может потерять дочь, и сердце обрывалось.

    — Валерьяночки попейте… — приговаривала сестра. — Или лучше седуксену!

    Остаться с Верочкой ему не дали. Всю ночь он промаялся без сна, гадая — как она там. Утром, набирая телефон справочного больницы, одновременно пытался надеть сапоги. Левый надел на правую ногу, правый — на левую.

    Марков, привлеченный шумом, выбрался в коридор — посмотреть, что, собственно, происходит. Иволгин уже выбрался из открытого гардероба, куда умудрился свалиться. В руках он держал зеркальце, которое отлетело от дверцы.

    — Не разбилось! — удовлетворенно заметил он, когда не без помощи Кирилла поднялся на ноги и обулся заново.

    Плохих примет им еще не хватало! От помощи Маркова, который готов был его сопровождать к дочери, он все-таки отказался.

    — Ты и так после своих репетиций на ногах не стоишь! Тебе нужно сегодня отоспаться как следует! — сказал Домовой, хотя дело было не только в этом.

    Ему казалось, что Кириллу не стоит лишний раз посещать больницу. Ни к чему это! Марков в ответ пожал плечами.

    — Как знаешь, но на самом деле я не чувствую никакой усталости.

    — Ты просто перевозбудился! — определил Вадим и буквально за минуту, прежде чем лететь к дочке, заварил успокаивающий чай из трав, который обладал, по его словам, потрясающим снотворным эффектом.

    Марков, отведав чаю, подумал, что, пока странный горько-пряный вкус этого варева не исчезнет с языка совсем, вряд ли он сможет заснуть, даже если очень захочет. Но едва пристроившись в привычном уже кресле с книгой, почувствовал, что веки становятся тяжелыми, а спустя секунду книга уже выпала из его рук.

    — Ты вернулся?! — голос раздался из дымки, которая растаяла окончательно несколько секунд спустя.

    Марков прищурился, солнечный свет, проникавший в открытые окна опочивальни, показался ослепительно ярким.

    — Как видишь! — сообщил он и ощупал рукой грудь.

    Интерьер был мрачноват, единственное яркое пятно — желтый балдахин, под которым он лежал, весьма, кстати, пыльный. Чистота простыней сомнений не вызывала, но в этих матрацах, набитых конским волосом, как правило, было множество клопов. «Издержки эпохи», — подумал он.

    Кирилл вспомнил удар, нанесенный ему на сватовстве Гийома Аквитанского, и провел рукой по груди. Никаких следов.

    — Кардинал скончался, — сообщил ему Невский, он сидел у постели, в кресле с высокой спинкой. — Теперь будет очень сложно объяснить в Риме, что произошло!

    — И прекрасно! — пророкотал, входя в комнату, какой-то здоровяк. — Если они хотят войны, то все равно добьются ее! Так чего зря тянуть?

    На здоровяке была льняная рубаха. Длинные волосы рассыпаны по плечам. На шее внушительных размеров медальон и меч у пояса. Судя по расхристанному виду, Марков предположил, что перед ним кто-то из дворян. Входя, рыцарь пригнулся под низкой дверью и по пути успел шлепнуть по ягодице уходившую служанку.

    — В этом доме слишком низкие потолки — его строили для мышей! — сказал он. — Я уже набил себе пару шишек!

    — Вам, сэр, — заметил Невский, — любые потолки кажутся низкими! Позволь представить тебе, Кирилл, это сэр Фрэнсис Лайон, я надеялся, что он сможет сопровождать меня в поисках, но в свете случившегося…

    Сэр Фрэнсис безо всякого смущения и с удовольствием поскреб шею.

    — Рим давно искал повод для ссоры! Не удивлюсь, если убийцы действовали по их поручению!

    — Нет, нет! — запротестовал Невский. — Это не в интересах понтифика — собирать под свои знамена вечно ссорящихся вассалов и пытаться натравить на нас! Слишком много сил уйдет при ничтожной выгоде!

    — Я не доверяю всем им! — сказал рыцарь. — И думаю, будет лучше, если и вы им не будете доверять!

    — Как тебе понравился Лондон? — спросил Невский у Кирилла.

    Марков нахмурился, не понимая.

    — Откуда ты узнал?!

    Невский улыбнулся.

    — Я почувствовал. Хотел присоединиться к тебе, но не было времени, да и не уверен точно, что смог бы — иногда это чертовски трудно. Особенно теперь!

    — А что теперь?

    — Лучше тебе не знать!

    Сейчас Маркову казалось, что Невский говорит с ним не как с равным. Это был разговор заботливого отца с сыном, а не беседа двух старых друзей-погодков. Время, проведенное здесь, наложило на Евгения свой отпечаток.

    — Ты помнишь всех наших? — Марков давно хотел задать этот вопрос.

    — Помню ли я? — Невский сглотнул комок, подбежавший к горлу. — Да, конечно… Если бы я только мог, Кирилл, вернуть все назад! Альбина, наверное, вышла замуж и теперь счастлива?

    — Вышла, но счастлива ли она, сказать не могу.

    — А мама?!

    — С ней все хорошо, насколько это вообще может быть в ее положении.

    Кирилл не раз испытывал желание пойти к Флоре Алексеевне и сообщить ей, что ее сын жив, более-менее здоров и сейчас скачет на вороном скакуне с мечом в руках. Однако возвращаться к психам очень не хотелось. Марков не мог знать, что подобный рассказ был бы принят Флорой Алексеевной более чем благосклонно, ибо и сама она, хоть и лишена была возможности путешествовать во времени, давно уже жила в двух мирах — Ленинграде конца двадцатого века и старинных хрониках, листаемых долгими одинокими вечерами.

    — Но, — сказал Невский, ухмыляясь, — как оказалось, и в смерти есть положительные стороны. По крайней мере в моем случае. Атмосфера здесь не в пример чище!

    — Разве есть кто-то еще, кроме нас?!

    — Кроме тебя, Кирилл. Ты забыл — я не могу перейти назад, передо мной словно стена стоит. Думаю, что да — есть такие люди!

    Было видно, что вопрос этот его действительно тревожит. Но то, что услышал в следующее мгновение Марков, по его мнению, было уже слишком.

    — Мне кажется, — продолжил Евгений, — что есть не только люди!

    — В смысле?!

    — Тебе знакомо слово «цверги»? — спросил Невский.

    Слово прозвучало коротко и громко, словно пистолетный выстрел. Сэр Фрэнсис посмотрел на них настороженно. Марков задумался, слово было как будто ему знакомо, но где он его встречал — в книге или, может быть, во сне?

    — Эти чертовы северяне тащат к нам свою нечисть, будто нам мало своей! — проговорил рыцарь.

    — Вы знаете что-то о цвергах, добрейший сэр? — поинтересовался Кирилл.

    — Слышал кое-что… Пока вы, — сэр Фрэнсис повернулся к Невскому, — странствовали, я нанял нового слугу из норманнов. Малый неплохой, хоть и глуповат. Он и потчевал меня разными историями в ненастные вечера. Эти цверги — маленький народ, вроде наших фейри. Они не выносят солнца и под его лучами превращаются в камни. Ну а я сказал ему, что им бы тут понравилось, потому что за последний месяц солнечных дней было столько, что и по пальцам одной руки пересчитать можно! Однажды эти карлики сковали для богов цепь из разных забавных вещей, которых нет на свете, — женской бороды, шороха кошачьих шагов и корней гор. Боги посадили на эту цепь огромного волка — когда-нибудь он сорвется с цепи и наступит конец света, прости господи! Вообще христианину не подобает слушать подобные вещи, — добавил он, оправдываясь, — но я лишь пересказываю то, что слышал от этого олуха!

    — Сказки! — заявил Марков, но тут же посмотрел на друга, ища подтверждения. — Разве нет?

    Евгений пожал плечами.

    — Есть многое на свете, друг Гораций, что и не снилось нашим мудрецам!..

    Кирилл вздохнул.

    — Неужели мы должны опасаться этих… цвергов? — спросил он недоверчиво, подумав, что у длительного пребывания в этом времени есть свои отрицательные стороны. Например, Невский, кажется, становился безосновательно суеверен. Впрочем, не ему судить.

    — Что-то происходит. — Женька нахмурился. — Вернее, должно произойти, но, как ты уже понял, время и пространство — понятия более чем условные. Ты должен вернуться назад!

    — Что-нибудь еще случилось? — поинтересовался сэр Фрэнсис.

    — Пока нет! — сказал Невский. — Я рад, сэр, что вы здесь, потому что сам я должен снова отправиться в путь и не знаю, когда вернусь и вернусь ли вообще!

    Марков хотел возразить, но в этот момент почувствовал, что снова уходит. Он вцепился скрюченными пальцами в подушку, заметил недоуменное выражение на лице сэра Фрэнсиса, прощальный взгляд Невского. Увидит ли он его еще?.. Кирилл пытался сопротивляться неведомой силе, тащившей его назад, но исход этой борьбы был предопре-делен.

    При свете дня больница показалась Иволгину вовсе не таким уж страшным местом. Персонал выглядел живее и добродушнее, и рисунки с героями сказок, украшавшие холлы, не казались ему уродливыми. И вообще все было просто замечательно. Потому что с Верочкой все было в порядке. Ну почти в порядке! Вадим не мог успокоиться, пока не увидел ее своими глазами и не услышал от лечащего врача, что опасаться за ее жизнь и здоровье нет причин. Обычная простуда, от которой скоро не останется и следа.

    — Если подумать, — объяснял ему тем же вечером отдохнувший Марков, — ты сам устроил панику практически на пустом месте, и само собой, теперь, когда все благополучно разрешилось, жизнь кажется тебе прекрасной и удивительной. Так, брат Иволгин, не годится — говорю тебе как человек, хорошо знакомый с психиатрией. Это называется истеричность!

    — Во-первых, — хмурился Иволгин, который, напротив, был и выглядел чертовски усталым, — сплюнь или постучи — ничего еще не разрешилось. Вот когда она будет здесь, здоровая и веселая, вот тогда можно будет сказать, что все разрешилось! А во-вторых…

    Он зевнул и допил свою чашку — с тем самым успокаивающим чаем.

    — Во-вторых, не знаю, что тебе сказать. Есть, наверное, в твоих словах некая сермяжная правда, но исправить себя в данный момент не могу — сил нет! Я завтра над этим подумаю!

    Верочку вскоре выписали, и жизнь снова потекла своим чередом. Регулярно приходила участковая докторица с труднозапоминаемыми именем-отчеством, которые Иволгин записал на специальной бумажке, но все равно забывал и путался. Докторица строго смотрела на него поверх очков и снабжала наставлениями на все случаи жизни. Вадим эти советы тоже записывал, вкладывая листочки в старый потрепанный том «Мать и дитя», презентованный еще в первые дни его отцовства кем-то из знакомых.

    Альбина однажды заметила, что Вадим похож на маленький такой кораблик, который пробирается к своей цели наперекор ветрам. Марков, которого она тогда призвала подтвердить сие наблюдение, хмыкнул что-то в своей новой, слегка снисходительной манере, которая тем не менее нисколько не задевала Домового.

    Что ж, плывем дальше!


    * * *

    Кирилл Марков придирчиво рассматривал себя в зеркале гримерки. Вся прошлая жизнь с ее неудачами и радостями в этот момент перестала для него существовать. Даже Джейн и Невский отступили куда-то далеко на второй план. Он глубоко вздохнул. Сегодня станет ясно, чего он стоит в качестве актера. Либо прав был Юрий, разглядевший в нем способности, о наличии которых сам Марков до тех пор не догадывался, либо… Либо не прав.

    В коридоре рядом с гримерками кто-то стал вы-свистывать знакомый мотивчик.

    — Трудно дело птицелова, изучить повадки птичьи, помнить время перелета…

    Кирилл поморщился, опасаясь, что песня прицепится, как это иногда бывает. А буквально секунду спустя свист оборвался, словно исполнителя схватили за горло. Выглянув в коридор, Марков увидел, что так оно, собственно говоря, и было.

    Человеком, душившим свистуна, был не кто иной, как сам Юрий. Марков на мгновение решил, что у того приступ помешательства, но через мгновение все объяснилось.

    — Загубит, сволочь, премьеру! — пояснил актер, выпуская из рук жертву, — к счастью, несмотря на обуявший его праведный гнев, до конца он бедолагу не додушил.

    Бедолага, который, кажется, ухаживал за исполнительницей роли Офелии, вытянулся у стены, боясь сдвинуться с места без разрешения. Юрий протянул палец в величественном жесте, указывая куда-то в сторону пожарного выхода, и преступник затрусил туда, боязливо оглядываясь.

    — В гневе ты страшен! — рассмеялся Марков, но по лицу коллеги было видно, что ему не до смеха.

    Свист в театре — ужасная примета, сулящая провал. Кирилл не был от природы суеверен, но сейчас, перед премьерой, и ему начинало казаться, что любая мелочь может фатально отразиться на его дебюте.

    Юрия же просто трясло. Марков попытался его успокоить — в конце концов, в театральной среде было множество примет, но бывало, и не раз, что за самыми плохими из них не следовало никаких катастроф и даже наоборот. Например, по негласному правилу, кошек в театре не пускали на сцену, «чтобы удачу не унесли». А кошки, которых в театре было порядком, все равно лезли и часто чертовски органично вписывались в постановку, хоть и отвлекали на себя внимание зрителей.

    — Совершенно верно! — в разговор вклинился их ангел-хранитель, тот самый литератор, на чьей даче они проводили первые репетиции с Юрием. — Кстати, в Англии на этот счет примета совершенно противоположная! Там кошка на сцене приносит удачу! Только не во время «Макбета». «Макбет» вообще приносит одни несчастья!

    На руках у него была одна из упомянутых кошек.

    — Учтем на будущее! — сказал Юрий, пожимая ему руку.

    — Между прочим, — сказал писатель Кириллу, — в зале у нас кое-кто из министерства культуры!

    — Это должно меня вдохновлять? — осведомился с улыбкой Кирилл.

    Вечным предметом насмешек было это министерство, хотя без его благословения ни театру, ни отдельному спектаклю на существование рассчитывать не приходилось. До начала спектакля оставались считанные минуты, до выхода Маркова немного больше. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Вспомнил то, что услышал в трактире у «Глобуса» от старого переписчика. Жаль, что старик не сможет посмотреть на его исполнение. Зато в зале сидел Иволгин, по такому случаю передавший на вечер Верочку в руки двоюродной сестры.

    — Тебе, как будущей матери, полезно посидеть с ребенком! — сказал ей Вадим.

    Ленка и не возражала, мурлыкала что-то под нос, баюкая Верочку. Ее муж хронически отсутствовал дома — летал, как выражалась Ленка, по делам. Овчарки тоже отсутствовали, супруги не торопились забирать их у друзей — хлопот сейчас и так хватало. Попугай, правда, вернулся. Попугай был серый. Жако. Серость оперения компенсировалась необычайной яркостью языка. Как утверждала Ленка, а не верить ей в этом случае не было оснований, жако лучше всех прочих попугаев говорили по-человечески.

    Правда, Вадим возражал, что птица говорить не может, а лишь имитирует речь. Ленка возмущалась и бурно жестикулировала, указывая на книжную полку, где среди прочих книг примостился толстый том Брема, судя по усердно соскобленным штампам, спертый ею в какой-то северной библиотеке.

    Факт кражи Ленка категорически отрицала.

    — Ты не должен меня расстраивать! — говорила она капризно. — Будущих мам расстраивать нельзя! А книжку мне на прощание подарили за отличную работу!

    Вадим и этому не верил.

    — За отличную работу дарят «Малую землю» или «Капитал»! — сказал он. — Ты же не с попугаями работала, а с советскими людьми!

    Впрочем, Брем не Брем, а попугай и правда обладал приличным словарным запасом, но эпитет «приличный» здесь относился только к количеству слов, многие из которых были совершенно нецензурными. Ленка уверяла, что раньше он не выражался, но люди, приютившие беднягу жако на время отъезда супругов, обогатили его репертуар новыми выражениями.

    — Там было много новых слов! — сказал Вадим, подражая датчанину из «Осеннего марафона».

    — Ага! И теперь не отучить! — горестно вздыхала Ленка. — А жако, они долго живут, просто ужас!

    Попугай, накрытый пестрым платком, молчал, но стоило Домовому в порядке эксперимента приподнять этот платок, как птица на радостях разразилась длинной непечатной тирадой.

    — Тяжелый случай, — сказал Вадим и снова за-крыл попугая, а Брема вернул на полку.

    — Только не нужно никаких экспериментов, — добавил он, опасливо покосившись на книгу о воспитании детей, стоявшую там же. Он по своему опыту хорошо знал, что многие из таких книг, несмотря на высокие медицинские звания светил, настрочивших их, не стоит принимать всерьез.

    — Не волнуйся! — сказала Ленка и вздохнула завистливо. — Вот ты в театр пойдешь, а мне теперь приходится сидеть сиднем, словно затворнице какой-то!

    — Ну, — серьезно сказал Домовой, — вообще-то, беременным полезны прогулки. Свежий воздух…

    — Ох! — всплеснула руками Ленка. — Воздухом я и с балкона подышу! Я по магазинам хочу прошвырнуться, в гости к подругам зайти! Понимаешь?!

    — Понимаю! — сказал Вадим. — Но такова, с позволения сказать, женская доля. Мужчина добывает пищу, женщина рожает и растит детей.

    — Ну все! — Ленка тяжело сползла с дивана и принялась выталкивать Домового в прихожую. — Он мне тут про женскую долю будет рассказывать! Опоздаешь в театр!


    * * *

    Ветер гнал по небу темные, почти черные тучи. Ветер усиливался. Буря шла по пятам, и уйти от нее не было никакой возможности. Невский знал, что конь устал, что его копыта разбиты, что он голоден, как голоден и седок. И его тоже мучит жажда. Но по крайней мере с жаждой скоро будет покончено. Скоро ливень настигнет их. Сейчас усталому Невскому хотелось стряхнуть странный сон, снова очнуться в своей постели в Ленинграде, встать и пойти на кухню, чтобы выпить чашку холодного чая, пожурить мать, которая вновь засиделась над книгой, и погрузиться в царство грез, может быть, еще более невероятное.

    Но он отлично знал, что пробуждения не будет. Не будет никогда.

    Степь вокруг была необыкновенно тиха. Евгений огляделся. Справа, если быть точнее — с востока, протекала река. Направляясь в эти края, Невский постарался навести справки при дворе приемного отца, графа Ддейла, где, в частности, побеседовал с одним бродягой-поэтом. Почувствовал в нем родственную душу, несмотря на разницу в несколько веков. А поэт придерживался традиций своего времени в смысле гипербол — во всяком случае, река была описана им как полноводный поток, неукротимый в своем быстром беге и несущий стволы могучих деревьев, словно соломинки. В реальности этот самый поток выглядел довольно жалко.

    — Сила воображения! — усмехнулся Невский.

    Что ж, тем лучше. Он спешился и пошел вниз к реке, ведя коня в поводу. Нужно было поискать переправу — на другой стороне начиналась дубрава, где можно было укрыться от непогоды. Правда, в старые дубы особенно любит попадать молния, но всегда нужно надеяться на лучшее.

    Берег был обрывистый, под кручей усеян отверстиями ласточкиных гнезд. Еще ниже, ближе к воде, Невский заметил черный зев пещеры, над сводом нависали сухие корни. Отодвинув их шелестящий полог, он заглянул внутрь. Здесь было пусто. Пещера была глубокой, но Невский не осмелился двигаться дальше, боясь, что своды начнут осыпаться.

    Он прошептал несколько коротких заклинаний, которым его обучили в замке графа. Не то чтобы он верил в то, что эти слова способны отогнать злых духов, но говорили, что они помогают даже тем, кто не верит.

    Никакой реакции на слова не последовало. Зато спустя несколько секунд над рекой разразилась настоящая гроза, и это заставило его отбросить все колебания и войти в пещеру. Снаружи сразу стало темно, как в глухую полночь, время от времени мрак разрезала вспышка молнии. Сидя у входа, Евгений смотрел, как пенится под струями дождя вода в реке. Вода не пугала его, один раз он уже пережил стремительное падение в бездну, оказавшую-ся куда глубже невского русла. Он помнил свой полет сквозь безвременье и темные тени, тянувшиеся к нему со всех сторон. А потом свет и спасительный воздух, ворвавшийся в легкие. Ему повезло дважды — если бы рядом не оказалось рыбачьей лодки, он вряд ли доплыл бы до берега в студеной морской воде. Цепь совпадений, но, может быть, что-то стоит за ними. Хотелось верить, что все не случайно! Очень хотелось верить.

    Конь, который без труда поместился под сводом пещеры, испуганно прижимал уши и переступал с ноги на ногу. Невский прикоснулся к нему, успокаивая. Жаль, что в замке его приемного отца не знали заклинаний, усмиряющих дождь, а ведь есть, говорят, такие умельцы, что могут управлять погодой.

    Прошло около получаса, и Невский стал понимать, что знакомый поэт не особенно преувеличил со своим описанием, — реку раздуло от дождя и если «могучие стволы» пока еще по ней не плыли, то сучья и палки действительно появились.

    Он глубоко вздохнул. В этот момент за его спиной в глубине пещеры послышался какой-то неясный шум. Евгений откинул плащ, но не стал вынимать меч — в такой тесноте орудовать им было несподручно, да и вряд ли в нем была сейчас необходимость. Он подумал, что это какой-то зверь притаился там, в глубине, а он не хотел его пугать.

    В конце концов, Невский был гостем в его жилище и собирался вести себя, как подобает гостю. И это был не волк — конь почуял бы его сразу. Может, лисица или речная выдра?

    В пещере снова раздался шорох, потом неясный скрежет, словно отодвигали тяжелый камень. Невский услышал, как тихий голос окликнул его по имени.

    — Евгений!…

    — Кирилл?! — спросил Невский — больше никто в этих краях не мог знать его настоящего имени.

    Но это был не Марков.


    * * *

    Глава четвертая

    Марков отправляется на гастроли, а госбезопасность — в светлое будущее

    В сентябре Иволгин вознамерился научиться солить огурцы. Огурцы, за неимением собственных, Домовой купил в магазине, рецепт по солению был выужен из «Книги о вкусной и здоровой пище». А необходимые для этого дела банки Гертруда Яковлевна, как и многие советские хозяйки, заботливо хранила на антресолях. Правда, большую их часть Иволгин уже давно сдал в пункт приема стеклотары — трехлитровая банка стоила сорок копеек, а при их ограниченных средствах эти сорок копеек были куда нужнее теоретических заготовок.

    Осталась в запасе одна некондиция — какие-то польские баночки, которые не признавали в отечественных пунктах приема стеклотары.

    — Везите в Польшу! — сказала приемщица Вадиму.

    Тот, однако, посчитал предложение нерентабельным и попытался даже разъяснить ей почему, но был вытеснен из пункта приема двумя алкашами, принесшими целый рюкзак, набитый отечественными пивными бутылками.

    И вот теперь польские банки оказались востребованы. Марков, откликнувшись на просьбу хозяина квартиры спуститься с эмпиреев и подняться на антресоли, пытался разыскать их, в смысле банки, среди старого скарба. При этом Кирилл вспоминал дедовскую дачу — там можно было часами копошиться на чердаке. И дед никогда не кричал ему, что он измажется в грязи или поранится. Единственное условие, которое выдвигал дед и Кирилл соблюдал неукоснительно, — ни одна из найденных им вещей не должна покидать чердак без предварительного согласования. А на чердаке и правда было грязно и валялись затвердевшие мышиные катышки — мыши навещали дачу зимой, но с наступлением весны уходили. Один раз Кирилл даже нашел дохлую крысу, в другой — поранился о торчащую спицу от старого зонтика, похожего на крыло сказочного дракона. Здесь он ощущал себя рыцарем, забравшимся в заброшенный замок. В темноте все казалось заманчивым и загадочным, а старый сундук — полным сокровищ, хотя ничего там не было, кроме старых журналов, велосипедного звонка и старой треснувшей чашки.

    Как-то раз он заснул там, возле сундука, и увидел во сне зеленые холмы, где не был ни разу в жизни. Он потом увидит эти холмы наяву, но сон уже забудется безвозвратно, потеряется за чередой других, и ему не придется удивляться странной природе сновидений, порой открывающих завесу над временем.

    На антресолях у Иволгиных никаких сокровищ не хранилось, но Марков не мог отказать себе в удовольствии перебрать ящик, куда хозяева сложили старые книги, выбросить которые было жалко, а держать на полке ни к чему. Вот учебник английской грамматики с рисунками Бидструпа, какие-то руководства по садоводству… Еще одна книжка в серой обложке называлась «Гость из бездны» и принадлежала перу некоего Мартынова. Не глядя в выходные данные, Марков мог сказать, что издана она в шестидесятые — видно по оформлению. Он пролистал страницы, читая по диагонали. В книге рассказывалось о хорошем советском гражданине, который скончался после войны за границей и его переправили на родину в цинковом гробу. Гроб попал в пожар, половинки сварились, а в далеком будущем гроб нашли и открыли. Герой, как оказалось, за эти годы хорошо мумифицировался; медицина будущего сумела его воскресить, и весь роман он путешествовал по родной планете, ставшей единым Советским Союзом, поражаясь размаху научно-технического прогресса. Книжка была правильной, как и ее герой, и потому — скучной. Но тоску своего правильного героя автору удалось передать, несмотря на наивный антураж. Книжка наталкивала Кирилла на мысли, которые вряд ли приходили в голову ее автору. В последнее время Маркову часто казалось, будто здесь он такой же гость из бездны, а дом его там, в Британии, где сейчас бродит Невский.

    — Ты лучше вот это почитай! — Вернувшийся с прогулки Домовой принес целый ворох газет. — Стоило мне назвать киоскерше твое имя, как вокруг мгновенно собралась толпа. «Проведите, проведите меня к нему, я хочу видеть этого человека!» — вот, что они кричали!

    Домовой, разумеется, преувеличивал, но скудная советская пресса действительно отреагировала на спектакль.

    «Оригинальная трактовка великой пьесы может вызвать недоумение у поклонников классической интерпретации. Однако нужно отдать должное постановщику, его интерпретация не выглядит оскорбительно-вульгарной, подобно некоторым из театральных экспериментов нашего времени». — Марков с увлечением перелистывал газеты, уделившие хотя бы пару строк «его» «Гамлету», и чувствовал, как каждая из этих строк задевает тайные струнки его души. Струнки тщеславия.

    Что касается самого Маркова, то один из критиков счел нужным упомянуть его в числе многообещающих молодых исполнителей. Удивительно, думал Кирилл, что делает с человеком слава, даже если она пока выражается в паре неразборчиво отпечатанных на последней странице «Смены» абзацев.

    Отзывы в целом были положительными. Правда, проскользнуло и несколько ехидных рецензий, в одной из них, написанной в духе фельетона, автор сетовал на скудость фантазии современных постановщиков, которые, силясь привлечь внимание публики, берутся за переработку классических сюжетов. Промелькнуло еще малознакомое широкой публике слово «постмодернизм». Возможно, толика правды в этом была, но автор утопил ее в неуклюжем сарказме. Да и в любом случае советский человек был воспитан самым удивительным, с точки зрения здравого смысла, образом. Отрицательный отзыв со стороны официальной печати был для него лучшей рекламой. Главное, чтобы количество этих отрицательных отзывов не достигло критической отметки, за которой должна была последовать реакция министерства культуры.

    Как известно, великие мира сего по-разному относились к критике в свой адрес. Кто-то составлял подробный список критиков, каждого из которых считал своим личным врагом. Марков же последовал примеру тех, кто критику игнорировал, поэтому газета отправилась в уборную, остальным, впрочем, грозила та же участь. Однако тут вмешался Иволгин и спас прессу с дифирамбами — «для потомства», как он выразился.

    — Верочке потом покажу! — объяснил он. — И расскажу, как звезда мировой сцены Кирилл Марков качал ее на руках и менял пеленки…

    Слова насчет мировой сцены, как вскоре выяснилось, были пророческими. Но в тот момент Кирилл, не привыкший еще к тому, что премьера окончательно утвердила его в статусе актера, только посмеялся и предложил выпить за это шампанского.

    Он нарочно отклонил несколько приглашений, в которых не было недостатка, чтобы побыть в этот вечер с Домовым и Верочкой, давно заменившими ему семью. Странно было представить себе, что очень скоро придется расстаться с ними. И по всей вероятности надолго. Предложение о гастролях поступило неожиданно, спустя месяц, в течение которого «Гамлет» собирал полный зал. Марков был морально не готов к предложению покинуть Ленинград и тем более — поехать за границу. Однако речь шла не только о нем. Он был частью коллектива, от него в немалой степени зависел успех пьесы, об этом говорили не только коллеги, которым Марков не был склонен доверять, полагая, что его просто по-товарищески подбадривают. Говорили критики, с которыми ему теперь пришлось сталкиваться лицом к лицу на различных банкетах, вечеринках и прочих меро-приятиях — литератор-покровитель настаивал на том, чтобы Марков посвящал время общению с этими людьми.

    — Общение, — приговаривал он, — в нашем деле очень много значит. Знаете это словечко — «блат»? Неприятное словечко, напоминает тихое ругательство, которое произносят у вас за спиной в расчете, что вы его непременно услышите. И еще созвучно аглицкому «блад», кровь, стало быть, кровное родство. Что ж, будем откровенны — действительно, существует это родство, невидимая связь между нами всеми. И даже критик, наш с вами вечный враг, нам ближе, чем простой обыватель. Не нужно пресмыкаться перед ним, но уважать и знать своего врага вы обязаны. Мы ведь с вами рыцари!

    Марков вежливо улыбался. Сам он с облегчением обнаружил, что эти монстры пера на самом деле обыкновенные человечки и по большей части — самые заурядные. Один из них, писавший для какого-то толстого журнала, поразил Маркова окладистой бородой, сделавшей бы честь самому Карабасу-Барабасу. И гудел критик в свою бороду, вероятно, что-то очень умное, но Марков его не слушал. Это было на той самой вечеринке, где он впервые услышал о предстоящих гастролях, и сейчас он думал о том, сможет ли выехать за рубеж без проблем. Это, как он понимал, зависело не только от его желания — были еще люди в комитете, которые могут перечеркнуть все планы в буквальном смысле слова одним росчерком пера. И в самом деле, Марков продолжал числиться в черных списках Комитета госбезопасности. Грехов настоящих за ним не было, но тесное общение с английской шпионкой Болтон было достаточным основанием, чтобы не позволить ему выехать за рубеж. Тем более что несколько удачных побегов деятелей искусств заставляли органы с подозрением следить за всей художественной братией.

    — Ну что, товарищ призрак, о чем задумались? — вопрошал Юрий, оттаскивая Маркова от бородача. — О грядущей мировой славе?

    — Могут быть проблемы, — сказал Кирилл несколько виновато.

    Однако, как оказалось, обо всех подводных камнях Юрий уже успел сообщить их благодетелю, а тот, в свою очередь, взялся обеспечить их всеми необходимыми разрешениями.

    — Это нужно не только вам, но и самому спектаклю, — пояснил литератор, в тот же момент появляясь в их компании — можно было подумать, что он все это время ожидал своего выхода за кулисой. — В противном случае очень скоро вас затопчут подражатели, эти гиены, которые всегда следуют за талантом, чтобы ухватить свой кусочек… Впрочем, разве сам Шекспир не использовал пьесы, написанные его предшественниками? Да и я сам… Но не будем о грустном. Такова жизнь! Как учит нас народная мудрость — куй железо, пока горячо!

    Мастер художественного слова был уже порядком под хмельком, но основную мысль Марков вполне уловил. Гастролям быть всенепременно, иначе кто-нибудь другой хапнет перспективную идею и отправится покорять театральные подмостки восточной, а может, и западной Европы. И для Маркова это будет прекрасным шансом, который вообще редко выпадает молодым актерам.

    — Вы вообще счастливчик! — приговаривал писатель и хлопал Кирилла по плечу. — Только вы еще этого сами не понимаете, по молодости своей! Ну все, умолкаю! Чтобы не сглазить!

    И Вадим твердил этим вечером то же самое, называл его счастливчиком, при этом постукивал по дереву — тоже сглазить боялся и умолял, не колеблясь, отправляться в путешествие.

    — Посмотришь, как там живут все эти соседи по соцлагерю, потом будет что рассказывать долгими зимними вечерами!

    Причем Марков вряд ли догадывался, как нелегко было Домовому смириться с этим отъездом.

    С отъездом Маркова Домовой снова оставался один-одинешенек.

    Сейчас, когда они с Марковым часами просиживали за чаем и неторопливой беседой, Иволгину порой казалось, что и не было этих полутора безумных лет — заключения Кирилла, его, Вадима, женитьбы и предательства Наташи. И вот теперь всему этому придет конец. И с кем ему теперь разговаривать вечерами? Пусть даже во время этих бесед Кирилл иногда уплывал куда-то и взгляд его становился таким, словно Марков видел что-то недоступное ему, Вадиму. Иволгин по этому поводу не очень расстраивался — в конце концов, грандиозное промывание мозгов, которое Маркову устроили на Пряжке, вряд ли могло обойтись совсем без последствий. Но о тех событиях они не вспоминали вслух, словно и не было их вовсе.

    Иногда самому Кириллу хотелось, страшно хотелось рассказать обо всем Домовому: о своих встречах с Невским, о том, что мир устроен не так, как им до сих пор казалось… Но он сдерживался. Он знал, что тот не побежит звонить в психушку, но такие откровения встанут между ними. По крайней мере до тех пор, пока Вадим сам не окажется вовлечен в эту невероятную круговерть. Каким образом это может произойти, Марков не хотел и задумываться. Он знал два пути — тот, которым пошел Невский, и второй, известный кудесникам, мучившим его в больнице, но наверняка этим все варианты не исчерпывались.

    Тут всплывала в памяти одна из английских поговорок, которые все они слышали от Джейн. Есть много способов освежевать кошку, говорила она. Вадим, слыша это, начинал возмущаться.

    — А еще англичане, приличные люди! — негодовал он. — Мало вам охоты на лисиц, против которой давно протестует все прогрессивное человечество!

    Кирилл пытался научиться, но пока безуспешно, предсказывать момент, когда снова провалится туда, в далекие и страшные, но такие манящие времена. Этого момента он боялся и ждал, но предугадать никогда не мог. Попытки связать перемещения во времени с определенными днями лунного календаря или языческими праздниками ни к чему не приводили.

    К счастью, случались они лишь тогда, когда Марков находился в приватной обстановке. Совпадение?! Кирилл очень надеялся, что нет, — выпасть из окружающего мира во время спектакля, к которому он так готовился, было бы не только его крахом в качестве актера.

    — Опять уплыл в астрал наш дядя Кира! — приговаривал Вадим, покачивая на руках Верочку.

    Несмотря на эти неожиданные приступы, Кирилл Марков производил впечатление человека здорового и жизненно активного. Реакция была отменной — совсем недавно он, не глядя, поймал стакан, который Верочка, озорничая, смахнула со стола ручкой. И как ни уверял Марков, что вышло это случайно, Иволгин отказывался верить.

    — Это какая-то особая техника, — уверял он. — Вот чему теперь в театрах, оказывается, учат!

    — Театр здесь ни при чем. — Марков делал вид, что готов признаться. — Помнишь, Джейн рассказывала про китайских бойцов? Она меня кое-чему обучила — запредельная концентрация открывает сверхспособности! Теперь я и сквозь стены скоро смогу проходить…

    — Я об этом думал! — говорил не менее серьезно Вадим. — Главное — не потерять эту запредельную концентрацию в тот момент, когда ты будешь находиться в стене, а не то застрянешь намертво!

    — Спасибо, я это учту! — кивал Кирилл.

    А Верочка недоуменно смотрела на них и начинала смеяться за компанию, словно понимала прекрасно, в чем тут соль.

    В театре же Кирилл познакомился с одним из тех людей, которые самим фактом своего существования в наше время вызывают удивление. Это был мастер фехтования Андрей Михайлович Кваснецкий, происходивший, по его собственному уверению, из старинного польского рода. Он должен был обучить Маркова фехтовальным приемам, которые могли пригодиться в театральной карьере. Оружие в театре было по большей части бутафорским, но даже в таком варианте оно было ближе по весу и конструкции к настоящим клинкам прошлых веков, чем оружие спортсменов. Сам Андрей владел, не вполне легально, парочкой замечательных сабель, ради которых Кирилл как-то заглянул в его холостяцкую квартиру. После тяжелых британских клинков это оружие показалось ему легким, и техника сабельного боя была, разумеется, иной.

    Кваснецкий поначалу уделял большое внимание Кириллу, почувствовав в нем, по собственным словам, прирожденного бойца. И был немало удивлен, убедившись, что кое в чем ученик может дать фору учителю. Выяснилось это после одного шуточного поединка. Марков не счел нужным притворяться неумехой и через несколько минут приставил клинок к горлу наставника.

    — Странно, — приговаривал Кваснецкий и совсем неаристократично почесывал затылок. — Так говорите, юноша, вы раньше нигде не обучались?.. Да, такое было бы трудно запамятовать, а скрывать от меня правду ведь не имеет никакого смысла, а?

    Марков скромно кивнул головой, не мог же он рассказать Кваснецкому, что бывает там, где по холодному оружию узнают благородного человека и от этого оружия зависит уважение, а порой и сама жизнь. Тем не менее кое-чему у Кваснецкого можно было поучиться. Движение на сцене — это не реальный бой, здесь главное, чтобы все выглядело красиво и эффектно. В роли тени Гамлета Маркову не приходилось фехтовать, но он уже понял, что эта роль была только началом его театральной карьеры. А раз так, стоило взять несколько уроков у человека, который знал толк в постановке поединков. По несчастному стечению обстоятельств эти уроки стали их последней встречей с поляком. Кваснецкий работал не только в театрах — иначе бы ему пришлось вскоре продать свои клинки или помереть с голоду. Вскоре он получил приглашение на съемки какого-то исторического «кина», там серьезно повредил позвоночник и осел навсегда в Москве у каких-то родственников.

    Однако Кирилл успел научиться у него двигаться красиво и изящно, почти танцуя, и не задевать клинком драгоценный реквизит. Он чувствовал, что театр проникает в его кровь, после удачной премьеры это ощущение стало особенно сильным. «Вот что называется — найти призвание», — думал он. И понимал теперь, почему с таким благоговением отзывался о своей работе отец. Об отце он старался не думать.

    В один из осенних дней, еще до известия о гастролях, Кирилл случайно забрел в одну из тихих питерских улочек, которые, казалось, остались неизменными с начала века. Шедший ему навстречу человек — взъерошенный мужичок — нес под мышкой книгу, толстый фолиант в потрепанной черной обложке. Кирилл посмотрел на нее с любопытством. Человек встретился с ним взглядом и, остановившись, поинтересовался, не в курсе ли гражданин, где тут поблизости переплетная мастерская? Марков пожал плечами и выразил по этому поводу дежурное сожаление.

    — Ничего, я найду, — шмыгнул носом незнакомец и достал платок, — улица маленькая. А сигаретки у вас не найдется?

    Марков похлопал себя по карману и вытащил пачку, презентованную накануне товарищем литератором.

    — Боже мой, какой шик! — пробормотал незнакомец, вытаскивая с благоговением сигаретку. — «Лаки страйк»!

    Произнесено это было как заклинание — он вы-глядел лет на десять старше Маркова, но в его глазах горел мальчишеский восторг. А Кирилл, в свою очередь, не сводил взгляда с книги, показавшейся ему смутно знакомой.

    — Подержите! — попросил человек и передал ему увесистый том, при виде которого в памяти сразу воскресало видение полутемной читальни, куда солнечный свет проникает сквозь цветные витражи и окрашенный ими в цвета радуги ложится на страницы…

    — Господин, уже утро, я погашу свечи? — голос монаха звучал над ухом, в нем было беспокойство хозяина по поводу напрасно сжигаемой свечи, в то время как солнце божье светит совершено бесплатно. Но слышалось и полагающееся по статусу смирение, ибо, как он уже знал, господин его не послушает.

    — Я уже говорил тебе, достопочтенный брат мой во Христе, что не желаю, чтобы мои глаза начали слезиться, как твои…

    Впрочем, для него, спутника Невского, часто делалось исключение и драгоценные фолианты, которые никогда не покидали монастырской библиотеки, было дозволено принести в его покои, где у открытого окна под шум ветра он мог изучать старые страницы. Старые даже для того времени, в которое они были заброшены.

    Некоторые из этих книг были настолько ценными, что предусмотрительные монахи в буквальном смысле слова сажали их на цепь…

    — Видите? — Кирилл указал на светлый прямоугольник на обложке. — Здесь когда-то была скоба, с помощью которой книгу запирали на замок!

    Человек, с которым он разговаривал этим теплым сентябрьским вечером на тихой ленинградской улице, посмотрел на него с восхищением.

    — Вы в этом разбираетесь?

    — Немного. — Марков перехватил книгу поудобнее — раскрыть ее, держа в руках, было не так-то просто. — Знаете, у меня такое чувство, будто я ее когда-то видел…

    Человек пожал плечами.

    — Это вряд ли! Это вроде как семейная реликвия, — пояснил он, — прадед мой был букинистом — собирал всякие редкости. Правда, маловато их осталось — распродали в разные годы, да и эта не задержится. Вот только, думаю, надо, чтобы специалист посмотрел — может, подшить лучше надо, чтобы, стало быть, стоимость взять полную!

    Он подмигнул Кириллу, но тот не заметил. Он уже открыл фолиант на середине, а тот послушно распахнулся на одной из страниц, словно кто-то не раз раскрывал книгу здесь. И Марков знал, кто был этот человек. Страницы потемнели за прошедшие века, на обрезе темнело пятно, поставленное небрежным хозяином. Надо же было так случиться, что именно эта книга повстречалась ему здесь, спустя столько времени. И какой длинный путь проделала она сквозь годы и расстояния, чтобы напомнить о тех, других. Тех, о ком ему рассказывал Невский…

    «Самыми зловредными из существ, населяющих эти пустынные края, следует признать цвергов. Народ их низкоросл и не выносит солнечных лучей, дающих жизнь всему живому. Говорят, что на солнце тела их обращаются в камень, и жители часто показывали мне камни, в которых, как они уверяют, можно различить очертания тел этих карликов. Говорят также, что они искусны в ремеслах и способны к колдовству. Но смертным следует держаться подальше от этих искусников, ибо общение с ними губительно для души и тела. Племя их ненавидит людской род».

    — Глупые россказни! — Марков с раздражением захлопнул книгу.

    — Бесы, господин, имеют множество обличий, — заметил на это монах и перекрестился. — Святые отшельники изрядно страдали от их проделок, да и наша братия немало претерпела. После постройки монастыря много было чудесных и страшных вещей — в нашем погребе и подвалах слышали голоса и стуки, кто-то напугал брата настоятеля так, что он поседел за один день. Но самым ужасным было то, что проклятые черти вышибали пробки из наших бочек, и пиво уходило в землю. В конце концов мы решили заложить подвалы кирпичом, и лишь тогда все прекратилось!

    — Подвалы?! — нахмурился Марков, словно вспомнив что-то, но к чему относилось это воспоминание — к прошлому или будущему, — он и сам не мог сказать…

    — Подвал! — Ленинградский собеседник Кирилла указывал на вывеску на другой стороне улицы. — Вот же она, мастерская, в подвале!

    Марков с трудом заставил себя вернуть фолиант, и, словно во сне, двинулся следом за ее нынешним владельцем. Мужчина выбросил окурок в урну, рядом с пыльными окнами, и спустился к дверям. Девица в очках, скучавшая за прилавком, выслушала краткую предысторию книги и с привычным видом отправилась за ближайшую дверь, откуда вернулась в сопровождении молодого человека.

    Фартук придавал Акентьеву несколько несерьезный вид. Марков узнал его почти сразу. Переплет застыл, вглядываясь в его лицо.

    — Ну, здравствуй! — сказал он, покачав головой.

    Акентьев кивнул, извиняясь, на книгу, принесенную клиентом. Он провел пальцами по истертой коже с благоговением, словно касался любимой женщины. И в этом не было ни капли игры — за последнее время Александр Акентьев научился ценить книги. Он уже понял, что если где-то и есть ответы на мучившие его вопросы, то только в них. А Марков следил за ним с непонятной самому ревностью. Книга послушно раскрылась на том самом месте. Кириллу показалось, что Переплет вздрогнул, пробежав глазами по строчкам. Кирилл извинился и быстро вышел на улицу.


    * * *

    — Доброе утро, товарищ Дего! — генерал Сонников, не останавливаясь, проследовал к месту во главе стола.

    Генерал выглядел моложе своих сорока семи, был подтянут, и весь его вид выражал уверенность и довольство собой. Глядя на него, Дего подумал, что этот не отступит ни за что на свете. Оседлает и черта, и время!

    — Здравствуйте! — профессор хотел подняться, но был остановлен решительным жестом.

    — Сидите, сидите, Бертран Бертранович! Это я перед вами стоять должен, учитывая ваши многолетние заслуги перед страной! — Генерал умел говорить так, что собеседникам казался изумительно искренним.

    В сталинские годы таким искусникам было легко договариваться с пугливой интеллигенцией. Сейчас перед Сонниковым стояла схожая задача — привлечь на свою сторону старого профессора. Вот только речь теперь шла не о выполнении плана по разоблачению врагов народа.

    Просторное помещение казалось пустым. Ни один посторонний звук не долетал сюда из коридоров. Большой дом на Литейном был местом, где хозяева говорили мало, больше слушали. Бертран Бертранович Дего, который уже посещал это здание в далеком, как теперь казалось, прошлом, не мог сдержать внутреннего трепета, переступив снова его порог. Но присланное приглашение проигнорировать было просто невозможно. «Не дают, — подумалось ему, — не дают дожить спокойно до смерти».

    Сонников догадывался, какие мысли сейчас обуревают «товарища Дего». Впрочем, само это демо-кратическое обращение выглядело не совсем уместным. Бертран Дего, как и его имя-фамилия, казался странно чужеродным элементом на фоне советских политработников, среди которых привык вращаться генерал. Благородная седина и профиль ученого, словно явившегося из прошлого, резко контрастировали с обрюзгшими физиономиями слуг народа. Чувствовалась в Бертране Дего порода.

    — Я очень рад, Бертран Бертранович, — сказал генерал, — что вы готовы присоединиться к нашему эксперименту!

    Профессор Дего печально улыбнулся.

    — У меня, как вы знаете, не было выбора, — сказал он.

    — Выбор, профессор, у нас у всех есть, — возразил генерал. — В вашем случае речь шла о том, чтобы помочь своей стране, уберечь ее от возможных ошибок или отстраниться, доверив это архисложное дело дилетантам! И вы приняли единственно верное в данной ситуации решение!

    — Осмелюсь напомнить, — сказал Дего, — что последняя попытка использовать коллапсер закончилась весьма печально. В первую очередь для тех, кто пытался, как вы выразились, помочь своей стране. Мои коллеги…

    — Да, да, профессор, — его собеседник нетерпеливо закивал, — я, разумеется, в курсе. Но вы же помните, что это были за времена! И сейчас мы должны сделать все, чтобы не вернуться к тем временам, а это вполне вероятно, если позволить ситуации развиваться неконтролируемо! Подумайте над этим!

    Дего глубоко вздохнул. Сейчас, как и много лет тому назад, от его мнения ничего не зависело.

    — Кого вы намереваетесь послать? — спросил он.

    Сонников широко улыбнулся. Эта фраза означала, что старик теперь «в деле», как выражаются уголовники.

    — Разумеется, это будут проверенные люди, опытные и способные сохранять хладнокровие в любых, самых неожиданных ситуациях. Но я обещаю вам, профессор, что все они будут представлены вам заранее и готовы для любых тестов, которые вы посчитаете необходимым провести. В случае вашего обоснованного возражения мы немедленно отстраним их от дальнейшего участия в эксперименте.

    — А вы понимаете, — спросил твердым голосом Дего, — что никакая квалификация, никакие тесты и самые тщательные проверки ровным счетом ничего не гарантируют? Кроме того, существуют этические соображения, по которым я не одобряю предстоящую расконсервацию. Тогда, в военные годы, мы работали ради победы, а то, что было потом, оказалось авантюрой, которая к тому же стоила жизни стольким достойным людям! И я так надеялся, что после сорок шестого эта тема будет закрыта навсегда!

    — Ах, Бертран Бертранович, никогда не говори никогда!.. Это фильм такой есть про великого английского разведчика Джеймса Бонда. Вам не случалось видеть?

    — Шутите, я ведь, как это принято говорить, невыездной!

    — Да, простите. Ну так вот, пока господа англичане тешат себя кинофантазиями о своем замечательном агенте, мы с вами в этой, не киношной, реальности займемся тем, что их Сикрет сервис и не снилось! Поверьте, если бы не ряд тревожных симптомов, нам никогда не пришло бы в голову воскрешать, так сказать, призраков минувшего и беспокоить вас. Но ситуация требует, долг зовет. Я знаю, что планировалось тогда, в сорок шестом, и реакция тогдашнего руководства кажется мне неудивительной — дело было новое, последствия неясны. Я понимаю, правда, что вам трудно согласиться со мной в этом вопросе…

    — Да нужно ли вам это, Степан Леонидович? — бросил Дего.

    — Нужно, Бертран Бертранович, ой как нужно! — сказал серьезно Сонников. — Вы ведь единственный уцелевший специалист, и от вашего правильного понимания ситуации зависит слишком многое. Нам несказанно повезло, что вы выжили и по-прежнему в строю!

    — Да уж, бог миловал,… — проговорил Дего и встряхнул головой, стараясь прогнать воспоминания.

    — Ну, положим, не бог, а советская власть! — сказал генерал. — Но это как раз не так уж и важно!

    — Вы полагаете? — спросил Дего. — А я вот под старость начал задумываться, насколько грешно то, что мы сотворили. Знаете, что сказано в Библии — ворожеи не оставляй в живых! Вероятно, есть вещи, в которые человеку действительно нельзя вмешиваться…

    — Мы с вами знаем, сколько человек были обречены на смерть из-за того, что две тысячи лет назад один иудей объявил себя сыном божьим, вмешавшись в ход истории, причем безо всяких точных инструментов. Так что оставьте, дорогой профессор, эти цитаты, которые к тому же неточны из-за неод-нократного приблизительного перевода. В данном случае, например, речь шла не о ворожеях, а о колдунье, изготавливающей яды, мы же с вами этим заниматься не собираемся. И никакого колдовства, только наука и техника.

    — Вы думаете, что дело только в них? — поинтересовался Дего. — А вам никогда не приходило в голову, почему коллапсер решили построить именно здесь, а не, скажем, в Москве?

    Сонников нахмурился, он не был посвящен во все детали создания аппарата.

    — Попытки были, — сказал Дего, — особенно в военные годы, когда верховное командование допускало возможность взятия города немцами. Но не заладилось! Вы, конечно, слышали про особенную атмосферу Ленинграда! Это, безусловно, поэтический образ, но, как говорится, сказка ложь, да в ней намек. Судя по всему, точки перехода могут образовываться только в строго определенных местах, к одной из них нам и удалось подключиться в ходе эксперимента.

    — Так или иначе, но коллапсер существует! — сказал Сонников, который еще некоторое время назад в это существование заставил себя поверить с огром-ным трудом. — И в течение ближайших двух месяцев мы должны активировать его в интересах будущего нашей страны!

    — Я еще не знаю, в каком состоянии находятся лаборатории, — сказал Дего. — За консервацию отвечали люди, которых… Ну, вы сами знаете!

    Сонников кивнул. Практически все лица, занимавшиеся после войны вопросом коллапсера, были осуждены и уничтожены по так называемому «ленинградскому делу». Оборудование, размещенное в подвалах Дома Советов на Московской площади, чудом избежало той же участи. Сами подвалы здания, где теперь размещалось НПО «Ленинец», были опечатаны и с тех пор ни разу не открывались.

    — Что касается состояния лабораторий, — сказал он, — то скоро вы увидите все собственными глазами, но согласно отчетам консервация была произведена в соответствии с нормативами. Наверняка возникнут какие-то проблемы — все-таки столько лет прошло. Но я уверен, что любые неполадки устранимы, в вашем распоряжении будут лучшие специалисты.

    — Вы не боитесь утечки информации?

    — Ну, — усмехнулся Сонников, — они дадут расписки. Кроме того, опытному спецу не нужно иметь представление о работе механизма в целом, чтобы починить отдельный узел, правильно? Что вас еще беспокоит?

    Дего внимательно посмотрел в лицо человеку, который намеревался заглянуть туда, куда смертным заглядывать было запрещено. Обыкновенный, в общем-то, человек, хотя так — обыкновенно — выглядели все великие святые и великие злодеи.

    — Видите ли, время и история слишком тонкие материи, с ними нельзя обращаться, как с куском глины, из которого талантливый скульптор вылепит что угодно!

    — Ну что вы, Бертран Бертранович, речь не идет о грубом вмешательстве и переделе истории. Мы все прекрасно понимаем, иначе бы и цели ставили совсем иные. Скажем, — Сонников доверительно наклонился к профессору, — взять и послать отряд революционных матросов в помощь Емельяну Пугачеву? А? — Он рассмеялся. — Представьте, какая вышла бы шутка! Или зарезать в колыбели Адольфа Гитлера?! Наши цели будут более скромны. Сродни сеансу спиритизма — только в рамках чистой науки. Всего лишь один-единственный выход за рамки нашего пространственно-временного континуума, если я правильно выразился. С целью наблюдения за развитием событий в ближайшем будущем. Что-то вроде ясновидения, если хотите!

    — Знаете, наверное, эту песню Высоцкого, — спросил неожиданно Дего, — «но ясновидцев, как и очевидцев, во все века сжигали на кострах»? Что вы рассчитываете там увидеть?

    — Вряд ли — торжество коммунизма в планетарном масштабе, — сказал Сонников. — Если вы об этом. Как видите, я с вами совершенно откровенен. Но я надеюсь на лучшее! Как говорится, пока живу — надеюсь!

    У Большого дома профессора ждала казенная черная «Волга».

    — Спасибо, голубчик, я лучше пешком пройдусь, — сказал Дего водителю, уже распахнувшему перед ним дверцу.

    Выйдя на Литейный, он бросил еще один взгляд на это здание, первые три этажа которого занимало МВД, а все остальное принадлежало Комитету государственной безопасности. «А ведь дом на Литейном и Дом Советов, построены по проекту одного и того же человека, Ноя Абрамовича Троцкого», — подумал старик.

    Принципиальный, кстати, был человек. Просили ведь его — смените фамилию, товарищ Троцкий, и назовем улицу в Ленинграде в вашу честь. И назвали бы. Всего одну букву нужно было добавить — был бы Троицкий. Как мост, который теперь носит гордое имя Кирова. Но Ной Абрамович отказался. А вот Бертран Бертранович Дего такой принципиальностью не отличался. Выбила из него власть рабочих и крестьян всю принципиальность. Вспомнился еще старый стишок: «На улице Шпалерной стоит волшебный дом, сюда войдешь ты юным, а выйдешь стариком».

    Слишком многим было в свое время суждено узнать, насколько этот стишок справедлив. Правда, времена изменились, но любовь к волшебству у товарищей большевиков, видимо, в крови. И кто знает, не кончится ли их новая задумка чем-то страшным, настолько страшным, что даже ужасы сталинского режима покажутся детским лепетом.

    Хотелось верить в лучшее, да опыт, сын ошибок трудных, не давал. В самую пору в церковь идти — помолиться, чтобы все закончилось хорошо. Воспитан был Бертран Бертранович в материалистической стране, и профессия у него была сугубо научной, связанной именно с материей — никакой лирики. А в Бога верил. И помнил хорошо, что здесь, на Литейном, стоял аж до тридцать второго года храм Сергия Радонежского. Перекрестился по привычке — украдкой и зашагал к Невскому проспекту.

    Оставшись в одиночестве, Степан Леонидович выкурил сигарету. Чересчур давить на Дего было нельзя — генерал ознакомился с его досье перед вызовом. Бертран Бертранович страдал целым набором старческих болезней, которые усугублялись явным нежеланием прославленного ученого обращать на них внимание. Пять лет тому назад, после первого сердечного приступа, Бертран Бертранович отправился в санаторий под Ленинградом, но сбежал оттуда на третьи сутки. С тех пор бог, в которого верил Дего, его миловал, однако перегибать палку — значило поставить под угрозу всю операцию. Но Большой дом был выбран для встречи не без умысла. Не в Смольный же было приглашать старика, а так хорошо получилось — с намеком! Сонников глубоко вздохнул. Он допускал, что Дего мудрее его, но пока такие, как он, мудрецы отсиживаются по углам, построенное и отвоеванное с такими усилиями советское общество может исчезнуть. И погубят его не иностранные державы, не ядерная война, а собственные политики. Генерал не слишком обольщался насчет потенциальных возможностей Политбюро, здоровье Андропова оставляло желать лучшего. А кто придет за ним?

    Спустя сорок дней — на двадцать дней раньше назначенного срока — подвалы бывшего Дома Советов были готовы принять гостей. Для того чтобы не нарушать привычного ритма работы института и главное — не плодить слухов, решено было ограничиться помещениями, прилегавшими непосредственно к подвалам. На время эксперимента они оказались заняты спецами Министерства внутренних дел и Минобороны. Вопросов по этому поводу у хозяев здания не возникало — достаточно было одного звонка, чтобы посетители получили право распоряжаться нижними этажами по своему разумению. Дего лично прибыл в институт, чтобы руководить расконсервацией — последние сомнения были отброшены в сторону, и спустя всего три дня на стол Сонникова легло несколько объемистых папок.

    — Сумасшедший дом! — Сонников растирал виски, снова и снова перечитывая многостраничный рапорт эмиссара номер один. Рапорт номера второго, столь же объемистый, лежал рядом, дожидаясь своей очереди. Но и того, с чем Сонников успел ознакомиться, хватило, чтобы привести его в состояние, близкое к шоку.

    Генерал закрыл рапорт и подумал о том, что профессор Дего не ошибся, когда предсказывал грядущее вмешательство Политбюро в исторический процесс. Другого выхода не было. Сидеть и ждать перемен — смерти подобно!

    — Нет! — решительно похлопал он по рапорту. — Никогда этому не бывать, мы сумеем за себя постоять!…

    Несколько секунд мучительно вспоминал — откуда эта фраза? Потом бросил — главное не форма, а содержание. Подошел к окну и долго всматривался в утреннюю дымку, словно пытаясь разглядеть за ней очертания грядущего мира, в создании которого ему предстояло сыграть едва ли не решающую роль.

    Еще через десять минут, не желая тратить времени даром, он попросил ординарца вызвать Дего, чтобы ознакомить с результатами, — все это время Сонников находился в Ленинграде, несмотря на то что долг и служба давно звали в столицу. Профессор прибыл незамедлительно, почувствовав, что худшие его предчувствия начинают сбываться. Результаты, полученные в ходе эксперимента, были ему неизвестны — Сонников стал первым, кто ознакомился с рапортами сотрудников, которые с момента возвращения находились во временном карантине. Карантин был условной мерой безопасности — причиной был не столько страх перед возможными инфекциями из будущего, сколько желание ограничить распространение нежелательных слухов. Люди проверенные, но генерал счел за лучшее подстраховаться.

    Сам он выглядел боевито. «Шашку ему и на коня!» — подумал Дего. Худшие его опасения начинали сбываться.

    — Я категорически против! — На благородном лбу Бертрана Бертрановича от волнения даже выступили капли пота. — Я ведь уже разъяснял вам!…

    — Я прекрасно помню, профессор, о чем вы говорили! — сказал генерал. — Однако информация, которую мы получили, заставила меня пересмотреть наши планы.

    — Я ознакомился с результатами, — Дего потряс папкой, — и не вижу причин восклицать: гибель грозит отечеству!

    — Бертран Бертранович, — вздохнул Сонников. — Здесь мы вступаем в область, в которой вам лучше было бы прислушаться к моему мнению, а не наоборот.

    Дего склонил голову, изъявляя готовность слушать — у него уже был план действий, разработанный как раз на такой случай.

    Поездка в Москву, к которой он подготовился тщательнее, чем Папанин к арктическому походу, по мнению Бертрана Бертрановича себя полностью оправдала. А ведь добиться аудиенции с Андроповым было ох как непросто. В кремлевских стенах Дего бывал и прежде, но теперь казалось, что какая-то неведомая сила пытается помешать этой встрече. Впору было подумать о заговоре, в котором должны были участвовать и омерзительная московская погода — в октябре пошел мокрый снег, аккурат в день прибытия Дего, и московские таксисты — машина, которую Бертран Бертранович взял у вокзала, сломалась на половине пути к гостинице. Плохая примета? Дего не был суеверен, но тут не грех было и поплевать через плечо.

    Что делать в Москве, он уже знал. К генеральному пришлось пробиваться через третьих лиц, старых знакомых, которые щедро делились с профессорам слухами. Теперь Дего был в курсе, что Юрий Владимирович уже давно и тяжело болен. Знал, что генсек подключен к искусственной почке, поскольку его собственные больше не функционируют. Слышал, что после процедур очищения крови от шлаков он еле стоит на ногах. Но также ему было хорошо известно, что в отличие от инертного Леонида Ильича нынешний генсек продолжает держать в своих руках государственные дела. На это и был расчет. Возможно, правду говорили и те, кто утверждал, что Андропов, несмотря на одолевавший его недуг, не помышляет об уходе. Впрочем, и по этому поводу вспоминали Брежнева — в определенный момент тот тоже, казалось, забыл совершенно о своей болезни, продолжая строить планы на будущее, когда окружающим было уже совершенно очевидно, что дни правителя сочтены.

    Бертран Бертранович до последней минуты сомневался в том, что поступает правильно. По существу, это был донос — то, до чего он никогда в своей жизни не опускался. Но сейчас слишком многое было поставлено на карту.

    Секретарь провел Дего в один из многочисленных кремлевских кабинетов. На столе не было телефонов, помещение, судя по всему, давно пустовало. За окнами шел все тот же дождь. Дего сидел и ждал, когда за ним придут. Время шло, он посматривал на часы, думая о том, что каждая минута теперь на счету и что, может быть, никогда за всю историю человечества время не было так дорого, как сейчас.

    — Вы хотели меня видеть?

    Профессор вздрогнул. Генсек вошел почти неслышно. Бертран Бертранович растерялся, почему-то казалось, что встреча будет проходить по-другому — более официально, что ли! Генеральный пожал ему руку. Рука Андропова была сильной, а голос хорошо поставлен, но Дего было не обмануть. Перед ним был глубоко больной человек — слухи, роившиеся вокруг недугов Андропова, даже не отражали полностью всей картины. Юрий Владимирович поспешно, слишком поспешно опустился в кресло. Дего выждал несколько мгновений, прежде чем начать рассказ; речь его была краткой, одни только факты. Андропов слушал молча. О существовании коллапсера ему было хорошо известно, но известие о его недавней активации стало новостью.

    — Они скажут, что не хотели меня беспокоить из-за пустяков, — сказал он задумчиво. — А я сделаю вид, что верю в это… Вам часто приходилось притворяться, Бертран Бертранович?

    Дего кивнул.

    — Чаще, чем мне бы того хотелось, товарищ генеральный секретарь.

    Андропов вздохнул.

    — Но это, наверное, не самое страшное! Я понял все, о чем вы говорили. Думаю, в целях безопасности государства было бы разумнее всего не только прекратить эксперименты, но и, возможно, демонтировать установку. Как вы на это смотрите?

    — Мне тяжело ответить на этот вопрос, — сказал откровенно Дего. — Этой работе я посвятил часть своей жизни, и лучшую ее часть. Кроме того, Юрий Владимирович, располагая документацией, коллапсер несложно воссоздать снова, проблему составит только выбор места!

    — Что ж, товарищ Дего, — сказал генсек, — тогда мы уничтожим и документацию! Здесь не может быть полумер, вы сами это понимаете, иначе бы не пришли ко мне!

    — А что будет с этими людьми?… — спросил Дего.

    Андропов вздохнул.

    — Я позабочусь о том, чтобы они вас больше не беспокоили, — сказал он, и Дего понял, что требовать дополнительных разъяснений не имеет смысла.

    — Ну что ж, как говорится, чему быть, того не миновать! — сказал Маратов, член партии с тридцать второго года.

    Он смотрел прямо перед собой — чтобы взглянуть на Сонникова, ему пришлось бы развернуть кресло на девяносто градусов — старость не радость. Генерал, только что изложивший результаты эксперимента, внимательно посмотрел на остальных членов политбюро. «Сборище старых крокодилов!» — подумал он. Неудивительно, что генсек стал назначать секретарями ЦК комбайнеров из родного Ставрополья.

    Перед войной средний возраст членов Политбюро равнялся в среднем сорока пяти годам. В начале шестидесятых — шестидесяти. Нынешним порядка семидесяти пяти. Что будет дальше, если тенденция сохранится? Средств чудесного омоложения совет-ская наука, самая передовая в мире, еще не придумала. Во времени перемещаться можем, но остановить это самое время пока не способны. Впрочем, эта наука по крайней мере могла поддерживать жизнь в престарелых членах Политбюро вроде Пельше. Пельше решили не тревожить сегодня — Сонников знал, что тому осталось немного, как и большинству из присутствующих. Эта была та часть информации, которую он решил не доносить до остальных. К чему огорчать верных соратников!

    Помимо членов политбюро здесь было еще несколько человек, в основном из силовых ведомств — старые проверенные друзья.

    — А вот это, товарищи, решать нам — чему быть, а чему не быть! — сказал он веско.

    Головы присутствующих повернулись к нему. Мумии зашевелились, в их глазах проснулся интерес, смешанный с недоверием. Даже Маратов снизошел и все-таки развернулся вместе с креслом в его сторону.

    — Что вы предлагаете? — спросил он.

    — Я предлагаю не ждать милостей от природы, а использовать имеющиеся у нас возможности для активных действий. Мы можем и должны уберечь государство от скатывания в анархию!

    Дего здесь не было — профессор «ухаживал» в Ленинграде за своим драгоценным коллапсером и не смог бы прибыть на заседание, даже если бы его пригласили.

    Но приглашение Дего послано не было. С того самого дня, когда профессор впервые беседовал на Литейном с генералом Сонниковым, за Дего, как и за всеми прочими гражданскими участниками проекта, было установлено строгое наблюдение. Генерал был в курсе московского вояжа ученого и с тех пор считал его безусловным предателем. Впрочем, Сонников еще раньше понял, что Дего категорически против его затеи и не помогут ни кнут, ни пряник. Профессор находился в том возрасте, когда угрозы уже не страшат, а в ответ на обещание всевозможных благ только печально улыбался. Не тот человек, не тот характер. Никогда не был стяжателем Бертран Бертранович.

    «Легко быть святым, когда уже ни в чем не нуждаешься и никого не боишься», — думал Сонников. Думал, впрочем, без особого негодования. Помощь Дего была неоценима, но, как известно, незаменимых людей у нас нет, и за время последних запусков к управлению коллапсером было допущено несколько ассистентов — все из числа проверенных сотрудников. Так что кадры имелись.

    Единственной преградой на пути оставался сам Андропов. Именно генсек, а не могущественный Комитет государственной безопасности, который западному обывателю казался средоточием чудовищной власти. На деле ужасный «кей-джи-би» был только исполнителем воли партийной верхушки, которая, в свою очередь, не подлежала контролю со стороны госбезопасности. Здесь, наверху, могли плестись любые интриги. Именно этим и занимался в настоящий момент Сонников — плетением интриг.

    — Что нас ждет в будущем, уже известно доподлинно, — сказал он, постукивая по обложке рапорта.

    Копии, правда сокращенные, были вручены всем присутствующим. На документах стояли пометки: «только для личного ознакомления». Кто-то недоверчиво качал головой — рапорты казались большей фантастикой, чем построение коммунизма в отдельно взятой стране. На многих лицах было пугливое выражение — товарищи аппаратчики очень боялись провокации.

    — Руководящие места в государстве, — подводил итоги Сонников, — займут люди, которые сейчас вряд ли кому-нибудь из вас известны, хотя они трудятся под вашим началом. Это управленцы среднего звена, но и их власть будет только номинальной. Править фактически станут ученые и промышленники. Партия начнет утрачивать самостоятельность, превратится в политический придаток, если хотите — рудимент. От которого в любой момент можно будет безболезненно избавиться! Это будет новая революция, бескровная и тихая!

    — И как вы намереваетесь этого избежать? — осведомился его собеседник.

    — В наших руках есть идеальное средство — коллапсер! — сказал Сонников. — Но с недавних пор усилиями нашего дорогого профессора Дего перед нами возникло препятствие, которое я тем не менее не могу назвать непреодолимым. Нужно только проявить решимость!

    — Вы предлагаете… — Маратов зашамкал губами — суть предложения была достаточно ясна и ему и всем остальным, и договаривать не имело смысла.

    — Я предлагаю спасти страну! — отчеканил Сонников.

    — Послушайте, в этом нет никакого смысла — он уже почти труп. Подождите месяц-другой…

    — В том-то и дело, уважаемый, что Юрий Владимирович этот месяц ждать не станет. Именно потому, что прекрасно понимает: стоит ему отойти в мир иной — и начнется большой передел. Вот увидите, он постарается прихватить с собой и нас с вами! Я не хочу, чтобы меня нашли в кабинете с простреленной башкой, как Цвигуна!

    — Вы хотите сказать… — его собеседник недоверчиво закачал головой.

    Сонников вздохнул.

    — Не будьте наивным. Методы у них те же самые, что и раньше.

    — Пардон, но раз уж мы зашли так далеко, хотелось бы знать, кого вы намереваетесь привлечь к этому сугубо деликатному делу? Госбезопасность, само собой, отпадает.

    — Ну, на чекистах свет клином не сошелся. Есть еще ГРУ…

    — Свидетели, свидетели… — пробормотал Маратов, остальные качали головами, не желая даже словом поддержать или одобрить то, что обсуждалось на их глазах.

    «Трусы!» — подумал Сонников.

    — Да, свидетели, — сказал он резко, — если вы только не собираетесь сделать это собственноручно! Впрочем, о чем это я — вы ведь не любите крови. Так вот, крови не будет, а что касается свидетелей, то они нам не помеха. Ибо с того момента все пойдет по нашему сценарию.

    — А что потом? — спросил Маратов. — Вы собираетесь лезть… в будущее… Боже, — он нервно рассмеялся, — даже сказать смешно, а ведь это именно так! В будущее! И резать историю по живому!

    — История этого не заметит, — сказал уверенно Сонников, — вот в чем прелесть, Антон Михалыч. Вам никогда не мечталось, когда вы были мальчишкой, — стать невидимкой?

    — Я никогда не любил фантастику!

    — И, как видите, напрасно. Разве то, что мы здесь видим, не достойно пера Герберта Уэллса? Но я говорил о другом — о той пленительной возможности действовать, оставаясь неузнанным. Дергать, так сказать, за ниточки!

    Он поднял руку и зашевелил пальцами, словно управляя невидимой марионеткой.

    — Знаете, я вас начинаю бояться, — признался собеседник, следя за его рукой.

    — Это именно то, чего я добиваюсь, — признался Сонников, — я хочу, чтобы вы боялись меня, а не этого чертова гэбиста, который к тому же давно уже дышит на ладан. Поймите, сейчас на карту поставлено наше будущее. Ваше! Мое! Страны! Не для того мы, черт возьми, строили ее, голодали и воевали, чтобы отдать все на откуп этим молокососам. Вы хотите пустить все на самотек?!

    — А профессор? — спросил кто-то.

    Сонников нахмурился.

    — В интересах дела товарищ Дего должен молчать, но поскольку молчать он не станет, решение очевидно. Сказав «а», нужно говорить и «б»!

    Один из французских королей никогда не приказывал вслух устранять неугодных. Когда королю требовалась столь деликатная услуга, он патетически восклицал: «Кто избавит меня от этого человека?!» Само собой, такие люди находились. Товарищ Сонников, не будучи сувереном, предпочитал выражаться еще более расплывчато. Но все его прекрасно поняли.

    Впрочем, в случае с Дего активного вмешательства не потребовалось. Известие о смерти генерального секретаря произвело на Бертрана Бертрановича удручающее впечатление. Дего хорошо знал политическую кухню, и ему нетрудно было представить, какая мышиная возня начнется теперь наверху.

    И пока идет эта возня, Сонников волен делать все, что ему заблагорассудится.

    Дего пытался сообразить — как ему действовать? Он может приехать в Кремль, но к кому он теперь может обратиться со своими тревогами, Дего не представлял. Андропов был в курсе существования коллапсера, человек, занимавший пятнадцать лет пост председателя КГБ, не мог не знать о нем, так что убеждать его при встрече не пришлось. Но те, другие… Он вспоминал последний разговор с Сонниковым. За ним стояли определенные силы, и кто теперь способен противостоять им?

    — Я должен убедить его, должен сказать! — бормотал он про себя.

    — Что ты говоришь, папа?

    Квартира Дего на Садовой была залита ярким светом. Шторы были сняты, старик сидел за столом в гостиной, глядя куда-то вдаль, и не замечал, что говорит сам с собой. Дочь Бертрана Бертрановича, рано овдовев, перебралась к нему и с тех пор занималась домашним хозяйством.

    — Кого ты должен убедить? — Евгения не смотрела на него, аккуратно складывая тяжелые шторы.

    — Все в порядке, Женечка! — Он закачал головой. — Все будет хорошо… Наверное, мне стоит принять таблетки… Те, импортные.

    Дочь, не говоря ни слова, скрылась в коридоре. Дего проводил ее взглядом. Мечтал состариться вместе с женой, нянча внуков, но не вышло. Может, и к лучшему, учитывая, что будущее становится более чем неопределенным. А кто виноват? Он, безо всяких сомнений! В квартире было тихо, только паркет скрипел под ногами дочери — Женя отличалась крепким сложением, идеальным для деторождения. Но внуков не было.

    Он принял таблетки, доставленные по персональному заказу из Швейцарии. Сейчас нужно было успокоиться и решить, что делать дальше… Телевизор, который Женя включила, чтобы он немного развлекся, ничего подпадавшего под слово «развлечения» в эти дни не предлагал. На всех трех каналах, доступных зрителям Ленинграда, царила траурная атмосфера.

    Дего поморщился.

    — Принеси мне лучше книгу и выключи этот ящик. Я еще, слава богу, в маразм не впал! Впрочем, я сам,… — он неожиданно ласково дотронулся до ее руки. — Сам, Женя.

    — Ты из-за Андропова, что ли, так расстроился? — спрашивала дочь, за годы замужества усвоившая фамильярный пролетарский тон, огорчавший поначалу отца, но с этим он смирился, как смирился со многими, гораздо более страшными вещами. — Сам же говорил, что это просто чекист, которому здорово повезло! Сейчас найдут другого на замену. Может, подольше продержится?

    И сказать ей нельзя ничего — дочь понятия не имела о его работе с коллапсером. Он покачал головой и посмотрел на нее печально. В комнате присутствовал еще один Дего, правда, только в виде портрета. Прапрадед Бертрана Бертрановича прибыл в Санкт-Петербург из далекого Парижа больше ста лет тому назад, и с тех пор его потомки верой и правдой служили государству Российскому. Раньше профессору казалось, что прадед-француз может гордиться своим внуком, но теперь он не был в этом уверен.

    — Руки связаны, руки… — бормотал он, словно старался убедить строго смотревшего на него предка.

    Нет ничего страшнее бессилия, а ему хорошо было знакомо это чувство. Оно охватывало его тогда, в далеком сорок шестом, когда жернова чудовищной сталинской машины медленно перемалывали его ближайших соратников. Он попытался отвлечься от тягостных раздумий, снял наугад с полки книгу и устроился в кресле. Джон Мильтон, «Потерянный рай» с гравюрами Доре. Так и просидел, силясь погрузиться в текст, не думать о том, что ждет их впереди. Но даже повествование о падении Люцифера возвращало его к собственным мыслям. То, что они делали с коллапсером, было сродни попытке штурмовать небо. Впрочем, советская власть с момента своего основания пыталась присвоить себе божественные функции. Религией была вся большевистская идеология со своими богами, собственным евангелием, ритуалами и паствой, от которой требовалось только одно — верить и не сомневаться. Дело оставалось за немногим — за чудом. И он, Дего, обеспечил, прости господи, это чудо! Насколько далеко зайдут аппетиты господина Сонникова, можно было только догадываться, но Дего был уверен, что он не остановится. Аппетит приходит во время еды…

    — Товарищ Дего! — позвал голос.

    Бертран Бертранович поднялся по-военному быстро, растер руками лицо и нашел очки, слетевшие во время сна. После двадцати часов работы немудрено уснуть на месте.

    Тем временем посетитель прошел по кабинету, внимательно рассматривая обстановку. Над рабочим столом топорщил усы отец народов в металлической рамке, а под ним сияло личико трехлетней Женечки. В коридоре слышались чьи-то шаги. Возле коллапсера постоянно дежурили энкавэдэшники.

    К аппарату, однако, не подходили — боялись излучений, которые, по слухам, вызывали бесплодие. Дего слухи не пресекал — чем меньше этой братии рядом, тем лучше.

    И этот господин — не дай бог назвать его так вслух! — этот товарищ не посетителем себя чувствовал, а самым настоящим хозяином. В конце концов, от воли этого партийца зависело дальнейшее будущее всего проекта. Сорок пятый год был для профессора Дего не только годом победы, но и временем мучительнейшей неизвестности. Непонятно было — что ждет их дальше! Удачная выброска десанта в сорок третьем, несколько операций, о которых не узнают даже самые дотошные историки, но от которых во многом зависели итоги минувшей войны. Это с одной стороны. С другой — нереализованные возможности, ничтожный, в общем масштабе, эффект, который, по мнению некоторых ответственных работников, бывших в курсе проекта, не оправдывал средств и усилий, вложенных в коллапсер.

    Об этом, в частности, и завел речь товарищ, который продолжал бродить по кабинету, заложив руки за спину. Такая у него была манера.

    — Я не совсем понимаю, — Дего был полон решимости отстоять свое детище, несмотря ни на что, — какого эффекта можно ждать при минимуме информации?

    — В том-то и дело, товарищ Дего, — кивнул гость, — полноценное использование вашей машинки невозможно без прямого сотрудничества с целым рядом служб, что, в свою очередь, невозможно по соображениям безопасности. Я готов изъясниться прямо — сейчас выше всех выгод, которые вы нам можете дать, оказывается проблема безопасности. Если о вашем детище станет известно врагу — трудно сказать, чем это обернется для нашей страны. Секреты быстро перестают быть секретами, дорогой профессор. Однако я пришел не для того, чтобы огласить приговор — есть перспективное направление, в котором мы с вами будем работать в ближайшее время!

    Дего тяжело вздохнул.

    — Откровенно говоря, — сказал он, выслушав чиновника, — я надеялся, что наше изобретение послужит чему-то большему, чем составление прогнозов на текущую пятилетку.

    — Бертран Бертранович, — партиец сложил руки на груди, будто вознося молитву, — позвольте сказать вам откровенно! Вы великий ученый, достойный занять место рядом с Эйнштейном! Только вот плод, так сказать, вашего знания — сродни атомной бомбе! Поверьте, человечеству лучше было бы без таких открытий! Но не будем философствовать — оставим это бесцельное занятие западным демагогам. Советская наука должна смотреть в будущее.

    И в нашем случае это не изящный оборот, а самый что ни на есть жизненный факт!

    Он подошел ближе и вперился взглядом в глаза Дего. Тут Бертран Бертранович понял отчетливо, что партийный товарищ пьян. Был какой-то праздник, вспомнил он — сам Дего о праздниках никогда не помнил. Партиец нахмурился и, погрозив ему пальцем, открыл рот, чтобы исторгнуть еще какую-нибудь глупость, но профессор его уже не услышал…

    Дего открыл глаза в своей квартире на Садовой. Во сне на мгновение он перенесся в прошлое, причем без всяких чудо-механизмов. Только радости от этого путешествия не было никакой. Словно сон этот был еще одним предостережением о готовящейся катастрофе.

    Тогда тоже речь шла о запуске с целью наблюдения. И Дего мог поклясться, что рапорт об этом эксперименте уже был составлен, как составлялись заранее протоколы допросов врагов народа. И наверняка там описано светлое будущее советского государства, процветающего под неусыпным оком товарища Сталина.

    Но до запуска не дошло. Он был и не нужен, этот запуск. Может быть, поэтому начали так поспешно расстреливать всех, кто так или иначе оказался причастен к этому проекту. Чтобы не портить, так сказать, отчетность по будущему. Или же отец народов прознал про их опыты и перепугался. При Иване Грозном казнили тех, кто пытался гаданием вызнать — долго ли еще царю жить. Подданные не должны задаваться таким вопросом. Правители предпочитают, чтобы их считали бессмертными. Как в том анекдоте, который недавно рассказала Женя. Про внука Брежнева, который спрашивает деда: «Когда я вырасту, я стану главнокомандующим, как и ты?» «Ну что ты, — отвечает с улыбкой Леонид Ильич, — разве может быть в армии два главнокомандующих?»

    Женя нахваталась этих анекдотов от мужа — профсоюзного функционера, человека вульгарного, который умер от удара, читай — неумеренного пьянства. Но их поколение уже не боялось шутить. Если верить рапортам, которые он читал в кабинете Сонникова, мир, где побывали его эмиссары, будет лучше того, в котором они сейчас живут. Но это только в том случае, если товарищ генерал не запустит в будущее свои грязные руки.

    Дего старался относиться непредвзято к людям, несмотря на род их занятий, но, вспоминая всех руководящих работников и особенно сотрудников «органов», с которыми ему пришлось общаться за свою жизнь, мог сказать только одно:

    — Одним миром мазаны! — и уточнить, несмотря на воспитание: — Мерзавцы!

    Тем же вечером ему стало плохо. Вызвали не-отложку, Евгения, причитая, шла за носилками. Дего видел над собой огни, огни мелькали — его везли куда-то. Он уже не чувствовал своего тела. Все кончено, зачем они еще мучают его? В его годы исход может быть только один. Вспомнил еще, что Ной Троцкий, о котором он думал совсем недавно, там, на Литейном, скончался на операционном столе и, как говорили многие, совершенно не случайно. Почти полвека тому назад.


    * * *

    Глава пятая

    Нисхождение

    Лондон встретил Джейн Болтон классическим туманом. Она предпочла бы остаться в поместье деда, приводя в порядок дела, но отказать сэру Арчибальду не могла, хотя при желании выдумать благовидный предлог не составило бы труда. Официально она уже не принадлежала к его ведомству. Откинувшись на мягкую спинку «Бентли», Джейн еще раз подумала, что поступила правильно, откликнувшись на просьбу. «Осталось так мало своих людей, — думала она — иных уж нет, а те далече». И еще был романс, который она слышала в России.

    «Чем дальше живем мы, тем годы короче, тем слаще друзей голоса.

    Ах, только б не смолк под дугой колокольчик, глаза бы глядели в глаза».

    Всякий субботний вечер Кроу проводил в своем клубе, и этот вечер не был исключением. Это был старый лондонский клуб, один из оплотов англий-ской аристократии, куда нельзя было протиснуться с помощью купленных титулов. Джейн проводили в комнату, где члены клуба могли переговорить с посторонними с глазу на глаз. Она не успела устроиться в удобном георгианском кресле, как сэр Арчибальд присоединился к ней.

    — Рад, что ты нашла время, — сказал он. — Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным — эта погода весьма дурно влияет на здоровье. Суставы. Есть, говорят, какие-то древние греческие мази, но лично мне кажется, что лучшее средство в данном случае — это профессиональный массаж! Прошу прощения за стариковские жалобы! Как ты себя чувствуешь?

    Сэр Арчибальд уделял ей повышенное внимание после гибели Дэнниса Болтона. О его смерти он сообщил ей сам, с бесстрастностью профессионала. Джейн подумала, что второй раз сэр Кроу выступает в роли ангела смерти для ее семьи. Сначала дед, ушедший из жизни добровольно при посредничестве старого друга. Теперь Дэннис. Только напрасно сэр Арчибальд переживал. Этот человек умер для нее значительно раньше — когда она впервые узнала о его предательстве.

    — Тело уже отправили на родину?! — спросила она спокойно.

    Кроу кивнул.

    — Твое присутствие на похоронах совершенно необязательно, хотя, кажется, в Вашингтоне не хотят предавать огласке некоторые факты, касавшиеся профессиональной деятельности покойного. О мертвецах говорят либо хорошо, либо ничего!

    Джейн улыбнулась, представив себе гроб, покрытый звездно-полосатым флагом, и последний прощальный салют. Да, так уж устроен этот лучший из миров, что последних мерзавцев погребают с почестями, достойными героев. Теперь, когда страсти улеглись, Джейн Болтон, заинтересовавшись подробностями своего освобождения, не могла не задумываться и над странной ценой, которую запросили Советы за нее. Веяло от этой истории чем-то старинным, средневековым — прекрасную пленницу освобождают за выкуп. Такого давненько не было в истории взаимоотношений спецслужб.

    — Выбор действительно странный, — пожимал плечами сэр Арчибальд. — Мы, разумеется, проверили всю информацию по этим перстням, но не нашли ничего подозрительного. Кто знает, может, кто-то из кремлевских заправил решил заняться коллекционированием. В условиях тоталитарной власти можно позволить себе любую прихоть!

    — Вы же знаете, — возразила Джейн, — большинство из этих тоталитаристов на самом деле ведут весьма скромный образ жизни.

    — Бог ты мой, — закачал головой сэр Кроу, — неужели они все-таки сделали это? Промыли мозги самой Джейн Болтон! Вспомним Брежнева, большой был ловелас и не стесняясь пользовался своими возможностями. В любой другой стране он бы и года не провел на своем посту!

    — А взятки беру борзыми щенками! — кивнула она и пояснила в ответ на его недоуменный взгляд. — Это из русской классики.

    — Именно об этом и речь! Так что, дорогая Джейн, вам крупно повезло, что Леонид Ильич почил в бозе. Окажись в его руках такая красавица, никакие перстни нам бы не помогли…

    — Спасибо за комплимент, — улыбнулась Джейн, — и все-таки странно это!

    — Кстати, насчет денег и женщин, — продолжал сэр Арчибальд, откинувшись на спинку кресла. — Вот вам еще один пример коммунистической скромности: Иосип Броз Тито — у этого человека была отличная коллекция автомобилей, виллы по всему миру. Официально все, само собой, принадлежало государству, так что его наследникам мало что досталось, но сам маршал жил на широкую ногу, проповедуя скромность своим подданным.

    — Ходили слухи, что маршал — масон и получает от Запада деньги за антисоветскую деятельность,… — вспомнила Джейн.

    — Деньги были, но чтобы сотрудничать с нами, не нужно быть масоном. Впрочем, у вас будет шанс все выяснить при личной встрече.

    Джейн посмотрела на него недоуменно.

    — Даже если бы ты оставалась моей сотрудницей, поручить подобную миссию официально я бы не мог, это моя личная просьба, и, поверь, для меня это очень важно.

    — Простите, сэр, — сказала она, — но насколько я помню, маршал Тито умер!

    — Мы тоже считали, что югославский вождь скончался, — сказал сэр Арчибальд и нахмурился. — Как вы помните, премьер-министр присутствовала на его похоронах, как, кстати, и Леонид Брежнев. Уникальный человек, подумал я тогда. Тито, не Брежнев, конечно, — раз над его гробом стоят эти двое! Однако на днях мы получили весьма странное сообщение из Белграда. Как вы знаете, маршал поддерживал с нашей разведкой довольно близкие отношения — несмотря на скандал с итальянскими территориями и заявленный курс на социализм, это был наш человек. Я лично общался с ним и могу сказать со всей определенностью, что либо кто-то оказался в курсе мельчайших подробностей наших встреч, либо… Либо Тито жив.

    — Он ведь родился в прошлом веке! — заметила осторожно Джейн. — Ему сейчас должно быть больше девяноста лет!

    — Это как раз не аргумент! — возразил сэр Арчибальд. — Всякое бывает! Другое дело, что после ампутации ноги в его возрасте выжить трудно. Короче, Джейн, я хочу, чтобы вы отправились туда и кое-что выяснили. Для меня. Югославия почти капиталистическая страна, после России вы будете приятно поражены.

    — Да, сэр, — Джейн Болтон прижала руки к груди. — Эти проклятые русские медведи!..

    — Ну-ну, без ехидства, леди! Я все прекрасно понимаю. Кстати, ваша русская подопечная, кажется, неплохо освоилась на новой родине?

    — Наташа? Да, мы много общаемся, — Джейн вздохнула.

    — В чем дело?

    — В России я близко знала ее бывшего мужа. Поверьте, у этой медали две стороны…

    — У каждой медали две стороны, а иногда и больше! — Сэр Арчибальд улыбнулся снисходительно.

    Джейн не любила эту улыбку, можно подумать, что ей по-прежнему двенадцать лет. Но приходится терпеть.

    — Вероятно, из Наташи вышла бы неплохая шпионка! — Джейн печально улыбнулась. — Пониженная чувствительность большой плюс, не правда ли?

    — Вы говорите это таким тоном, что я просто вынужден насторожиться! — пошутил Кроу. — А что касается вашей Наташи, то не думаю, что из человека, с легкостью перебегающего на чужую сторону из-за финансовых благ, может получиться хороший разведчик. Тот, кто предал один раз, предаст снова, запомните, Джейн, — это очень важно. Не помню, кто это сказал, но предательство опьяняет, оно как наркотик.

    Джейн пообещала это запомнить.

    — Я надеюсь, Джейн, что вы не откажетесь от участия в таком загадочном деле, — сказал сэр Арчибальд, возвращаясь к Югославии. — Кроме того, там вы встретите одного старого хорошего друга.

    — Что вы хотите сказать?!

    Сэр Арчибальд протянул ей белградскую газету. «Гамлет из России теперь в гостях у нас», гласила передовица. Лицо Джейн оставалось бесстрастным, но старого разведчика было трудно обмануть, и он не сомневался в ее ответе.


    * * *

    — Ну что ж, — сообщение о смерти Дего Сонников получил спустя десять минут после того, как сердце профессора перестало биться, — одно к одному, товарищи! Думаю, нет смысла затягивать.

    Степан Леонидович лично приехал в Ленинград, чтобы на месте проконтролировать ход операции. Руководство «Ленинца» оставалось в неведении относительно этого сугубо неофициального визита. Сонников прибыл без свиты, разумеется, в штатском и сразу проследовал вниз, в подвалы. С момента, когда подвалы «Ленинца» были расконсервированы, там постоянно дежурили — сначала оборонщики, а с недавних пор к ним присоединились и гэбисты. Теперь старый лев был мертв, и сомневаться в их лояльности не было причин. В Комитете госбезопасности был свой комитет — партийный, который строго следил за тем, чтобы товарищи не баловались.

    Настороженная атмосфера, которая ясно ощущалась в «Ленинце» с момента прибытия незваных гостей, теперь усугублялась государственным трауром. «Тем лучше, — решил Сонников. — Проскочим под шумок!

    Его сопровождал новый руководитель проекта — Кедров, бывший ассистентом Дего на первых запусках. Сонников обратил внимание на траурный креп на его лацкане. Поднял недоуменно брови — именно такие физики, как Кедров, распространяли анекдоты о покойном вожде, например о том, что тот получил Нобелевскую премию за сенсационное открытие — скорость стука превышает скорость звука. Но потом сообразил, что это креп по поводу Дего, а не почившего генсека. Однако имя Бертрана Бертрановича в разговоре не упоминалось ни разу.

    Сам Сонников впервые видел коллапсер. Дела в столице не позволили ему присутствовать при первом запуске. Аппарат его разочаровал — воображение рисовало море разноцветных ламп, проводов и прочую фантастику. А действительность оказалась куда более скромной. Стальная сфера коллапсера напоминала реквизит старого фантастического фильма, внутри на круглом подиуме были закреплены два металлических стержня. Как сообщил Кедров, изготовлены они были из высокотехничного сплава и были сердцем всего аппарата. Остальные подробности оставались за кадром — генерал все равно не понял бы всего.

    — Группа готова?

    — Так точно, товарищ генерал.

    Три человека стояли на пороге сферы, лица их ничего не выражали. Люди, совершенно лишенные воображения, идеальные исполнители. Одеты в обычные костюмы-тройки. Едва ли не единственным специальным элементом экипировки были темные очки, которые надевали, чтобы уберечь глаза. Впрочем, как объяснил Кедров, это была просто дополнительная предосторожность. Глаза ведь можно было просто закрыть.

    Один за другим все трое поднялись на подиум. Тяжелая стальная дверь опустилась, теперь сфера была полностью закрыта, с одной стороны в ее обшивке был проделан иллюминатор, защищенный толстым стеклом — сквозь него можно было следить за ходом эксперимента.

    — Поехали! — махнул рукой Сонников.

    Краткая вспышка голубого света, и через мгновение на подиуме не осталось никого и только мелодичный звон разливался некоторое время в воздухе вокруг сферы. Звон был похож на жалобный стон, словно кто-то сокрушался из-за неразумного вторжения человека в прежде запретную область.

    Сонников поморщился — звук резал ухо, но спустя мгновение он исчез, исчезло и призрачное сияние, окутывавшее проводники и подиум в сфере. Вспомнились слова ныне покойного профессора Дего. Описывая первый пробный запуск по переброске добровольца-красноармейца через коллапсер, профессор сказал, что в тот момент ему казалось, будто они прощаются с этим человеком навсегда. И этот первый «полет» через время и пространство, бывший куда более фантастическим и важным, чем первый полет человека в космос, остался не известен никому, кроме горстки людей, большую часть которых уничтожили заказчики эксперимента… Классический сюжет: человек придумал машину, машина сожрала человека. Правда, в социалистическом обществе такие истории были не в моде — здесь царил образ человека — покорителя, исследователя и смелого конструктора.

    — Знали ли бы вы ребята, что мы тут для вас приготовили! — усмехнулся Сонников.


    * * *

    Накануне отъезда Кирилл, словно извиняясь за свою удачу, завалил Иволгина и Верочку подарками, главным из которых была новая коляска.

    — К чему такие безумства?! — сердился добродушно Домовой.

    — Ты посмотри, — показывал ему Марков, не слушая возражений, — это же фирменная гэдээровская штука. Тут какие-то особенные рессоры!

    — Да-с! Вижу! — говорил Вадим. — Верочка это, безусловно, оценит. Так и представляю, как она на прогулке в сквере будет хвастать перед сверстниками этими особенными рессорами!

    Шутки шутками, а стрелки часов неумолимо двигались к шести — пора было выбираться, чтобы успеть на поезд. Марков все затягивал с прощанием, не хотел уходить. Нужно было сказать ему то, что он всегда откладывал на потом.

    — Есть вещи… — Марков уже не раз прокручивал в голове этот разговор, но как это всегда бывает, не находил сейчас слов. — Я очень тебя прошу, Вадим, будь осторожен, — сказал он наконец. — Если не ради меня и себя, то хотя бы ради Верочки.

    — Подожди, — Иволгин разволновался, — что это за загадки ты мне, Кира, загадываешь? Что такое?

    И при чем тут Верочка?

    Кирилл обругал себя — нужно было либо молчать, либо высказать все до конца. Теперь Вадим переполошился, а толку от этого не будет никакого.

    — Не бери в голову! — попросил он. — Просто разволновался что-то, вот и несу сам не знаю что.

    — Надеюсь! — сказал Вадим. — Может, чайку на дорожку? Успокаивающего?

    — Нет, спасибо! Ты его из какой-то сон-травы готовишь — уснуть и не проснуться тридцать лет, а мне через минуту уходить надо. Все, Домовой, скоро увидимся!

    Вадим кивнул и обнял друга на прощание.

    Бар был похож на тот, в котором она когда-то, повинуясь внезапному импульсу, лишилась невинности. С тех пор утекло порядком воды, и подобные бессознательные и неуправляемые импульсы, для разведчицы, в общем-то, не очень приличные, Джейн не посещали. Однако, увидев Маркова, она испытала волнение, как перед первым свиданием, и едва удержалась, чтобы тут же не подбежать и не обнять его.

    Это, однако, было рискованно. Марков был не один, а в компании исполнителя роли Гамлета. Призрак Гамлета пил пиво с Гамлетом живым, и вряд ли разговор между ними шел сейчас о датском королевстве. Среди посетителей бара не было заядлых театралов, а если и были, то в любом случае никто не подходил к русским актерам.

    А до этого Юрий увлеченно что-то рассказывал Кириллу, бурно жестикулируя. Джейн вздохнула — ей хотелось поговорить с Марковым наедине. Кто знает этого Юрия, может, он из госбезопасности, а это, в свою очередь, может означать неприятности и для нее, и для Кирилла. Она все еще не могла поверить, что Маркова выпустили за пределы Советского Союза.

    Русский медведь вел себя иногда крайне нерасторопно. Джейн вспоминалась сценка, которую с упоением описывал покойный дед. Ему случалось наблюдать за медведем, охотившимся на идущих на нерест лососей. Дед с мастерством настоящего рассказчика описывал реку, так что Джейн казалось, будто и она видела ее, чувствовала запах хвойного леса, растущего на берегах, и слышала шум воды, кипящей от множества рыбьих тел.

    Медведь заходил в воду и выжидал, когда рядом оказывалась рыба, тогда он цеплял ее когтями и бросал под себя, следом вторую, третью. Но пока шла охота, пойманные рыбы выбирались по мелководью назад в реку. Они подпрыгивали, бешено били хвостами и уходили. Уходили с распоротыми медвежьими когтями животами, из которых сочилась кровь.

    Вот и советское государство, которое западные политики, авторы шпионских романов и карикатуристы привычно ассоциировали с огромным и опасным медведем, было столь же нерасторопно, несмотря на огромный штат спецслужб. Или… Или, может быть, дело в ином? Возможно, затевается что-то такое, по сравнению с чем и диссиденты поневоле, такие, как Марков, и «всамделишные», как она сама, шпионки были чем-то столь малозначительным, что и силы тратить не стоило. И перстни — это часть этого неизвестного ей пока плана. Джейн вообще не была уверена, что поступает правильно, идя с ним здесь на контакт. Этим она могла поставить под удар и его, и себя.

    — Обратите внимание, дорогой друг, вокруг нас все приметы загнивающего Запада! — разглагольствовал Юрий, пользуясь тем, что сопровождающий их сексот сидел в другом конце бара и слышать его никак не мог.

    К сексоту уже пристроилась местная красотка, которая, не обладая советской интуицией, не могла распознать в нем бойца невидимого фронта. Сексот что-то бурчал в ответ на немецком.

    — А вот пиво мне больше по вкусу «Мартов-ское», — патриотично заметил Марков.

    — О! — подхватил коллега. — Отличная реклама: Марков пьет «Мартовское»! Жаль, что на нашей родине реклама не в чести, если не считать призыва летать самолетами Аэрофлота! А здесь пока наша популярность не столь велика. Не вижу толп поклонниц с цветами. Почему-то все внимание достается этой паразитической особи!

    — Юрий, прошу! — Кирилл всерьез опасался, что язык Юрия приведет его назад в заведение, в котором им обоим не посчастливилось однажды побывать.

    — Я осторожен, как Штирлиц на задании! Просто иногда непреодолимо хочется называть вещи своими именами. Как ты думаешь, что он ей отвечает — «Руссо туристо, облико морале»? Жалко я не серб, я бы сказал ему кое-что, благо по-сербски он все равно не сечет!

    — Он бы догадался, интуиция!

    — Лично мне интуиция подсказывает, что пора прогуляться, — атмосфера этого притона действует на меня угнетающе!

    Всего минутой раньше Юрий неподдельно восхищался именно атмосферой бара, его полумраком, розовыми дурацкими лампами в виде тюльпанов и бутафорскими щитами на стенах, которые должны были, очевидно, напоминать посетителям о славном историческом прошлом великого города.

    Но в путешествиях Юрий, как он сам признавался, был подвержен немотивированным перепадам настроения, так что Марков никак не отреагировал на это поспешное бегство, отметил только про себя, что сексот с видимым облегчением оставил красавицу и устремился вслед за актером — трудно советскому человеку, даже чекисту, бороться с соблазнами.

    — Привет, незнакомец, — сказала она.

    На Джейн была широкополая шляпа, которая сейчас была сдвинута вниз так, что скрывала ее ли-цо. Ни дать ни взять — сцена из американского вестерна.

    — Черт возьми! — сказал Марков и повторил то же самое, но уже по-английски. — Откуда ты?!

    — Из Лондона, само собой. — Она села напротив. — Я ведь обещала, что мы встретимся!

    Кирилл кивнул. Об этом она писала в письме, но тогда это казалось невероятным.

    — Как ты спаслась? — спросил он.

    — Обычным путем, — сказала она. — Соблазнила охранника, задушила чулками, потом переоделась в его форму и так бежала до самой границы…

    — Именно так я все себе и представлял! — сказал серьезно Марков.

    — Нет, на самом деле странная история, Кирилл! — Она задумалась.

    — Знаешь, столько всего произошло странного, что меня уже трудно удивить, — сказал Марков. — Так что же случилось?

    — Меня обменяли на набор перстней. Хорошо еще, что не на огненную воду!

    Кирилл непонимающе нахмурился.

    — Я не шучу, — сказала она. — Только не спрашивай, что все это значит, — я и сама рада была бы узнать… Впрочем, это уже неважно.

    — Ты думаешь? — спросил он.

    Известие о перстнях взволновало Маркова, он сам не мог объяснить почему. Однако не настолько, чтобы он перестал слушать Джейн, а Джейн говорила уже совсем о другом.

    — Ты здесь из-за меня? — спросил он.

    — Не только, но я знала, что ты будешь здесь, и ждала этой встречи! Кирилл! — В устах Джейн имя его звучало музыкой, так звучит только имя любимого человека. — Знаешь, я иногда даже думаю по-русски… Я хочу думать, как ты, говорить, как ты. Ты меня слышишь?!

    Он кивнул.

    — А я, напротив, превращаюсь в англичанина!

    — Твой английский почти безупречен, но где ты нахватался старых слов?.. Я видела тебя на сцене! — сказала Джейн. — Ты был… Другой! Я никогда не думала, что ты станешь актером. Таким хорошим актером!

    Она говорила это искренне. Спектакль взволновал ее до глубины души. Пожалуй, не было у этой постановки более благодарного зрителя, чем Джейн Болтон. И главным фактором были не находки режиссера — Джейн Болтон не была заядлой театралкой, однако достаточно искушенной, как и полагается человеку ее круга и рода занятий. Экспериментами ее было не удивить. Эксперимент стал театральной традицией в двадцатом веке, и если в Стране Советов его сдерживало государство, не одобрявшее по определению всякие интеллектуальные выверты, то на родине Джейн оно всегда приветствовалось.

    С одной стороны, это позволяло многим посредственным художникам, в какой бы области искусств они ни творили, привлечь к себе внимание публики. С другой — только в этой атмосфере и могли появиться многие из тех, кто владел умами целых поколений, будь то «Битлз», Томас Элиот или Джордж Оруэлл. Джейн, впрочем, была сейчас слишком захвачена предстоящей встречей, чтобы сосредоточиться на вопросе взаимоотношения власти и художников.

    — Вы могли бы дать спектакль у нас, в Лондоне!

    Марков нахмурил лоб.

    — Наверняка это будет не так просто, ты и сама это понимаешь! Одно дело — гастроли по странам социалистического лагеря, другое — Великобритания!

    — Ох уж этот ваш лагерь! — Лицо Джейн омрачилось. — Как все это мерзко, Кирилл. Мне многое нравится в России, но есть вещи, которые я никогда не смогу принять, скорее умру, а твои соотечественники живут с ними и не замечают, как ужасны сами эти формулировки — лагерь, вождь…

    — Думаю, мерзостей везде хватает, Джейн, — Марков не был расположен затевать спор на тему, которая его сейчас нисколько не трогала. Это была первая встреча после долгих лет, и тратить время на обсуждение политического курса не хотелось.

    — Я здесь по делу! — сказала она и пояснила: — Собираюсь выкрасть тебя из лап КГБ. Пока ненадолго! Хочу тебя кое с кем познакомить…

    — Выберемся через окошко в туалете? — спросил Марков, который и не думал спорить.

    — Не потребуется! — Джейн улыбнулась той самой улыбкой, которая ему так нравилась.

    Было в этой улыбке и что-то фирменно западное — так, казалось ему раньше, должны улыбаться все англичаночки. И что-то родное, свое, что-то, что принадлежало только ему.

    Машина Джейн, немецкий пластмассовый «Трабант», стояла в нескольких кварталах от бара. Марков пожалел, что тактичный Юрий уже исчез, — вот кого можно было бы направить на разведку окрестностей на предмет шпиков. Как позднее оказалось, в это самое время актер пьянствовал с тем самым гэбистом, который был приставлен к Маркову, и отвлекал его от выполнения основных обязанностей. Но Кирилл об этом не знал, поэтому бар покинули поодиночке, чтобы встретиться на условленном месте.

    Он решил не терять бдительность и внимательно оглядывался — где-то его сопровождающий из конторы глубокого бурения? Накануне поездки он, как и вся труппа, получил кое-какие наставления относительно общения с братьями славянами. Не советовали заходить в русскую церковь Александра Невского — товарищи гэбисты могут не так понять, потому как при церкви этой покоится сам барон Врангель. Само собой, в особом почитании покойного барона мало кого можно было всерьез заподозрить, но галочку в своих бумажках чекисты поставят, а галочка эта потом может аукнуться отказом в выезде.

    Однако никто не преследовал их — рандеву опального в прошлом Маркова с английской разведчицей осталось неизвестным чекистам.

    — И куда мы с тобой направимся, моя прекрасная леди? — спросил Кирилл.

    — Скоро ты все узнаешь, — ответила она загадочно. — Есть один человек, и он желает с тобой познакомиться. Только не спрашивай меня, кто он, — я еще сама не знаю этого!

    Он смотрел на профиль девушки, казавшийся совсем бледным в свете белградских фонарей. В стародавние времена, которые он с некоторых пор посещал так часто и не только на сцене, певцы нашли бы немало лестных слов для этого восхитительного лица. Джейн Болтон назвали бы божественным ангелом, белизну ее кожи сравнивали бы с мрамором и слоновой костью. И Марков сам вы-платил бы певцу гонорар — скромный, как и полагалось в те времена. А ему сейчас в голову не шло ничего, кроме самых избитых банальностей.

    — Так куда мы едем? — спросил он снова. Кирилл не успел изучить Белград и места, которые они проезжали, казались в вечерних сумерках совсем незнакомыми.

    — Ты похож на ребенка, который не может до-ждаться дня рождения, ему непременно нужно увидеть свой подарок. Сейчас еще за локоть начнешь дергать, канюча, — не вздумай этого делать, у этого странного авто плохо сбалансирован руль — можем не доехать!

    — Не бойся, мой прекрасная королева! — пробормотал Кирилл, пытаясь устроиться поудобнее, хотя это в принципе было невозможно.

    — Она неприметная! — объяснила Джейн выбор машины.

    — Ты здесь бывала раньше! — Кирилл заметил, что она не пользуется картой.

    — Нет, — сказала она, — но я весь день колесила по городу. Изучала. Первое правило разведчика — изучи место, где предстоит действовать.

    — Нам предстоят активные действия? — поинтересовался Марков. — Ты поэтому меня позвала с собой — на защиту?

    — Не скрою, мне спокойнее, оттого что ты рядом, но дело не в этом, — сказала она серьезно. — Твое присутствие было одним из условий встречи!

    — Встречи с кем?! — Марков нахмурился.

    — А вот это пока секрет! — Она улыбнулась. — Я и сама еще ни в чем не уверена. Есть вещи, знаешь, которые очень сложно принять, пока не убедишься лично!

    — Знаю! — согласился Марков.

    Улицы Белграда производили на впервые выезжающих за рубеж советских туристов необыкновенное впечатление: очень уж «по-капиталистически» выглядели они — с множеством огней, магазинов, баров и кафе. Поневоле вспомнишь о старых конфликтах товарища Тито с товарищем Сталиным. Усатому вождю хотелось видеть эту страну в обойме послушных его воле сателлитов, но вышло по-другому. В то время в Министерстве госбезопасности даже была идея устранить непокорного маршала, но она не получила поддержки в верхах. Все это Джейн поведала ему вкратце по дороге.

    — Откуда тебе это известно? — спросил удивленно Кирилл.

    — У разведок мало секретов друг от друга, — сказала она.

    Тем временем они уже подъехали к Белградской крепости, выглядевшей, несмотря на освещение, весьма мрачно.

    — Это очень древнее место! — сказала Джейн. — Сначала здесь жили кельты, еще во времена неолита, потом римляне — две тысячи лет тому назад.

    — Тоже данные разведки? — спросил Кирилл — он уже вышел из машины и помог выбраться своей спутнице.

    — Нет, просто днем я была здесь с экскурсией! Идем, нам к Римскому колодцу.

    Она немного замешкалась, определяясь с направлением, но потом уверенно двинулась в глубь крепости. Маркову ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Джейн взяла его под руку, теперь они напоминали припозднившуюся парочку. Впрочем, они были не одни. Навстречу им попалась другая пара — гораздо старше, мужчина приподнял шляпу, здороваясь. Кирилл сдержанно кивнул.

    Возле колодца не было никого. К воде вела спиральная лестница, Джейн прислушалась. Затем они стали спускаться.

    — Ты не находишь, что это довольно странное место для встречи? — спросил Кирилл, которому происходящее нравилось все меньше и меньше.

    В голову лезли самые дурацкие мысли — а вдруг это ловушка? Для него и Джейн. Подстроенная той же советской разведкой. Вот сейчас сбросят их в этот самый колодец, привязав к шее какой-нибудь древнеримский булыжник!

    Джейн кивнула, соглашаясь с его словами.

    — Мрачновато здесь, — сказала она, — словно спускаешься в преисподнюю.

    Но внизу их ждал не мрачный посланец ада, источающий запах серы. От человека пахло вполне прилично — табаком, он курил трубку, стоя в коридоре, опоясывавшем колодец.

    Джейн остановилась в нескольких шагах от него. В инструкциях, которые были получены ею еще в Лондоне, не значилось никаких примет и паролей. Еще одной причиной, по которой сэр Арчибальд отказывался воспринимать излишне серьезно эту миссию, было то, что подробности, включая место встречи, были оговорены сразу, профессионалы никогда не поступили бы так. Да и какой смысл подлавливать человека, не зная, кого именно пошлют на эту встречу?

    Сэр Арчибальд был, правда, не в курсе того, что уже в Белграде Джейн получила анонимную записку от человека, которого в Лондоне идентифицировали как покойного маршала. Правда, подписи там не стояло, но Джейн, изучившая перед отъездом не только фотографии, но и почерк Тито, не сомневалась, что они набросаны его рукой. В том, что его почерк узнают, видимо, не сомневался и писавший, поскольку никаких дополнительных указаний в подтверждение авторства оставлено не было. В письме неизвестный, как его предпочитала называть Джейн, не верившая во встречу с призраком, просил прибыть в сопровождении Кирилла Маркова. К записке была приложена газетная вырезка с сообщением о гастролях театра, в котором играл теперь Кирилл.

    Все это было странно, и именно поэтому Джейн не была склонна подозревать пригласившего их человека в дурных намерениях. Кем бы он ни был, он не стал бы вести себя так прямолинейно, если хотел заманить их в ловушку.

    Человек с трубкой молча подошел к ним. Его лицо казалось странно смуглым. «Похож на турка», — мелькнуло в голове у Маркова. Тот, однако, не стал ничего разъяснять насчет своей национальности, он вообще не произнес ни слова, а, взглянув безо всякого выражения в лица пришедших, поманил их рукой. Идти пришлось недолго. Человек встал у стены и постучал по ней трубкой, будто выбивая табак, в ответ с внутренней стороны раздался ответный стук, а в следующее мгновение стена расступилась. Джейн посмотрела на Маркова. Кирилл пожал плечами. Человек отошел в сторону и знаком показал, чтобы они проследовали внутрь. Джейн вздохнула, напомнила себе еще раз русскую поговорку насчет саночек и, набрав воздуха, словно перед тем как нырнуть, вошла.

    Кирилл шел за ней.

    — Я не унизила тебя, войдя первой? — поинтересовалась она.

    Марков поймал в темноте ее ладонь — впереди горел неясный свет, словно из-за приоткрытой двери.

    — Я придерживаюсь старой доброй традиции! — сказал он. — Даму всегда пропускаю вперед, особенно когда нужно войти в медвежью берлогу или такое уютное местечко, как это!

    Провожатого им не дали — видимо, посчитав, что пройти на свет по узкому коридору труда не составит. Джейн пыталась вспомнить план, которым ее снабдили в Лондоне, — ничего подобного в Белградской крепости, согласно этому плану, быть не должно. Зал, в котором они оказались, был узким и длинным, по обеим сторонам от него шли колонны, украшенные незамысловатым орнаментом. Дальняя стена терялась во мраке, а свет давали три свечи, горевшие в пыльном канделябре. Окон, само собой, не было. Не было и мебели, если не считать двух старинных кресел с высокими спинками, поставленных явно для гостей.

    Марков обошел освещенную часть зала и, почувствовав рядом движение, инстинктивно повернулся, приготовившись защищаться.

    — Вы двигаетесь, как опытный фехтовальщик, — заметил маршал Тито. — Все мои успехи на этом поприще остались в далеком прошлом. Но мастера я способен отличить!

    Старик выехал к ним из темноты в кресле на колесах. Кресло двигалось неслышно — словно плыло над полом. Левая нога Тито выглядела как настоящая. Если это был протез, то прилажен весьма искусно. Только зачем, если он все равно в кресле? Может, старику просто хочется выглядеть полноценным. Правда, оставался один вопрос — настоящий ли это Тито?

    Лицо маршала, еле различимое во мраке, показалось Маркову смутно знакомым. Возможно, дело было в портретах, которые встречались в Белграде — здесь даже после смерти вождя (похоже, мнимой!) сохранялся своеобразный культ личности, имя Тито звучало в песнях, которые Марков слышал на улицах, а пели здесь часто… Нет, что-то тут не то. Сначала он решил, что причина именно в этом скудном освещении — сейчас это лицо живо напомнило ему лицо старика-переписчика, того самого, с которым он имел удовольствие беседовать в трактире возле «Глобуса». Почти четыреста лет тому назад.

    «Это от усталости», — сказал он себе. Он не раз замечал, что, утомившись, начинает чаще испытывать чувство дежа вю! Сравнить бы их при свете дня!

    — Вы не возражаете против такого освещения? — поинтересовался Тито по-английски. Голос у него был удивительно бодрый. — К сожалению, мои глаза не выносят яркого света!

    Вообще по сравнению со своими кремлевскими собратьями маршал выглядел гораздо более живым. Марков мог судить об этом вполне объективно — на похоронах Брежнева, а затем Андропова телекамеры не могли скрыть от многомиллионной страны горькую истину — генсеков провожали люди, которые сами стояли на краю могилы. Впрочем, истина эта была известна всякому советскому гражданину.

    «Что-то здесь не так!» — вновь подумалось ему. Все похоже на сон, эта крепость и этот человек. Впору ущипнуть себя! В одно из британских рандеву с Невским он как-то раз сунул руку в огонь, чтобы убедиться в том, что не спит. Ожог чувствовался очень долго.

    — Мне кажется, это вполне в духе этого места! — сказал он, имея в виду свет.

    Перешли на русский, маршал изъяснялся чисто, с едва заметным акцентом.

    — Вы явно не осведомлены, — заметил удивление Маркова Тито, — я был в русском плену во время Первой мировой. Тогда-то всем казалось, что она будет и последней. Получил удар копьем во время атаки. Проклятые черкесы добили бы меня — они всех добивали, но я притворился мертвым и попал в плен. Потом жил в Сибири, и моя первая супруга была русской. Я редко об этом вспоминаю… — он вздохнул.

    Джейн робко кашлянула.

    — Я догадываюсь, какие мысли сейчас вас обуревают, — усмехнулся старик. — Кто же это перед вами — маршал собственной персоной, его двойник или, может быть, призрак, а, мисс Болтон?

    — Откуда вам известно мое имя? — напряглась Джейн — в Белград она приехала под именем Джоан Грей.

    — О, когда умираешь, многое становится явным, мисс Болтон! Неужели вы думаете, что старика так легко обмануть?.. Нет, нет, я не собираюсь открывать вам свои карты. Правда, бетонный саркофаг, где покоится мое тело, пуст. Говорят, что меня погребли тайно в одной маленькой горной церквушке — может быть, и так! Это неважно, и очень скоро вы оба это поймете. Важно только то, что я хочу сказать вам сейчас. Я не случайно выбрал вас двоих! Да, именно выбрал — я знал, что вы, Джейн, прибудете в Белград. Как я уже сказал, за гробом открывается будущее! Но вы только проводник для этого молодого человека, лицо которого мне смутно знакомо. Я чувствую в вас то, чего лишен сам. — Маршал встал и подошел к Кириллу.

    Случись это парой минут раньше, и Джейн Болтон знала бы, что имеет дело с обманщиком, но сейчас она почему-то не была уверена в этом. Она вообще ни в чем не была уверена и только жадно прислушивалась к тому, что говорил Тито, склонившись к Кириллу.

    — Меня отпустили, чтобы я сказал вам. — Он наклонился к Маркову и вцепился в его плечо пальцами. — Вас трудно отыскать — Фигаро здесь, Фигаро там! Но именно поэтому вы должны все знать — вы похожи на нас, но в вас есть то, чего мы, к сожалению, лишены. Видите, я избегаю света — он стал губителен для меня, даже слабый свет свечи. Мы все пребываем во мраке, но мы слышим… Слышим! Поэтому я хочу, чтобы вы и эта девушка знали то, что давно известно всем нам, — время Советской империи подходит к концу, и моя страна разделит ее участь. Когда огромный корабль идет ко дну, с ним вместе уходят все лодки, что оказались рядом, и наша лодочка никуда не денется!

    Марков почувствовал, что рука его холодна, но не двинулся с места. Свечи тем временем стали гореть бледнее. Тито улыбнулся во мраке — улыбка была печальной.

    — У меня мало времени, — сказал он, — меня зовут назад!

    Кирилл почувствовал, что мурашки бегут у него по спине. Если это представление, то устроители достигли своей цели, но какой во всем этом смысл?

    — Что?! Что мы можем сделать?! — спросил он. — Зачем вы рассказываете мне об этом?!

    — Сделать ничего нельзя! — сказал маршал и отпустил плечо Маркова. — Все уже предрешено! Страны, как люди — иногда они умирают молодыми, это должно случиться! Но есть еще кое-что…

    Свечи затрепетали, угасая совсем. Лицо Джейн было уже неразличимо во мраке. Кирилл почти физически ощущал ее ужас.

    — Что? — Он огляделся.

    — Они не хотят, чтобы я рассказывал! — Голос Тито звучал во мраке где-то над ними, словно маршал взобрался на потолок. — Но есть кое-что по-страшнее всего, о чем я говорил. Они — те, что выжидают в темноте, внизу. Ты знаешь о них, а они следят за тобой. Ты можешь им помешать, для этого нужно помочь…

    — Кому?! — спросил Кирилл, не дождавшись конца фразы.

    Ответ прилетел из глубины зала, откуда вдруг повеяло могильным холодом, и был почти неслышен:

    — Ты знаешь сам…

    И тут же, заглушая его, раздался топот множества маленьких ног, словно целая армия детей бежала к ним. Кирилл схватил за руку Джейн и сдернул с кресла.

    — Все, хватит! — выкрикнул он. — К черту! Скорее отсюда!

    — Свет! — Она была в отчаянии.

    Свечи уже погасли, но Марков запомнил место в стене, где была дверь. Он хорошо ориентировался в темноте — в британских замках, где Кириллу случалось бывать в компании Невского, электричества не было.

    Они уже должны были выскочить к колодцу, но коридор не кончался. Кирилл понял, что они где-то промахнулись, нужно было вернуться, но там, где они только что прошли, уже стучали каблуки неведомого воинства, и Марков был уверен, что встречаться с ним лицом к лицу не стоит. Джейн вытащила в темноте авторучку с фонариком. Узкий луч заметался по пыльным стенам. Сверкнули чьи-то маленькие глазки — тень, сорвавшись со стены, ударила Маркова в лицо. Джейн вскрикнула, и гулкое эхо разнесло ее крик по туннелю. Летучая мышь уже скрылась в коридоре. Марков бросился за ней, не выпуская из руки руку Джейн. Мышь уже исчезла в коридоре, но вряд ли она летела в глубь крепости — скорее наружу, на свободу. Топот ног теперь раздавался где-то внизу, под ними, минуту спустя он звучал уже над их головами. Словно кто-то хотел свести их с ума! Они остановились на перепутье, и Кирилл заметил, что Джейн хорошо держит дыхание. Фонарик в ее руке неожиданно погас, оставив их в полной тьме, но стоило глазам немного привыкнуть, и Марков разглядел впереди светлый прямоугольник, который с каждой секундой, становился все уже.

    — Туда! — Он тащил ее, не обращая внимания на стук сапог, который преследовал их по пятам. Дверь впереди медленно затворялась, но они успели вы-скользнуть в оставшийся проем. Турка не было видно, да и не помог бы он сейчас.

    Кирилл не останавливался ни на секунду. Вверх по темной лестнице, главное — не выпустить руку Джейн. Он надеялся, что преследователи останутся за дверью, но топот не прекращался. В шахту колодца светила луна. Джейн внезапно споткнулась и едва не выпустила его руку, Марков подхватил ее и, перебросив через плечо, продолжил взбираться. Оказавшись наверху, он не остановился, а пробежал еще несколько сотен шагов.

    — Поставь меня на землю! — попросила Джейн. — Они больше не идут за нами!

    Шаги преследователей стихли, и можно было перевести дух.

    В глазах у нее застыло странное выражение.

    — По-моему, ты не в себе, — сказал Марков. — Вот сейчас дойдем до машины…

    Навстречу им из-за угла вышла темная фигура. Кирилл напрягся, и это не ускользнуло от внимания полицейского. Да, это был обычный югославский полицейский, который с подозрением рассматривал взмыленного молодого человека с красоткой на руках. Но поскольку последняя нисколько не возражала против такого обращения, служитель закона только покачал головой и прошел мимо.

    — Поставь меня! — снова попросила девушка — шепотом, чтобы полицейский не вздумал поспешить на помощь.

    — Может быть, мне этого не хочется, — нашел силы пошутить Марков. — Знаешь, говорят, своя ноша не тянет.

    — Я хочу убраться отсюда поскорее! — сказала она, и только теперь он понял, что она дрожит.

    — О господи, Джейн! — он поставил девушку на ноги и накинул ей на плечи свою куртку.

    Но дело было не в холоде.

    — Ты видел, кто,… — спросила она, когда они уже сели в машину, — кто гнался за нами?

    — Нет, у меня не было времени.

    — А я посмотрела, — сказала она и защелкала непослушной зажигалкой, пытаясь зажечь сигарету. — Я посмотрела…

    — Ну?! — Он ждал продолжения — его нервы тоже были на пределе.

    Но вместо ответа Джейн неожиданно разрыдалась и, уронив зажигалку и сигарету, закрыла руками лицо. Марков огляделся. Белградская ночь казалась волшебным раем, в котором не было места призракам и прочим ужасам, но пять минут назад он разговаривал с призраком, а его женщина сейчас билась в истерике, и он мог только догадываться, что она увидела там, внизу, только на мгновение обернувшись назад.


    * * *

    Он должен был двигаться дальше, должен был успеть к вечеру найти пристанище. За его спиной земля дрожала, словно четыре всадника Апокалипсиса уже вырвались и копыта их коней готовы были обрушиться вместе с гневом Господним на землю Британии.

    Там, в пещере, был человек в черном, похожий на «монаха»! Что-то подсказало Невскому, что его меч — отличный клинок — здесь будет совершенно бесполезен. Пускай сэр Фрэнсис не устает повторять, что против духов «нет ничего лучше доброй стали». Кирилл его поддерживал, ссылаясь на Гамлета, который беседовал с призраком, держа в руках шпагу. Вот бы их в эту проклятую пещеру вместе с их замечательными теориями! Он не стал говорить со страшным посланником, боялся попасть под его чары. Конь бросился наружу в гремящую темень, поводья натянулись, едва не вывернув руку хозяина, который выскочил следом на обрывистый размокший берег. Прочь от наваждения! Подальше от места, где, как ему мнилось, он нашел спасение от непогоды и которое едва не стало для него ловушкой.

    Выбравшись наружу, он понял, что поступил правильно. Река неестественно быстро вышла из берегов, еще немного, и он оказался бы заперт в пещере с ее духами. Теперь Невский уже нисколько не сомневался, что в легендах и сказках, которые ему приходилось читать когда-то или слышать здесь из уст простонародья и знати, в песнях, которые пела ему сестра Фрэнсиса, тихая и нежная Элли, была доля правды. И преизрядная!

    Корни под ногами во вспышках молний казались живыми, они цеплялись за шпоры. Наверху Невский вскочил на коня и тяжело поскакал прочь, крестясь, в шуме ветра ему слышался голос, зовущий его.

    А «монах» не осмелился выйти за ним, отметил про себя Евгений, — испугался грозы. Китайцы (он хорошо помнил рассказы Пу Сун Лина), полагали, что в это время один из их многочисленных богов поражает громом прячущихся от него лисиц-оборотней! А в России верили издавна, что во время грозы Илья Пророк мечет молнии в бесов, которые пытаются скрыться в стволах деревьев, в домах и людях. Разные народы, а сколь удивительно схожи суеверия. Однако время было не слишком подходящим для сравнительного анализа, скорее стоило подыскать новое убежище, но все вокруг было залито водой, тьма — хоть глаз выколи, и оставалось только двигаться к холмам — там можно было укрыться от непогоды.

    Но чем сильнее выл ветер за его спиной, чем неприветливее казалась эта земля Евгению Невскому, тем крепче была в нем уверенность, что он на правильном пути. И эта встреча не случайна — его отваживают от какого-то очень важного места. Может быть, там он найдет, что искал.

    Невский слышал иногда по ночам голос. Ему не сразу удавалось сомкнуть глаза, несмотря на усталость, и рука продолжала сжимать меч даже во сне.

    А голос был насмешлив, он предлагал ему испытание на прочность. Испытание, которое было сложнее всех предыдущих. И меч, возможно, был здесь не нужен, как и броня, которую Невский вез с собой.

    Нет, не поможет клинок и броня против «монаха».


    * * *

    Часть вторая

    Замкнутый круг


    * * *

    Глава первая

    Переплет едет на охоту и попадает в капкан

    Телефон в то утро звонил долго. Переплет был уверен, что это опять Григорьев — больше звонить было некому. Взял трубку, готовясь дать комсомольцу решительный отпор, но это был не Дрюня. Голос, раздавшийся в трубке, Переплет узнал сразу.

    — Как дела? — спросил Раков.

    Тон его был беззаботным, но поскольку до сих пор «стратег» ни разу не звонил Акентьеву, тот ощутил легкое беспокойство. После дежурного обмена любезностями москвич поинтересовался планами Александра на ближайшее время. Переплет еще больше встревожился, но ответил, нисколько не покривив душой, что никаких особенных планов у него на это самое время не имеется.

    — Вот и хорошо! — сказал собеседник, хотя Акентьев не сомневался, что наличие планов не имело для того никакого значения. — Девятнадцатого сентября прилетайте в Москву, нужно встретиться, обсудить кое-что! Билет мы вам оплатим — надо думать, вы сейчас не роскошествуете…

    Переплет ничего на это не сказал — жаловаться на недостаток потенциальных антисоветчиков и порнографов было как-то странно, отвечать: «Не ради корысти трудимся» — тоже: посчитают издевательством. Как он прекрасно понял, об отказе не могло быть и речи. Он уточнил время и место — в Шереметьево его должна была ждать машина.

    — Предстоит небольшой пикник, — посчитал нужным разъяснить «стратег», чтобы Акентьев не паниковал понапрасну.

    — Бутерброды брать? — пошутил Переплет, которому все это не очень понравилось.

    — Думаю, насчет провизии беспокоиться не стоит! — усмехнулся в ответ Раков. — Кстати, вы не охотник случайно?

    — До чего? — не понял Переплет.

    — До охоты!

    — Думаю, вы бы об этом знали, — сказал Акентьев. — Нет, не охотник. Помнится, как-то, во младенчестве еще, птичку камнем зашиб и с тех пор уже не охотился!

    — Жаль, жаль, ну это ничего! Увидимся!

    «Что-то было людоедское в этом голосе, — думал уныло Переплет, положив трубку. — Какого черта им, в Москве, от меня нужно?» Все шло прекрасно, книги по эзотерике регулярно доставлялись им в дом на канале. Правда, в последнее время ничего стоящего на эту тему в мастерской не появлялось, но вряд ли это обстоятельство послужило причиной вызова. Нет, не нравилась Переплету эта поездка, но сказаться хворым не получится — не тот случай. Пришлось собираться — времени оставалось в обрез.

    «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал!» — звучало навязчиво в мозгу. Билет был заказан на его имя. «Как в лучших домах Европы», — подумал Переплет, только радости от такого внимания к его персоне не было никакой. Отсутствие предварительной информации — вот что удручало, но взять эту самую информацию было неоткуда. Дрюня Григорьев в столь высоких сферах связей не имел, кроме того, Переплет в последнее время избегал с ним встреч.

    «Ладно, — решил он, — на месте все выясним!»

    Может, прознал все-таки Раков про его эксперименты и вызывает в Москву, чтобы огласить приговор, а потом расстрелять? Нет, Переплет понимал прекрасно, что, подписавшись на сотрудничество, ввязался во что-то очень серьезное, но не расправится с ним «стратег» — для этого вызывать не нужно.

    Тут что-то другое. Собрался с дальним прицелом — упаковал в дипломат лучший костюм, подаренный отцом и практически не надевавшийся: в переплетной мастерской франтить было глупо. Предупредил Федора Матвеевича, что его не будет несколько дней, и прямо из мастерской отправился в аэропорт.

    Летать Переплет не любил и предпочел бы отправиться в Москву поездом, но выбора ему предоставлено не было. По пути в аэропорт он вспоминал тот первый раз, когда отец, собиравшийся в Одессу на какие-то съемки, пожелал взять с собой семью — отдохнуть на море. Вот тогда юного Сашу Акентьева охватил какой-то просто невиданный ужас. Почему-то он был уверен, что они не долетят ни до какой Одессы. И вообще самолеты стали казаться ему чем-то смертельно опасным. Какой вой поднял он тогда в здании аэропорта — всегда спокойный Сашенька захлебывался в слезах на руках у нервно трясущей его матери. Никогда позднее Акентьев не мог понять, почему таким странным образом принято успокаивать ревущих младенцев. В тот раз мать добилась лишь того, что его стошнило.

    — Мой сын, словно легендарный Антей, — шутил по этому поводу отец. — Не желает отрываться от земли, дающей ему силы!

    Правда, в тот теплый июньский вечер Акентьеву-старшему с орущим ребенком на руках было совсем не до смеха. Он не раз выразил сожаление, что детей нельзя перевозить отдельно, как перевозят животных, при этом усыпив их на время полета, чтобы не осложнять никому жизнь.

    Несмотря ни на что, до Одессы они добрались. Однако обратно мать с ним ехала уже поездом.

    После этого Переплету случалось летать, и не раз. До истерик дело не доходило, но всякий раз он ощущал неприятное беспокойство до тех пор, пока снова не оказывался на земле. Почему-то сейчас он вспомнил именно тот, первый свой полет, хотя и день был непохож — стояла пасмурная осенняя погода. Бабьим летом пока и не пахло: день за днем — дождь и ветер. Мелькнула надежда, что вылет отменят, но тут же растаяла — самолеты взлетали и садились. Акентьев слонялся в зале ожидания, слюнявя во рту мятный леденец, пока не сообщили о начале посадки.

    В самолете он задремал — почти всю ночь накануне вылета Переплет провел без сна, пытаясь как-то осмыслить все, что происходило с ним до сих пор. Правда, что считать точкой отсчета, в какой момент жизнь его повернулась на новый лад? Отец в редких «душеспасительных беседах», как называл их Переплет, говорил ему о том, что рано или поздно придет и в его жизнь осознание своего места. Александр не любил эти проповеди и не видел в них абсолютно никакого смысла. Странно, что отец, считая себя интеллектуалом, опускался до подобных нравоучений. К счастью, это происходило нечасто — у Акентьева-старшего просто не хватало времени. Но, вероятно, даже в самом кошмарном сне не мог он представить себе, с чем будет связано возмужание его сына. Вернее, с кем.

    В его последний визит Переплет стыдливо спрятал книгу, которую читал, — одну из тех, что следовало отнести на канал, друзьям из Совмина. Правда, сам Александр давно уже не следовал неукоснительно их с Раковым негласному договору — кое-что возвращалось законным владельцам без проверки Совмина. С некоторых пор он стал воспринимать Совмин и всех его аналитиков как своих конкурентов. Они рвались туда, куда он уже сумел попасть самостоятельно. Знали ли они о существовании этого мира или пока только нащупывали пути?

    Бывало ведь не раз, что ищет клад целая команда, трудятся не покладая рук, с точными картами и лучшим инструментом. И все без толку. И тут же какой-нибудь случайный прохожий натыкается на этот самый клад и оставляет специалистов с носом. Если ему позволят, конечно. Переплет не сомневался, что «стратег» Раков никаких конкурентов на этой стезе не потерпит и, узнай он о переплетовских экспериментах, ему не поздоровится. Нет, бить, конечно, не будут, а запрут в какой-нибудь клинике, как того же Маркова, и станут изучать.

    С тех пор как Александр сумел самостоятельно отыскать путь вниз, в подземный мир, он уже не удивлялся вниманию, которое уделяли вышестоящие товарищи этой «фантастической» литературе. Переплет не мог знать, насколько эти ребята продвинулись в изучении тайных доктрин. Вряд ли намного дальше, чем он, несмотря на свои возможности. Иначе не пришлось бы им изучать старые книги.

    И отдавать эти книги проклятым конкурентам было просто глупо. Тем более что, как уже было сказано, никакой особенной выгоды Переплет пока от сотрудничества с ними не видел. Проверить его вряд ли удастся, если только «стратег» не подошлет своего человека с «контрольным», так сказать, экземпляром. Но если тот и додумался до такого, то проверки следовало бы ожидать на начальном этапе сотрудничества, а тогда совминовцам, кто бы там ни стоял за этим весьма условным определением, не на что было жаловаться. Переплет исправно носил все, что попадало в мастерскую, на его взгляд, стоящее. Только в последнее время его стало глодать сомнение.

    В Шереметьево к нему подошел человек, гладко выбритый и улыбчивый. «Чем-то они похожи, — думал Переплет, направляясь за ним к машине, — этот тип и Раков. Только “стратег” рыжий, а этот жгучий брюнет — с пролысиной. Словно их там по шаблону лепят, с минимальными изменениями, чтобы не слишком было заметно. Освоили создание гомункулусов по методу Парацельса». А ведь любопытный был метод, но с этим товарищем явно не следовало обсуждать его преимущества — не поймет. Так что ехали молча. Сначала в гостиницу. Привезший его водитель остался в машине. Переплет поднялся в холл, где его ждал Раков собственной персоной. «Стратег» постукивал по ладони сложенной газетой «Правда».

    Переплет отметил, что рыжий Раков теперь уже не совсем рыжий. «Полинял, видимо, в преддверии зимы!», — решил он. Обменялись приветствиями.

    У «стратега» был какой-то таинственный вид.

    — Отлично! — он оглядел Переплета, одетого весьма демократично — в теплый свитер и джинсы. — В самый раз! Сейчас перекусим и поедем!

    Куда «поедем», рассказать отказался, пообещав сюрприз. Переплету этот сюрприз заранее не понравился, но делать было нечего. Раков заверил его, что переодеваться не следует — времени мало, да и ни к чему. «По крайней мере, — подумал Акентьев, — мероприятие будет неофициальным». Он не сомневался в том, что Раков пригласил его не для того, чтобы познакомить со своей бабушкой.

    Переплет отдал должное обеду: не столько потому, что хотел есть, просто ему не нравилась вся эта загадочность и хотелось оттянуть время до объяснения, которое, как он чувствовал, ему тоже не понравится. Хотя бы пожрем за казенный счет!

    — Мы очень довольны вами, Александр, — сказал Раков, который ел мало, ссылаясь на диету. — Впрочем, я с самого начала не сомневался, что на вас можно положиться!

    — Вы меня по этому поводу вызвали? — спросил Переплет.

    В креманке таяли два шарика шоколадного мороженого. Спиртного не было. «Он меня что, за ребенка принимает?!» — мелькнуло в голове у Акентьева.

    — Это только на дорожку! Там, куда мы с вами отправляемся, — объяснил Раков, — будет все, чего ваша душа пожелает. И даже больше!

    — Расплачиваться тоже душой? — поинтересовался Александр.

    Раков погрозил ему пальцем.

    — Мы ведь материалисты! Так что никто на вашу душу не претендует. Угощайтесь!

    — Может, хотя бы намекнете?

    — Нет, нет! Не уполномочен разглашать. Но не тушуйтесь, я буду рядом — поддержу морально. Мы же с вами сотрудники, я в вас заинтересован.

    У гостиницы их ждала та же черная «Волга». Раков вышел с Александром, неся небольшой чемоданчик. Переплет не смотрел по сторонам, в Москве он уже бывал, и не раз. Выехали за город в южном направлении. Пытаться определить, куда они едут, не стоило — Переплет неважно знал Московскую область.

    По сторонам от дороги тянулся еловый лес.

    В последнее время Александру Акентьеву пожалуй слишком часто приходилось выступать в роли бессловесного багажа, который всякий таскает куда захочет. Сначала Дрюня, теперь вот Раков принял эстафету!

    Акентьев никогда не любил загородные поездки. Пешие походы с рюкзаками на Карельский перешеек с его холмами и болотами, песни у костра и тому подобная романтика его нисколько не прельщали. Но сейчас и он был заворожен открывающимися красотами. Среди хвойного массива попадались березовые рощи, деревья уже пожелтели, но листва еще не опала.

    — Изумительно,… — пробормотал Переплет.

    — Что? — переспросил Раков.

    — Лес, — пояснил Александр, — очень красивый!

    — Ах, да! — Раков согласно кивнул и похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Водитель, не поворачиваясь, протянул ему через плечо пачку «Кэмела».

    — Работа нервная! — проговорил «стратег», словно оправдываясь за дурную привычку.

    Один раз остановились на заправке, Акентьев выбрался размять затекшие ноги. Раков посматривал на часы, кивал, соглашаясь с какими-то собственными мыслями.

    — Так, может, раскроете секрет, куда мы направляемся? — поинтересовался Переплет еще через час езды.

    В ответ Раков показал ему на щит на обочине, мимо которого они как раз проехали. Надпись на щите предупреждала о том, что они въезжают на территорию заказника. Еще полчаса колесили в полном молчании. Разговор иссяк. Переплет закрыл глаза. В последнее время его постоянно преследовало одно видение. Огонь и вода. В огне угадывались очертания корабля, с хрустом падала мачта и повисала над темной водой, обвитая языками пламени. «Что за чертовщина?!» — подумал он. Если ему что-то пытаются сообщить, то слишком невнятно. Он посмотрел на Ракова — тот казался довольным собой. Переплет уже догадывался, что в данном случае он вы-ступал лишь в роли вестника, проводника. Как та мохнатая тварь… Воспоминание пронзило его, как током.

    — Что, истомились? — поинтересовался Раков, заметивший его беспокойство. — Скоро приедем! Давненько я в этих местах не бывал — все времени нет, да и компании тоже, а в одиночестве я не охочусь! Вот вы, Александр, человек одинокий — не тягостно?

    Переплет посмотрел на него с подозрением — все, даже случайные на первый взгляд, замечания этого человека следовало воспринимать серьезно.

    К чему следует отнести это, последнее, он пока не мог понять.

    Впереди уже показалось лесничество — двухэтажный коттедж за высоким забором. Ворота были раскрыты, и машина подъехала прямо к крыльцу. Раков жестом попросил Переплета оставаться на месте. Водитель перекинулся парой фраз с человеком, который, заметив их в окно, вышел на крыльцо. Через минуту они пересели в «УАЗ» лесничества и еще пятнадцать минут тряслись по грунтовой дороге, пока не выбрались к месту обещанного «пикника».

    Впереди, у дороги, стояло несколько машин разного калибра — черные «Волги», «Уазики» и «Нивы» из лесничества. Лесничеству же принадлежал и грузовик «Урал», который доставил к месту охоты разнообразную дичь. «Все ясно, — подумал Переплет, — искать эту чертову дичь в лесу, понятное дело, долго. Гораздо удобнее стрелять фазанов, когда их выпускают одного за другим из клетки. Непонятно, правда, чего ради тащиться в такую даль. Ради природы? Но тогда почему все эти люди кучкуются возле стола?» Такая охота напоминала ему пение под фоно-грамму — и в том и в другом случае создается иллюзия живого действа, причем охотники, стреляющие в подготовленную дичь, так же довольны, как и слушатели «фанерных» певцов.

    Да, собравшиеся не были похожи на товарища Никитина, на вечеринке у которого Переплет был завербован на службу Совмином. Эти люди знали оружие и стрелять умели. Лязгали затворы, рядом лаяла собака: псы скорее присутствовали для антуража — охота велась с загонщиками.

    — Слушай, Сергеич, — крикнул кто-то егерю, — утихомирь псину, а не то вместо кабана уложим!

    Собаку отвели в машину, и она смотрела печальными глазами из-за стекла. Акентьев пока ощущал себя на этом празднике жизни столь же декоративным элементом — никто им не интересовался, никто не обращал на него внимания. Компания была чисто мужской. Переплет пошел за Раковым, перекинув пальто через руку. После долгой поездки было приятно выбраться на свежий воздух — если бы еще не эти чиновные морды, собравшиеся там, внизу, возле стола. В низине, защищенной от ветра, был поставлен стол. Несколько солдат стояли рядом, исполняя роли лакеев.

    — Ну вот вам и угощение! — шепнул Раков, проходя за спиной у Переплета.

    — Премного благодарен! — сказал тот тихо.

    — Вот Степан Михайлович ручался, что будет кабан! — бурчал в усы высокий плечистый мужчина, лицо которого показалось Акентьеву смутно знакомым.

    Раков, который подхватил Акентьева под руку, подвел его, словно школьника, к усачу.

    — Вот, товарищ маршал Советского Союза, до-ставил, как и обещал!

    — Это не кабан! — крикнул кто-то из-за стола.

    — Молчи, дурак! Сам вижу! — мужчина оглядел Акентьева с ног до головы. — Ну здравствуй!

    Ладонь была крепкой и шершавой — мужицкая ладонь. Александр пожал ее.

    — Маршал Анатолий Николаевич Орлов… — начал Раков, но был прерван повелительным жестом.

    — Мы как-нибудь сами разберемся! — сказал Орлов, чью фотографию в парадном мундире, увешанном орденами, Акентьев видел недавно в какой-то газете.

    Оказавшись рядом с маршалом, Раков мгновенно потерял весь свой совминовский лоск и, как показалось Переплету, даже слегка уменьшился в размерах. Впрочем, с размерами все было понятно — просто рядом с маршалом все казалось каким-то незначительным. Орлов вполне оправдывал свою фамилию — маршал казался если не воплощением былинных богатырей, то по крайней мере достойным их потомком.

    Переплет представился, маршал кивнул — было видно, что он и так прекрасно знает, кого ему привезли.

    И повернулся к остальным, продолжая поднятую тему:

    — Так где этот чертов кабан?

    — Согласно непроверенным данным, — сообщил один из военных за столом, — кабан застрял на дороге!

    — Вот ведь незадача! — вздохнул маршал. — Саша, знакомься. Майор Панин, разведка!

    Акентьев пожал еще с пяток рук и уселся за стол, мигом появились чистая стопка и тарелка. Переплет подумал и вместо стопки подвинул к себе стакан под одобрительные возгласы собравшихся.

    — Я что-то не совсем понял, — после первых двух «тостов» он почувствовал себя более уверенно, — как это кабан мог застрять на дороге?..

    — Кабан не мог! — согласился майор, однофамилец знаменитого вельможи. — Но он же на колесах!

    — Точно! — хихикнул маршал, однофамилец не менее знаменитых вельмож. — Мы его за руль посадили и права дали!

    Объяснялось все просто — кабана готовили заранее, как это обычно принято, но в последний момент маршалу вздумалось переменить место дислокации, и несчастного зверя погрузили снова в грузовик, чтобы доставить на новое место. Где-то на лесной дороге машина завязла в грязи. Впрочем, долго ждать не пришлось: не прошло и пяти минут, как из-за деревьев раздался гул двигателя — проблема, стало быть, была решена.

    — Да ты закусывай, — майор подвинул Переплету какую-то мясную рульку. — А не то и впрямь поверишь в кабанов за рулем!

    — Закусывай, не закусывай, а ничего не поможет! Да ты не бойся, отправим самолетом обратно, прямо отсюда! — маршал Орлов засмеялся.

    — Самолетом-разведчиком? — спросил Переплет.

    — Бомбардировщиком, — сказал маршал. — Только не сразу!

    Он внимательно посмотрел в лицо Переплету. «Оценивает», — понял тот. Но в каком качестве он мог понадобиться армии, Акентьев не мог себе даже и представить. «Ну что ж, — пытался он рассуждать философски, насколько это было возможно, — может быть, это логическое развитие взаимоотношений с силовыми структурами. Сначала книжечки переправляешь в комитет, потом тебя самого переправят куда-нибудь на Аляску к эскимосам с рацией. Заодно избавятся от лишнего свидетеля… Господи, какая чушь в голову лезет».

    — За успешный почин! — Разведчик ткнул в сторону машины, где лежала туша убитого охотниками лося.

    — За почин уже пили! — сказал кто-то.

    — Значит, повторим! — подмигнул Панин Переплету.

    — Уже повторяли, — продолжил правдолюбец, который, несмотря на теплую погоду и обилие горячительных напитков, кутался в настоящую бурку.

    На покрытом белой скатертью столе стояло всего несколько бутылок с водкой, но, как вскоре понял Переплет, их просто оперативно меняли, доставая новые из ящика. Никаких других напитков генералитет, видимо, не признавал. Раков привезший с собой минералку, вскоре был разоблачен и осмеян.

    — У меня такая диета, — утверждал он, разводя виновато руками.

    — И что же это за диета? — вопрошал разведчик Панин. — «Нарзан» и «Полюстрово»? Знаете ли вы, что означает это ваше «Полюстрово»? — обратился он к Переплету. — «Болото» в переводе с греческого.

    — С латыни! — поправил машинально Акентьев.

    — О, товарищ у нас ученый! Это хорошо. Как говорится, мы не смогли выучиться, так наши дети…

    — Саша у нас из Питера! — сказал Орлов.

    — Давайте выпьем за Питер! — предложил один из офицеров. — За то, что не сдались врагу!

    На другом конце одинокий майор или полковник — Акентьев не силен был в званиях, — уже набравшийся в доску, что-то невнятно напевал, компенсируя отсутствие музыки. Орлов остановился, послушал и махнул рукой:

    — Тебе, товарищ Будин, медведь на ухо наступил.

    Прежде чем сесть на предложенный адъютантом стул, Анатолий Николаевич проверил его устойчивость.

    — Маршал, слетевший со стула, — плохая примета! — пояснил он Переплету.

    — А чего ты расселся-то, Николаич? — поинтересовался его сосед, судя по выправке, тоже военный. — Охотиться-то будем еще?

    — Тебе уже оружие не дадут — ты подстрелишь еще кого-нибудь, как в прошлый раз было! — отрезал Орлов.

    — А что было? — осторожно поинтересовался Александр, отметив про себя, что общались товарищи генералы совершенно непринужденно и без всяких церемоний.

    Орлов опять махнул рукой — мол, неважно.

    — Смотри, Саша, внимательнее — тут у нас весь цвет Советской армии. Вздумай наш вероятный противник, чтоб ему сгореть, обезглавить Красную Армию, ему достаточно было доставить к месту нашего сегодняшнего базирования одну гранату.

    — Зачем вы пугаете юношу, Анатолий Николаевич? — спросил Будин, который, казалось, весьма расстроился из-за того, что ему помешали петь.

    — А ты молчи, дурак, — сказал Орлов, опрокинул рюмку без закуски и тут же поднялся. — Пойдем, Саша, разговор есть!

    Переплет уже понял, что маршал — человек чуждый сценических эффектов, на которые был горазд, например, его собственный отец. А значит, разговор и правда предстоит серьезный. Поэтому он опрокинул еще одну стопку под одобрительные возгласы генералов.

    — Ладно, хорош! — сказал Орлов. — Будет еще повод, это я тебе обещаю!

    Переплет с тоской оглянулся на оставленный стол, за которым было куда интереснее. Поднялся и пошел тяжело, как на казнь. Разведчик показал ему большой палец — мол, все отлично. Переплет был в этом далеко не уверен.

    — Кабан приехал, товарищ маршал! — крикнул им вслед кто-то из егерей, но Орлов не отреагировал.

    — Кабан пьет штрафную! — сказал майор-разведчик. — За опоздание!

    Вдалеке залаяли собаки, почуявшие зверя, солнце медленно спускалось к лесу. Акентьев еще раз поразился окружавшей красоте и тому, какими чужими казались здесь и эти полупьяные вояки, и их машины, и он сам. Времени на раздумья, однако, сейчас не было.

    — Ты, Саша, чем в Питере-то промышляешь? — поинтересовался маршал.

    Вопрос, без сомнения, был чисто формальным — не мог не знать Орлов, кого пригласил на охоту. Тем не менее Акентьев рассказал в деталях про переплетную, опустив, правда, сотрудничество с товарищем Раковым. Орлов мог быть в курсе взаимоотношений Акентьева с Совмином, а мог и не быть.

    — Там у тебя еще в прошлом какая-то фарца была? — спросил маршал, выслушав его внимательно.

    Насчет фарцы Переплет в своем рассказе умолчал, да и говорить было не о чем: не вышло на этом поприще у него ничего путного. Что он и объяснил маршалу, не переставая при этом недоумевать относительно цели всех этих расспросов. Что это такое? Проверка морального облика?

    — Ты думаешь, почему я все это спрашиваю? — озвучил его мысли маршал. — Ты мне, Саша, нужен, извини за выражение, как шило в заднице, но тут уж ничего не попишешь — жизнь связала! Не обо мне ведь речь!

    Переплет почтительно ожидал продолжения, не обращая внимания на мужицкие обороты. После слов про жизнь, которая их связала, все казалось уже неважным. Маршал был определенно в своем уме и знал, о чем говорил. А это означало, что сейчас последует что-то поистине ошеломляющее. Акентьев почувствовал, что дело пахнет керосином.

    — Я, как сам видишь, уже не юноша, хотелось бы внука увидеть! — Маршал смутился, что, видимо, происходило нечасто. — Дина моя уже не ребенок…

    Акентьев напрягся. Имя «Дина» не вызывало у него никаких внятных ассоциаций. Только какая-то кошка замаячила перед глазами, но речь шла явно не о кошке.

    Орлов, очевидно, ожидал более оживленной реакции. Может быть, думал, что Акентьев прижмет руки к сердцу или примет еще какую-нибудь трагическую позу — как-никак сын театрального режиссера. Не дождавшись ничего подобного, он помолчал еще с минуту, сжав губы, словно собирался идти в штыковую атаку.

    — Не знаю, как вы там познакомиться успели! — Он покачал головой. — Она у меня москвичка до мозга костей. Даже на родину, в Архангельск, съездить не заставишь. Париж ей подавай!…

    Тут до Акентьева начало медленно доходить, в чем, собственно говоря, дело. А вернее — в ком.

    — В общем, такое дело, — выдохнул Орлов, — будет от тебя, Саша, ребенок у Дины моей. И тебе как мужчине, как отцу нужно сделать правильный выбор…

    Он помолчал, хитро прищурившись, и, поскольку Переплет не выказал никаких восторгов, озвучил этот самый выбор:

    — Ты вот, я знаю, из семьи благополучной, родители у тебя хорошие. Живешь в свое удовольствие.

    А такие же, как ты, ребята сейчас в Афгане гибнут, похоронки их матери каждый день получают… Вот и подумай… Нужно, Саша, взять на себя ответственность! Раз уж нам с тобой повезло. Повезло нам с тобой?

    — Повезло! — согласился Переплет, который очень не хотел, чтобы его мать получила похоронку.

    Падали осенние листья, медленно кружились. Один из них — березовый, легкий, как почтовая марка, — сел маршалу на плечо. Орлов смахнул его, не глядя. Переплет почувствовал, что нужно выпить. Впрочем, трезвым было бы сложно принять все это — неожиданный брак, отцовство. «Вот уж поистине страна чудес, — думал про себя Переплет, сохраняя на лице благодарную улыбку, — утром был и холост, и бездетен, и никаких бед не знал».

    Маршал продолжал разглядывать небосвод: небо над заказником, не в пример питерскому, было ясным. Акентьев решил, что аудиенция окончена, и тихонько затрусил вниз по пологому склону. Возле машин весело грызлись несколько разномастных псов, но при появлении Акентьева они оставили возню и напряженно уставились на него, чтобы через мгновение разразиться дружным лаем.

    — Вы бы отошли! — попросил подошедший егерь и посмотрел в лицо Акентьеву. — Собаки вас боятся!

    Переплет пожал плечами — раньше животные никогда так не реагировали на его приближение. Он отошел, вернувшись за стол, к гостям, но собаки продолжали надрываться. Потом одной из них, видимо, пришло в голову, что пора сменить пластинку, она стала подвывать. Остальным идея понравилась, и они дружно подхватили вой. Егеря всполошились, заметались возле своих питомцев, успокаивая.

    — Говорил я им, — доверительным шепотом сообщил Переплету майор-разведчик, — ну на кой черт собаки?! Все равно это не охота, а так — фикция. Все равно что в зоопарке охотиться. Разве нет?

    — О чем ты там, майор, с моим зятем шушукаешься? — с подозрением спросил спустившийся вслед за Переплетом Орлов. — Военные тайны разбалтываешь? Смотри у меня!

    — Никак нет… — начал майор, тут же осекся и с удивлением воззрился на Переплета: — Так ты… вы — зять Анатолия Николаевича?!

    — Прошу любить и жаловать! — сообщил Орлов.

    Все взгляды устремились на Акентьева. В некоторых из них Александр заметил зависть, зато в других — неприкрытое сочувствие. Впрочем, возможно, ему просто показалось.

    Маршал же подозвал Переплета и, когда тот подошел, обнял его по-медвежьи, прижавшись усами к его губам. От усов разило водкой. Акентьев сделал вид, что несказанно польщен, и поспешил отодвинуться, пока старику не вздумалось снова лезть с поцелуями. Тосковал он теперь не меньше кабана, предназначенного на убой веселым охотникам. Товарищи офицеры собирались встретить несчастную зверюгу дружным залпом из нескольких десятков стволов. Впрочем, многие из них были «в состоянии сильного алкогольного опьянения». Даже Акентьеву, несмотря на его робкие протесты, вручили ружье — фирменную двустволку.

    — Жуков с таким же охотился! — сообщил ему передавший ружье старший егерь.

    По выражению его лица Акентьев понял, что, будь его воля, никакого ружья маршальский зять не увидел бы, как, впрочем, и кое-кто еще из присутствующих.

    — Да, пора вернуться к нашим баранам, а вернее — кабанам! — сказал маршал. — Любишь кабанятину, Саша?

    Переплет пожал плечами — может, и случалось пробовать, да забыл. Орлов потряс дланью, как бы заверяя его, что скоро он сможет полакомиться. Однако не вышло. Зверь, вопреки здравому смыслу и многолетнему опыту егерей, не помчался прямо под выстрелы, а, развернувшись, бросился к машинам мимо охрипших от лая псов. Несколько охотников успели дать нестройный залп, но чудеса продолжались, и зверь двигался с прежней скоростью в выбранном направлении, пока не исчез в лесу. Словно призрак.

    — Это был не кабан! — сказал майор из разведки, который пришел в себя первым. — Это они собаку в кабанью шкуру зашили — помните, была байка, что для Хруща кошку за зайца выдали? Кабаны такими умными не бывают — не положено!

    — Черт! — выругался маршал. — Это Будин своими пьяными песнями его спугнул! Примета дурная — вот что плохо! Ну а мы на эту примету с тобой сплюнем, верно?

    Последняя фраза была обращена к новоиспеченному зятю. Акентьев кивнул — его все просшедшее от души позабавило.

    — Ладно, — решил Орлов, который все еще держал ружье, будто надеясь, что зверь одумается и вернется, — на сегодня нам и так хватит!

    Переплет подумал, что маршал может и его самого с полным на то основанием записать в свою добычу.


    * * *

    Свадьбу сыграли в конце сентября, спустя неделю после охоты. По-видимому, Орлов нисколько не сомневался в исходе беседы, потому что практически все оказалось готово, начиная со свадебного платья, колец и кончая всеми процедурными хлопотами, от которых молодые супруги, само собой, были избавлены.

    Первая встреча с невестой произошла в присутствии будущего тестя и больше напоминала фарс. Лишенная вместе с макияжем и сигаретами львиной части шарма, Дина выглядела на все свои тридцать лет с хвостиком и даже чуть больше — сказывался веселый и совершенно некоммунистический образ жизни. Сейчас ничто в ней не напоминало ту эксцентричную дамочку, с которой Акентьев повстречался на отцовской премьере. Переплет не знал, какими кнутами и пряниками суровому маршалу удалось добиться, пусть и временного, послушания, но догадаться было нетрудно. Гонорары критика вряд ли могли позволить Дине приобретать дорогие шмотки, в которых она привыкла щеголять. Но в любой момент все это могло прекратиться. Маршал, как потом узнал Акентьев, пригрозил также, что в случае неповиновения вышлет ее на родину, в Архангельск, а это для бедной Дины было равносильно смерти.

    — Так это мой? — Переплет указал на ее живот.

    — Возможно. — Она посмотрела на него сквозь растопыренные пальцы. — Я тебя шокирую?

    — Меня трудно шокировать! — Александр был готов к подобному повороту и сейчас нисколько не покривил душой.

    — А я постараюсь! — пообещала она.

    Дверь в комнату была прикрыта, и шагов Марьи Григорьевны было не слышно, но Переплет почувствовал, как она прошла по коридору и остановилась, прислушиваясь к их разговору. В комнате тускло блестели фотографии за стеклами — их было много, все незнакомые лица, и развешаны кучно, в деревенской манере. Переплета, впрочем, обстановка не раздражала — хватало других поводов для раздражения.

    Пили крепкий чай — спиртное будущей матери не полагалось.

    — Я бы сделала аборт! — продолжала откровенничать Дина. — Только отец не позволил. Ему, понимаешь ли, очень хочется посмотреть на внучку!

    Акентьев посмотрел на нее задумчиво.

    — Тебе не хочется узнать обо мне что-нибудь? — спросила она, немного удивленная и уязвленная его молчанием. — Я, например, много о тебе знаю, больше, чем ты думаешь!

    — Разведка доложила точно! — Переплет пожал плечами. — И что, много компромата нарыл твой папаша?

    В его положении только и оставалось делать вид, будто ничего не произошло. А ее задевало это пренебрежение. Акентьев и не догадывался, что его подозревают в одном из смертных грехов — в гордыне. Однако если он и презирал Дину, то вовсе не по причине ее происхождения. Сейчас его мысли вообще были далеко как от нее, так и от ее папаши — о себе нужно было думать. Выкрутиться тут не удастся, разве что в окно, вниз головой. Значит, нужно постараться просто извлечь максимум выгоды из создавшегося положения. Снова пришли на ум слова о перстне, который он должен найти. Женитьба предоставляла новые возможности, о которых он раньше не мог и мечтать.

    А значит, цепочка продолжала складываться так, как было нужно ему.

    — Помнишь, я тебе говорила при встрече в прошлый раз, — сказала она, — про одного актера. Марков, кажется, нужно посмотреть в записульках! Хорошо бы его пригласить на свадьбу!

    Переплет поморщился дважды, как от зубной боли, — в первый раз от упоминания имени Маркова, второй от этих ее «записулек». Можно было легко привыкнуть к некоторым чисто московским выражениям, которые у Дины переплетались с просторечными формами, явно почерпнутыми от матери, — она использовала их нарочно, щеголяя, как некоторое время назад французские пижоны щеголяли в русских солдатских шинелях. Но эти уменьшительные «записульки», «штанульки». Пойди пойми еще, о чем речь!

    Он сразу вспомнил визит Маркова в мастерскую — первый и последний. И ведь совершенно случайно зашел, как сам Кирилл тогда признался — «словно черт привел». Может, впрочем, и привел — с него станется. Может, он и принес ему этого чертова маршала с дочкой?

    Но, как он уже знал, Марков уехал на гастроли в Европу, так что на свадьбе присутствовать не способен. Переплет и сам не мог объяснить, чем нежелательно это присутствие. Он не хотел признаваться самому себе, но что-то в новом Кирилле Маркове его по-настоящему пугало.

    — Жаль! — Дина пожала плечами, узнав о гастролях. — Интересно было бы посмотреть на него!

    — В Ленинграде полно других актеров, — даже немного обиженно сказал Акентьев. — Отец пригласит кого пожелаешь!

    — А мне хотелось именно этого! — капризно сказала Дина, но в конце концов ей пришлось смириться.

    Переплет меньше всего желал афишировать неожиданную женитьбу, но от него уже ничего не зависело. Отпраздновать «втихаря» не получилось. Тут неожиданно стал протестовать Владимир Акентьев, с которым маршал связался в обход будущего зятя. Отцы быстро нашли общий язык, несмотря на разницу в образовании и характерах. Акентьев-старший, не будучи дураком, подозревал, что за внезапной женитьбой сына стояло что-то более весомое, чем нежные чувства, тем не менее делал вид, что все в порядке. Как ни крути — этот брак не выглядел мезальянсом. Невеста, может, и не первой свежести, но с таким приданым на мелочи не обращают внимания. Александр почти не сомневался, что между ней и отцом что-то было — об этом он судил по нескольким взглядам, которыми они обменялись. Отнесся к этому философски: в конце концов, это, кажется, обычное дело у некоторых племен, да и в средневековье широко практиковалось — право первой ночи.

    С некоторых пор Переплет стал ощущать это пьянящее чувство безразличия к условностям. Соблюдать их было необходимо. Это было правило игры. Но воспринимать всерьез — никогда. Дина чувствовала его настроение и относила на счет воспитания. Ее нигилизм был другого сорта — инфантильный, демонстративный, а Переплета с первых дней общения она объявила конформистом-притворщиком.

    — Не говори слов, которых не понимаешь! — грозил ей пальцем будущий супруг.

    Свадьбу отпраздновали в одном из лучших питерских ресторанов. Хлопоты на этот раз взяли на себя поровну Орлов и Акентьев-старший.

    — Ты не перестаешь меня удивлять! — сказал последний, когда официальная часть банкета, с поздравлениями и пожеланиями, была закончена и отец с сыном смогли переговорить в уголке наедине. — Вот, кстати, от меня!

    В его руке появился вполне предсказуемый конверт.

    — Сам понимаешь, — сказал он, — искать для тебя чайные сервизы на тысячу персон я не стал бы — сам купишь, что пожелаешь… Я вижу, ты до-волен!

    — Доволен, — сказал Переплет, — что жив остался!

    Рассказ об обстоятельствах, при которых он обзавелся невестой, много времени не занял. Но, к удивлению Александра, рассказ этот не произвел на отца того впечатления, на которое он рассчитывал.

    — М-м-м… — Акентьев-старший всегда не любил ничего не значащих междометий, но здесь явно не знал, как начать. — Не ты первый! — сказал он наконец.

    — Только прошу без банальностей! — попросил Переплет.

    — К сожалению, Сашенька, это не банальность, а утверждение, основанное на самом что ни на есть жизненном опыте! — сказал отец и вздохнул.

    Переплет посмотрел на него, на мать, за столом радостно улыбавшуюся кому-то из знакомых.

    — Ты что, хочешь сказать, что и тебя вынудили?.. — недоверчиво спросил он.

    — Ну, ситуация была несколько другой, но можно сказать и так. Дед твой, адмирал, был еще менее любезен. Просто обещал меня сжить с белого света, а с его связями это, сам знаешь, было очень даже просто… Так что он тебя спас от хирурга!

    Переплет подумал про себя, что в его случае все не так просто. Насчет ребенка Дины он был совсем не уверен — его ли это дитя. Но проверить это удастся, только когда будет уже слишком поздно. Впрочем, отец, наверное, прав со своей сермяжной правдой — не он первый, не он последний.

    Он вернулся на свое место во главе стола, а Дина уже кружилась в танце с каким-то своим престарелым родственником, бросая в сторону жениха тревожные взгляды. Были причины. С правого фланга к Акентьеву подбиралась брюнетка, затянутая в зеленый переливчатый шелк, похожий на змеиную чешую.

    — Я вас знаю, — сказала зеленая змея, — вы работали в «Аленушке», там у вас еще был такой напарник странный, стихи читал!

    — Вы что-то путаете! — ответил хладнокровно Переплет. — Я никогда не работал ни в какой «Аленушке», мы по переплетной части вообще-то…

    — Ну как же? — Она изогнула бровь, но, видя его категоричный взгляд, сочла за лучшее не спорить.

    В качестве приданого жених получал четырехкомнатную квартиру на набережной лейтенанта Шмидта. Перебравшись на невские берега, подальше от родительского глаза, Дина ненадолго успокоилась. Ее капризы были типичными для беременных, но Переплета они мало касались. Ему было предложено на выбор несколько должностей в городском исполкоме — Орлов и мысли допустить не мог, что его зять будет продолжать прозябать в переплетной мастерской.

    Александр, и так несколько обескураженный стремительными переменами в своей жизни, не сразу смог выбрать между равноценными, на его взгляд, вакансиями. Пока он размышлял, их количество сократилось до одной: заместителя начальника отдела с жутковатой специализацией — ритуальные услуги. Первый раз услышав, в какой интересной отрасли ему предстоит занять место, Акентьев пришел в уныние. Воображение сразу нарисовало бесконечную череду кладбищ, похоронных контор и крематориев, которые ему предстоит опекать и инспектировать. Однако действительность оказалась веселее. Проверка печей и могил в его обязанности не входила, работа была чисто бумажной — с многочисленными заседаниями, плавно перетекавшими в застолье. Акентьев-младший еще застал самый конец умирающей советской эпохи — счастливое время для тех, кто был у кормушки.

    Перемена места работы означала не только новый оклад и перспективы в плане карьеры. С ходу пришлось вникать в тонкости взаимоотношений в исполкоме, эти отношения были, пожалуй, более важны в данном случае, чем сами служебные обязанности.

    — Люди, — объяснял ему старый жук из числа опытных работников, приставленный к Акентьеву неофициально, дабы ввести его в курс дела, — люди, вот наше основное богатство, Александр Владимирович. Поэтому общайтесь больше с людьми и налаживайте контакты! Вы меня понимаете?

    Он улыбался, и глаза за очками в простенькой стальной оправе казались исполненными житейской мудрости. Переплет последовал доброму совету, тем более что люди к нему сами тянулись. Теперь он ощущал себя самостоятельной личностью без юношеского, ничем не подкрепленного вызова. И вы-шло все в полном соответствии с классиком, который советовал ни о чем не просить: «Сами придут и дадут».

    Со своим непосредственным начальником Акентьев познакомился лично лишь спустя три дня после поступления на службу. Товарищ Черкашин пропадал где-то в Москве — «обменивался опытом», как не то в шутку, не то совершенно серьезно сказал он. Назначение его замом Акентьева, не имевшего нужного опыта, Черкашина нисколько не смутило. Переплет подумал, что, вероятно, подобные назначения здесь вообще в порядке вещей, а в ходе разговора стало ясно, что шеф хорошо знаком с маршалом Орловым.

    Прощание со старым Федором Матвеевичем, для которого уход Переплета стал весьма неприятной неожиданностью, было по-своему трогательным.

    — Я понимаю, — вздохнул тот, выслушав Акентьева, — семья — это главное. А в ваше время деньги стали нужнее… Мы-то о них и не думали!

    Акентьев крепко пожал ему на прощание руку, старик и не подозревал, сколь многим Саша ему обязан. А сам Переплет до сих пор не осознавал, насколько привязался к этому месту. Представить себе, что он никогда больше не окажется здесь, среди старых книг, никогда больше не услышит ворчливо-добродушных наставлений старика, было трудно. В этот момент его сердце вздрогнуло, но только на мгновение. «Нужно двигаться вперед», — напомнил он себе.

    В здание на канале он, само собой, не стал заходить на прощание. Оставалось только гадать, кто теперь станет подбирать книги для Совмина. Может быть, Зоя? Переплет на прощание вручил ей коробку шоколадных конфет и поцеловал ручку. Зоя вздыхала — теперь не с кем будет и словом перекинуться. Со «стратегом» Раковым после той памятной охоты Переплет не виделся. Продолжать отслеживать для Ракова книги по магии и прочей эзотерике и одновременно трудиться в исполкоме было просто физически невозможно. Напоследок он получил напоминание о необходимости молчать о том, что ему приходилось выполнять. Раков назвал это «деликатными поручениями».

    Акентьев уже самостоятельно нашел одну библиотеку: оставалось убедить Дину приобрести ее — чем-то нужно было заполнять книжные полки.

    А Переплету нужно было заполнять вечера в ожидании перемен. Вся его жизнь превращалась в ожидание, а то, что происходило с ним, включая этот брак и место в исполкоме, было лишь ступенями, ведущими к цели. Старую квартиру — давний подарок отца — он решил продать. Две квартиры для одного — слишком большая роскошь для советского человека, тем более для чиновника. Акентьев еще не успел окончательно утвердиться в своем новом статусе, и возбуждать нежелательные слухи не хотелось. Иногда он с тоской вспоминал о том времени, которое провел там. «Рано ностальгировать начали, товарищ Акентьев», — одергивал он сам себя строгим «партийным» тоном, который так удачно получалось имитировать на вечерах у отца.

    Квартира на набережной была роскошной даже по сравнению с московскими апартаментами Орловых. Странно было бродить по полупустым комнатам, в которые только начали ввозить мебель. Одна из комнат была отведена под его кабинет.

    — Сможешь тут переплетать книги на досуге! — Дина постоянно старалась уколоть его, но у нее не очень получалось.

    Информации не хватало, если Орлов и знал что-то, то не стал делиться с дочерью. «Что ж, правильно», — думал Акентьев. Как было сказано в «Домострое», с которым он тоже успел познакомиться на прежней работе, «жена да убоится мужа своего». Правда, заставить Дину бояться у него вряд ли получится, это Переплет хорошо понимал.

    Вечера он теперь проводил за изучением книг. Дина должна была быть довольна — золото, а не супруг. Однако новоиспеченная мадам Акентьева довольна не была. Дине казалось, что он не уделяет должного внимания ей и будущему ребенку. Когда же Акентьев попытался напомнить ей о том, что его отцовство — факт далеко не очевидный, Дина назвала его скотиной и параноиком.

    — Я просто шутила, прикалывалась! — сказала она, но прозвучало это не слишком уверенно. — Твой ребенок, твой, я знаю!

    Акентьев чувствовал, когда она врет. Он быстро научился распознавать ложь, угадывал, когда следовало ожидать просьбу или истерику. Это поначалу озадачивало ее, затем начало раздражать. А дело было не в каких-то исключительных особенностях Переплета — просто она была на редкость однообразна и предсказуема.

    Спорили из-за всего, Дина когтями вцеплялась в каждую мелочь, которая связывала ее с прежней жизнью. Сколько споров было только из-за одной фамилии. Отец считал, что она должна стать Акентьевой — «как положено».

    — Куда положено? — спрашивала зло Дина. — Я журналист — у меня фамилия имеет значение.

    — Возьми двойную, — предлагал Переплет, которого все это лишь забавляло, — Орлова-Акентьева!

    Супруга мысленно примерила предложенный вариант, но потом категорически затрясла головой — слишком длинно!

    — С беременными так всегда бывает! — объясняла Марья Григорьевна эти припадки раздражительности и непременно при этом брала его за руку, словно боялась, что он сейчас исчезнет, наплевав на все угрозы и подарки.

    Переплет встречал тещу подчеркнуто радушно: ему нужен был благоприятный отзыв — от этого зависели взаимоотношения с маршалом. Еще на свадьбе пьяный Орлов пообещал, что если он обидит Дину, то перспектива его поездки в Афган, в гости к душманам, превратится в реальность. А о духах по Союзу ходили разные ужасные слухи, похожие на детские страшилки. Так же шепотом передавали, что «наши» там тоже отличились. Адом, в котором безвозвратно гибнут души, представал Афганистан в этих рассказах, и Акентьев не сомневался, что действительность еще хуже рассказов. Нет, там ему не место.

    Одну из комнат решено было отдать под дет-скую. Дина недолго развлекалась, выбирая обои, кроватку, ночные рубашки для роддома, специальные платья для беременных, какие-то книги и препараты для улучшенной лактации. «Есть ли жизнь после брака?» — вспомнил Переплет старую шутку, слышанную еще в бытность диск-жокеем «Аленушки». Тогда его собственная свадьба казалась чем-то запредельно далеким. Переплет не раз заявлял во всеуслышание, что из всех женщин не нашел ни одной, от которой хотел бы родить ребенка, ибо «я люблю тебя, о вечность»! Случайным слушателям эта цитата ни о чем не говорила.


    * * *

    Глава вторая

    Проблемы мелкого бизнеса в советской империи периода упадка

    — Я не понимаю, почему нужно спорить из-за каждого пустяка! — Олег крутил головой, преувеличенно внимательно глядя на дорогу — не желал встречаться взглядом с молодой супругой.

    Альбина поглядывала на него со скрытой усмешкой, а сама любовалась: сейчас, когда он был раздражен, Олег казался ей особенно привлекательным. Если уж быть до конца откровенной, — а Альбина не привыкла себя обманывать, — Швецова трудно было назвать человеком многогранным. Никогда он не напишет (да, тут опять неизбежно вставала тень Жени Невского) стихов, пусть даже самых нелепых. За недолгое время, прошедшее со времени их свадьбы, она успела отлично изучить характер супруга. Причем было это очень легко. Наверное, именно потому, что человек оказался не таким крепким орешком, как Невский. Но она любила Олега и даже сейчас, глядя на его разгневанное лицо, понимала это как никогда ясно.

    Жили с отцом. Мужчины присматривались друг к другу. Олегу не приходилось жаловаться на излишний контроль, в то же время Альбина чувствовала себя дома увереннее и спокойнее. Поначалу Швецов хотел перебраться в квартиру на Петроградской стороне, которую молодоженам предлагал снять один из его новых знакомых, но в конце концов экономия взяла верх. Упомянутый знакомый скидок не делал, а на сэкономленные деньги можно было прикупить что-нибудь в дом.

    — Жаба душит! — говорил он, вздыхая, и Альбина очень живо представляла себе эту жабу — противную, зеленую, как надувная игрушка. Бррр!

    Еще не успели стереться из памяти суровые андроповские решения по борьбе с коррупцией, теневой экономикой и прочими язвами, удивительно быстро плодившимися на теле все еще социалистического общества. А язвы никуда не делись: с тенденцией трудно бороться, а может, и не было никакой борьбы — одна видимость. Олег, чья уверенность в собственных силах уступала только его амбициям, свел знакомство с каким-то воротилой теневой экономики — жутко неприятным человеком с гитлеровскими усиками. Предполагалось, что взаимное сотрудничество позволит Швецову повысить свой статус в мире «дефицита». Тесть в разговорах с Альбиной с глазу на глаз употреблял слово «спекуляция», правда с добродушной улыбкой, но дочь все равно сердилась.

    — Дело не в том, что это плохо, — объяснял он ей. — Точнее — не только в этом! Просто я очень опасаюсь, что твой коммерсант в конце концов, заработает большие неприятности!

    — Папа, прекрати! — просила Альбина. — Ты накаркаешь!

    Так пресловутый дефицит стал еще одним камешком в стене, отделявшей заслуженного врача от Олега Швецова. Муж снова стал заводить разговоры о том, чтобы переехать на отдельную квартиру и жить без тягостного надзора.

    — Знаешь, как говорят — «расстанемся, пока хорошие»! — объяснял он ей как-то вечером. — Зачем все доводить до конфликта? Все равно этим кончится! Будем приезжать в гости. Я тебе уверяю: стоит начать жить отдельно — и отношение меняется.

    А твой отец сейчас, извини, относится ко мне, словно к мальчишке…

    — Может быть, он прав?! — Альбина прижималась к мужу, успокаивая. Почему-то все особенно важные разговоры Олег предпочитал заводить в постели — так, наверное, ему казалось, будет доходчивее.

    — Твой отец вроде персонажа Папанова — «тебя посодют, а ты не воруй!» Так не пойдет, Альбина!

    Я не ребенок и знаю, что делаю. Не придется тебе передачи носить!

    Альбина вытянула руку и постучала по деревянной спинке старой кровати, украшенной резными дубовыми листьями, — эта была одна из тех вещей, рядом с которыми она выросла. Ей трудно было представить себе, что придется переезжать отсюда в чужой дом, начинать все на новом месте. Почему-то это казалось ей страшным. Недаром ведь говорят, что лучше два пожара, чем один переезд.

    А вот Олега и эта обстановка, родная для Альбины, раздражала неимоверно, о чем он — очень некстати — сказал в следующую секунду.

    — Мебель новую купим — чешскую, а то живем с этим антиквариатом, как в музее!

    Альбина молчала, вспоминала с грустью время, которое уже не вернуть никогда. Мир тогда казался таким огромным. А теперь он сузился до пределов квартиры, улицы, ателье. Наверное, это неизбежно, когда взрослеешь. Печально, подумала она. Очень печально.

    Потом мысли начинали мешаться, как в старой сказке про Оле-Лукойе с зонтиками: открыл он пестрый зонтик — и хорошим детишкам снятся красивые сны, похожие на мультфильмы, открыл черный — и нехорошим детишкам не снится ничего. Альбине в последнее время не снилось ничего вразумительного. А Олег уверял, что не видит снов совсем; ей казалось, это должно быть очень страшно — похоже на смерть.

    — Не сердись, милый!.. — Она прислонилась к его плечу, глядя на сквер рядом с Никольским собором, мимо которого они проезжали.

    Здесь было пусто — погода стояла дождливая, за деревьями даже в это пасмурное утро светились позолоченные купола. Альбина уже заметила, что путь к мастерской Наппельбаума оказался длиннее, чем обычно: Олег нарочно поехал в объезд, чтобы выиграть время для этого разговора.

    Накануне ей позвонил домой Акентьев-старший с извинениями за причиненное в его визит в ателье беспокойство и приглашением, разумеется, в компании супруга, на «творческий вечер» в его доме, запланированный на ближайшую субботу. Альбина отказалась. На этот раз ей удалось сдержать негодование — в конце концов, воспитание обязывает быть вежливой. Режиссер выразил надежду, что до субботы она успеет передумать.

    Альбина, к несчастью, проговорилась мужу, и тот загорелся.

    — В чем дело, я не понимаю? — Он и сейчас разводил руками, удивляясь ее категорической реакции. — Мои знакомые тебе не очень интересны, так давай навестим твоих! Или здесь что-то сугубо личное? Знаешь, я начинаю ревновать!

    Альбина прекрасно понимала, что Олег уже просчитал в голове, какие интересные знакомства он мог бы завязать на этом вечере.

    — Успокойся, милый! — сказала она. — Там соберется исключительно творческая интеллигенция — тебе пришлось бы читать стихи, как на детском утреннике, иначе никто тебя всерьез не примет!

    А ты ведь стихи не очень любишь!

    — Мишка косолапый по лесу идет, шишки собирает, песенки поет… — пробормотал Швецов и поинтересовался: — Не прокатит?

    Альбина с серьезным видом задумалась, а потом покачала отрицательно головой.

    — Нет, ты все-таки подумай, — попросил он еще раз, — всегда ведь можно уйти, если не понравится.

    Если Олег Швецов не обладал каким-либо качеством, необходимым для семейной жизни, то это, несомненно, было искусство компромисса. Все, на что его хватало, — это изобразить готовность к примирению, и на первых порах на Альбину это действовало. Но только на первых порах. Вскоре она раскусила этот нехитрый трюк и научилась игнорировать его. Так что уловки Олега выглядели сейчас особенно жалко.

    Машина остановилась возле ателье на Садовой. Дворники сметали дождевые капли, которые тут же снова покрывали стекло. Альбина поглядывала на часы: как обычно, пять минут в запасе. Она вздохнула — за пять минут, как известно, можно сделать очень много, а сказать еще больше. Швецов же явно не собирался капитулировать.

    — Нет, я не понимаю, в чем тут дело! — хмурился он. — Может, ты стесняешься своей работы?!

    Альбина снова вздохнула: хотя работа в ателье была вовсе не тем занятием, о котором она мечтала в школьные годы, стесняться ее она считала смешным.

    — У нас всякий труд почетен! — сказала она уклончиво. — Перестань фантазировать!

    — Ну а что тогда?

    Нет, не могла сказать Альбина, какая гнусная история связывает ее с семьей Акентьевых. Не хотела, чтобы у Олега зародилась хотя бы тень сомнения насчет режиссера, а не то — не дай бог — пойдет выяснять отношения. С него станется.

    — Я не хочу это обсуждать! — она осталась непреклонна. — Мне там совершенно нечего делать!

    — Мы еще об этом поговорим, — пообещал Олег, и по его лицу Альбина поняла, что до проклятой субботы придется выдержать еще не один разговор. Она уже жалела о своей откровенности и неумении на ходу придумывать объяснения.

    Покойная Эльжбета Стефановна, которой в немалой степени Альбина была обязана своим воспитанием, не раз объясняла ей, что достоинство женщины, как, впрочем, и мужчины, заключается в том, чтобы не ставить себя в положение, когда приходится лгать. Однако на личном опыте Альбина давно убедилась, что порой бывает просто необходимо говорить неправду или по крайней мере не говорить правды, что в большинстве случаев одно и то же. И сейчас был как раз такой случай.

    — Спасибо, что подвез! — Она чмокнула мужа в щеку и выбралась из «жигуленка» под моросящий дождь.

    Раскрыла зонт, хотя до дверей мастерской Наппельбаума было всего несколько шагов. Жалко было новый плащ, что бы там старый закройщик ни ворчал по поводу его нелепого воротничка. У порога Альбина обернулась и помахала рукой супругу, который провожал ее взглядом. Олег остался недоволен, и его было можно понять, но для себя она уже все решила.

    Еще на пороге она стряхнула капли дождя с зонта. Моисей Наппельбаум был так поглощен работой над очередным заказом, что не сразу заметил ее. И заказ был либо срочным, либо важным, ибо старик редко брался в последнее время за иглу лично.

    — Какая погода, бог мой! — сказал он и, подслеповато щурясь, уставился в окно. — Хоть бы один солнечный денек!

    — Осенью всегда так! — заметила Альбина.

    Она уже приготовилась, все еще не отделавшись от мыслей, связанных с этим проклятым звонком Акентьева, занять свое место.

    — Что-то вы, Альбиночка, мрачны, как туча, а это никуда не годится, — сказал серьезно старик. — Туч у нас настоящих хватает, это во-первых, а во-вторых, пока вы не изгоните из вашей очаровательной головки всякие заботы, Моисей Наппельбаум запрещает вам приниматься за дело. Иначе вы сейчас вместо платья скроите брюки или пижаму, а вся вина падет на голову старого Моисея!

    Моисей говорил все это таким серьезным тоном, что не рассмеяться было нельзя.

    — Да, вода-вода, кругом вода… Знаете, есть такая песня? — спрашивал старый закройщик, продолжая орудовать иголкой, которая казалась частью его самого. На лице его было выражение, которое встречается только у людей, по-настоящему увлеченных своим делом.

    Альбине на ум пришел Марков, с которым она повстречалась так случайно. Как бы хотелось отделаться от всего прошлого, а не получается. Прошлое напоминает о себе, не дает забыть. Сначала Акентьев-старший, потом Марков, Флора Алексеевна со своим письмом из прошлого. Она хранила это письмо, но не рассказала о нем Олегу. Что-то ей подсказывало, что Швецов не поймет. Ревновать не станет — не настолько он глуп, чтобы ревновать к мертвому. Снисходительно хмыкнет — она хорошо знала своего супруга, — и это похмыкивание будет хуже всего.

    К мертвому… Чем дальше, тем больше Альбина ощущала на себе вину. Что же с ней делать, воскресить Невского не удастся. И время назад не повернешь, как ни пытайся. Иногда Альбине снился удивительный сон, лучший сон из всех. Снилось, что она снова ребенок и просыпается каким-то солнечным утром, зная, что в соседней комнате мама разговаривает с бабушкой.

    — Знаете, Альбиночка, я ведь живу почти под самой крышей — вот ведь судьба! Днем работаю внизу, почти под землей. Затем поднимаюсь, нет… не под самое небо, но на четвертый этаж. И у нас опять протечка — никуда не денешься от этой погоды. Когда я был ребенком, меня очень пугали все эти истории о петербургских наводнениях и царе Петре, который умер от простуды, спасая жителей. Мне казалось, что наводнение может случиться в любую минуту и никто нас не спасет!

    Альбина улыбалась, вспоминая собственные детские страхи — ее, правда, пугали не питерские наводнения, а безобидная старая сказка про теремок. Дачный домик Вихоревых так походил на этот пресловутый теремок, что нетрудно было представить себе полагающегося по сюжету медведя, который этот домик развалит, как дворец, который строился из пасьянсных карт тайком от бабушки.

    — Так, Альбиночка, — скрипел Моисей, — вижу, вы уже успокоились, так что давайте не будем больше терять времени. У нас много работы!

    Один из заказов, который недавно получило ателье Наппельбаума, был сделан дамой со знакомой фамилией. Акентьева! «Неужели еще одна из той же семейки?» — подумала Альбина. Вряд ли совпадение — наверняка Акентьев-старший порекомендовал. Дама заходила накануне вечером. Судя по внешнему виду, Альбина никак не могла определить, кем она может приходиться Саше. Может, какая-нибудь родственница? Тетка, например!

    Дина Акентьева обладала повадками капризной барышни: ни дать ни взять — принцесса из сказки. Только без полагающихся принцессе манер. Тем удивительнее было узнать, что капризная барышня отнюдь не первой молодости доводится Александру Акентьеву законной супругой.

    Об этом Альбина узнала вскоре от самой Дины. Правда, до разговоров со скромной работницей ателье мадам Акентьева никогда не опускалась, но Альбина услышала, как та в разговоре с Наппельбаумом подчеркнула, что режиссер Акентьев — ее тесть. Старик изобразил ожидаемое подобострастие, а когда гостья удалилась, подмигнул с улыбкой Вихоревой, которая тоже едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

    Судя по всему, Сашу Акентьева ждала веселая семейная жизнь с таким сокровищем. «Где же он, интересно, себе такое откопал? Что ж, поделом подлецу! — думала злорадно Альбина. — Так вам всем и надо».

    — Она думает, — говорил старый портной, — Моисей Наппельбаум станет работать еще лучше, услышав имя Акентьева. Моисей Наппельбаум всегда работает хорошо, неважно, о ком идет речь!

    Это было сказано с вполне законной гордостью. В самом деле, ателье держало марку: качеству туалетов от Моисея Наппельбаума мог позавидовать сам Кристиан Диор. Тем удивительнее казалось Альбине мрачное настроение, в котором старик пребывал последнее время, — Моисей Наппельбаум ходил, страшно чем-то озабоченный, но на все ее расспросы только вздыхал и ссылался на свои болячки.

    — Старому еврею пристало жаловаться на здоровье, — говорил он серьезно, — это своего рода традиция. Кроме того, вы ведь дочка врача и должны знать, что означает выражение «профессиональное заболевание». Радикулит, суставы!…

    Однако Альбина инстинктивно чувствовала, что дело в чем-то ином. И оказалась права. Сколько раз потом она возвращалась к этим дням и негодовала на Моисея — он знал, какой скандал назревает, и молчал. Словно надеялся, что все рассосется само собой. А неприятности и в самом деле имели «профессиональный» характер. В один прекрасный день в ателье появились сотрудники ОБХСС. Три человека, деловитых и уверенных. У Моисея был растерянный вид, он стоял, опустив руки, и смотрел, как они запирают двери. У Альбины появилось мерзкое чувство бессилия. Ей казалось, что она присутствует при каком-то нацистском погроме. И непонятно было, отчего Моисей стоит, так бессильно опустив руки, словно уже смирился и готов согласиться со всеми их нелепыми обвинениями.

    Впрочем, как оказалось, все было не так просто.


    * * *

    Переплет подошел к окну и, отодвинув штору, посмотрел на Неву. Небо над рекой было свинцово-серым и грозило вот-вот пролиться дождем.

    — Вода, вода, кругом вода! — напел Переплет.

    В его доме тоже постоянно что-то текло — если не трубы, то слезы. В своей комнате плакала-надрывалась Ксения. Насчет имени не спорили — назвали в честь матери Марьи Григорьевны, бабки Дины, стало быть. Переплет подумал, что старушка правильно сделала, что не дожила до рождения правнучки — ее наверняка шокировали бы откровенно негроидные черты младенца.

    Так же, как шокировали они Переплета в тот день, в родильном доме. Навсегда запомнился ему взгляд тамошних медсестер, и оставалось радоваться, что родильный дом был элитным и его персонал привык держать рот на замке. О чувствах же тещи и тестя он мог только догадываться. Они специально приехали к родам в Питер. Как подозревал Переплет — не столько, чтобы поддержать морально дочь, сколько для того, чтобы прикрыть.

    Прежде чем увидеть Ксению, Акентьев узнал от маршала о новом подарке — шикарной даче на Карельском перешейке. У Орлова был какой-то смущенный вид, так что Переплет тут же почувствовал неладное. Его собственный отец маячил в светлом коридоре роддома, вздымал театрально глаза к небу. Судя по всему, с ним Орлов уже обо всем договорился. «Конформист», — повторил про себя любимое словечко Дины Переплет. В палату к жене он не пошел, никто его и не уговаривал. Сослался на занятость и поехал назад в исполком. Правда, не доехал. Вышел на полдороге, добрался до метро и поехал на старую квартиру.

    Ключи лежали у него в кармане. Квартира была еще не продана. Переплет прошел в пустую комнату, присел на подоконник и закурил. Сейчас ему нужна была поддержка, но не маршала Орлова и не отца. С ними все было ясно. По-человечески Орлова можно было понять, он старался обеспечить дочери если не счастье, то хотя бы семейную жизнь. Однако легче от этого не становилось. И дело было не только в этой несчастной малышке-мулатке. Ее рождение, вместо того чтобы объединить супругов, должно было вбить еще один клин в их и без того очень некрепкие отношения. Впрочем, Акентьев уже знал, что смирится. Смирится со всем ради того, что ждет его впереди, того, что обещано. И все же трудно жить надеждами, когда все, на чем они строятся, — обещание призрака.

    Ему показалось, что за спиной кто-то прошептал невнятно, будто заклиная. Акентьев обернулся. Нет, это только показалось. А жаль! Жаль, что нельзя снова пройти туда, вниз… Почему они запретили ему? Они не понимают, что он может начать сомневаться! На улице быстро смеркалось. Нужно возвращаться — не то еще решат, что он наложил на себя руки. Бросился в воду… В темную воду. И снова отголоском встало над этой водой зарево горящего корабля.

    Уходя, он еще раз прислушался, прежде чем запереть дверь квартиры. Мертвая тишина. В сущности, это именно то, чего ему не хватало все время с того момента, как позвонил Раков и пригласил его на эту окаянную охоту.

    Тут, словно по подсказке, зазвонил телефон. Переплет вздрогнул, вернулся в комнату и замер в нерешительности. Потом снял трубку, ожидая услышать голос отца или, на худой конец, Дрюни Григорьева. Тот мог позвонить по пьяни и на старый номер. Впрочем, почему на худой? Попойка в какой-нибудь комсомольской компашке сейчас была бы не самым плохим вариантом. Однако в трубке стояла тишина.

    — Алло! — Переплет подождал несколько секунд.

    Показалось, что там, на другом конце провода, плещется что-то. Нет, воображение разыгралось — просто обыкновенные помехи. Он запер квартиру, проверил, по привычке подергав за ручку, и зашагал вниз по лестнице. Назад, в новую жизнь.

    Няню все же пришлось нанять. Это была тихая скромная провинциалочка, настолько невзрачная, что Дина считала ниже своего достоинства беспокоиться за мужа. Акентьев долго почему-то не мог запомнить ее имени — Алевтина — и постоянно называл ее Альбиной. Девушка не спорила, она вообще редко открывала рот, стесняясь своего говора.

    Дина на первых порах пыталась изображать заботливую мать, но хватило ее ненадолго. Замужество и материнство были для нее новой забавой, не более, и забава эта наскучила, как только кончились праздники с подарками и начались серые будни.

    О кормлении грудью, впрочем, пришлось забыть — у Дины не было молока. Кажется, это больше огорчало Марью Григорьевну, чем саму новоиспеченную мать. Она наслышалась страшных историй об искусанных грудях и трудностях с избытком молока. Вечно кричащая дочка была передана Алевтине, против присутствия которой сам маршал заочно почему-то категорически возражал.

    — Не дело это, когда твой ребенок на руках у чужого человека растет! — говорил он Александру по телефону.

    Тот кивал, думая, что никогда раньше не замечал в своей внешности ничего африканского. Так почему, черт побери, товарищ Орлов продолжает упорно приписывать ему это отцовство?! Словно мало того, что ему навязали этот брак почти в буквальном смысле слова под дулом автомата. И не-важно, что автомат находился за тысячи километров — в руках у какого-то недобитого «духа», суть была одна и та же. Дина чувствовала себя в Ленинграде, словно в ссылке. Шутила насчет декабристов. Переплет на это отвечал, что жены декабристов ехали в Сибирь за своими мужьями, ему же, напротив, в ожидании обещанных маршалом «блестящих» перспектив приходится прозябать в Питере. Как ему предельно откровенно объяснил тесть, следовало держаться подальше от столицы, пока там не забудут прежние похождения экстравагантной критикессы.

    «Забудут ли? — сомневался про себя Переплет, глядя на Ксению. — Это как шило, которого в мешке не утаишь». Но на самом деле он не слишком беспокоился из-за дочки — ее можно отправить в интернат, когда подрастет. Если, конечно, бабка с дедом не возьмутся за воспитание. Речь, само собой, шла не о его родителях — подсовывать им такой «подарочек», как в припадках благодушия называла свое чадо Дина, он не мог ни в коем случае.

    Портрет маршала Орлова — не на коне, но все равно исполненный пафоса — теперь красовался над диваном в гостиной квартиры Акентьевых, Дины и Саши. Неизвестный Акентьеву художник здорово польстил Орлову, добавив ему мужественный подбородок и удалив простецкое выражение с лица, так что теперь маршал напоминал одного из легендарных героев прошлого. Прямо-таки античным величием веяло от его фигуры. Что ж, вероятно, так было правильно с точки зрения пропаганды. И кто знает, что на самом деле можно было прочесть на лицах всех этих героев прошлого? Вряд ли было много тех, кто, подобно Юлию Цезарю, был готов отправить льстеца в пасть львам.

    Через месяц Александр решил перевесить портрет в другое место, но Дина решительно этому воспротивилась.

    — У меня такое чувство, что твой папаша следит за нами каждую секунду, — объяснил он.

    — За тобой, милый, за тобой! — ответила Дина. — У меня-то такого чувства нет. А что, тебе есть что скрывать?

    — Свалится кому-нибудь на голову! — выдвинул он последний и самый слабый аргумент: во-первых, потому что и веревка, на которой держался портрет, и крюк были крепкими, во-вторых, потому что гости к Акентьевым не ходили.

    Переплет не стремился восстанавливать старые связи, хвастаться дочерью было просто глупо, а Дина в любой момент могла закатить скандал. Да и времени не было на вечеринки.

    Об этом напоминала ему и Дина, которая вцепилась в портрет, словно клещ, почувствовав, что супруга он раздражает. Маленькая домашняя война в семье Акентьевых с самого начала приобрела позиционный характер, прямо как в Первую мировую. Правда, преимущества сейчас были на стороне Дины. Квартира оказалась поделена на два плацдарма. Переплет контролировал кабинет и частенько засыпал там с книгой в руках, избегая таким образом необходимости исполнять супружеские обязанности.

    Дине с трудом удавалось поддерживать в нем интерес к своей персоне, однако воздерживаться от интимной жизни совсем было бы невозможно. Организм требовал разрядки, а никаких приключений на стороне она бы не потерпела — было кому пожаловаться! Кроме того, не хотелось выслушивать ехидные намеки насчет полового бессилия. Александр не сомневался, что за Диной дело не станет и вскоре уже в курсе его вымышленной «проблемы» будут все ее питерские знакомые — даже в телефонных разговорах она бывала предельно откровенной.

    И на этот роток не накинешь платок — товарищ Орлов не даст. Портрет в гостиной теперь служил постоянным напоминанием о довлеющей над Переплетом «высшей силе».

    Дина, в свою очередь, хозяйничала в детской и спальне, которую предпочитала называть будуаром. Периодически один из супругов совершал вылазку в тылы противника. Переплет — с целью выявления и изъятия спиртных напитков, Дина — чтобы вытребовать у мужа деньги на покупки. Муж всякий раз выяснял до копейки сумму, требуемую на ту или иную вещь, и не забывал сверить ее с товарным чеком. Несмотря на такой строгий контроль, Дина умудрялась выкраивать из этих денег себе на выпивку. Кое-что Александру удавалось обнаружить, но большую часть времени он проводил в исполкоме, и в это время супруга пользовалась полной свободой. Часто, вернувшись домой, он находил только записку, где она сообщала, что собирается провести вечер с кем-нибудь из новых знакомых. Акентьев не опускался до проверок, да и ни к чему это было. Он просто складывал записки в ящик стола, поражаясь замысловатости некоторых фамилий, от которых веяло Гоголем и девятнадцатым веком. Со временем он решил, что так, пожалуй, даже лучше — чем меньше он будет видеть ее, тем спокойнее станет его собственная жизнь. Пусть таскается по своим компашкам с какими-то озабоченными юнцами — Переплет хорошо знал, с кем теперь она якшается. Самая подходящая для нее компания — как раз тот контингент, с которым в свое время он работал в «Аленушке».

    За окном смеркалось, Акентьев сидел за столом, на котором сейчас лежала книга, посвященная обработке драгоценных камней.

    — Ты просто сгораешь на работе, милый! — Дина завернулась в штору и изображала одалиску в гареме восточного султана. Прикрывала лицо, остались только глаза, блудливо блестевшие, — сейчас она казалась даже красивой. Но Переплет только скривился и попросил оставить шторы в покое.

    — Деньги опять понадобились? — поинтересовался он, демонстративно раскрывая какую-то папку с бумагами — первую попавшуюся под руку.

    — Нет, я просто пытаюсь привлечь внимание собственного супруга! — соврала Дина.

    И уселась на краешек его стола, кокетливо сдвинув колени, обтянутые нейлоном. Спектакль начинался — когда мадам Акентьева бывала в хорошем расположении духа, то пыталась, как она сама это называла, «наладить контакт». Обычно это заканчивалось банальным сексом. Сейчас, однако, Переплет был меньше всего расположен «налаживать контакт».

    — Знаешь, я ведь заказала вашему еврею прекрасное платье! — сообщила она.

    — Какому еврею? — Переплет понятия не имел о Моисее Наппельбауме — его собственные костюмы шило специальное ателье, обслуживавшее городских управленцев.

    Дина объяснила.

    — О! — Переплет покачал головой. — Если Наппельбаума рекомендовал отец, значит, можно не сомневаться: услуги влетят в копеечку. Я весь в нетерпении!

    — Ехидничаешь? — обиженно протянула она. — А я, между прочим, не просто так наряжаюсь… Ты помнишь, что у моего отца скоро день рождения?

    Переплет не стал усердствовать, изображая небывалое счастье по этому поводу. Он искренне считал, что для него лично было бы гораздо лучше, если бы маршал Орлов вовсе не рождался на свет. Поездки в Москву будет не избежать, если только не случится чуда или если он, Переплет, не произведет самострел. Должно быть, все это было на-писано на его лице, потому что Дина помрачнела и, прекратив спектакль, прямо назвала требуемую сумму.

    — Машину можно купить, — сказал Переплет.

    — Не преувеличивай! — она улыбнулась.

    Что касается туалетов, то Акентьев не мог припомнить никого из своих многочисленных в прошлом подружек, кто мог бы похвастаться таким количеством барахла. Так что новые приобретения казались ему явным излишеством, тем более что финансирование со стороны маршала уже прекратилось. Орлов вполне обоснованно считал, что Акентьев теперь вполне способен обеспечить семью всем необходимым.

    — Ты знаешь, — вкрадчиво продолжила она, — у Моисея вообще-то назревает проблема, я думала сначала поговорить с твоим отцом, но ведь у тебя больше связей…

    Проблема, как оказалось, была в ОБХСС, заведшем дело на Наппельбаума. Дина как раз намеревалась заказать ему очередной туалет, но теперь об этом не могло быть и речи.

    — Какие могут быть вопросы у ОБХСС к этой лавчонке? — спросил, не подумав, Переплет.

    — Это для тебя — лавчонка, — объяснила раздраженно Дина, — только через нее проходят очень приличные деньги. А вопросы… Не знаю — может, материал у них краденый!

    Акентьев развел руками: мол, ничего теперь не попишешь. Неведомый Моисей Наппельбаум и его проблемы Переплета не могли волновать.

    — Вот ведь бедный старик, — Дина иногда впадала в сентиментальность, особенно когда дело затрагивало ее интересы. — Сначала избили, теперь такие неприятности… Как ты думаешь, он выкрутится? Может, у него какие-нибудь знакомые наверху?

    — Наверняка весь мировой сионизм поднимется на защиту этого твоего Наппельбаума! — язвительно проговорил Акентьев. — А откуда ты о нем столько знаешь — вы там что, чаи гоняете между делом?

    — А ты ревнуешь? — усмехнулась Дина. — Кстати, там ведь работает твоя одноклассница.

    — Где, у этого Моисея? — спросил удивленно Переплет.

    — Ну да, так мне Владимир Васильевич сказал! Альбина… Кстати, очень странно, что ты Алю так все время называешь — может, влюблен был когда-то, а?! Я ведь женщина умная, все пойму. Девочка, правда, так себе — блеклая какая-то. Не твой тип, правда, Саша?

    Она пристально посмотрела Акентьеву в глаза. «Этого еще не хватало», — подумал про себя Переплет.

    И пожал плечами — понимай, как знаешь!

    Тем же вечером, когда Дина убралась к подругам, Переплет позвонил отцу. Сам он уже достаточно хорошо ориентировался в городском аппарате и знал, кто может помочь в таком деле. Прежде, однако, он хотел посоветоваться. «Действовать лучше опосредованно», — решил он. Он только укажет, к кому следует обратиться, а дальше пусть отец подключит свои собственные связи. Ну а если не выгорит, придется лично вмешаться. Пока же подставляться рано.


    * * *

    Домовой хмуро разглядывал электробритву. Вот уже вторые сутки, несмотря на все его усилия, прибор категорически отказывался работать. Вадим попытался разыскать гарантийный талон, но тот исчез бесследно. В прежние времена Гертруда Яковлевна занималась хранением всех этих нужных бумажек — талонов, квитанций, чеков. Сам Иволгин засовывал их куда попало. Впрочем, в магазин он бы все равно не пошел. Вадиму казалось неудобно устраивать разбирательство из-за такой мелочи, как бритва.

    К тому же он вспомнил, что и срок гарантии должен был уже закончиться, а значит, вопрос снимался окончательно.

    Он поискал старую отцовскую — кажется, она валялась где-то на антресолях. Однако после того, как на антресолях похозяйничал Марков, найти там что-либо стало совсем невозможно. Вадим покачал головой. Может, и так сойдет? Провел рукой по подбородку. Ох, как не любила Верочка даже эту мягкую щетину — посему Вадим не стал прижиматься к ней щекой, как обычно, а ограничился поцелуем в лоб. Но, в конце концов, жили же люди без электробритв — обойдемся обычным станком.

    С недавним отъездом Кирилла жизнь Вадима Иволгина потекла своим чередом, только стала эта жизнь не в пример тоскливее. Он изо всех сил боролся с меланхолией, усугубленной совершенно неподходящим в его положении чтением. Медицин-ская довоенного еще издания энциклопедия, которая была вытащена на свет божий во время Верочкиной болезни, пугала впечатлительного Домового жуткими болезнями, симптомы которых он начинал незамедлительно обнаруживать у себя. А вот Маркова, как он помнил, страшная книга очень интересовала, особенно та ее часть, которая касалась различного рода травм и тяжелых заразных болезней. Можно было подумать, что Кирилл не на гастроли отправляется, а куда-то в далекие тропические страны, где бессмысленно рассчитывать на медицинскую помощь.

    «Опустела без тебя земля», — мурлыкал Вадим в усы, подпевая приемнику на кухне, и тут же суетливо плевал через плечо. А вести от путешественника приходили редко — то телеграмма, то открытка. Лаконичные строки и ничего между строк.

    Как это обычно бывает, когда кончаются деньги, — проблемы, прежде не беспокоившие Вадима, стали напоминать о себе все чаще. Закон подлости. Почему-то в жизни чаще всего торжествует именно этот неписаный закон, независимо от времени и государственного строя. А ведь если бы Никита Сергеевич держал слово, то Вадим Иволгин жил бы сейчас при коммунизме и не мучился денежным вопросом. «Так и становятся диссидентами», — подумал он, глядя на злополучную бритву. Но на диссидентство у Домового просто не было времени.

    И если бы дело было только в этой проклятой бритве!

    Вадим был уверен, что рано или поздно ее починит. Как только решит вопрос с утюгом, который, по всей видимости, решил переквалифицироваться в обогреватель — как-то утром его пластмассовые бока оплавились раньше, чем Вадим заметил, что происходит. Вскрыть утюг не удалось — видимо, внутри все уже спаялось намертво. И запас глаженых рубашек теперь быстро таял. С брюками было просто, по студенческой привычке — намочить и под матрас. С рубашками все было гораздо сложнее, пришлось в конце концов занять утюг у соседа.

    Один из героев Рабле знал шестьдесят три способа добычи денег. Спустя века Остап Бендер говорил уже о ста — явный прогресс. Однако все эти способы мало подходили законопослушному Вадиму. Оставалось только выиграть в лотерею или найти кошелек с деньгами. Только кошелек он непременно отнес бы в бюро находок, а в лотерею Домовому никогда не везло. Значит, оставался труд честный.

    Тут возникала другая очевидная проблема — не с кем было оставить Верочку. Впрочем, в любом случае его академический отпуск подходил к концу, так что с дочкой нужно было что-то придумывать, даже если бы Вадим купался в деньгах. И выход был только один, подсказанный и жизнью, и сестрицей Ленкой, которая теперь звонила регулярно — примерно в полдевятого вечера, когда Вадим заканчивал смотреть с дочкой «Спокойной ночи, малыши!». После передачи телевизор обычно выключался — Иволгин, убедившись, что советские средства массовой информации игнорируют успехи Кирилла Маркова, перестал смотреть программу «Время». Правда, жалобы Ленки на неудобства, связанные с беременностью, были ненамного интереснее репортажей о битвах за урожай или качество, перемежаемых выступлениями чернокожих послов из дружественных стран.

    Домовой с ужасом ожидал появления на свет племянника — пол ребенка Лена определила давно по каким-то мудреным народным приметам. Как он хорошо знал по собственному опыту, нет ничего тоскливее, чем рассказы о проблемах с пищеварением чужих малышей. Очередной звонок сестры за-стал Вадима за архиважным делом — Верочка принимала ванну, радостно била ладошками по воде, разбрызгивала пену и разбрасывала игрушки — у нее было отличное настроение. Иволгин прикрывал ей ладонью глаза — стоит попасть в них мылу, и начнется жуткий крик. Щекой он прижимал к плечу трубку, жалея о том, что природа не снабдила его в придачу третьей рукой — это было бы очень кстати. Всем отцам-одиночкам — дополнительную конечность! У Луи де Фюнеса, кажется, была такая в одном из фильмов про Фантомаса.

    — Привет, Лена, я тут немного занят! — он отобрал у Верочки губку, которой она пыталась намылить безрукого пупса. Дочка расстроилась, и ему пришлось помыть и целлулоидного инвалида.

    — Нет, тут не три, тут четыре руки нужно! — приговаривал Домовой. Верочка вертелась и хихикала. — И желательно — женских, твое счастье, что ты еще ничего не понимаешь…

    — Это кто ничего не понимает?! — Ленка приняла слова на свой счет, и в ее голосе сразу появились плаксивые нотки, от которых у Вадима начинали болеть зубы.

    Оставалось догадываться, как умудряется выносить их Ленкин муж. Наверное, привык.

    — Не ты, не ты! — поспешил успокоить ее Вадим. — Ты у нас самая сообразительная, как птица говорун!

    — С пестрым хохолком? — задумчиво спросила она. — Слушай, а ты не думал завести кого-нибудь себе! Попугая, например!

    — Нет! — категорично заявил Вадим, который сразу понял, куда дует ветер. Ленке с мужем в преддверии родов срочно нужно сбагрить птицу — и без нее будет много хлопот, да и ребенку ни к чему слушать нецензурщину.

    — У меня аллергия на перья! — сказал он самым серьезным тоном, на который был способен. — Я на птиц даже смотреть не могу, сразу начинаю чихать!

    — Ой, правда, что ли?! — она определенно поверила. — А это передается по наследству?!

    — Ленка, я не могу долго говорить, — сказал Домовой, — у меня здесь все остынет.

    — Ты чай пьешь?! — закричала сестра — на линии пошли помехи. — Опять какую-то траву заварил?! Ты как колдун какой-то со своими настоями! Там на севере, знаешь, всякие шаманы есть! Они настоями лечат — ты как шаман…

    — Однако я правду говорю, — сказал Домовой, изображая этого самого шамана. — Однако ребенок простудится!

    — Ты меня будешь консультировать, когда я стану мамой? А говорят — беременные мыло едят! Наташа ела мыло?! Ой, извини, что я напоминаю — я такая бестактная бываю! А какое она ела мыло — клубничное или детское? Знаешь, мне всегда казалось, что клубничное должно быть вкуснее!

    — Не помню… Не ела она никакого мыла! — сердился Домовой — вода и правда быстро остывала. — Возьми сама и попробуй, если тебе так интересно, — в жизни всегда есть место эксперименту!

    — Ты издеваешься, а я ведь тебе еще самого главного не сказала! — пробулькала Ленка.

    — Подожди немного! — Он вытащил Верочку из ванночки, оставив пупсов с утятами кружиться в мыльной водице. — Я тебе перезвоню!

    Уложил дочку и еще не одну минуту думал, прежде чем набрать Ленкин номер. Ясно было, что речь пойдет снова о том же самом. Сестре, не посвященной в детали скандала, разразившегося после отъезда Наташи, было непонятно упорство, с которым Домовой отказывался восстановить отношения с родителями.

    Что его останавливало?! Может быть, боязнь утратить свободу, к которой он успел привыкнуть за последнее время.

    — Знаешь, как они расстраиваются! — спрашивала сестра, и Домовой чувствовал себя злодеем почище сказочного Карабаса-Барабаса. — Особенно мама! Я тебе прямо скажу, ты ведешь себя, как невменяемый!

    Домовой и не сомневался, что мирная инициатива исходила именно от нее, от матери. Гертруда Яковлевна принадлежала к тому типу женщин, которые привыкли держать всех и вся в своих руках, включая, конечно, мужа. Отец, который еще в начале ссоры звонил несколько раз украдкой, вскоре звонить перестал, и Вадим прекрасно понимал, в чем тут дело. Бедный папа никогда не умел лгать, а значит, мама узнала и приказала прекратить.

    И это, тогда ему казалось, было последним камнем, последней точкой. Этого он не мог, не должен быть простить. Но время прошло, и злость испарилась, исчезла без следа. Домовой не умел ненавидеть, и в конце концов, он жил в родительской квартире — они не отказались от него, как от чужого. Так какое право он имел отказываться от них?! Еще Марков как-то в шутку заметил, что Вадиму не помешала бы небольшая доза «озверина». Для профилактики. Что верно, то верно — Домовой, следуя старому доброму правилу, считал, что во всех бедах следует в первую очередь винить себя. И винил, забывая, что из правил бывают исключения.

    На радость Лене, без колебаний приписавшей себе заслугу воссоединения семьи, встреча действительно состоялась. Сестра, которая от вынужденного безделья целиком переключилась на проблемы родственников, пригласила Вадима на следующий вечер к себе, на нейтральную территорию.

    Вадим не спорил, но наутро, едва проснувшись, отчего-то струсил и хотел визит отложить. Сказаться больным, например. Он ведь человек и вполне мог, например, простудиться. Глупо и даже преступно тащить свои бациллы к беременной женщине. Однако здравый смысл перевесил — в конце концов, он уже большой мальчик и симулировать стыдно. Верочка поехала в гости с отцом, это будет точная и безжалостная проверка — мать просто обязана принять внучку, иначе о примирении не может быть и речи.

    На Ленке было что-то, напоминавшее старомодный чехол с оборочками, для дивана — платье для беременных. Больше всего сестра опасалась скандала, который мог негативно отразиться на ее ребенке. Об этом она шепнула еще в прихожей, стягивая шарф с шеи Вадима.

    — Вас понял! — сказал Вадим.

    Несмотря на все свои ахи-вздохи и колоссальный живот, по квартире Ленка передвигалась весьма проворно. «Привыкла», — объяснила она и добавила, что она теперь вроде тех скороходов, которые прикрепляли к ногам тяжелые камни для тренировок, а потом, сбросив эти камни, начинали бегать, как кузнечики. Так и Ленка пообещала после родов развить какую-то невероятную скорость.

    — Кузнечики не бегают! — сказал Вадим, уже увидевший на вешалке старое пальто отца, к которому тот питал почти мистическую привязанность. — Они скачут.

    Он раздвинул шуршащий полог из бусин, сразу встретился взглядом с матерью, сидевшей на диване в гостиной, и замолчал. До последнего момента он боялся — боялся увидеть ее постаревшей и поседевшей от огорчений. Во всяком случае, такая картина представала перед глазами после всех Ленкиных рассказов. Напрасно боялся — мама выглядела даже помолодевшей, и от сердца у Домового отлегло.

    Отец стоял у клетки с попугаем, наполовину прикрытой пестрым платком, и, повернувшись к нему, взволнованно затоптался на месте. Он-то как раз выглядел постаревшим. Вадим замер, не зная, к кому из них подойти первым.

    «Боже мой, — мелькнула у него в голове мысль, — это же просто сцена из какого-то древнего романа». Из какого точно — он вспомнить не мог, да и не был уверен, что читал такой роман. Просто слишком нереальным все выглядело — таким же нереальным, как и ссора, о которой никто ни разу не упомянул за весь вечер. Если и бывают в жизни случаи, когда «не стоит ворошить прошлое», то это был именно такой.

    — Здравствуй! — сказал отец.

    Попугай, бывший свидетелем этой трогательной сцены, тут же прокомментировал ее замысловатой непечатной фразой, достойной украсить лексикон любого уголовника. Ленка всплеснула руками и спешно накрыла его платком, но торжественный момент был безнадежно испорчен. «Впрочем, оно и к лучшему», — подумал Вадим. Напряжение разрядилось, он подошел и обнял отца, потом сел рядом с матерью. Разговор начался бестолково, но вскоре наладился при активном контроле со стороны Ленки.

    Сестра не выпускала процесс переговоров из рук, бдительно и бесхитростно пресекая все попытки за-тронуть больные темы. Сцена напоминала Вадиму не то сватовство, не то свидание в тюрьме, когда высказаться откровенно мешает кто-то посторонний, которого нельзя попросить выйти. Странно было бы просить сестрицу оставить собственную гостиную — даже в шутку. Она бы все равно не послушалась. Смотрела на них, растроганно всхлипывая:

    — Я и забыла совсем — мне же нельзя волноваться! А то ребенок родится нервный!

    Имя Наташи не упоминалось вовсе, будто и не было ее никогда.

    «Встреча на Эльбе», как назвал про себя этот вечер Иволгин, завершилась благополучно и, вопреки его страхам, без покаяний и прощений с обеих сторон — именно этих покаяний и прощений Домовой боялся больше всего. Тетя Станислава передавала ему привет. Впрочем, как уверяла мать, она вряд ли уже помнит, кто он такой. В принципе, Вадима вполне можно было оформить в качестве опекуна тетки с последующим переоформлением квартиры на его имя.

    Родители не спешили перебраться назад, впадавшей в детство Станиславе требовалась постоянная помощь. Однако Гертруда Яковлевна уже подыскала для нее надежную сиделку и все чаще появлялась — иногда с отцом, иногда одна — на квартире у сына, вытесняя понемногу из этой квартиры Маркова. Вернее — его образ, который, подобно персонажу Кирилла, призрачному Гамлету, витал в стенах дома Иволгиных, напоминая о себе мелочами — оставленной книгой о сценическом искусстве или случайной запиской, которую Вадим забыл выбросить. От Маркова реального приходили краткие сообщения, часто — с приличным запозданием. Одна открытка пришла спустя почти месяц после того, как была послана из Будапешта. Наверное, примерно с таким же успехом можно было послать письмо в бутылке, с тем чтобы Иволгин поймал его на невских берегах.

    Почему-то ему казалось, что Марков уже не вернется — судя по открыткам можно было заключить, что Кирилл все больше удаляется от границ «Великого и могучего», и это движение, отмечаемое Вадимом на карте (маленькие флажки, как на военных планах), казалось Иволгину совершенно закономерным. Он почти физически чувствовал притяжение, которое существовало между Марковым и Британскими островами, приютившимися на западе континента. А причина казалась очевидной — Джейн Болтон.


    * * *

    Конь смертельно устал, Евгений тосковал. Ему нужно было во что бы то ни стало выбраться поскорее из этого пустынного места, где только ворон — старый падальщик мог чувствовать себя относительно комфортно. Ворон, нахохлившись, сидел на ветке сухого дерева. Невский проехал стороной, чтобы птица не украсила его плащ пометом — и так грязи хватало. Впереди расстилалась притихшая степь, тучи уже рассеивались, над краем земли ярко пылало закатное солнце. Весь этот день небо было затянуто облаками, и вот теперь, словно в качестве компенсации за свое столь продолжительное отсутствие, солнце залило пронзительно ярким багровым светом всю степь, насколько хватало глаз. Он подумал, что стоит прикрыть металлический нагрудник — его блеск могут заметить издалека. Не хотелось закончить столь важное путешествие в бессмысленной стычке с каким-нибудь лесным сбродом. Эти ублюдки обычно не церемонились с благородным сословием, да и причин для церемоний, по правде говоря, не было. Дворянство Англии только нарождалось, но уже было полно спеси, а разница между благосостоянием благородного, хотя и приемного, сына графа Ддейла и обычного крестьянина была просто чудовищной. Невский не раз проезжал через крестьянские поселения, там люди падали в грязь при виде всадника, хотя никто не принуждал их к этому — Невский не мог бы физически справиться с этими людьми. Восстань они, и ему пришлось бы уносить ноги. Но им и в голову не приходила такая мысль.

    Он поднялся на холм и замер. Впереди, рассекая степь и преграждая ему путь, стояла темная стена. Стена эта не была сложена из камня, да и не было во всей Британии людей, способных построить такое, разве что кроме тех древних гигантов, о которых Невский слышал из уст придворных поэтов при дворе графа Ддейла. Стена простиралась от края земли до края, она поднималась до самого неба.

    В свете закатного солнца видение было особенно впечатляюще. Стена отмечала грань, которую Невский не должен был преступать, если не хочет сгинуть навсегда. Он понял это.

    — Ваш намек мне ясен! — Евгений продолжал, хотя и тихим шагом, двигаться в сторону тьмы. Тем временем видение растаяло, словно отступило перед его решимостью. Он, однако, понимал, что не все так просто. Это в сказке достаточно одного поцелуя, чтобы разбудить спящую деву, зло отступает при виде доблести, а вера разрушает зло.

    В свете угасающего дня Невский пересек невидимую черту. В этот раз это не было жестом отчаяния, как тогда, когда в том далеком городе, он бросился в прохладные воды, оказавшиеся и в самом деле настоящей бездной. Сейчас он знал, что делал.

    Впереди, прямо на его дороге, как еще одно дурное знамение, лежала мертвая лисица. Вероятно, ее убило грозой. Ворон, может быть, тот же самый, опередил Невского и сел возле трупика. Он не взлетел, даже когда всадник приблизился, и только недовольно покосился на него.

    — Сожрать бы тебя! — сказал Невский, который с утра не держал крошки во рту.

    Но и это не произвело на птицу впечатления. Словно знала, что не станет благородный сэр есть падальщика, а может, просто не понимал англий-ский ворон русскую речь?

    «Марков, Марков, — мелькнула мысль, — хорошо, что ты сейчас далеко. Евгений Невский отправляется куда-то к черту на рога, в замок к людоеду, причем без кота в сапогах в качестве слуги и помощника. Увидимся ли мы снова?! И когда закончится долгий путь в неизвестность?»

    И в ответ в хриплом крике птицы за спиной слышалось вечное:

    — Nevermore!


    * * *

    Глава третья

    Хозяин кладбища

    Черные исполкомовские «Волги» въехали на территорию Северного кладбища и покатили по потрескавшемуся асфальту дальше, сквозь деревья навстречу машинам пробивалось мартовское солнце. Акентьев оглядывался. Ряды крестов по обе стороны от дороги, иногда старые памятники, братское захоронение времен войны. Дальше лес был по большей части лиственный, и кладбище просматривалось далеко в обе стороны.

    На перекрестке Переплет вы-брался из машины и огляделся с хозяйским видом. За прошедшие полгода многое в его карьере изменилось. Несколько раз ему намекали, что очень скоро все ритуальные услуги могут перейти в его распоряжение — нужно было только дождаться официального заявления начальника, которого Акентьев по-прежнему почти не видел, а лишь изредка слышал по телефону да селекторной связи в исполкоме.

    Хозяин мертвых! Была такая старая детская страшилка про чудовище, которое живет на кладбище и охраняет могилы. «Если бы это было правдой, жизнь кладбищенских работников стала бы гораздо проще — не пришлось бы беспокоиться из-за сумасшедших или хулиганов. Ну а с чудищем мы бы договорились», — думал Переплет, поглядывая на сопровождавшего их директора. Минуту назад тот поведал о случаях осквернения нескольких могил. Причем мотивы, которыми руководствовались вандалы, остались неизвестными — в своем выборе они руководствовались не национальностью умерших. Правда, все могилы были старыми. Некоторые из них пытались разрыть.

    — Черт-те что! — покачал головой Переплет.

    Впереди и в стороне от основной дороги среди могил стояли несколько машин ГУВД, темный фургон «УАЗ» и красный экскаватор с грязными бортами.

    — Что там такое? — поинтересовался Переплет.

    — Это из ГУВД товарищи, — сообщил директор, невысокий человечек с прилипшими к лысине редкими черными прядями.

    «Красит волосы», — машинально отметил про себя Акентьев.

    — Эксгумация! — пояснил директор.

    — Вот как! По какому поводу? — спросил Переплет.

    — М-м-м, — замялся директор. — Я не знаю, но это можно узнать!

    Акентьев прошел к разрытой могиле, сохраняя на лице приличествующее случаю каменное выражение. Несколько человек, стоявших вокруг нее, посмотрели на него с явным неудовольствием. Никому не нравится, когда суют нос в их работу.

    — Товарищ, не мешайте… — начал один из них, потом скользнул взглядом по типичному наряду советского чиновника — пальто и ондатровой шапке, по черным «Волгам» вдали и добавил уже более почтительно: — Мы работаем!

    Переплет кивнул — на мгновение хотел повернуть обратно, но это было бы глупо. К тому же им и в самом деле овладело любопытство. То самое, постыдное, которое заставляет зевак долго всматриваться в окровавленное тело сбитого машиной человека.

    — Здравствуйте, товарищи! — Акентьев подошел ближе. Место эксгумации не было огорожено, алели ленты на соседней могиле, сорванные ветром со свежего венка. Акентьев скользнул по ней цепким взглядом, прочел имя, даты и тут же забыл.

    У края могилы застыли два человека с лопатами. Типичная парочка: тот, что постарше, с руками в наколках, без рукавиц; второй, наверное, студент. Здесь, на кладбище, кое-кто подрабатывал таким образом — получали неплохо, не хуже, чем лабухи в какой-нибудь «Аленушке». Места доходные — чтобы устроиться, например, в крематорий, нужно было внести приличную мзду, должности покупались, как в старые добрые времена. Чем ближе Переплет знакомился с системой, тем больше типичных средневековых черт находил в ней.

    Но сейчас вряд ли рабочим следовало рассчитывать на хорошие чаевые.

    Ближе всех к могиле стояла женщина. «Следователь», — понял Акентьев. Рядом стояли судмедэксперт и фотограф-криминалист. Женщина повернулась к нему и сняла марлевую маску — маски были у всех присутствующих. Лицо бледное, но привлекательное.

    — Здравствуйте, Александр Владимирович. — У нее были неровные зубы. — Вы здесь по долгу службы или личное?

    Акентьев нахмурился — он не помнил ее, и было что-то нереальное в этом обращении, прозвучавшем на краю раскрытой могилы. А в ее непринужденности — что-то очаровательно кощунственное. Переплет бросил взгляд на гроб, который уже подняли из могилы и поставили на ее край. Он был облеплен песком. Двигатель экскаватора продолжал работать, придавая картине оттенок какой-то обыденности. Акентьев не чувствовал запаха тления, который, как ему казалось, должен был распространяться вокруг. Возможно, дело было в заложенном от простуды носе, хотя едва уловимый аромат духов женщины он почувствовал.

    — Мы встречались на вашей свадьбе, — пояснила следователь и назвала фамилию своего супруга — эмвэдэшной шишки.

    Переплет притворился, будто вспомнил ее, и еще несколько минут они разговаривали об общих исполкомовских знакомых. Остальные почтительно ждали — и рабочие, и медэксперт с фотографом, и сопровождавшие Акентьева чиновники, которые остались у своих машин. Следачка кивнула на гроб и поведала историю про то, как в одной из квартир в Питере нашли труп мужчины, скончавшегося от инсульта. Там же обнаружили паспорт, по которому установили личность. Фотография была похожа, возраст совпадал. Сожительница покойного — такая же, как и он, алкашка, вроде бы друга сердечного признала. Опознанного похоронили, а через два дня владелец найденного паспорта как ни в чем не бывало пришел к себе домой. Кто лежал в этой могиле, теперь предстояло выяснить.

    — Мерзкая история! — закончила она и улыбнулась.

    Переплет кивнул, предложил ей сигарету, но женщина отказалась. Переплет еще раз посмотрел на гроб, с которого щеткой сметали песок. И, повернувшись, пошел назад. Было три часа дня: по плану небольшой обед за счет пригласившего его директора, а потом домой — готовиться к вечеру.

    Возле могил стоял тощий пес, смотрел уныло на приехавших исполкомовцев. Один из рабочих прикрикнул на него, и пес потрусил прочь.


    * * *

    Альбина поднималась по лестнице старого дома. Шла в гости к Моисею Наппельбауму. Впервые в жизни. Все было именно так, как она и представляла по его рассказам, — этот дом, двор, лестница. Шаги раздавались гулким эхом, отражались в мутных стеклах. На перилах лестницы последнего этажа кто-то очень чистоплотный прицепил пустую консервную банку — для окурков. Альбина курила редко и всегда тайком, как школьница. Отец не одобрял как врач, Олег Швецов — как спортсмен. Да и сама Альбина не пристрастилась к табаку — сейчас это был скорее вызов всему миру, чем средство успокоиться. Рядом с Наппельбаумом не осталось никого, кроме нее.

    Из рассказа следователя Альбина уже знала механизм аферы, к которой старик оказался причастен. Причем следователь из ГУВД давал понять, что уверен — механизм этот ей прекрасно известен. С одной из питерских швейных фабрик в течение последних двух лет регулярно происходил вывоз материа-лов, списанных на брак и производственные отходы. Предметом проверки ОБХСС было не ателье Наппельбаума, а одна из питерских швейных фабрик. Проверка выявила систематическую утечку материала. Виновные из дирекции уже находились под следствием, которое продолжало распутывать полученные ниточки. Некоторые из ниточек рвались, другие вели слишком далеко. Моисею Наппельбауму просто не повезло — как известно, очень мелкая рыба проходит через сети, а крупная иногда их рвет. Моисей был той самой рыбой, которой ни то, ни другое было не под силу. И теперь оставалось надеяться на чудо.

    Альбина вчера дожидалась его в коридоре ГУВД. Два часа. «Как они смеют так его мучить?!» — думала она. Наконец Моисей вышел, осунувшийся, с посеревшим лицом. «Форменное гестапо», — подумала Альбина. Она еле сдерживалась, чтобы не ворваться в кабинет к следователю и не высказать все, что она думает.

    — Боже мой, боже мой, — бормотал старик.

    На его лице застыло мучительно-растерянное выражение.

    — Все в порядке, Альбиночка, — сказал Наппельбаум, когда она подбежала, чтобы поддержать его, — не нужно так расстраиваться. Все будет хорошо!

    В голосе его, однако, не было никакой уверенности, и Альбина только покачала головой. Раньше ей казались забавными все эти истории из серии «Следствие ведут знатоки». С каким серьезным видом рассуждали герои сериала о хищениях на заводе пряностей — что-то вроде «в каждой баночке аджики не хватает двух граммов» — и вот вам дело! В условиях советской действительности, где погони и перестрелки существовали лишь в редких фильмах, преимущественно французского производства, подобные дела и правда были предметом следствия.

    Но сейчас было не до смеха. Следователь — весьма напоминавший внешне одного из «знатоков» — намекал настойчиво на то, что и сама Альбина каким-то образом могла быть причастна к этому делу. Но, мол, будем пока делать вид, что вы, гражданка Швецова, ничего не подозревали… К счастью, Альбина перед визитом к нему тщательно проконсультировалась с кем только можно было, да и сама прекрасно понимала, что никаких серьезных обвинений ей предъявить не могут.

    Но все равно было страшно. Никогда еще Альбину Вихореву не обвиняли ни в чем противозаконном. Потому что никогда она сама не позволяла себе ничего дурного. Помнила о своих благородных польских кровях.

    И следователь, который обвинял ее, пусть и не напрямую, в воровстве, сразу перестал казаться ей героем сериала. Она решила, что ей просто крупно не повезло, а главное, не повезло Моисею Наппельбауму, раз их «дело» взялся вести этот негодяй. Наверняка он карьерист и подлец. Следователь же, который и не подозревал о своем молниеносном падении в глазах Альбины, продолжал гнуть свою линию:

    — Я не хочу на вас давить, — сказал он, стремясь воспользоваться моментом и «дожать» потенциальную свидетельницу, — но обстоятельства складываются таким образом, что вы можете попасть в число подозреваемых! Подумайте, вам это нужно?! Вы, — он задвигал папки с бумагами, перекладывая их на манер бабушкиного пасьянса, — дочь известного медицинского работника, а значит, речь идет не только о вашей репутации…

    Альбина сжала губы. Ситуация напомнила что-то из сталинских времен — признайтесь, что вы шпион пятнадцати разведок, или может пострадать ваша семья. Только времена все-таки были другими.

    — А о презумпции невиновности вы не слышали? — спросила она в ответ, еле сдерживая гнев.

    На устах следователя была усталая улыбка а-ля Понтий Пилат.

    — Я вас прошу, давайте не будем тратить время на ликбез по юриспруденции! Есть факты, и я вам их уже изложил! Будем сотрудничать?

    — Не будем! — лицо Альбины стало жестким. — Я непременно расскажу отцу, что вы меня запуги-ваете!

    Вышло, наверное, по-детски. Маленькая девочка грозится рассказать папе о проделках дворового мальчишки. Но следователь — «следак», как выражался Швецов, который время от времени щеголял жаргоном, действительно задумался.

    — Жаль, — вздохнул он наконец, — жаль, что вы не хотите внять разуму! Что ж, проконсультируйтесь, если так можно выразиться, с отцом — уверен, что он подтвердит вам все, что я уже сказал.

    К ее ужасу, из «чистосердечного», как сказал бы мерзкий следователь, признания Моисея, повторенного ей по пути из ГУВД, следовало, что о происхождении материала он знал.

    — Ах, Альбиночка, — горестно вздыхал он, по поводу и их незавидного положения, и ее «несоветской» наивности, — это ведь обычное дело. — Но почему, почему именно Моисей Наппельбаум ока-зался тем несчастным, который должен отвечать за все?!

    Олег в сложившейся ситуации показал себя верным мужем, но был абсолютно несостоятелен в юридических вопросах, да и сокрушался все больше из-за собственных дел. Самым оригинальным его предложением было наплевать на все предписания и выехать куда-нибудь на Крайний Север. Поскольку Альбина не была даже обвиняемой, искать ее особенно не будут. Проживут там годик-другой, а там, глядишь, все и рассосется.

    Альбина не могла не рассмеяться, чем, кажется, даже задела Олега.

    — Извини, милый! — Она прижималась к мужу — ей сейчас нужна была как никогда его поддержка. — Никаких побегов! Я не умею ловить рыбу и ходить за оленями!

    Все это было накануне вечером. Утром Альбина машинально засобиралась на работу, потом вспомнила, что ателье закрыто на время следствия, и решила заехать к Моисею. Телефона на квартире у Наппельбаума не было, а ее беспокоило состояние старика.

    Бросив сигарету в банку, она позвонила в дверь, обитую дерматином. За дверью долго стояла тишина. Через минуту девушка уже не отпускала кнопку звонка, а другой рукой без устали барабанила в дверь кулачком. Сердце бешено стучало. Наконец за дверью послышался шум отодвигаемого засова, снимаемой цепочки — длилось это долго, Альбине показалось, что Моисей возился целую вечность. Наконец дверь открылась. Лицо Наппельбаума было бледно, как мел.

    Он облизал пересохшие губы.

    — Мне что-то нездоровится, Альбиночка, но сейчас должно отпустить… Так иногда бывало… После смерти Раисы Иосифовны… Раечки!

    Альбина подхватила его под руку и потащила в комнату. Обстановка тоже почти до мелочей соответствовала рассказам мастера. Альбине даже показалось, что она здесь уже бывала раньше. Но сейчас было не время рассматривать интерьеры. Моисей не сел, а упал в продавленное кресло и закрыл глаза. Альбина заметила, что челюсть у него дрожит. Начинался приступ.

    Она бросилась к окну, отдернула занавеску и распахнула настежь, вспугнув голубя на карнизе.

    — У вас есть лекарства?

    Рука с дрожащими пальцами протянулась в сторону кухни, и Альбина опрометью бросилась туда.


    * * *

    Грохот в гостиной прозвучал оглушительно. Удар и звон — словно упитанный слон ворвался с ходу в посудную лавку. Переплет вбежал в гостиную одновременно с Диной. Как оказалось, портрет маршала все-таки слетел со стены и, падая, обрушился на маленький столик, расколотив вдребезги чайную чашку. Китайский фарфор — две нежно-желтых розы на боку. Осколки рассыпались по паркету, и один из них отлетел под ногой Переплета в дальний угол комнаты.

    — Ты это нарочно сделал! — сказала Дина, глядя на него в упор.

    — Что?!

    — Не притворяйся — ты его сбросил со стены!

    — Ты бредишь! — Он усмехнулся, что вывело ее из себя.

    — А с чего он упал? — в ее голосе появились истеричные нотки.

    Переплет, ни слова больше не говоря, осмотрел портрет. В тыльную сторону рамы по обе стороны были ввинчены два крюка, на которых и держалась веревка. С ними все было в порядке, крюк в стене тоже был на месте.

    — Ты меня за идиотку принимаешь! — завопила она, заглядывая через его плечо. — Повесь немедленно на место.

    — Это не так-то просто! — возразил Переплет.

    Тем не менее, не желая выслушивать вопли, он забрался на спинку дивана и водрузил картину обратно.

    — Чертовщина какая-то, — пробормотал он. — Нужно оставить Белле записку, чтобы убрала осколки!

    Возможно, это был знак. Они — те самые твари с другой стороны — давали ему понять, что не забыли, что последовали за ним. Раньше в русских деревнях хозяева, перебираясь на новое место, непременно приглашали за собой домового, сметали золу веником и проделывали еще немало различных манипуляций.

    Ему не пришлось изощряться — его демоны явно были рангом повыше и нуждались в Переплете не меньше, а то и больше, чем он в них. Так что уговаривать их не пришлось. Дина по-своему расценила его улыбку.

    — Я расскажу отцу! — Она обиженно шмыгнула носом. — Вот увидишь!

    — Расскажи, — усмехнулся Переплет, — а я скажу, что тебе с пьяных глаз померещилось.

    Дина одарила его ненавидящим взглядом. Потом этот взгляд ощупал пространство в поисках чего-либо увесистого.

    — Только попробуй! — предупредил Переплет и вышел в прихожую — к зеркалу. — Кстати, ты уже готова?

    Этим вечером они собирались к родителям Акентьева, а небольшой скандал накануне выхода ничего не менял.

    Дина не успела ответить — квартиру наполнил громкий заунывный вой, от которого у Переплета порой мурашки бежали по коже. Даже в мелочах его «уникальная» дочурка отличалась от обычных детей. «Такие звуки, вероятно, издают какие-нибудь пустынные гиены», — подумал Переплет и посмотрел с раздражением в сторону комнаты.

    — Дай ей соску! — сказал он. — Пока соседи не начали стучать в потолок!

    Это было, безусловно, преувеличением: старое здание отличалось исключительной толщиной стен, так что соседи могли спать спокойно.

    — Она ее выплюнет, ты же знаешь, — процедила Дина, невозмутимо поправляя прическу.

    — Покачай на руках! — внес Переплет второе предложение, наверняка уже зная ответ.

    — Платье помну! — Тем не менее она исчезла в детской.

    Переплет покачал головой и продолжил рассматривать себя в зеркало. А из зеркала смотрел на него респектабельный мужчина, в котором уже не узнать было прежнего Переплета. Да и прозвище это теперь редко кто упоминал вслух — просто некому было это делать. Кроме самого Александра, который привык время от времени разговаривать с собственным отражением в этом самом зеркале — одном из более поздних Дининых приобретений. Зеркало было антикварным — высокое, в половину стены, оно стояло на специальной подставке, с ножками в виде львиных лап. Переплету зеркало не понравилось, но Дина была почему-то в восторге.

    — Ты же покупаешь все эти старые книги! — пожимала она плечами в ответ на его ворчание.

    К зеркалу он, впрочем, привык.

    — Хорош! Прямо хоть в кино снимай! — прокомментировала она, подходя к супругу. — Знаешь эти итальянские фильмы про мафиози? И вот за гробом очередного дона выходит со скорбной физиономией похоронных дел мастер…

    Крик стих. Что она, интересно, сделала с Ксенией?

    — Покачала все-таки немного. — Дина посмотрела на часы. — Скоро придет Белла!

    Белла сменила на посту няни Алевтину, которая не продержалась и двух месяцев. Ушла по каким-то личным причинам: в чем они состояли, разъяснено не было, что дало повод Дине для непристойных намеков. Намеки начинались каждый раз, когда она бывала навеселе, то есть очень часто. Сам Переплет считал, что все дело в дочери — ребенок бывал невыносим.

    «Возможно, напряженная атмосфера в семье на нее действует, — думал Александр. — Хотя это же такая кроха, что она понимает». Никаких родительских чувств Переплет к дочке не испытывал. Отец уверял, что это придет со временем: даже если ребенок не твой, остаться равнодушным, когда он смотрит на тебя или плачет, невозможно. Однако в случае с Переплетом почему-то ничего подобного не происходило. И дело было не в африканских чертах малышки, которые, как казалось Переплету, с каждым днем становились все заметнее. Просто он не мог отделить Ксению от ее матери, а Дина для него воплощала, пожалуй, все самое худшее, что когда-либо случалось в его жизни.

    Она встала рядом и взяла его под руку, оттеснив к краю зеркала. На мгновение Александру показалось, что это Альбина стоит рядом. Он вздрогнул, но наваждение тут же исчезло.

    «И узнал я, что хуже смерти — женщина… И грешник будет уловлен ею, а праведник спасется!» Ну это мы еще посмотрим! Он, конечно, не библейский праведник, но спасется, вот увидите! Спасется непременно!

    Так думал он, спускаясь по лестнице под руку с женой. На улице их уже ждала служебная машина. Использование служебного транспорта в личных целях не одобрялось партией и правительством, как противоречащее моральному кодексу строителя коммунизма. Но Акентьев, как и большинство его коллег, на это не обращал никакого внимания.

    Дочь осталась на попечении Беллы («Если так и дальше пойдет, придется перебрать всех нянь в Питере по алфавиту», — говорил Переплет), девицы лет шест-надцати, судя по всему, совершенно лишенной воображения. Во всяком случае, Переплет очень на это надеялся. Он догадывался, что причиной бегства Алевтины было не только его истеричное чадо. Девушка несколько раз приходила в его кабинет и говорила, что в гостиной кто-то ходит. Чтобы молчаливая, вечно стесняющаяся Алевтина побеспокоила хозяина дома — для этого должен был быть весомый повод!

    Первый раз Переплет отреагировал должным образом: пошел проверить, прихватив по дороге небольшую бронзовую статуэтку — подарок отца. В по-дарке проявился черный юмор Акентьева-старшего: статуэтка изображала Харона с веслом наперевес. Как произведение искусства она ничего собой не представляла, но в качестве оружия — самое то.

    В то время в Ленинграде люди безбоязненно открывали двери незнакомцам — вооруженные ограбления казались приметой далекой западной жизни. Однако это не означало, что в городе не было воров и грабителей. И дом видного чиновника, к тому же сидящего на таком денежном месте, вполне мог привлечь кого-нибудь из них. Но, к большому облегчению Переплета, сокрушать черепа не пришлось — в гостиной, никого не было. Для успокоения взволнованной девушки он обследовал всю квартиру, проверил замки входной двери, заглянул на кухню и даже в уборную.

    — Просто паркет недавно переложили, — объяснил он ей. — И вообще, дом старый, Альби… Алевтина, он живет собственной жизнью!

    Девушка хмурилась и едва ли понимала, о чем он говорит. Больше она ни разу не беспокоила его, но порой Акентьев замечал испуганное выражение в ее глазах, особенно когда няне случалось оставаться одной с дочерью.

    — Хорошо, что избавились от этой истерички, — сказал Переплет жене. — Ей вечно что-то мерещилось!

    Дина раздраженно пожала плечами — прекрасно понимала, что, если и Белла не задержится в их доме, найти другую няню может оказаться не так просто.

    Отец похлопывал его по плечам, вглядывался в лицо с каким-то недоверчивым выражением, словно не мог поверить, что видит перед собой собственного сына.

    — Я что, настолько переменился?! — Переплет поднял бровь.

    Отец кивал, смотрел на него, потом качал головой. Эта пантомима изрядно забавляла Акентьева-сына. А вот продолжение вечера было совсем не забавным. Как обычно, в лучшем случае беседа превращалась в обмен воспоминаниями, в худшем — приобретала политический оттенок. Александра не смущали диссидентские рассуждения и традиционная критика советской власти — в компании сослуживцев по исполкому ему приходилось слышать и не такое. Просто казалось, что он мог бы потратить свободное время с большей пользой для себя. Стол у отца, впрочем, был богатый — в последнее время дела у Акентьева-старшего шли более чем удачно.

    — Саша со мной везением поделился! — объяснял режиссер.

    Не обошлось на этих посиделках без дурацких шуток на кладбищенскую тему. Вспоминали известный рассказ Веллера про крематорий. Тот, в котором вдова обнаруживает в комиссионке костюм, в котором похоронила мужа. Переплет тут же опроверг его, как совершенно несостоятельную байку, которая ходила по стране еще задолго до появления этого рассказа. Взамен он рассказал об эксгумации, которую наблюдал на кладбище, и об услышанной от следовательницы истории с ожившим покойником.

    История прошла на «ура», и воодушевленный рассказчик пообещал еще одну — на этот раз из анналов истории.

    — Только без анатомических подробностей! — предупредил отец и кивнул в сторону субтильной девушки с нервным лицом, которая и так уже побледнела. Переплету она понравилась с первого взгляда, когда их только представили друг другу, однако ни о каких интрижках и речи быть не могло.

    Он вздохнул про себя, пообещал, что подробностей не будет, и поведал слушателям о случае во время наводнения тысяча восемьсот двадцать четвертого года. Тогда вода смыла часть могил на Смоленском кладбище. Один из гробов водой принесло прямо к дверям дома, где жила вдова покойного, которая, разумеется, была в шоке.

    — Совпадение! — сказал отец.

    Переплет пожал плечами. Он давно уже не верил в совпадения, но в данном случае речь шла о давней истории, и он спорить не стал. Вернулся он домой слегка хмельной и довольный собой, как никогда. «Нужно почаще бывать у отца, — подумал он, — а не то и правда в этом проклятом исполкоме за-плесневею. И насчет перстня побеспокоиться — у него должны быть знакомые коллекционеры, ювелиры… Так лучше — не напрямую!»

    Он пытался себя обнадежить, хотя давно уже понял — дело с перстнем затянется надолго. Где этот проклятый перстень, где? Хоть к гадалке иди! А может, и нет его на земле? Лежит где-нибудь глубоко-глубоко, на истлевшем пальце или даже в море… Нет, тогда бы они знали — они все знают. В том-то и дело, что перстень им недоступен. Потому и обратились к нему за помощью. Но сколько времени понадобится, чтобы найти его? Может быть, вся жизнь! Нет, такой расклад Переплета не устраивал категорически. Он долго лежал в этот вечер без сна рядом с супругой и наблюдал за тем, как на потолке вытягивается косая светлая линия — отсвет фар проезжающего по улице автомобиля, потом она уползала в стену. В доме было тихо. В такие мгновения оживали старые мальчишеские еще мечты — уехать куда-то, куда глаза глядят! Бежать от всего этого безумия. И Переплет ощущал себя стариком.

    Иногда он завидовал черной завистью всем своим старым знакомым. Завидовал Маркову, который, не приложив практически никаких усилий, теперь купается в славе. Несмотря на близость благодаря отцу к театральной среде, никакого пиетета к этой среде Переплет не питал, считая большинство ее представителей бездарями и бахвалами. Талант, дарование… Попасть в струю — вот что главное! Об этом Переплет не раз слышал от отца, которому в последнее время это удавалось все реже. А вот Марков попал! Удачливый, сукин сын. И черт с ним, главное теперь — вытащить Альбину из всего этого дерьма! А там дальше все еще может случиться!

    Дина засопела и повернулась к нему лицом. От нее пахло алкоголем. Полоска слюны, как у ребенка, выкатилась из уголка губ и блестела.

    — Что ж я маленьким не сдох? — спрашивал сам себя Переплет.

    Впрочем, вскоре и в его жизни наступила светлая полоса. Начало ее ознаменовалось отъездом Дины в отчий дом, в Москву. Орлов непременно желал видеть на своем дне рождения и зятя, но Переплету неожиданно повезло — грядущий приезд визитеров из Совмина не позволял ему отлучиться по личным делам. В последнее время на плечи Акентьева легла вся работа отдела. Его непосредственный начальник Черкашин существовал, казалось, только на бумаге, и Переплета это вполне устраивало. Так что Дина уехала без него, увозя с собой Ксению, а также наилучшие пожелания и приветы, которые легко раздаются, благо ничего не стоят.


    * * *

    Глава четвертая

    Старый друг лучше новых двух

    (Из злого гения Переплет пре-вращается в ангела-хранителя и награждается заслуженным отдыхом)

    Она звонила в двери соседей Наппельбаума, стучала, потом сбежала вниз по лестнице. Где-то наверху заскрипела, открываясь, дверь, но девушка уже была на улице. Направляясь в гости к Моисею, она заметила телефонный аппарат на углу и теперь молила бога, чтобы он оказался работающим. Ей повезло, телефон работал, благообразный старикан с тростью как раз заканчивал разговор. Альбина вскочила в будку, схватила еще теплую трубку, другой рукой нащупывая в кармане мелочь. Потом вспомнила: ноль три — бесплатно.

    Моисей рассматривал узор на обоях, выцветших под прямыми солнечными лучами, что проникали в эту комнату только с полудня до трех часов дня.

    В висках тяжело шумело, если бы не этот шум, слабость можно было назвать даже приятной. Моисей не был религиозным человеком, но в этот момент он попросил у создателя не дать ему умереть вот так, в одиночестве.

    «Скорая» прибыла через десять минут. Альбина поджидала ее у ворот, чтобы показать путь. В машину девушку не пустили — в этот момент ее состояние было близко к истерике.

    Она осталась на улице, провожала машину взглядом, пока та не исчезла за поворотом. Какие-то люди смотрели на нее с любопытством. Альбина снова поднялась в квартиру Моисея — нужно было найти ключи и закрыть ее.

    Она действовала, как в тумане, стараясь не обращать внимания на редкие фотографии, выстроившиеся на полке, — Моисей еще молодой, совсем не похожий на себя в старости, а вот он с покойной супругой… Ключи, к счастью, нашлись быстро.

    В любой момент кто-нибудь мог зайти и поинтересоваться — что она делает в чужой квартире. «Вот вам и дополнительный пункт к обвинению, — подумала Альбина. — И гражданин следователь был бы несказанно рад».

    Впрочем, еще в предыдущий свой визит в ГУВД, Альбина почувствовала, что происходит что-то странное. Уверенность следователя куда-то улетучилась, папок на столе стало явно меньше, да и в те, что остались, он не спешил заглядывать. Тон из обвиняющего превратился скорее в недоуменный. Казалось, еще немного, и этот мерзавец начнет извиняться за причиненное беспокойство! Выглядел он совсем жалко — вероятно, очень большие надежды связывал «следак» с этим прогоревшим делом. Так тебе и надо, урод, так и надо!

    Эти дни озлобили ее по-настоящему. Человек за столом казался ей воплощением злого рока, и она смотрела на него, как партизанка на гестаповца. Следователь даже пытался пошутить сначала на эту тему, но шутки не вышло.

    Ничто из того, что Альбина знала об этом деле со швейной фабрикой, не позволяло надеяться на благополучный исход. Может быть, произошло чудо и ангел-хранитель встал на ее защиту? Иногда ей казалось, что кто-то следит за ней с того света, следит и оберегает. Может, это бабушка — почему-то именно она, а не мать, казалась Альбине подходящей кандидатурой на должность хранителя. Правда, был еще один человек — Женька. Говорят, что иногда души умерших не могут оставить тех, к кому были привязаны при жизни, и следуют за ними, оберегая. Так или иначе, но Альбина иногда ощущала чье-то незримое присутствие. Только с мужем и отцом не хотела этим делиться, знала, что те посчитают ее истеричкой.

    Однако в данном случае кто-то действительно должен был вмешаться — само по себе дело рассыпаться не могло. Альбина пыталась проанализировать ситуацию с точки зрения логики безо всяких там потусторонних заступников. Вполне могло быть, что история с фабрикой оказалась кому-то очень невыгодной, кому-то там, наверху, кто и понятия не имел о Моисее Наппельбауме. Значит, им c Альбиной просто повезло, хотя для умирающего старика это было слабым утешением.

    Моисей Наппельбаум вернулся из забытья. Сначала ему казалось, что он у себя дома. Окружающие предметы расплывались в дымке — он пытался пробиться сквозь нее взглядом, зацепиться за что-нибудь знакомое, что помогло бы ему вернуться в реальный мир. Наконец туман стал рассеиваться, он увидел наполовину зашторенное окно с бледными сумерками снаружи, спинку кровати, крюк на стене, за который цепляются, чтобы подняться с постели. Подниматься не хотелось — тело было легким, где-то в глубине его пульсировала тихая ноющая боль, и пока только она напоминала о том, что он жив. Руки казались ватными, он мог шевелить ими, но это было неприятно. Моисей уже пережил один сердечный приступ — это было давно, после смерти супруги. Но в этот раз все было гораздо серьезнее.

    Пружины кровати скрипнули.

    — Что же это такое?! — Альбина присела на край больничной койки.

    Моисей повернул к ней голову. Сейчас он казался ей похожим на одного из библейских персонажей. Благообразная седая голова, достойная кисти гениев Возрождения, и отрешенность во взгляде. Моисей вздохнул так глубоко, словно это был его последний вздох.

    В палате было еще несколько человек. Это возмутило ее — они же видят, что ему плохо, неужели нельзя было положить в отдельную палату?!

    — Ничего, Альбиночка, — успокаивал ее Моисей, — так лучше. Там за мной никто все время смотреть не будет. Вот уйду, и никто и не заметит. Тут хоть соседи за мной присматривают.

    Под словом «уйду» Моисей подразумевал, конечно, не возвращение из этой ужасной палаты в свою квартиру. Альбина горестно качала головой.

    — Все будет хорошо… — уверяла она, но ее опыт — печальный опыт — подсказывал, что Наппельбауму уже не будет лучше.

    Соседей у Наппельбаума было двое — еще одна койка пустовала. Напротив старого портного лежал алкоголик — на бледном лбу его пульсировали синие вены, темные глаза навыкате. При мысли, что Моисею придется провести последние дни здесь, в подобном окружении, становилось не по себе.

    Пришла медсестра, Альбина поднялась, уступая ей место. На прощание Моисей сжал ее руку — его пожатие было слабым и едва ли не лучше всех диагнозов говорило о том, что время его на исходе. Выходя из палаты, Альбина еле сдерживалась, чтобы не зарыдать. Олег разговаривал с дежурной сестрой у освещенного стола. По полутемному холлу слонялись несколько больных в халатах, похожие на те тени, что блуждают в Аиде.

    Они оба вскинули на нее глаза — сестра и Олег.

    — Идем, — Альбина, не останавливаясь, пошла дальше, к лифту, потом развернулась и подошла опять к дежурной, открывая сумочку.

    — Вы не могли бы последить за ним…

    — Не беспокойтесь, у нас хороший уход, — сестра взмахнула рукой, отказываясь от денег.

    Альбине редко приходилось сталкиваться с бессребреничеством, и она никогда не удивлялась, как это бывало, например, с матерью, когда требовалось сунуть кому-то деньги или коробку шоколадных конфет. У нее была отцовская закалка — принимать вещи такими, какие они есть, исправлять только то, что можешь исправить. И она поняла, почему сестра отказывается от ее денег. Поняла и, не говоря больше ни слова, пошла прочь.

    Умер Моисей, как и жил, — тихо и незаметно. Около полуночи. Родственников у Наппельбаума не было. Никакой большой и дружной еврейской семьи, которая взяла бы на себя хлопоты по погребению. Старик не оставил перед смертью никаких дополнительных распоряжений. Насколько Альбина знала, он не был религиозен, значит, вопрос с кладбищем не мог быть принципиальным. И ей предстояло лично взяться за это скорбное дело. После смерти мамы и бабушки необходимый опыт у нее уже имелся.

    Однако сюрпризы в жизни Альбины Вихоревой не закончились с внезапным прекращением следствия. Второй неожиданностью стало то, что все хлопоты по погребению Наппельбаума взяло на себя государство. В приемной морга при больнице ее поджидал человек. Альбина напряглась, почувствовав в мужчине с вежливым лицом представителя власти. Подумала, что он как-то связан со следствием и сейчас снова начнет задавать теперь уже совсем никчемные вопросы.

    Мужчина, однако, никакого отношения к ГУВД не имел. Это был человек из исполкома, которому было поручено устроить похороны Моисея Наппельбаума согласно желанию покойного.

    — Вы, наверное, шутите?! — испуг Альбины сменялся раздражением.

    Она поначалу решила, что в больнице что-то напутали в бумагах. Мысль о казенном погребении казалась ей унизительной. Но нет, погребение, как заверил ее этот странный человек, будет проведено по высшему разряду — только что без военного оркестра.

    Альбина быстро просчитывала в уме, что все это могло значить. Может быть, за Моисеем числились какие-то необыкновенные подвиги в прошлом? Он и в самом деле воевал вопреки всем обывательским представлениям о евреях-тыловиках. Все воевали. Но вспоминал Моисей об этом редко и как-то случайно. Лишь однажды, перед майскими праздниками, старик ударился в воспоминания, и только тогда Альбина поняла, как мало она знала об этом человеке. И тем не менее версия с военными заслугами казалась ей фантастичной. Скорее, у Моисея обнаружился какой-нибудь старый знакомый в верхах — один из благодарных клиентов.

    — Ни о чем не беспокойтесь, — продолжал исполкомовец, уверенно забирая у Альбины папку с документами. — Вам сообщат о времени погребения!

    Альбина растерянно выпустила из рук бумаги. Мужчина коротко кивнул ей и прошел в морг, не дожидаясь вызова. Альбина вспомнила, что не сказала ему номер своего телефона, но тут же поняла, что в исполкоме его знают и так. В приемной был еще один человек — старуха в белоснежном платке. Старуха ничего не говорила и не протестовала, когда чиновник прошел без очереди. Ей было все равно.

    Похороны Наппельбаума Акентьев организовал на том же самом Северном кладбище, которое считалось престижным. И, вероятно, никого из рядовых граждан в советском обществе не хоронили с таким вниманием со стороны властей. Помимо Альбины и Олега Швецовых присутствовало несколько человек, которых Альбина видела впервые, — однополчане Моисея, которых разыскали люди Акентьева.

    И собственное появление Переплет рассчитал с точностью маститого драматурга. Не слишком поздно и не слишком рано. Мозолить глаза Альбине во время похорон было ни к чему. Кроме того, уставший от необходимости часто притворяться Переплет не хотел изображать скорбь на могиле неизвестного ему человека. Гроб уже опускали в землю, когда он появился на дороге — шел пешком, оставив машину у ворот. Фигурку Альбины в плаще он заметил издали и, проклиная себя за странное, ненужное ему чувство, задержался среди могил, глядя на нее внимательно и долго, как смотрят только так — тайком.

    Кто-то следил за тем, как гроб медленно уходит на дно могилы, кто-то поднял глаза к небу, к торжественно плывущим над кладбищем облакам. Альбина стояла, обхватив себя руками, будто это она должна была лежать в могиле. Ушел еще один близкий человек, подумала она. Почему, почему?…

    — Почему они уходят?! — раздался голос у нее за спиной. — Разве в этом есть что-то необычное?!

    Альбина подняла голову. Она сама не заметила, как начала говорить негромко вслух — такое с ней бывало и раньше. И каждый раз она боялась, что однажды кто-то сможет подслушать. Как там, в западных детективах, которые так любит Швецов, да и отец иногда почитывает, — все, что вы скажете, может быть использовано против вас!

    — Здравствуй, Саша! — сказала она. — Хорошо, что ты пришел.

    И это не было пустой фразой. В этот момент любые обиды, даже самые жестокие, казались неважными. Она была даже рада видеть его. Странно, подумала Альбина, никогда бы не подумала, что так будет однажды.

    Переплет встал рядом. Альбина обратила внимание, как он осторожно двигался среди могил, не желая испачкать костюм. Он казался странно возмужавшим — рядом с Швецовым, который был даже чуть старше их, Акентьев производил впечатление зрелого, состоявшегося мужчины.

    — Нам нужно поговорить…

    — Может быть, не сейчас, Саша! — она умоляюще подняла глаза. — Не здесь!

    Переплет посмотрел на ветки берез, они тоже, словно о чем-то умоляя, тянули вверх черные ветки, на которых повисали дождевые капли. «Рядом с ней становлюсь романтиком, — подумал он, — этого еще не хватало!»

    Олег ревниво выступил вперед, слегка прикрывая супругу грудью. Переплет склонил голову на старинный манер. Альбина, наблюдая за этой пантомимой, почувствовала себя неудобно. Тем временем кто-то из ветеранов бросил первый ком земли. Могильщики взялись за лопаты. Альбина стиснула зубы и отошла в сторону, чтобы не слышать, как земля стучит по крышке гроба. Переплет ненадолго замолчал, глядя, как на столике возле соседней могилы флажком трепещет клетчатая клеенка. Ветер развевал волосы Альбины. Переплет чувствовал себя легко и влюбленно.

    — Мы с Альбиной очень вам благодарны за поддержку, — сказал Олег, все еще хмурясь.

    Альбина взяла его под руку.

    — Ателье сейчас осталось без хозяина, — Акентьев забросил пробный камень и с удовлетворением заметил, как недоверие на лице Швецова сменяется интересом. — Мне кажется, ты, Альбина, вполне могла бы возглавить его.

    Альбина замотала головой:

    — Саша, сейчас не время…

    — Хорошо, — сказал Переплет, — но завтра я жду вас у себя! У нас мало времени. Вернее — у вас!

    Супруги переглянулись. Акентьев улыбнулся — у него было ощущение, будто перед ним вся вечность. А вот у Олега Швецова, как он хорошо понимал, такого ощущения нет. Акентьев знал все об этом человеке. В конце концов, разве не первое правило для полководца — прежде чем начать сражение, изучи противника. Олег Швецов был прост, и чтобы справиться с ним, не требовалось быть Суворовым. Его простота по-своему оскорбляла Акентьева — неприятно, когда любимая женщина принадлежит другому, но еще неприятнее, когда этот другой оказывается ничем не примечательной, заурядной личностью. Таким, как этот мелкий барышник. Быстрота, с которой Олег из ревнивого мужа превращался в преданного поклонника Александра Акентьева, служила лишь подтверждением его правоты.

    — Обсудим все завтра с утра, на свежую голову! — предложил он. Поминки по Моисею были организованы уже лично Альбиной, и делать там ему было нечего.

    — Саша! — окликнула она его тихо, когда все, включая ветеранов, выбрались на кладбищенскую дорогу.

    Переплет оглянулся.

    — Это ты, — Альбина заговорила громче, чтобы Олег, шедший следом, не заревновал, — ты закрыл дело?

    — Какое дело? — он нахмурился. — А, следствие!… Я не всесилен, Альбина! Но я сделал все, что мог!

    Ее рука обожгла его руку, он приложился к ней губами, обменялся рукопожатиями со Швецовым и, уже не оглядываясь, зашагал к воротам.

    Длинный полированный стол искушал — хотелось толкнуть положенный по протоколу стакан с водой и посмотреть, как далеко он сможет проехать. Заседание в исполкоме проходило в присутствии трех человек из Москвы. Шуршали бумажками, за-слушано было несколько докладов, впоследствии текст, заранее распечатанный, раздадут присутствующим. Переплет знал заранее, что это заседание будет проходить в душной аппаратной атмосфере, когда произносятся заезженные фразы, давно уже растасканные на «крокодильские» юморески. Оставалось только догадываться — все ли из присутствующих понимают, что разыгрывают фарс, либо они и в самом деле принимают происходящее за чистую монету.

    Впрочем, Переплет не сомневался — так было всегда. Бюрократический аппарат во все времена и в любой стране порождает нелепости, хотя надо думать — именно партийная система придает сов-ковому строю этакий неповторимый аромат тления, который хорошо ощущался и на этом заседании.

    У гостей был откровенно скучающий вид — последний доклад продолжался уже десять минут и конца-края ему было не видно.

    — Таким образом… — продолжал предсказуемо и заунывно вещать исполкомовец, — мы можем с уверенностью рапортовать о выполнении обязательств…

    «Что ж тебя так несет?» — думал Переплет. Сам он придерживался в таких вещах принципов умеренности и лаконизма. Правда, обычно доклады готовил за него секретарь, Акентьев лишь просматривал их, не утруждая себя особой правкой, — но подгонялись они по личному заказу.

    Упомянутый секретарь появился в дверях, по-кошачьи неслышно подошел к Акентьеву и, наклонившись, прошептал что-то на ухо. Тот не сразу расслышал и попросил повторить.

    — Маршал Орлов на проводе… Из Москвы!

    — У меня совещание, позже перезвоню! Ну что еще?! — раздраженно прошипел Переплет, видя, что секретарь застыл в нерешительности.

    — Он сказал — это очень срочно! — пояснил тот.

    — А я говорю, что у меня важное совещание, — сказал Переплет тихо, поймал несколько заинтересованных взглядов и покачал головой, давая понять, что ничего серьезного не произошло.

    Секретарь послушно кивнул и засеменил к дверям. Акентьев представил, как вытянется лицо тестя, когда ему передадут ответ, и не мог сдержать улыбки. Интересно, что там могло случиться такое срочное — Дина попала под автобус?! Нет, это было бы слишком хорошо.

    Мобильная телефонная связь еще оставалась атрибутом фантастических фильмов, поэтому мирный ход заседания ничто больше не прерывало. Столичные гости начинали хмуриться — им было скучно.

    В области ритуальных услуг достижения могли касаться лишь качества обслуживания населения — хвас-таться количеством погребенных советских граждан было бы как-то странно. Вроде как в том старом русском анекдоте про дурака, который, услышав, что на сборе урожая говорят — носить бы вам не переносить, полез с этой присказкой к проходившим мимо могильщикам.

    Наконец докладчик смолк, по собранию пронесся оживленный гул. Сами напоминавшие клиентов похоронного заведения, участники стали помаленьку оживляться, словно проснувшиеся после зимы мухи.

    — Ну, думаю тут все ясно… — осторожно бросил реплику Акентьев и по бурной реакции остальных — всем этим кивкам и улыбкам — понял, что попал в точку. Всем уже не терпелось покончить с проклятой статистикой и перейти к неофициальной части встречи. В «Садко», как обычно, был уже забронирован стол.

    Уже в приватной обстановке москвичи передавали приветы от общих знакомых, трясли руку. Акентьев благодарил, взглядом машинально цепляясь за пальцы коллег. Впрочем, на пальцах советских чиновников никаких украшений, кроме обручальных колец, быть не могло.

    Разговор с Москвой Акентьев перенес на вечер — нужно было все-таки выяснить, что произошло. Орлов ничего не передал через секретаря — значит, дело сугубо личное. Надо, чтобы голос звучал не слишком пьяно. Но тут опасаться было нечего — Переплет обычно не позволял себе лишнего, не только и не столько потому, что беспокоился о собственной репутации, сколько боялся наговорить, чего не надо, — в этих застольных беседах многое выбалтывалось. Зато он внимательно слушал собеседников независимо от их статуса — в городском управлении самая мелкая сошка могла оказаться в курсе больших вещей.

    Акентьев еще раз внимательно посмотрел на себя в зеркало, зачем-то пригладил волосы, словно тесть мог выразить недовольство его внешним видом. Отдал честь собственному отражению, прошел в кабинет и стал набирать номер. В квартире стояла благословенная тишина, как на кладбище. «Собственно говоря, для счастья нужно немного, — подумалось вдруг ему. — Немного тишины — и все». Впрочем, воображение тут же возразило, нарисовав образ Альбины Вихоревой с развевающимися волосами и розовеющими на ветру щеками.

    — Саша… — голос маршала был ровным, но Акентьев сразу почувствовал, что что-то произошло. — Дина тут у нас немного набедокурила!

    — Что случилось?! Что с ней?

    Где-то на заднем плане раздавалось старушечье кудахтанье Марьи Григорьевны. Подробности маршал в телефонном разговоре сообщать не захотел, но Акентьев, хорошо знавший репертуар супруги, мог и сам догадаться, что у Дины был очередной приступ алкогольного психоза. Правда, никогда за время их недолгой совместной жизни дело не доходило до вызова санитаров. Очевидно, в этот раз она зашла слишком далеко. Может, голой танцевала на столе или пыталась изнасиловать кого-то из высокопоставленных чинов?!

    — Отпраздновали, нечего сказать, — вздыхал на другом конце трубки маршал.

    Переплет мог по-человечески посочувствовать ему, но сочувствовать отчего-то совершенно не хотелось. В конце концов, каждый сам виноват в своих несчастьях, а маршалу Орлову уже давно следовало направить Дину к психиатрам, вместо того чтобы подыскивать супруга. Однако давать советы задним числом — дело бессмысленное, а в случае с людьми вроде Орлова даже опасное.

    — Я приеду навестить! — сказал Акентьев, доводя роль до конца.

    — Не сейчас, Саша! Врачи говорят — ей некоторое время лучше никого не видеть. Ксюша сейчас у нас поживет!

    Через две минуты Переплет аккуратно положил трубку и посмотрел на швейцарские часы — подарок тестя. Вещь отличная, подобрана кем-то из его свиты — Орлов сам никогда не занимался мелочами. Было только семь вечера. Он выглянул в окно. Вид был прекрасный, ветер гулял над Невой, и, если открыть окно, можно услышать крики чаек. Отражение в окне было искаженным — вместо лица получалась какая-то бездушная рыбья маска. Переплет рассмеялся, вспомнив, как отреагировали на его рассказ об эксгумации и путанице с трупом на вечеринке у отца. Да-с, такими историями репутацию души общества не завоюешь.

    Он не сомневался, что дочку Орлова содержат в прекрасных условиях и тревожиться на этот счет не стоит. Можно послать открытку — это пришло ему в голову чуть позже, когда он открывал бутылку с коньяком, купленную по дороге. Акентьев поднял первый тост в честь себя, второй за успехи отечественной психиатрии. За кого еще выпить?… Как говорит народ, было бы что, а повод найдется!

    Только народ в одиночку не пьет, а вот Переплет не желал никого сейчас видеть. Одинокий волк.

    — У-у-у-у! — Он остановился перед дурацким львинолапым зеркалом, чтобы протяжно провыть.

    Когда-то жили на земле умельцы, которые делали зеркала, служившие дверями в другой мир. Переплет постучал по прохладной зеркальной поверхности. Отвернулся и почувствовал взгляд за спиной. Ерунда, сказал он себе, — это самовнушение. Так бог знает до чего можно допрыгаться. Хорошо, что его не видит никто из коллег по исполкому. Со стороны могло показаться, что товарищ замначглав сошел с ума. На самом деле Акентьев давно не чувствовал себя так замечательно. Очень давно. Ему нравилась атмосфера, которая сейчас его окружала. Атмосфера декаданса. Не хватало только бледного кокаиниста в качестве компаньона и неотягощенной моралью блудницы. Не было компании, вот в чем дело! Оставалось любоваться собой.

    Можно было позвонить Григорьеву, но ведь не поймет ничего, глупая тварь. Придет и все опошлит. А где-то далеко, в своей палате, разумеется — одиночной, сидит Дина. Акентьев очень живо представил себе это. Дина в полосатой пижаме, а не в смирительной рубашке. Пижама похожа на ту, которую она часто носила дома, напоминая Переплету узников концлагерей. Теперь она и впрямь похожа на узницу — голова у нее коротко обрита.

    В комнате нет окон, только лампочка под потолком в обрешетке, хотя достать до нее в любом случае нереально, а кинуть нечем — палата пуста. Дина сидит, подобрав ноги и обхватив их руками. Время от времени она шмыгает носом, ей очень плохо.

    Пожалуй, только теперь он начал понимать, каким чудовищным грузом была для него супруга вместе с ее ненаглядной дочуркой. И неважно, что положением своим он был обязан этому браку — Александр Акентьев не любил компромиссы и знал границы благодарности. Если бы была какая-нибудь возможность, волшебная возможность задержать Дину в психушке подольше, а лучше всего — навсегда, он бы это сделал. Вырвать волосок из несуществующей бороды, прочесть заклинание…

    Прошло первое безудержное веселье. Теперь неизбежен был откат в депрессивное состояние, усугубленное коньяком. Нельзя пить в одиночку — снова вспомнил Переплет старое доброе правило, но было уже поздно. Возможно, ему тоже давно следовало обратиться к психиатру, но в советском государстве это означало бы конец карьеры чиновника. Обращаться к врачам — значило признать, что у тебя большие проблемы. Максимум, что мог позволить себе Акентьев, — это небольшая депрессия. Да и то товарищи не поймут — депрессии следовало снимать старым проверенным способом: с помощью банек, вечеринок и алкоголя.

    В голову полезли мрачные мысли. Она вернется, все продолжится. Прямо хоть стреляйся. Только не из чего! Сколько ее там продержат?! Орлов сказал, что в лучшем случае — недели две, но по голосу его было ясно, что на такое счастье он и сам не рассчитывает. Хорошо — пусть будет месяц. Вряд ли больше.

    «Нужно было не отказываться от ружья, которое предлагал Орлов! Хорошее ружье — двустволка.

    А как застрелить себя из ружья? — размышлял Переплет. — Неудобно ведь! С другой стороны — у ружья можно отпилить ствол либо упереть приклад в пол и, сев на стул, поставить большой палец ноги на курок. Удивительно, что никто не подумал написать книгу на эту тему. Правда, советскому человеку не пристало думать о преждевременной смерти, он должен влачить существование, даже если не осталось в этом существовании никакого смысла, не осталось сил и желания продолжать бессмысленную комедию жизни. Но люди-то все равно кончают с собой».

    Да-с, большим пальцем на курок, и никаких проблем. Правда, не очень эстетично, но это не может волновать покойника — смерть вообще редко бывает эстетичной. Если только она настоящая, а не киношная. Впрочем, вопрос чисто теоретический. Ружья у него под рукой не было. Тесть предлагал, но Переплет почему-то отказался. Придется изыскивать другие способы.

    Свет замерцал и погас. Акентьев поднял голову — со времени вселения в квартиру никаких проблем с электричеством не было. За тяжелыми шторами тускло светили фонари на набережной. Переплет было поднялся, но потом снова опустился в кресло. «Вот и хорошо», — подумал он, потирая усталые глаза.

    В кабинет не проникало ни звука: Переплет позаботился о звукоизоляции — не столько из-за шума на улице, сколько из-за воплей жены и дочери.

    Что-то скрипнуло вдали. Словно кто-то прошел по паркету в гостиной. Может быть, маршал Орлов сошел с портрета и сейчас придет, чтобы покарать его за легкомысленное отношение к собственной персоне? Акентьев рассмеялся — в пустой квартире смех прозвучал странно. Он встал, проверил пробки — все было в порядке. Значит, авария. Переплет прошел в кухню, отыскал в ящике буфета свечи. Сколько там свечей нельзя зажигать сразу — две или три? «Она боялась двух свечей». Или трех?! Искать нужный том Александра Сергеевича и проверять по тексту Переплет не собирался.

    А свечей, между тем, было только две. Переплет поискал спички. Теперь свечи нужно было куда-то поставить. В комнате снова скрипнуло. Акентьев обернулся, и парафин закапал на стол. Он выругался и смахнул не успевшие застыть капли губкой. Сколько возни!

    Вернулся к коньяку. Коньяк и свечи. «Как в старые добрые времена», — подумал он, устраиваясь снова за столом в кабинете. Дверь в коридор приоткрылась со скрипом, огонек свечи затрепетал. Александр подумал, что забыл закрыть окно — вот теперь и сквозит. Он подошел ближе, чтобы закрыть ее снова, и замер.

    За ней, в глубине гостиной, показался тусклый огонек. Слишком тусклый для свечи, он стремительно вплыл в кабинет. Акентьев читал о болотных огоньках — они загораются над кладбищами: горит газ, выделяемый разлагающейся органикой. Огонек проскользнул над столом, задев его руку.

    «Начинается», — подумал он, и сердце замерло.

    — Я не пытался попасть к вам… — пробормотал он.

    «Монах» молчал. «Монах»… Что было в этом существе от «монаха», кроме странного балахона, напоминавшего сутану, и молчаливости? Переплету приходили на ум индийские мифы, поражавшие на первый взгляд своей нелогичностью — согласно им святость не была уделом исключительно небожителей. Подвижником мог стать и демон или дракон. И тогда он обретал те же волшебные чары, что и святые отшельники. Может быть, сейчас перед ним один из этих святых драконов? Переплет испытывал непреодолимое желание заглянуть под капюшон, увидеть лицо этого существа. Хотелось узнать наконец, кому он служит теперь. Но он знал, он чувствовал — этого делать нельзя. Тайна должна оставаться тайной до того времени, когда он сам станет частью этой тайны. Иногда ему казалось, что там, под капюшоном, прячется кто-то очень знакомый. Может быть, как в старой сказке, он увидит под ним собственное лицо?

    — Мы знаем! — сказал «монах», голос его, как и раньше звучал в голове Переплета, минуя слух, в то время как его собственные слова падали тяжело, словно камни. И эхо уносилось в глубину раскрытого перед ним коридора, где в переливчатом багровом сиянии плавали чьи-то призрачные силуэты.

    Тьма сгустилась, и вещи вокруг утратили привычные очертания. Книжный шкаф вытянулся вверх, догоняя стены, книги бесчисленно умножились на полках. Окна распахнулись, но ни одного звука не доносилось с улицы. Переплет боялся смотреть в ту сторону, он был уверен, что вряд ли увидит за окном знакомую набережную. Стены поднялись вверх. «Странное место, — подумал Переплет, — я живу в очень странном месте…».

    И эти слова эхом полетели, звеня, куда-то ввысь.

    — Нужно думать потише, — сказал он себе. Или вообще не думать. Это оказалось так просто.

    — Не бойся! — раздался голос. — Я пришел, чтобы помочь тебе верить!

    Переплет закрыл глаза, ожидая прикосновения рук. Он был всерьез напуган. Сейчас ему казалось, что они пришли за ним, — он не оправдал ожиданий, перстень не найден. Никаких других причин быть не могло. Этот апокалиптический приход казался логическим продолжением свалившихся на него бед.

    Он хотел что-то сказать, но задохнулся. Переплету казалось, что рот его заполнен пеплом — так становилось душно. Он огляделся в поисках бутылки. Вместо бутылки стояла чаша, заполненная до краев вином.

    — Мы владеем всем, что потеряно вами… — услышал он, взяв ее в руки.

    Грааль. Слово всплыло в мозгу и распалось на две составные: твердое воронье «гра» и звучавшее знакомо «аль». «Все не случайно», — подумал он. Холодная тяжесть чаши была приятна.

    — Чего ты хочешь?! — спросил монах. — Скажи!

    Переплет стиснул зубы. Сказочный выбор, как в детских мечтах.

    — Я хочу все… — сказал он и был уверен, что наставник поймет его.


    * * *

    Съездить в Москву все-таки пришлось. Всему есть свои границы, и долгого невнимания к дочери маршал бы не простил. Переплет выбрался в столицу спустя две недели после звонка, даже это небрежение сумев обратить себе на пользу. Человек, для которого общественное выше частного, — таким он старался выглядеть в данной ситуации. А лизоблюды, которыми Акентьев обзавелся на удивление быстро, ему в этом помогали. Правда, всех обмануть не получалось.

    Дней через десять после маршальского звонка Игорь Иванович Черкашин — непосредственный начальник Акентьева — выбрался из своего склепа, где, по мнению Переплета, проводил большую часть времени, и навестил заместителя на рабочем месте. Дабы выразить приличествующее случаю сочувствие.

    Секретарша предупредила Переплета по селекторной связи, так что он успел убрать с рабочего стола всю не относящуюся к служебной деятельности литературу. Это были старые каталоги ювелирных домов, вытащенные по специальному заказу из библиотек. Переплет изучал их на всякий случай, зная почти наверняка, что тратит время впустую. Каталоги отправились в ящик стола, на лицо Акентьев надел маску сосредоточенного советского чинуши. В его арсенале было много этих масок. Некоторые из них подходили идеально, к другим он прибегал редко и неохотно — например, сочувствие Акентьеву давалось нелегко. Впрочем, и лучшие из его личин работали не всегда — это зависело от зрителя. Взгляд Черкашина ясно говорил, что Акентьеву он не верит ни на грош.

    — Вы бы съездили в Москву, Александр Владимирович, — сказал он, доверительно глядя ему в глаза, и взгляд его говорил, что это приказ.

    Следующим вечером он уже был у Орловых — пил чай с Марией Григорьевной, поглощал ее пирожки с яблочным вареньем, которые не любил с детства, и слушал вполуха ее причитания. Ждали маршала. Встреча Переплета с дочерью закончилась быстрым поцелуем и вручением купленной по дороге куклы. Переплет так и не смог заставить себя поверить, что это его ребенок. Должно быть, Мария Григорьевна это уже хорошо поняла, потому что речь о Ксении больше не заходила. Говорили о чем угодно — о политике и видах на урожай, о пирожках и стоимости погребения в Ленинграде, но не о Дине и Ксюше. Можно было подумать, что совершенно посторонний человек зашел в гости. Да так, оно, в общем-то, и было.

    «Идеальная жена для Орлова», — думал Переплет, глядя на седеющие волосы Марьи Григорьевны, ее старомодную брошку со смальтой, которой она за-крепила концы шерстяной шали. Большую часть дня Марья Григорьевна проводила за работой по дому, ревниво приглядывая за приходившей три раза в неделю домработницей и в оставшееся время исправляя все, что та успела испортить. По крайней мере, так все выглядело в ее пересказе.

    Так или иначе, Ксения попала в хорошие руки. Акентьев бродил по роскошной квартире Орловых, сравнивая ее с домом своего отца. Квартира Акентьева-старшего четко ассоциировалась с театром, где отец проводил большую часть времени. Дом Орловых скорее напоминал музей или казарму. Здесь все было на своих местах. В таком доме трудно было забыть зажигалку или пачку сигарет — любая вещь, оказавшаяся не на своем месте, нарушила бы общую гармонию. Теперь Переплет понимал хотя бы отчасти причины Дининого поведения — но не стал углубляться дальше в бездны психологии, оставив это специалистам.

    Вечером вернулся Орлов, подтянутый и бодрый. Лицо его было спокойным, даже веселым, и Переплет решил, что с Диной дела не так уж плохи. Они пили индийский чай — никакого спиртного не предлагалось. «В доме висельника о веревке не говорят», — вспомнил Переплет старую добрую пословицу.

    — Завтра поедем навестить! — сообщил за чаем тесть.

    Переплет кивнул, выбора у него в любом случае не было.

    Встали рано. Переплет пытался нагнать на себя соответствующее случаю настроение. Получалось плохо — тупо хотелось спать. Больница располагалась в нескольких километрах от города. Ехали молча. Переплет смотрел на мелькавшие за окнами деревья. Здесь, под Москвой, весна уже вступала в свои права.

    Больница, как и всякий правительственный объект, была обнесена высокой оградой. Водитель махнул у входа своими корочками, и ворота распахнулись, пропуская их на территорию. В просторном и пустом холле висели бронзовые барельефы с какими-то медицинскими светилами. Атмосфера напомнила Переплету одновременно крематорий и исполком. Прибыли только вдвоем — муж и отец. Ксению сюда везти было ни к чему. Дочка и не выказывала никакого желания поскорее увидеть маму — в доме маршала ее внимание занимала Марья Григорьевна и несколько десятков игрушек. Да и самой Марье Григорьевне лучше было сейчас не видеть дочь.

    В пустых больничных коридорах шаги отдавались эхом. Орлов чеканил шаг, халат мантией развевался за его плечами — размера, подходящего маршалу, найти не сумели. Акентьев на положении ординарца следовал за его правым плечом, морально готовясь к встрече. Накануне он обговорил с Орловым детали предстоящего визита к Дине. Вообще-то эти детали следовало обсуждать с лечащим врачом, но, судя по всему, маршал, не доверявший эскулапам, считал, что знает лучше.

    — Шарлатаны! — приговаривал Орлов, описывая в скупых красках последнюю встречу с дочерью. — Ни черта сказать не могут! То ли меня берегут, то ли себя!

    Обстановка палаты и сама Дина совершенно соответствовали тому, что Переплет представлял себе в Питере. Раньше его такое совпадение наверняка озадачило бы, теперь же он не придал ему никакого значения.

    — Здравствуй, — сказала Дина бесцветным голосом.

    Она хотела что-то сказать, но тут же замерла и беспокойно огляделась, словно что-то невидимое витало возле ее лица.

    Маршал наклонился к дочери, закрыв ее своей спиной от зятя. Переплет отошел к дверям. У него на душе было тоскливо, словно и его уже заперли в этой проклятой камере.

    — Посмотри! — Орлов обращался к нему. — Они же просто напичкали ее снотворным — она ничего не соображает! Спит с открытыми глазами! Дина, дочка!

    Он почти кричал, но было похоже, что Дина еле слышит его, ее душа пребывала сейчас где-то далеко-далеко отсюда. Переплет покачал головой. Никакого смысла в этой встрече он не видел — Дина находилась в прострации, и ей было все равно, кто перед ней — супруг, отец или папа римский. Гостинцев они не привезли, да Дина в них и не нуждалась — здесь было все. А еще Акентьеву показалось, что его супруга в гораздо худшем состоянии, чем кажется тестю. Даже он испытал жалость, глядя на ее осунувшееся лицо.

    — Ничего страшного! — голос лечащего врача был преисполнен монашеской отрешенности.

    — Простите, — спросил резко Переплет, — вы полагаете, что это состояние нормально?

    — Поверьте, я наблюдал такую картину множество раз. Ничего особенного в вашем случае нет.

    В кабинете они были вдвоем. Орлов, видимо, уже не раз беседовал с врачом и не желал выслушивать все снова. «Добрый доктор» обещал скорейшее выздоровление.

    — Поверьте, — повторил он с настойчивостью миссионера, — я постоянно наблюдаю подобные случаи, и в большинстве из них нам удается вернуть индивидуума к полноценной жизни в обществе безо всяких последствий. Разумеется, женский алкоголизм имеет ряд особенностей, и, я бы сказал, очень неприятных… Безусловно, необходимо будет постоянно проходить обследования…

    У Переплета было чувство, будто он знал заранее, что услышит. Он украдкой посмотрел на стенные часы над головой врача. Двадцать минут — и хоть бы капля полезной информации!

    Выбравшись из стеклянных дверей больницы на свежий воздух, Орлов остановился и похлопал себя по карманам. Переплет услужливо предложил сигареты и щелкнул зажигалкой.

    — Вот такие дела, Саша! — обронил маршал и добавил, помолчав еще минуту: — Хорошо, что мать ее такой не видит!

    Переплет согласно вздохнул, рассматривая ножки проходившей мимо медсестры.

    А лес за оградой источал аромат гнилой прошлогодней листвы, где-то в глубине его звонко пропела птица. Маршал зашагал к машине, метко швырнув на ходу в урну окурок.

    Незадолго перед отъездом в Москву Переплет беседовал с Дрюней, который пытался объяснить ему интересную теорию насчет сумасшедших и алкоголиков. Согласно ей, в состоянии острого алкогольного синдрома или психического расстройства у человека открывается что-то вроде второго зрения или, если угодно, третьего глаза. Как известно, галлюцинаторные видения у этих граждан часто совпадают независимо от страны проживания.

    Переплет тогда кивнул, великодушно соглашаясь с условностью формулировок.

    — Это подобно тем звукам, которые мы не слышим, но которые прекрасно распознают летучие мыши!

    Теперь он вспоминал этот разговор, и перед глазами стояла Дина, ловившая что-то в воздухе. «Бедная, бедная Дина!». Почему-то сейчас он как никогда раньше почувствовал, что между ними все-таки есть что-то общее. Оба балансируют на грани яви и сна, только Дина не смогла удержаться, а вот он до сих пор еще не сошел с ума. Сколько ему еще суждено продержаться, неизвестно. Маршал, занимавший обычно большую часть заднего сиденья машины, после визита в больницу каким-то образом скукожился, прильнул к стеклу, рассматривая деревья, и почти всю дорогу назад промолчал. Нетрудно было догадаться, какие мысли витают в его маршальской голове.

    — Тебе ее хоть немного жалко? — спросил он вдруг, не глядя на Переплета.

    Прозвучало как выстрел. Александр кивнул, тоже не глядя.

    — Жалко! — сказал он почти искренне.

    Он был уверен, что, отбыв эту повинность с визитом, сможет выбраться назад, в Питер. Но, как оказалось, у тестя были другие планы. Вечер предстояло провести в обществе нужных людей.

    — Тебе понравится, — пообещал маршал Акентьеву и, догадавшись, о чем тот сейчас думает, пояснил, что никого из свидетелей Дининого дебоша на этом вечере не будет. Зато будут люди, которые могут оказаться полезными Переплету в дальнейшем. Акентьев решил поверить — обманывать его Орлову не было никакого резона.

    Вечер был на дому у Орловых. Маршал вышел к гостям в обычном костюме, ничто в его лице не выдавало трагедии. «Эге, — подумал про себя Переплет, — вот ты какой, товарищ Орлов. Недаром, наверное, нас судьба все-таки свела!»

    Гостей не набралось и десятка — и лишь одно знакомое лицо. «Стратег» Раков подошел, едва ли не подобострастно кланяясь, — это было забавно, если вспомнить, каким загадочным и важным казался он на том междусобойчике, где они встретились впервые. За столом Раков оказался по правую руку от Переплета и определенно собирался что-то рассказать, но не успел.

    — Вот товарищ Акентьев нам сейчас поведает все о делах загробных… — прошелестел кто-то с другой стороны.

    Переплет повернулся и увидел старика с гладким черепом, украшенным сбоку похожей на муху бородавкой.

    Старика звали Аристарх Никольченко, он был загадочной личностью — одним из тех чиновников, что при собственном незначительном статусе почему-то умудряются присутствовать на подобных собраниях, где к ним относятся с подчеркнутым уважением. Переплет сразу почувствовал, что к этому человеку стоит держаться поближе.

    Но его замечание насчет загробных дел сопровождалось таким взглядом, что Акентьеву стало не по себе.

    — Если вы о ритуальных услугах, — уточнил он, — то здесь мы, как и, впрочем, везде, — впереди планеты всей!

    — А я читала, — заговорила одна из присутствующих, дам, — что на Западе теперь модно запускать умерших в космос, и они там летают по орбите…

    — Ничего подобного мы пока предложить не можем! — мрачно пошутил Акентьев и осекся, заметив недобрый взгляд тестя.

    — А по-моему, это так неприятно, — сказала дама. — Космос — это холод, мрак, пустота!

    — Смерть вообще неприятная штука, — сказал Акентьев.

    — Смерть так же естественна, как и жизнь! — возразил Никольченко. — Бояться смерти абсурдно, вы не находите?

    — Страх перед ней также естественен, — возразил Переплет, и все присутствующие замолчали, прислушиваясь к их разговору, — и естественно желание отдалить ее или избежать совсем!

    — Каким образом? Медикаментозно? Вы слышали об опытах с плацентой?…

    — Не говорите мерзостей! — скривилась дама.

    Переплет почувствовал странное желание, глядя на нее. Это заставляло его приглядеться к ней внимательнее. Она явно забеспокоилась.

    — Был еще один, хе-хе, вариантик! — продолжал Никольченко. — Мужи древности возлежали с молодыми девушками, ибо считалось, что часть их жизненной энергии передается таким образом старику.

    — Не говорите пошлостей! — повторила дама, но теперь уже не так уверенно.

    У нее был интересный говор, но Переплет, не будучи профессором Хиггинсом, не мог определить его происхождение. Что-то северное. Она ему не нравилась — не могла понравиться по определению — у дамы был слишком большой округлый рот, она выглядела поразительно вульгарно, и Переплет удивлялся тому, что только он замечает это. Тем не менее Акентьев не мог удержаться, чтобы не пофлиртовать, — по той же самой причине, по которой выросшая в добропорядочном доме Орловых Дина не могла удержаться, чтобы не надраться на том злополучном дне рождения. Кроме того, дама была одна, без кавалера.

    Орлов пока ничего не замечал или же делал вид, что ничего не замечает. «Ничего, — думал про себя Переплет, — скорее всего, никогда в твоих солдафонских мозгах ничего не щелкнет, никогда не закрадется в них мысль, что ты, маршал великой страны, можешь быть полным дураком в том, что касается людей. Регалии твои ничего не стоят, когда речь идет о людях. Ордена и погоны никого не делают ни умнее, ни понятливее — напротив, укрепляют в дураке уверенность в собственной непогрешимости. Тебе этого никогда не понять, но, может, ты хотя бы уяснишь, что управлять людьми у тебя не получается. Во всяком случае — гражданскими».

    Этот монолог произносился про себя, в то время как Акентьев внимал речам соседки. Никольченко, верно оценив обстановку, повернулся к маршалу Орлову и завел разговор на какую-то политиче-скую тему. Иногда Переплет ловил на себе его взгляд и кивал, соглашаясь со всем, что было сказано и будет сказано потом.

    Он уже ввел в курс свою новую знакомую во все, что касалось его собственной карьеры.

    — Я уверена, — сказала она вдруг необыкновенно серьезно, — у вас большое политическое будущее, Александр Владимирович. Покажите мне вашу ладонь!

    Переплет, не ожидавший подобного поворота, несколько опешил. Но руку все-таки протянул, сдвинув назад манжет, чтобы ей было удобнее. Пальцы у Инны были прохладными и холеными. Акентьев неловко огляделся.

    — Инночка, а вы мне потом погадаете? — поинтересовался Раков, заглядывая ему через плечо.

    — Это не имеет ничего общего с гаданием, — возразила та. — Неисследованные возможности организма, наука сейчас этим вплотную занимается, только тайно, чтоб не будоражить общественность!

    Переплет посмотрел на «стратега» со значением. Раков изобразил на лице полное непонимание и даже скуку. «Ну и черт с тобой», — подумал Переплет.

    А ее перламутровый ноготь уже чертил что-то на его ладони. «Линия жизни, линия судьбы…» Переплет ей не верил, думал об Альбине. Недаром судьба снова свела их вместе. Теперь все зависит от него. Все в его руках…

    — У вас сильные покровители, Александр, и их много, — продолжала бормотать Инна. — С такими покровителями, — она взглянула ему в глаза, — вы достигнете всего, чего только можете пожелать…

    — Покуда травка подрастет …пословица слегка заплесневела… — пробормотал Переплет в ответ.

    — Что заплесневело? — поинтересовался Раков.

    — Кстати, о плесени! — поднял палец один из присутствующих, перехватывая нить разговора. — Недавно мы получили очень интересную статистику насчет плесневых грибков…

    — Я вас умоляю, Григорий Александрович, не за едой же! — взмахнул руками Никольченко.

    — А почему нет?! — не унимался тот. — Я же, простите, не о фекалиях говорю! Плесень, она вот и на сыре бывает, — в подтверждение своих слов он ткнул пальцем в середину стола, указывая на этот самый сыр. — Так вот, больше половины недавно обследованных подвалов в Ленинграде поражены плесневыми грибками! И это очень странно — аналогичная проверка проводилась два года тому назад, и тогда результаты были куда лучше…

    — Я прекрасно помню, как год тому назад у вас в Питере проводили проверку готовности бомбоубежищ! — вмешался сидевший напротив офицер из оборонки. — Большая часть их затоплена водой. Страшно подумать, что будет, если придется их использовать по назначению.

    Акентьеву тут же на ум пришла какая-то чаплиновская короткометражка, где солдат, спускаясь в затопленный дождем блиндаж, устраивается спать прямо в воде. Он улыбнулся.

    — И ничего смешного здесь нет, товарищ Акентьев! — набычился офицер. Акентьев никогда не служил и не мог определить по количеству звездочек его чина. — Реалии современного мира таковы, что война может начаться буквально в любой момент! Мы все ходим по лезвию ножа!…

    Его фамилия была Окопович. Переплет подумал, что бог шельму метит. Окопович был бы, пожалуй, более подходящим зятем для Орлова. Он написал несколько статей для «Военного обозрения». Акентьев едва удержался, чтобы не попросить статьи с автографом, но офицер был определенно лишен чувства юмора и мог обидеться. А то еще и вправду преподнес бы эти статьи ему как маршальскому зятю.

    — Вы полагаете, что они на это способны? — спросил Переплет.

    — Есть силы, которым это выгодно! — сказал Никольченко, вклиниваясь в беседу.

    — Злобные силы нас злобно гнетут… — вставила Инна и улыбнулась Акентьеву.

    — Темные силы, — поправил тот с серьезным видом.

    — Вам это кажется смешным? — осведомился Окопович.

    — Значит, к войне мы не готовы? — поспешил вмешаться Орлов, чтобы разрядить обстановку.

    — А с кем мы собираемся воевать? — поинтересовался Раков.

    — С американцами, разумеется. Я так понимаю, что расклад предельно ясен: либо мы их, либо они нас — вот увидите, именно этим все и кончится. Третьего не дано. Двум медведям в одной берлоге не ужиться.

    — Вы забываете про Китай! — поднял палец Никольченко. — Знаете, мы ведь в семидесятые были уверены, что войны с ним не избежать.

    «Кто здесь может оказаться полезен? — думал Переплет. — Окопович, Инна с ее гаданием по руке или Никольченко?» Он выбрался из-за стола с извинениями и пошел длинным коридором в сторону уборной. Одна из дверей в коридоре была приот-крыта. Переплет заглянул в комнату. При свете настольной зеленой лампы бабушка и внучка рассматривали какую-то шикарную куклу. Голос Марьи Григорьевны и так казался Акентьеву каким-то «птичьим», теперь же она действительно щебетала, время от времени целуя Ксюшу в темный затылок. Девочка недовольно вертела головой. Переплет заметил, что в гостях у маршала Ксения орет гораздо меньше — в квартире Орловых он вообще не слышал ни разу ее голоса. То ли обстановка чужая действовала на нее умиротворяюще, то ли отсутствие матери.

    Возвращаться к гостям не хотелось. «Сами придут и дадут», — подумал он. Он прошел на кухню и сел в кресло у окна: всегда можно сослаться на головную боль. Притворяться, как в детстве, унизительно, но бывают вещи и похуже. Пусть ищут. Сами! Переплет закрыл устало глаза, прислушиваясь к эху голосов, звучавших, казалось, где-то далеко, далеко, на другом конце земли. Они понемногу замирали, уступая место мыслям, а мысли — снам. «Это мой мир, — подумал он. — И в начале должно было быть слово».

    — Аль… — первая часть имени настойчиво повторялась над его ухом, звучала по-арабски. Мозг назойливо подбирал к ней вторую половинку из знакомого — Альтаир, Аль-Хазред… И отбрасывал. Тени великих ученых, звездочетов и безумцев, россыпи звезд. Потом прицепился какой-то «альбинос». Он выглядел как белый кролик, и это тоже было не то, что он искал, но альбинос помог ему добраться до нужного слова.

    Альбина! Восток разочаровано отступил. Исчезли пустыня, звезды и караваны унылых верблюдов. Костры и белый мрамор дворцов. Кролик тоже исчез.

    Альбина. Она не откликнулась на имя. Вместо нее явились тени, и одна из них — коварная и зеленоглазая — притворилась Альбиной. «Суккуб, — вспомнил Акентьев, — дитя Лилит». И позволил видению обмануть его. «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад». Какая разница, в конце концов! Разве само существование не есть один сплошной обман? Мара! Он почувствовал нежное прикосновение к своей руке и затаил дыхание, испугавшись не видения, а того, что оно может исчезнуть.

    «Пусть будет так», — подумал он.


    * * *

    Глава пятая

    Вадим Иволгин обретает семью и работу, а затем узнает страшную тайну

    Накануне Иволгин видел сон. Будто подбежала к нему на улице рыжая собака с облезлым боком. Собака — это к другу. Вадим, впрочем, не придал сну никакого значения — мало ли кто там в снах бегает. Вспомнил только вечером, уже после того, как в квартире раздался телефонный звонок.

    — Тебя! — крикнула Гертруда Яковлевна, занятая просмотром передачи «Очевидное — невероятное». На экране Капица увлеченно беседовал с каким-то академиком, а для Вадима невероятным был этот звонок.

    — Кирилл?! — Иволгин не мог поверить, в то, что слышал его голос. — Ты где, в Венгрии?!

    Маркова было еле слышно, словно он находился на другом конце земли.

    — Нет, я вообще-то в аэропорту! — сказал Марков. — Здесь, в Ленинграде! Готовь чай. Только, ради бога — обычный, черный.

    — Ох!

    Кирилл выглядел совсем возмужавшим. «Вот что заграница с людьми-то делает», — подумал Иволгин. А еще Марков был возмутительно загорелым, несмотря на то что на дворе была поздняя осень и даже те ленинградские счастливцы, кому удалось летом выбраться на юга, уже растеряли свой загар.

    — Дай угадаю, — сказал Вадим, припоминая названия европейских курортов. — Ибица, Мальта!

    — Все равно не угадаешь! — Марков заключил друга в объятия, такие крепкие, что Домовой едва не задохнулся.

    Гертруда Яковлевна, выглянула из кухни в фартуке — радушная хозяйка, которая готова была принять именитого гостя.

    — Ты насовсем?! — спросил Иволгин, и столько в его голосе было неподдельной радости, что Кирилл почувствовал себя неловко из-за того, что вынужден был ответить отрицательно.

    — Нет, Вадим — наоборот! — сказал он. — Знаешь, мы с Джейн… Ах, да ты же ничего не знаешь!

    В течение ближайшего часа Домовому предстояло узнать многое о жизни Маркова за последние месяцы. То, что Кирилл не считал возможным излагать письменно, опасаясь цензуры.

    — Значит, вы теперь вместе? — Вадим был чертовски рад это услышать.

    Иволгину уже начинало казаться, что все они обречены на любовные неудачи, словно кто-то еще в студенческие годы наложил на них соответствующее проклятие. После встречи в Югославии Джейн и Марков расстались ненадолго, чтобы окончательно воссоединиться месяц спустя. В театре Кирилла произошел раскол — обычное дело в художественной среде, над которой к тому же больше не властен был дышащий на ладан партийный контроль.

    Джейн, которая до той поры не пыталась вмешиваться в его профессиональную деятельность, свела Кирилла с одним из известных европейских импресарио.

    — Ух ты! — Вадим покачал головой. — Только не говори мне, что отказался от миллионов!

    — Ну, о миллионах речи не идет! — сказал Кирилл. — Но отказываться я и правда не стал! Надеюсь, ты простишь меня!

    Вид у него был несколько виноватый.

    — Простить за что?! — Домовой недоумевал. — Я так рад за тебя, Кира! Я и представить себе не мог, что все так получится.

    Марков обнял его. Была какая-то вопиющая несправедливость в том, что он получил все, а Домовой при всех его несомненных заслугах остается несчастным, а это он ясно читал в глазах друга. Впрочем, воссоединение с родителями можно было считать за добрый знак.

    — К своим не заглянешь?! — после свершившегося примирения с родителями Иволгин всерьез задумывался над тем, как бы восстановить мир в семье товарища.

    Марков ничего не ответил, только покачал головой с печальной улыбкой и стал разбирать пакет с подарками для Вадима и Верочки. Время от времени он поглядывал на часы.

    — Уже возвращаешься?! — спросил растерянно Иволгин.

    — Сначала нужно в Москву. Ты не представляешь, сколько бюрократической мороки с этими театральными делами — у меня уже в глазах рябит от справок и печатей.

    Он не стал перечислять всех столичных бюрократов, которых предстояло посетить и подмаслить, но объяснил Вадиму, что большинство разрешений, необходимых ему, можно было легко получить благодаря взяткам и только им.

    — Можно было бы к Альбине заглянуть… — пробормотал Домовой.

    — Как я мог забыть! — пробормотал Кирилл и стукнул себя по лбу. — Он же просил узнать… Как там Альбина?

    Иволгин пожал плечами.

    — Кажется, все в порядке. А кто, если не секрет, хотел узнать о ней?!

    Марков попытался скрыть смущение. Было похоже, что он сказал лишнее, и запоздалый ответ это подтвердил.

    — Джейн! — сказал он. — Джейн просила!

    Вадим подумал, что Марков слишком быстро забыл русский язык и путается в окончаниях глаголов. Но говорить ничего не стал.

    Марков снова посмотрел на часы. Билет был уже заказан.

    — Еще уйма времени! — сказал он. — Идем! Проводишь, а то у меня чувство, что мы еще не скоро увидимся… И знаешь, в последнее время предчувствия меня не обманывают.

    — Послушай, — спросил Вадим, когда они вы-шли на улицу, — ты ведь был там, в Англии?…

    — Почему ты так решил?! — Кирилл стал необыкновенно серьезен.

    — Я… — Вадим и сам не знал, что на это ответить. — Мне так показалось!

    Погода была не лучшей для прогулок — ветер налетал порывами, но друзья не замечали ничего. Вадиму казалось, что времени на встречу им отпущено недопустимо мало. В мерцании синеватых, словно отсыревших фонарей Невский проспект вы-глядел как-то непривычно, словно выхваченный из потока времени. Возле самого Гостиного двора их обогнал человечек в странном черном балахоне, похожий на взъерошенную птицу. Заметив Маркова, он остановился, повернулся к ним и, улыбнувшись, поклонился каким-то замысловатым старинным манером, прежде чем исчезнуть в подземном переходе.

    — Кто это? — спросил Иволгин, рассмеявшись. — Член секты, поклоняющейся Кириллу Маркову?

    — О ком ты говоришь? — спросил Марков.

    Вадим взмахнул рукой, показывая в сторону перехода.

    — Об этом шуте в черном, который тебе сейчас кланялся!

    — Странно, — сказал тихо Кирилл. — Я никого не видел!

    Иволгин пожал плечами.

    — Может быть, не заметил, — сказал он.

    — Может быть! — согласился Марков. — Может быть…


    * * *

    Той осенью Иволгин заканчивал вечернее отделение ЛИВТа, днем приходилось подрабатывать. Сначала, по примеру однокурсников, он пытался пойти в грузчики, однако затеянный с бригадиром диспут о технике безопасности лишил его этого заработка. Вадим почти устроился в часовую мастерскую, но там платили сущие крохи, к тому же вскоре Альбина, узнав о его проблеме, через знакомых мужа пристроила Домового в мастерскую по ремонту бытовой техники.

    Мастерской суждено было вскоре превратиться в ремонтный кооператив — закон об индивидуальной трудовой деятельности стал первой ласточкой реформ. Или может быть, вороном — одним из тех, что слетаются на запах мертвечины. Кому как! Вадим относился к жизни философски — в его положении на пустые разговоры о прошлом и будущем все еще советского государства просто не оставалось времени. Вадим жил настоящим.

    Впрочем, появление талонов на продукты было трудно не заметить, посылки, которые стали регулярно приходить от Маркова, выручали, но было бы странно просить Кирилла выслать килограмм-другой сахара на варенье или сигареты для отца. Приходилось выкручиваться — Домовой выкупал драгоценные талоны у местных алкашей, чувствуя себя при этом почему-то крайне неловко. Алкаши теперь приветствовали его на улице и норовили пожать руку. Об этом он тоже писал в длинных письмах Маркову, не будучи, впрочем, уверен, что они попадут к адресату. «Интересно, — думал он иногда, — просматривают их в комитете, или там уже давно махнули рукой и на меня, и на Кирилла?»

    Несмотря на гримасы нового времени, верующих в лучшее будущее было много. Правда, ходили слухи о древнем пророчестве о царствии «Мишки Меченого», при котором начнутся нищета и смута, но кто им верил, слухам-то и пророчеству, явно вымышленному недоброжелателями?! Авария в Чернобыле стала первым тревожным звонком. «Звезда полынь», — твердили газетчики, вспоминая библей-ские пророчества. Библия входила в моду. Даже в мастерской Иволгина появилась бесплатное издание с крошечным, прямо-таки муравьиным шрифтом. Библию принес Миша Шиллер — специалист по высокоточным приборам, который со дня на день собирался в Израиль на постоянное место жительства. Он же притащил в один из скучных и по обыкновению грязных весенних дней газету, где черным по белому сообщалось, что где-то в Скандинавии совсем недавно буровики пробили дыру в ад, из которой в клубах дыма вылетела жуткая тварь с перепончатыми крыльями. Заметка эта наделала шума, пока не стало известно, что первоисточником публикации была «утка», появившаяся в одной из западных газет по случаю первого апреля. Начиналась эпоха желтой прессы.

    Обидно было, что и сдачу госэкзаменов Вадиму пришлось праздновать без Кирилла. Правда, в последний момент прискакали Киса с Красиным, но замена была неадекватной. Марков же прислал телеграмму с поздравлениями от него и Джейн. А Вадиму после экзаменов приходилось думать о более приземленных вещах. Распределения на работу у них не было, однако здесь Домовому повезло. Помог один из знакомых Швецова, какая-то шишка в городском управлении, с которым, кажется, училась вместе Альбина. «Странная штука жизнь, — размышлял Домовой. — Огромный город, и вот, поди же — она, жизнь, сводит снова и снова вместе одних и тех же людей, словно связаны они между собой невидимыми нитями. Марков вот тоже должен знать этого самого Акентьева».

    Имя Кирилла, однако, в телефонном разговоре не упоминалось. Акентьев просто сообщил, что есть подходящая вакансия техника на одном из государственных предприятий, а Домовой сразу ответил согласием, даже не уточняя, о чем, собственно говоря, идет речь.

    — НПО «Ленинец», — сказал его собеседник так просто, словно речь шла о каком-нибудь заводе жестяных изделий.

    Вадим недоверчиво нахмурился.

    — Конечно, сами понимаете, — продолжил Александр Акентьев, — учитывая некоторые деликатные обстоятельства, на быстрый карьерный рост рассчитывать вам не приходится…

    — Я понимаю и согласен, — сказал Вадим. — На все согласен!

    НПО действительно не было тем предприятием, где не уделяют внимание биографии. Здесь, в здании на Московской площади, создавалось новейшее электронное оборудование, предназначавшееся в первую очередь для военно-промышленного комплекса и космических программ. Техника, которая обеспечивала паритет сил с грозным североатлантическим блоком, чья зловещая тень, согласно журналу «Крокодил», все еще нависала над прогрессивным человечеством.

    Теперь Вадиму Иволгину предстояло внести свой вклад в дело борьбы за светлое будущее этого самого человечества. Вклад, однако, более чем скромный: как он уже знал, все, на что он может рассчитывать, — это четвертая форма допуска. Допуск служебного пользования, который получают техники и простые инженеры. Никаких перспектив в плане карьерного роста — будь ты хоть семи пядей во лбу. Все это Вадим услышал в кабинете начальника Первого отдела «Ленинца» Колесникова, когда первый раз посетил будущее место работы.

    — Такие дела! — Гэбист смотрел на него с дружелюбной улыбкой старого знакомого, хотя Вадим мог поклясться — этого человека он видит первый раз в своей жизни.

    Впрочем, он не сомневался, что Виктор Павлович изучал его дело так пристально, что Вадим Иволгин стал для него чем-то вроде далекого родственника, которого гэбист еще не видел, но о котором зато очень много слышал. Такая работа!

    — Такие дела! — повторил Колесников. — Подгадила вам жена, товарищ Иволгин! Тут ничего не попишешь. Как говорится, нужно отвечать за свое разгильдяйство. Недосмотрели за женой, имею в виду. Ну дело прошлое — чего зря мусолить. Время мы вспять поворотить не можем… А, Иволгин, не можем мы время вспять поворотить?

    — Почему вы меня об этом спрашиваете? — нахмурился Вадим. — Я здесь, между прочим, впервые в жизни и ничего еще не знаю!

    — А?! Да это так, привычка. Прощу прощения, — одернул сам себя Колесников. — Перейдем к делу. Вы понимаете, что наше предприятие, как и любое другое в оборонке, отличается повышенным вниманием к вопросу безопасности. К сожалению, учитывая факт побега вашей бывшей супруги в страну вероятного противника, возможности для служебного роста мы вам предоставить не можем. Пока не можем! Говоря откровенно, еще года два тому назад, — он прищурился, — этой нашей беседы не могло быть в принципе. Однако времена меняются!

    Констатировав этот факт, Колесников некоторое время молчал, чтобы и Иволгин мог факт прочувствовать. Часы на стене тикали громко — по-домашнему. У Вадима возникло ясное ощущение дежа вю. Да, верно — именно так чувствует себя ученик на каком-нибудь особо неинтересном уроке. Колесников, не подозревавший о столь нелестном для работника госбезопасности сравнении, улыбнулся дружелюбно и осведомился, как будто невзначай:

    — Кстати, а супруга ваша о себе знать не дает?

    — Думаю, если бы это случилось, вы были бы в курсе, — сказал спокойно Вадим.

    — Как?.. А, ну да! Само собой! — Колесников опять улыбнулся. — Хорошо, товарищ Иволгин. Идите и постарайтесь оправдать доверие!

    — Кровью и потом смою свой позор! — сказал Вадим, но уже за дверью и тихо. Как в старом анекдоте про Штирлица, из которого он только и помнил последнюю фразу, которая сейчас пришла ему в голову: «И показал Мюллеру кулак в кар-мане!»

    Смешно, смешно.

    Несмотря ни на что, взялся Иволгин за работу с энтузиазмом, хоть и знал, что это как раз тот случай, когда энтузиазм не окупается. В один из первых дней через его руки прошел чертеж одного из узлов новой корабельной ракеты. Вадим в своем деле был подобен Дон Жуану, которому, по словам преданного слуги, хватало увиденной женской пятки, чтобы воображение мигом дорисовало остальное. Вадим понимал, что рискует показаться выскочкой, а выскочек, как известно, никто не любит. Однако в этом случае речь шла о его профессиональном долге, и, отринув сомнения, Вадим направился вслед за уже ушедшим чертежом к руководителю проекта Зайцеву. У того была академическая бородка, похожая на кисточку, которую он имел привычку теребить в моменты раздумий.

    — Вот здесь у нас используются три винтовых крепления, а по идее можно вполне обойтись и двумя! — указательный палец Иволгина уверенно скользил над чертежом. — Здесь и здесь… Тогда можно будет снизить общий вес.

    — Угу! — сощурил глаза Зайцев и погладил любовно бородку. — Можно, только не полетит это уже никуда тогда, а если и полетит, то недалеко! Ты расчеты по нагрузке смотрел?

    — А мы изменим конфигурацию здесь и здесь.

    И обеспечим нагрузку…

    Зайцев покачал головой, подумал.

    — Добро, добро… — и добавил, посмотрев на него уже как-то по-другому, по-особенному: — Ну, с такими талантами, товарищ Иволгин, вы в техниках не засидитесь, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

    — Вашими бы устами да мед пить! — вздохнул Вадим.

    Зайцев наверняка был в курсе истории Вадима, но вряд ли придавал ей значение. Он судил о своих сотрудниках исключительно по их профессиональным способностям, а в способностях Вадима Иволгина сомневаться не приходилось. Несмотря на историю с Наташей, Вадим быстро оброс новыми знакомствами. Молодые инженеры видели в нем в первую очередь первоклассного специалиста, а жена-перебежчица даже прибавляла Иволгину веса в их глазах. И на официальную позицию партии и правительства в этом вопросе им было, по большому счету, наплевать. Хотя в технической среде нигилизм пустил не столь глубокие корни, как в гуманитарной (кое-кто из работников того же «Ленинца» периодически менял предприятие на Высшую школу КГБ, это была своего рода традиция).

    Однако система, давно работавшая на холостых оборотах, теперь разваливалась на глазах, и старые правила уже не действовали. Эффективность системы когда-то обеспечивалась энтузиазмом ничего не ведающих масс, но энтузиазм — штука эфемерная. Вот он есть, а вот его и нет. Держится он, как правило, на отсутствии информации, и любое сомнение в правильности выбранной линии становится тем самым ветерком, который рушит к чертовой матери весь карточный домик. Примерно в том же духе рассуждал как-то раз один из его новых коллег — Сергей Корнеев, который обычно «солировал» в курилке. Вадим слушал вполуха, он уже собрался покинуть общество и вернуться к кульману, когда разговор принял интересное направление.

    — Слышали? — спросил кто-то. — Максиму Павловичу втык сделали хороший в Первом отделе!

    — А, вот в чем дело! А я смотрю, что-то на нем лица нет с утра. И чем же провинился наш добрейший Палыч? Неужто сбагрить хотел секреты родины за бугор?!

    — Да нет, попытался завести разговор о рациональном использовании площадей. Не дают ему покоя подвалы!

    Корнеев усмехнулся и повернулся к Вадиму, который, как новичок, был не в курсе затронутой темы.

    — Ты слышал про наши подвалы?

    Иволгин пожал плечами. Корнеев затряс в воздухе рукой, отвоевывая у остальных право на рассказ.

    — Они запечатаны. Наглухо. А знаешь, почему?

    — Можно подумать, что ты знаешь! — сказал один из слушателей.

    — Па-а-прошу не перебивать докладчика! — поднял вверх палец Корнеев. — Сначала немного истории! Этот наш терем-теремок, как всем известно, строился как Дворец Советов — Куйбышев хотел здесь сосредоточить все городское управление. Но что-то потом не заладилось. А здание, кстати, было передовое по тем временам во всех отношениях — у нас тут, между прочим, впервые в стране кондиционеры были поставлены! Ну, и не только… Потом война грянула, и вот что особенно интересно — в сорок первом немцы рвались к дворцу, будто здесь медом было намазано. Фельдмаршал фон Лееб очень хотел взять дворец, а маршал Жуков, который в октябре сорок первого приехал принимать у Ворошилова Ленинградский фронт, приказал ни в коем случае не отдавать рубеж Средней рогатки! Здание с Пулковских высот было видно, как на ладони, — потом здесь наверху штаб обороны Ленинграда находился. Так вот, виден дворец был немцам великолепно, но они не стреляли. А почему? Да просто знали, что здесь находится!

    По лицам остальных было заметно, что они этими байками сыты по горло, однако для Иволгина все это было внове. Поэтому он слушал, а Корнеев, воодушевленный его вниманием, продолжал рассказывать:

    — Но это все дела, так сказать, давно минувших дней. Хочешь — верь, хочешь — не верь. А вот информация для размышления посвежее. Был такой проектик — соединить автомобильным тоннелем Ленинский проспект с проспектом Славы. Не дали!

    — А откуда у тебя такие сведения? — поинтересовался Вадим.

    — Да был у меня знакомый, а у него другой знакомый… Ну и так далее — вплоть до главного архитектора города. Так что информация — верняк, хоть и не из первых рук. Метрострой тоже покушался провести ветку аккурат под нами. Так запретили даже думать об этом…

    — Кто запретил? — недоверчиво спросил Иволгин.

    — Комитет!.. Кто же еще?! Пришлось им делать крюк аж в сто пятьдесят метров!

    — Тише! Большой Брат следит за тобой! — сказал кто-то.

    Роман Оруэлла еще не был опубликован в Союзе, но кое-какая информация просачивалась благодаря тем, кому посчастливилось побывать за все еще «железным» занавесом. Иволгин знал о романе от Джейн — та обмолвилась как-то о нем и заинтересовала настолько, что Вадим не успокоился, пока она кратко не обрисовала сюжет. Правда, должна была признать англичанка, советское государство в общих чертах не было похоже на антиутопию, нарисованную писателем.

    — В том государстве ни один здравомыслящий человек не пожелал бы остаться дольше, чем на минуту, — сказала она тогда. — Это ад на земле.

    А здесь мне многое не нравится, однако на ад это не похоже.

    И добавила, вероятно, подумав о Маркове, тогда еще томившемся в психушке:

    — Во всяком случае — не для всех!

    Сейчас, однако, было не время для литературных дискуссий, Вадима тема, как говорится, «зацепила»!

    — Ну и в чем же тут дело? — спросил он Корнеева.

    — Да все очень просто! — вмешался кучерявый, как Пушкин, инженер из соседнего отдела. — Сейчас я объясню! Просто здесь у нас еще до войны проводились опыты по генетике…

    — Не прокатит! — возразил ему кто-то. — Генетика — продажная девка империализма. Товарищ Лысенко все это убедительно разъяснил!

    — Выводили там мутантов, — продолжил кучерявый, — это должно было стать нашим секретным оружием! Кроме того, у товарища Сталина был гениальный план — клонировать всех врагов народа, коих он перед войной перебил. Потому как военачальников стало не хватать! Но не вышло ничего, и повторилась история печально известного доктора Франкенштейна. Мутанты вышли неуправляемыми и неблагодарными — стали рвать на куски собственных создателей, причем невзирая на партийную принадлежность. Поэтому энкавэдэ подвалы запечатало и стало ждать, когда они там, проклятые, передохнут все до одного. А они не дохнут, потому как, во-первых, в жратве не особенно нуждаются, во-вторых, там остались всякие питательные растворы. Ну и друг друга жрут — это же не люди, а каннибалы! Там по ночам жуткие звуки иногда слышны, знаешь, вроде как в клетке со львами, когда им мясо бросают! Один сторож после полуночи спустился к дверям, так чуть концы у этих дверей и не отдал. Утром сразу в психушку оттащили — весь поседел, бормочет что-то, как ребенок. Забыли заранее предупредить! И с тех пор с наступлением темноты спускаться к дверям подвалов персоналу за-прещено.

    — Да, да! — подхватил белобрысый и смешливый проектировщик, судя по говору — с Севера. — А иногда эти твари выбираются в подземку и питаются работниками метрополитена. Оттого в метро всегда большая нехватка кадров!

    — Ничего подобного! — сказал серьезно Корнеев. — Эксперименты были, только не с генетикой — и хохмить здесь нечего! А дело вот в чем: здесь еще при Сталине, но уже после войны экспериментировали со временем. Путешествия туда-обратно — Герберт Уэллс застрелился бы от зависти. Кстати, и Курчатов сюда приезжал, когда работал над своей бомбой. Но потом что-то действительно не так пошло у наших храбрых экспериментаторов. Технику безопасности, наверное, не соблюдали, и пришлось все к чертям опечатать, потому как партия толком не решила, что делать с этими коридорами времени, а неприятностей от них больше, чем пользы. Да еще, говорят, кое-кто из крупных ученых смылся через них в светлое будущее — не выдержал, понимаешь соблазна при виде того счастья, которое ожидает советский народ и все прогрессивное человечество. А может, наоборот — в темное прошлое. Вкусы у всех разные! Конечно, об этом не сообщали в прессе, а академиков записали в жертвы режима!

    А правда, вот она — только говорить о ней нельзя. Даже сейчас — государственная, если на то пошло, тайна!

    — Хорошо! — сказал Вадим. — Тогда вопрос на засыпку: а откуда тебе эта тайна известна?

    Корнеев посмотрел на него изумленно — как человек, который и сам не верил, что его байка так успешно проскочила.

    — Так это же городской фольклор, — сказал он, улыбнувшись. — Легенда! Из уст в уста передается, как анекдоты про Василия Ивановича. За что купил, за то и продаю!..

    — Ах, фольклор… — Вадим почувствовал легкое разочарование, словно и правда здесь, в курилке, ожидал услышать какое-то откровение.

    А услышал историю сродни детским страшилкам, что передаются шепотом во время посиделок на скамейках. Все эти истории про девочку, которая купила ботинки не того цвета, а ботинки ее задушили. Шнурками. И не по себе становится даже в солнечный летний день. Давно Вадим Иволгин вышел из детского возраста, но вот надо же — уши развесил.

    Однако разговор его действительно заинтересовал. Есть такое выражение у англичан: «Кто-то прошелся по моей могиле». И о нем он узнал от Джейн, которая разъяснила смысл: есть где-то на земле место, где будет твоя могила, и если кто-то наступит на него, ты это почувствуешь. Он еще тогда пытался спорить с ней, уверяя, что все это антинаучно и что даже если попытаться подойти к вопросу с христианской точки зрения, на которую он, житель атеистического государства, готов встать хотя бы из чувства чистого гостеприимства, то существует свобода человеческой воли. А вера в то, что все предопределено, есть жуткая ересь, за которую многие поплатились.

    — И тем не менее, — сказала она упрямо, — выражение такое есть. И я в это верю. Знаете, как веришь иногда в сны, как бы это ни противоречило здравому смыслу и всем религиям! И я иногда чувствую… — она недоговорила тогда, словно речь коснулась слишком серьезной для нее темы.

    И вот теперь он понял, о чем она говорила. Наверное, могила здесь была ни при чем, но показалось, что в этом дурацкой болтовне проскользнуло что-то, что касается лично его.

    Видение закрытых дверей, к которым он ни разу в жизни не приближался, преследовало его всегда. Казалось почему-то, что за этими дверями должно скрываться что-то очень важное. Лично для него важное.

    «Не хватает тебе, брат Иволгин, в жизни развлечений, — думал он. — В кино, что ли, сходи!» Последний раз он выбирался в «Спартак» на какой-то фильм с Лоуренсом Оливье. Фильм был скучен, но действие происходило в Лондоне, и весь сеанс он воображал себе Наташу, его Наташу — гуляющей по улицам британской столицы.

    В любом случае, информации для размышлений не хватало. Принимать за чистую монету то, о чем болтают в курилках, глупо, если не сказать больше. Однако пока ничего более существенного у него не было. Однажды, когда они выбрались вдвоем на перекур с Корнеевым, Вадим решил вернуться к мучившей его теме.

    Долго откашливался, не зная, как начать. Сергей разглагольствовал на этот раз по поводу рок-концерта, на котором его младший брат едва не подрался с милиционерами. Окончив это душещипательное повествование, он бросил окурок в кофейную банку на подоконнике и собрался уходить.

    — Подожди, — решился Иволгин. — Помнишь, ты рассказывал что-то про подвалы?

    — Что именно? — переспросил товарищ.

    Вадим покачал головой, смутившись, — ничего, мол. Сергей посмотрел на него внимательно.

    — А-а-а, про чудеса со временем? Тут много баек ходит про эти подвалы. Хотя лично мне эта самая — с институтом времени — особенно по душе. Многое объясняет потому что! В конце концов, все мы ищем ответы на вопросы, разве не так?

    И он высморкался, лишив свою последнюю фразу всякого пафоса.

    — Да, — закончил он, стоя уже на пороге, — если тебя все это в самом деле интересует, то есть в городе такой старичок, вроде архивариуса всяких чудес. Вот к нему и обратись за подробностями — только сразу предупреждаю, человек странноватый. Слегка с приветом!

    «Это нам и надо, ну а к странностям мы уже привыкши», — подумал Вадим и записал телефон странноватого старичка.

    Ипполит Федорович Козин обитал в одном из старых домов на Васильевском острове. Здание выходило слепой стеной на детскую площадку — здесь когда-то стоял дом, уничтоженный во время войны. На этой стене было всего несколько окон. Вадиму показалось, что кто-то следит за ним. Он огляделся — никого. КГБ давно оставил его в покое. Просто разволновался, вот и чудится бог знает что! «Нервы беречь нужно, — подумал он, поднимаясь по длинным пологим лестницам на нужный этаж. — Нервные клетки не восстанавливаются, хотя, кажется, кто-то в курилке недавно доказывал обратное, ссылаясь на статью в “Науке и жизни”!»

    А кто их знает — клетки!

    То, что Ипполит Федорович — человек со странностями, было видно невооруженным взглядом. Странности начинались с его двери, на которой остался старый почтовый ящик, выкрашенный в светло-зеленый цвет. Соседние двери обиты дерматином, а эта прямо как будто из прошлого. Вадим не удивился бы, узнав, что в ящике лежит газетка за какой-нибудь шестидесятый год с передовицей о высоком урожае царицы полей.

    Дверь открылась сразу — Вадим не успел даже нажать на кнопку звонка. Словно Ипполит Федорович стоял за ней и ждал гостя.

    Ипполит? Имя тоже из прошлого. Ипполит Матвеевич Воробьянинов и Остап Бендер. Воображение рисовало убеленного сединами старца и почему-то с длинной белой бородой, как у Черномора (уже смешно!). А Ипполит Федорович оказался щупленьким живым старичком с гладкой, как бильярдный шар, лысиной и редкими зубами. Очки у Ипполита Федоровича были перевязаны в нескольких местах лейкопластырем, кончик которого отлип и болтался грязным вымпелом над щекой. За толстыми стеклами голубые глаза старика казались огромными. Зрение у Ипполита Федоровича было, видно, совсем плохим.

    — Я вам звонил, — напомнил Иволгин. — По поводу…

    — О! — Глаза сверкнули. — Входите, дорогой мой, входите! Вы, случайно, не из органов?

    — Нет! — Вадим мотнул головой. Странный вопрос. Если бы он на самом деле был из органов, разве стал бы об этом сообщать?

    — Они за мной наблюдают! — сказал старик доверительно. — Вот посмотрите!…

    Он потащил Иволгина узким и темным коридором куда-то в глубину своей похожей на пещеру квартиры. Света здесь, видимо, не было в принципе, да хозяину он и не был нужен. Козин наугад огибал какие-то ящики и старомодную мебель, сваленную в коридоре. Зато Вадим набил по пути несколько синяков, прежде чем выбрался за стариком в крошечную кухоньку. Окошко, к которому старец привел Вадима, выходило на детскую площадку, и Иволгин понял, что это как раз одно из тех окошек на слепой стороне, откуда, как ему показалось, за ним наблюдали.

    Значит, не показалось. Кухня повергла домовитого Иволгина в шок — сразу было видно, что хозяин не привык уделять время мелочам быта. На буфете высилась горка тарелок — немытых или мытых, но очень плохо. Стол был усыпан черными крошками чая и белыми — сахара. Для полной картины не хватало тараканов, но здесь их как раз не было, зато хватало в голове Ипполита Федоровича.

    — Вот, посмотрите! — Старик ткнул пальцем в сторону дома на другой стороне улицы. — Видите, блестит!

    Там, куда был устремлен сейчас его крючковатый палец, и правда что-то блестело.

    — Каждый день в одно и то же время, — пояснил Козин. — Как вы думаете, это случайно? Я в совпадения не верю, а вы?

    Вадим замялся, впрочем, Козин и не ждал ответа. Он задернул штору, которая странно зашелестела. Как оказалось, она была покрыта пришитыми кусочками фольги самых разных размеров. Вадим вздохнул про себя:

    «Боже мой, с кем тебя черти связали, брат Иволгин?! Нужно с ним осторожно разговаривать, а не то вообразит, что меня подослала госбезопасность, и треснет по башке чем-нибудь тяжелым. Но отступать некуда — за нами подвалы».

    — Вы знаете, слово «подвалы» здесь не очень уместно. — Ипполит Федорович пока не проявлял никакой агрессии и напротив, был очень рад гостю — гости у него, очевидно, появлялись нечасто. — Под этим зданием находится целая система ярусов. Почти зеркальное отражение наземного сооружения. Развитые коммуникации, помещения для персонала, лаборатории… Все, разумеется, в настоящее время законсервировано — иначе активность было бы трудно скрыть.

    — А что там находилось раньше?

    — Вот это-то самое интересное! — Он повлек Вадима назад, опять через коридор с коробками и комодами. — Пройдемте в кабинет! А впрочем… — Он замер на месте. — Может быть, вы хотите чаю?

    — Нет! — Вадим решительно отказался от угощения — не хотелось снова набивать шишки в темноте, возвращаясь в странную кухню.

    Комната, которую Козин называл своим кабинетом, была также и гостиной, и спальней, и столовой. Здесь везде — на столе, на комоде, тумбочках и стульях до самого потолка громоздились стопки книг и журналов. Еще здесь было много больших, склеенных из картона папок, в которых хранились газетные и журнальные вырезки. Среди всего этого добра наблюдались и посторонние предметы — птичья клетка без птицы, швейная машинка фирмы «Зингер» и прочий бесполезный хлам, который, впрочем, ничуть не мешал Козину шустро перемещаться по комнате. Козин напоминал Вадиму тех одержимых ученых, о которых ему случалось иногда читать, только за тем отличием, что интерес Козина лежал в сферах, которые наука, во всяком случае официальная, называла не иначе как шарлатанством. Информация, которую он выуживал из прессы и старых книг, усердно подшивая к собственной причудливой картине мироздания, стоила ему не только зрения, но и, как показалось Вадиму, рассудка. Во всяком случае, те истории, которыми Козин успел попотчевать Иволгина, наталкивали на такой вывод. Ипполит Федорович, похоже, поставил в основу своего мировоззрения все мифы двадцатого столетия — от летающих тарелок до путешествий во времени, сумев увязать их и с религией, и с древними легендами.

    Сейчас, впрочем, речь шла о событиях не столь отдаленных.

    — Вы знаете, что в сорок третьем году, перед самой Курской битвой, у немцев целый час не заводились моторы?! — спросил он, наконец успокоившись в старом продавленном кресле. — Этот факт был отмечен во многих донесениях наших командиров Жукову, Ватутину, Рокоссовскому. Можете проверить! Более того, несколько немецких частей вообще исчезли — будто и не бывало!

    Вадим нахмурился, почувствовав, что худшие опасения оправдались и старика сейчас понесет не в ту степь. Он заерзал на предложенном венском стуле, и стул отозвался нервным скрипом.

    — Я вам привожу факты, чтобы вы лучше поняли то, о чем я хочу сказать! — пояснил Козин. — Иисус, помнится, укорял племя маловерное, которое жаждет чудес. Проблема в том, что человечество, по определению, маловерно и жаждет чуда. И чудеса случаются, только их обычно прячут как можно дальше. Госсекреты!

    — Так в чем же дело с Курской битвой? — спросил Иволгин.

    Козин довольно усмехнулся и сложил руки на животе. Приготовился вещать.

    — Дело в том, что сразу после войны в подземной части здания, где вы сейчас работаете, находился сверхсекретный институт времени. И не часами он занимался, как вы могли бы подумать по названию, не маятниками и шестеренками, а непосредственно ВРЕМЕНЕМ. Время, уважаемый, — это материя, и как всякая материя рано или поздно оно окажется подвластно пытливому человечеству! Вернее — уже оказалось! Да-с. И то, что случилось под Курском, — как раз положительный результат опытов со временем. Наше командование сумело использовать коридоры времени в своих целях!

    — Хорошо! — Иволгин развел руками. — А почему же тогда все закрыли-запечатали-замуровали? Если все так замечательно шло?…

    — Кто его знает? Может, увидели в конце концов что-то, что им не понравилось, и испугались. Потому что поняли, что ворочать историей силенок не хватит. А может, напортачили что-нибудь — опыта-то не было, немудрено и дров наворотить. Ну и чтобы хуже не вышло, все и замуровали!

    — Так что же там сейчас находится, по-вашему?

    Козин пожал плечами.

    — Оборудование, документы. Все то, что нужно скрывать от общественности, от таких, как мы с вами, простых людей. Потому что, окажись эти приборы в руках непосвященных — неизвестно, чем все это может закончиться для человечества. Может быть, даже концом света!

    Больше ничего вразумительного Козин насчет подвалов сказать не мог. Зато плавно перешел к неопознанным летающим объектам, которые, по его словам, периодически навещают укромные уголки России, подготавливая не то инопланетное вторжение, не то исход избранных… Вадим послушал из вежливости минут пять, посмотрел какие-то снимки, на которых ни черта было не разобрать, потом сказал, что ему нужно в уборную и, добравшись до входной двери, выбрался на площадку. Сбежал!

    Визит к Ипполиту Федоровичу ничего по большому счету не прояснил — старик жил в своем собственном мире, и чтобы отличить правду от вымысла, нужно было, очевидно, стать таким же тронутым, как он сам. Сколько шансов у курицы, роющейся в навозе, найти пресловутый бриллиант?

    И, что она с ним будет делать, вот вопрос. Что будет делать Вадим Иволгин, если докопается до истины?

    Выйдя на улицу, Вадим инстинктивно огляделся, будто и правда могли за ним следить доблестные органы. «Сумасшествие заразно», — напомнил он себе. Нужно отвлечься от этой темы с подвалами, мало разве собственных проблем? Иначе неизвестно еще, чем это закончится. Навязчивая идея, вот как это, кажется, называется в психиатрии.

    В следующую субботу неугомонный Корнеев затащил Вадима на именины к некой даме, которая тоже трудилась в «Ленинце» в качестве секретарши при одном из боссов, а значит, формально тоже была его, Иволгина, коллегой. Коллегу звали Вероника, но для своих имя усекалось до фамильярного Ника. Ника, как объяснил, на всякий случай Корнеев, — греческая богиня победы, и есть даже соответствующая статуя без головы, но с крыльями.

    — Впрочем, сам увидишь! — сказал он.

    — Статую?!

    — Нику! Она тоже в каком-то смысле без головы, но с крыльями!

    Ника жила на проспекте Космонавтов в двухкомнатной хрущевке, которую делила с общипанной канарейкой подозрительно розового цвета. Корнеев уверял, что канарейка была белой, а порозовела от смущения, которого было не избежать рядом с Никой.

    — Что за наглые инсинуации? — возмущалась та. — Не слушайте его, Вадим!

    — Ну ты же не будешь утверждать, что она покраснела по случаю Первого мая!

    Вадим чувствовал себя не в своей тарелке и, чтобы скрыть это, принялся рассматривать фотографии на стене гостиной. На большинстве из них присутствовала хозяйка квартиры — в основном снимки были сделаны во время студенческих каникул в Прибалтике.

    — Да, детские годы чудесные! — сказала она, вздохнув за его плечами. — Сейчас мне кажется, что я была тогда совершенным ребенком.

    — Ну, тогда вы не были такой интересной, — сказал Вадим вполне искренне.

    Если Ника напрашивалась на комплимент, то она его получила и, похоже, была довольна. Корнеев по дороге успел сообщить кое-что о секретарше. Родом она была из Эстонии, куда каждый год уезжала в отпуск. С первым мужем «не сошлась характерами» и, недолго думая, развелась. Иволгин догадывался, что его неслучайно вытащили именно сюда, а не на какой-нибудь мальчишник. Что ж, вполне естественно — одинокий мужчина с ребенком, одинокая женщина… Злиться на новых знакомых за желание помочь ему в личной жизни было по меньшей мере неблагодарно, но Иволгин все равно чувствовал раздражение. Слишком многое в жизни происходило за его спиной, слишком часто он узнавал обо всем последним.

    Его усадили в угол дивана, Вадим долго барахтался в вышитых подушках, устраиваясь поудобнее. Мещанская была квартира, в лучшем смысле этого слова — уютная! Подушки, канарейка и тому подобные милые мелочи.

    Справа от Домового были обтянутые нейлоном коленки хозяйки — она перекинула ногу на ногу, слева порхал огонек сигареты Максима Павловича Сокольского — того самого, что выдержал ужасную трепку от Колесникова за пресловутые подвалы. Он неодобрительно следил за тем, как Корнеев разливает чай. Сокольский после всех пережитых потрясений, несомненно, предпочел бы что-нибудь покрепче. Ника принесла из кухни коньяк, и Максим Павлович просиял так, будто это он был именинником.

    Разговор вертелся вокруг отвлеченных тем — как это обычно бывает, когда собираются малознакомые люди. Общих тем оказалось не так уж много, и беседа явно не клеилась, пока не повернула на профессиональные рельсы. Ника страдальчески закатила глаза, показывая, как ей неинтересно слушать про постылую работу.

    Максим Павлович, который без пяти минут был начальником СКБ, по-дружески разъяснял Иволгину, что комитетчики на него сейчас будут смотреть особенно пристально.

    — Не так давно скандал был — человек у нас фотографом работал целый год, а потом оказалось, что неблагонадежная личность. И уже на учете состоял. Так что теперь гайки должны закрутить.

    Теперь, когда еще из-за неведомого фотографа нависла угроза увольнения, Иволгин приуныл.

    — Займитесь общественной работой какой-нибудь, — продолжил Сокольский. — Глядишь, и реабилитируете себя потихоньку! Стенгазету выпустите.

    Иволгин вздохнул еще раз. К стенной печати его и в детские годы было не привлечь.

    — Что-то, Максим Павлович, очень вы осведомлены, — сказал он.

    — Так у меня же дружок в органах трудится. Мы с ним вместе кончали оптику с механикой, только я потом пошел сюда, а он — в комитет.

    — Очаровательно! — качал головой Корнеев и подмигивал заговорщицки Иволгину. — А что ваш добрый друг говорит про наши грядущие перспективы — в плане перестройки и гласности? Это все серьезно или, может, только провокация, затеянная властью, чтобы выявить махом всех недовольных, с последующим перевоспитанием оных в трудовых лагерях?!

    — У вас усы как у Буденного! — сказала кокетливо Ника Вадиму, отвлекая от обсуждения политики.

    — Как у Чапаева! — поправил Максим Павлович, которому эта тема тоже явно не нравилась.

    — Ой, я их все время путаю! Помню только, что кто-то утонул в реке…

    Корнеев на это рассказал старый анекдот про старика, который последним видел Чапаева. Иволгин встал, извинившись, протиснулся между столом и коленками. Выбрался в соседнюю комнату, а оттуда, открыв дверь, на балкончик, огражденный хлипкой решеткой. Внизу лежал грязный снег с круглой проплешиной вокруг дышащего паром канализационного люка. Вадим облокотился на решетку и вдохнул свежий воздух. Душно было ему среди этих, хороших, в общем-то, людей. А почему душно, он и сам не мог сказать наверняка.

    — Жизнь надоела?! — спросил Корнеев, выглядывая из двери.

    И когда Вадим повернулся к нему с недоуменным видом, пояснил, показывая на крошащийся у стены бетон балконной площадки:

    — Рискуешь!

    Балкончик, оказывается, держался на честном слове. В щелях, у стены, были видны ржавые прутья арматуры.

    — А еще инженер! — покачал головой Корнеев. — Внимательнее нужно быть, товарищ Иволгин! Иначе родина может лишиться одного из наиболее выдающихся, не побоимся этого слова, технических работников!

    — Издеваешься? — Вадим посмотрел ему в глаза.

    — Нет, — сказал Корнеев, помолчав. — Пошли, а то в самом деле загремишь!

    Иволгин вздохнул, выбросил окурок и вернулся в комнату.

    — Он выдержал! — объявил Корнеев хозяйке. — Балкончик твой, говорю, еще держится…

    — Ой! — всплеснула руками Ника. — Я и не думала, что вас, мальчики, туда понесет! Мы не за-крываем, — пояснила она Вадиму, — проветривать удобно, да и белье сушим, но ходить туда опасно!

    — Главное, вовремя предупредить! — улыбнулся Вадим.

    — А мы сейчас как раз о вас говорили, — продолжила Ника, и Сокольский закивал в подтверждение, поднимая рюмку за здоровье Вадима. — Четвертая форма допуска! Это просто унизительно с вашим-то потенциалом!

    Иволгин мог поклясться, что Ника не имеет ни малейшего представления ни о том, что такое эта четвертая форма, ни о его потенциале! Но доброе слово и кошке приятно. А вот Сокольский пытался рассуждать объективно.

    — Нет, сами посудите, ну разве в американском Пентагоне позволят человеку, у которого супруга свалила в соцлагерь, работать на всех правах на оборонном предприятии? Вам, мой друг, просто неслыханно повезло, и вы не можете, не имеете права, слышите, роптать на судьбу и правительство! Закон суров, но это закон!

    — Максим Павлович, вы когда-нибудь слышали об американке, «свалившей» в соцлагерь? А вы, Ника? — Корнеев явно собирался сесть на своего любимого политического конька и затеять занудную долгую дискуссию.

    Вадим посмотрел на часы, что висели над Никиными снимками. Старомодные такие часы с кукушкой, которая, впрочем, не работала — застыла на вытянутой пружинке, словно вот-вот отправится в полет.

    — Знаете, я пойду, пожалуй! Дочку нужно укладывать спать! — пояснил Вадим, который сам себе иногда напоминал именно эту дурацкую кукушку — хоть и с крылышками, да на привязи!

    Максим Павлович решил, что Вадим уходит из-за его слов насчет Пентагона, и стал оправдываться, рассеянно размахивая руками, словно крыльями. Но и он тоже не мог улететь, а только расплескал чай. Ника перегнулась к нему с салфетками, спасая скатерть. Сокольский выглядывал из-за ее спины, продолжая объяснять, что не хотел сказать ничего обидного. Вадим заверил его, что все в порядке, и стал подвигаться к двери. Корнеев неодобрительно покачал головой — мол, напрасно, старик! Иволгин виновато улыбнулся.

    На прощание Ника сунула ему пакетик с эстонскими конфетками — для дочери. Иволгин поблагодарил и, чмокнув новую знакомую по-братски — в щеку, удалился. Уже спускаясь по лестнице, вытащил леденец — перебить послевкусие от неудавшегося вечера.

    А увенчал этот вечер телефонный разговор с тестем. Эти звонки, как зубная боль, — всегда были некстати. Постепенно Домовой выработал в себе способность угадывать, что звонит именно тесть. Чудеса человеческой интуиции, да и только. Но все равно храбро брал трубку, только один раз, помнится, смалодушничал и попросил Маркова соврать, что его, то есть Иволгина, нет дома. Только ничего не вы-шло. Кирилл посмотрел на него непонимающе — он опять витал в облаках, а может, напротив, гулял по каким-то неведомым землям и, подняв трубку, через секунду протянул ее Иволгину. Он просто забыл о просьбе, а может, и не слышал ее вовсе. Впрочем, Иволгин винил только себя — сам бы мог сообразить, что с равным успехом мог просить поговорить с тестем свой шкаф.

    В этот раз тесть интересовался, как внучка. Иволгин отвечал коротко и только по делу, это был как раз тот редкий случай, когда обычно многословный Домовой обходился словарем, ненамного превосходящим словарь Эллочки-людоедки. Наконец в трубке раздалось кряхтение, которое обычно предваряло переход к критической части беседы.

    «Хочешь указать на недостатки, так сперва похвали», — машинально подумал Вадим. Как же — дождешься! Само собой разумелось, что супруг перебежчицы должен влачить безрадостное существование. И, словно опасаясь, что существование это может оказаться не таким уж безрадостным, его не оставляли в покое.

    — Не уберег ты Наташу, засранец! — с присущей ему откровенностью сообщил тесть. — Был бы настоящим мужиком — ей бы и в голову не пришло уйти! Бабу-то от мужика попробуй оторви, если мужик — настоящий! А ты рохля, слизняк…

    Иволгин отставил трубку, думая о своем. Вот уж правда так правда — человек не блоха, ко всему привыкнуть может. Впрочем, тесть, которого Наташа еще перед свадьбой расписала монстром в человеческом обличье, на поверку оказался не так уж плох. Уже после ее отъезда он несколько раз присылал Вадиму деньги — не очень много, но и это было подспорьем. Наташкин папаша, похоже, с самого начала не придавал большого значения газетной шумихе и за собственные шкуру с карьерой не слишком переживал. Какая карьера у водителя?! Дальше Уссурийского края его не сошлют. Бояться нечего. Поэтому и названивал, не думая о том, что все звоночки Вадиму, само собой, регистрируются в комитете. Было время, когда казалось, что этот человек — единственный, кто остался связующим звеном между ним, Иволгиным, и человечеством — разумеется, эту ответственную миссию тесть выполнял до тех пор, пока не появился Марков, но в любом случае Вадим был ему благодарен. Однако это не значило, что он с радостью будет продолжать слушать солдатские матюги.

    Попрощался и подошел к окну, за которым плотной стеной встал нередкий в Ленинграде туман. «И говорит по радио товарищ Левитан, в Москве погода ясная, а в Лондоне туман». И ветки деревьев в этом тумане были похожи на руки утопающих, взывающих о помощи. Кто бы ему руку подал, вытащил из этого заколдованного круга? В такие моменты хочется, чтобы рядом было родное плечо. Плечи. А плечи и все остальное далеко. И спасение утопающих, как обычно, — дело рук самих утопающих.

    В эту ночь ему приснился кошмар. Снился Ипполит Федорович, который объяснял, что третий допуск — это вовсе не бумажка. Это Комитет хочет, чтобы мы так думали, а на самом деле Третий Допуск — это немецкий агент, которого погрузили в анабиоз и похоронили в подвалах за семью печатями, и когда он проснется, тут и настанет конец света.

    И вот тут Вадим понял, что он спит. Но сон был нежной материей и под его пристальным и беспощадным взглядом стал расползаться, лопаться по швам, быстро истлевать и вдруг исчез. Как это любят показывать в фильмах — человек просыпается с криком и резко встает в постели. Глупый штамп — никто так не просыпается. Он просто открыл глаза и лежал, прислушиваясь к стуку дождя по жестяному карнизу. Мерный стук, словно солдаты маршируют. День и ночь, день и ночь мы идем по Африке, только пыль от шагающих сапог…

    Спустя примерно месяц после начала работы в НПО у Иволгина состоялся еще один разговор с Колесниковым. Направляясь на встречу с ним, Вадим предполагал все что угодно. Может быть, в комитете подумали-подумали и решили выставить неблагонадежного Иволгина за порог оборонного предприятия? Еще фотограф этот подложил свинью — такая же жертва системы, но тут уже каждый сам за себя!

    Колесников улыбался, перелистывая какую-то тетрадь в клеенчатой обложке и, посмотрев на входящего Вадима, улыбаться не перестал.

    — Садитесь! — он кивнул.

    Иволгин сел, тоскливо оглядываясь. На стене висел портрет генерального секретаря с четким мушиным пятнышком на начальственном лбу. «Боятся дырку протереть, — подумал он, — вот и не смывают».

    — Как вам у нас работается? — спросил участливо Колесников.

    — Спасибо, не жалуюсь, — сказал Вадим и добавил искренне: — Даже лучше, чем я думал.

    Колесников покачал головой, словно этот ответ имел чрезвычайную важность.

    — А дочка как?

    — Прекрасно, — сказал Иволгин и насупился, словно только теперь вспомнил, с кем он, собственно говоря, беседует. — Я вам зачем-то понадобился?

    — А вы не торопитесь, товарищ Иволгин! Мы же с вами нормальные люди, почему бы и не поговорить по-человечески. У меня, между прочим, тоже сын растет. Тройка на тройке. Я догадываюсь, о чем вы сейчас думаете: «О чем с этим монстром можно говорить по-человечески?!» Можно, товарищ Иволгин, можно. И нужно. В конце концов, не вы единственный, кто вынужден расплачиваться за чужие преступления. Или скажем мягче — проступки…

    Иволгин заерзал в кресле. За окном срывались, отмеряя секунды, капли с тающих сосулек.

    — Знаете, — сказал Колесников, — когда в моей жизни наступает черная полоса, я вспоминаю бло-каду. Да, да! Это, может быть, покажется вам слишком пафосным, неискренним, но это правда. Ку-рите?

    Он протянул Иволгину открытую пачку. Сигареты «Друг», старые знакомые. Вадим замялся, курить в кабинете по-приятельски с гэбистом казалось ему странным. Всплыла какая-то сцена из трех мушкетеров. Он в роли д’Артаньяна, а Колесников, стало быть, — кардинал…

    — Не стесняйтесь! — сказал гэбист и, перехватив взгляд Иволгина, посмотрел на генерального. — Он не станет возражать!

    Он почти по-отечески посмотрел на Вадима.

    В кабинете ненадолго повисло молчание.

    — Да! — поднял палец Колесников, устремив взгляд куда-то в бесконечность. — Блокада! Что значат все наши неприятности, большие и малые, по сравнению с тем, что пришлось пережить тем, кто здесь оказался. Вы знаете, что немецкие войска были почти в двух шагах от места, где мы с вами находимся? И если бы фон Лееб не получил приказ Гитлера отдать часть своих подразделений для переброски на московское направление, вполне вероятно, что, несмотря на весь героизм защитников, город бы пал!

    Вадим напрягся. Сразу всплыли в памяти рассказы в курилке. Случайно Колесников затронул тему с немцами или он в курсе того, о чем там говорилось? Все может быть. Вадим попробовал вспомнить, кто там был с ними. А хотя — гадай, не угадаешь. А может, у них жучки везде распиханы?!

    Колесников кивнул, следя за выражением его лица, словно догадался, о чем сейчас думает его посетитель.

    — Я понимаю, что вас вряд ли радует отсутствие служебного роста, — сказал он. — Вы ведь прекрасный специалист, я сужу об этом по тем характеристикам, которые получаю от вашего непосредственного начальства.

    — Я и не подозревал, что моя скромная персона все еще пользуется вниманием госбезопасности! — ответил ему в тон Вадим.

    — Исключительно в положительном плане! Помните ваш демарш с освобождением Кирилла Маркова? Вы ведь взрослый человек, должны понимать, что подобные выступления могли обернуться для вас большими неприятностями. Однако этого не произошло. Я в некотором роде даже восхищаюсь вашим, не побоюсь этого слова, — гражданским мужеством. Не знаю, способен был бы я на такое, — он, казалось, всерьез над этим задумался. — Впрочем, все хорошо, что хорошо кончается! Теперь он, кажется, где-то во Франции выступает?

    Вадим ничего не слышал о Франции и предположил, что это очередной гэбистский трюк. Он пожал плечами.

    — А вы от него разве весточек не получаете?! — спросил Колесников, глядя ему в глаза.

    — Иногда! — сказал Иволгин.

    Колесников кивнул.

    — Скажите, а вы не боялись оставить дочь с человеком, который провел столько времени в психиатрической лечебнице?

    — Нет, не боялся! — сказал Вадим, поднимаясь. — Если у вас больше нет вопросов…

    — Тихо, тихо, тихо,… — Колесников успокаивающе взмахнул рукой. — Ну что вы, Вадим, как красна девица? Чуть что — сразу в штыки. Я понимаю, жизнь у вас нервная. Вот как представлю себе, что пришлось бы с моим сорванцом одному возиться — так лучше сразу в петлю! А тут еще такие проблемы!

    — Я не жалуюсь! Могло быть и хуже, если подумать.

    — В том-то и дело, Вадим, что наша цель — не плодить страдальцев и мучеников, которые безропотно сносят гонения. Вернемся к Маркову! Значит, у вас не было никаких оснований беспокоиться — он никогда не вел себя странно, непредсказуемо?! В этом, собственно говоря, не было бы ничего удивительного, учитывая все, что ему пришлось перенести!

    Вадим мог бы рассказать товарищу Колесникову очень многое о странностях Кирилла — о том, как Марков погружался в странное оцепенение посреди разговора, о криках посреди ночи — Кирилл иногда говорил во сне и часто — на английском языке. Причем старом, вычурном, которого Домовой, язык и так знавший неважно, не мог понять совсем. Только к чему все это?! Делиться с гэбистом своими воспоминаниями он не собирался.

    — Не было никаких оснований! — Вадим решил, что будет отвечать односложно, чтобы не сказать лишнего, — эти ребята мастера выуживать информацию в разговоре, их этому специально учат.

    — А во время его пребывания в вашем доме не происходило никаких странных вещей?

    — Что вы имеете в виду?!

    — Ну странных, — гэбист покрутил пальцами. — Необычных, экстраординарных!

    Иволгин улыбнулся.

    — Простите, но я не совсем понимаю, — сказал он и в этот раз нисколько не погрешил против истины — он действительно ничего не понимал. — Во всяком случае, черти из водопроводных труб у нас не вылетали! — добавил он, припомнив ту дурацкую газетную «утку» про дыру в преисподнюю.

    — Черти?! — гэбист как будто заинтересовался.

    — Извините, это так, домашняя шутка! — поспешил объяснить Вадим.

    — Ясно! Ну что ж, — сказал он, — наверное, это хорошо!

    «Да, только то, что для вас хорошо, вряд ли хорошо для нас», — подумал Иволгин. Что они еще выдумали, интересно?! Хорошо, что Марков далеко — впрочем, там ведь свои спецслужбы. Всякие там «штази»-«шмази»! Чертовы пауки!

    — Что вы сказали? — спросил Колесников, хотя Иволгин был уверен, что произнес это про себя.

    — Ничего, ничего! — Вадим вздохнул, вставая, и на этот раз хозяин кабинета его не останавливал. Впрочем, самое вкусное гэбист, как оказалось, приберег напоследок.

    — Да, чуть не забыл! — щелкнул он пальцами, словно фокусник, и Иволгин замер у дверей. — Если вас интересуют наши подвалы, то я могу вам кое-что рассказать! Сведения не совсем из первых уст, но в любом случае это ближе к истине, чем все, что вы можете услышать в курилке или в гостях у выжившего из ума старика!

    Искусно, ничего не скажешь. Ноги у Вадима не подкосились, но удар был не в бровь, а в глаз.

    — А правда — скучная, как правде и полагается, — начал Колесников, который, казалось, не замечал или скорее делал вид, что не замечает, произведенного эффекта, — правда в том, что в этих стенах когда-то находился институт микробиологии. Первый в стране. Никаких мутантов, чудовищ, машин времени и прочих чудес. Пробирки, микроскопы, немного пыли. Когда началась война, подвалы опечатали и вряд ли распечатают до нашей с вами смерти, что, надеюсь, случится еще нескоро!

    — Спасибо за информацию! — сказал Вадим.

    — Всегда рад помочь! — крикнул ему вдогонку Колесников радостно, словно нашкодивший мальчишка.

    «Чертовщина какая-то, — подумал Иволгин, стиснув зубы, — не ровен час, вырвется не то словечко, а через секунду уже ляжет на стол Колесникову в распечатанном виде. Кругом одни шпионы». И тут же пришла еще одна историческая аналогия: «И все-таки она вертится!»

    Насчет подвалов он все равно не поверил. Что-то здесь было не так. Он чувствовал, он знал. Чувствовал, как будто рядом что-то живое, оно пульсирует и зовет.

    И все-таки она вертится!


    * * *

    Переплет блуждал по переходам сна, спускаясь все ниже и ниже. Тело его металось во влажной от пота постели. В гостиной монотонно звучали шаги, скрип половиц под невидимыми гостями. Пещера, в которую он спустился по влажным ступеням, была когда-то пиршественным залом. Или может быть, наоборот — ей предстояло стать таким залом в будущем, а он присутствовал при трансформации.

    — Смотри! — шепнул кто-то рядом. — Так и ты меняешься сам по себе. Мы здесь совершенно ни при чем.

    — Я знаю! — Переплет обернулся, чтобы посмотреть на того, кто это говорил.

    Существо висело в воздухе на паре перепончатых крыльев, мелькавших так часто, что они казались прозрачными. Переплет дунул, и оно унеслось в темноту. Он спустился вниз по лестнице, перила становились теплыми, когда он прикасался к ним. Так хотелось прижаться лбом к холодному камню, сбить мучивший его жар, но это был не мрамор. Вокруг вообще не было ничего, что подлежало бы окончательной и несомненной идентификации. Все менялось, все было зыбким и ненадежным. Переплет положил ладонь на каменную голову горгульи, сидевшей возле лестницы, и она зашевелилась, расправляя мускулистые плечи.

    Он отдернул руку и, боязливо оглядываясь на ожившее чудовище, прошел в зал, где за низким столом сидел наставник. Лестница за его спиной провалилась в пыльный мрак, оставив его наедине с «монахом». А стол при ближайшем рассмотрении оказался самой настоящей гробницей, украшенной по краям черепами. «Допетровских времен», — определил Переплет. Что за мрачные шутки!

    Где-то в темноте, совсем рядом, кружили странные создания.

    — Это всего лишь призраки, — сказал наставник. — Демоны ночных кошмаров.

    — Почему я здесь? — спросил хмуро Акентьев.

    Перед ним на крошечном золотом подносе, похожем на старинную монету, появился бокал из тонкого хрусталя, наполненный темным вином. Акентьев осторожно взял его за точеную ножку.

    — Секрет этого стекла был известен в старом городе. Там, где правитель каждый год бросал перстень в море, обручаясь с ним. Это стекло разбивается, если в бокал добавили яд, — услышал Переплет.

    Бокал не разбился, он почувствовал аромат вина раньше, чем напиток коснулся его губ. «Это, должно быть, только сон, — подумал он. — Откуда у них вино?» Он осушил бокал, на дне что-то светилось.

    Бокал превратился в окуляр, и в его глубине можно было различить одинокую фигуру — всадника, пробирающегося через бескрайнее поле. Переплету он показался знакомым, хотя с такого расстояния черт седока было ни за что не разобрать, как ни напрягай зрение. Он испытал непонятное волнение.

    — Он нам враг, — сказал наставник, но не было в этом голосе ни страха, ни гнева, ни презрения.

    Просто констатация факта. Акентьев чувствовал, что его и всадника разделяет не только расстояние, но и время. Бездна времени. И он не понимал, чего ждут сейчас от него.

    — Кровь… — сказал «монах». — У тебя и у него одна кровь!


    * * *

    Эпилог

    — Взгляните, Симочка! — профессор Варенберг, седоватый, с благородным профилем, показывал ей ее же собственный магнитофон. — Принесли на лекцию! Никакой дисциплины!

    Серафима покачала головой, словно разделяя негодование профессора по поводу падения нравов. Чувствовала, что краснеет, и поспешила пройти мимо, пока он не заметил.

    — Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился. И шестикрылый серафим на перепутье мне явился,… — цитировал Губкин.

    Вся компания собралась на лестнице. Лица были мрачные.

    Саша Ратнер развела руками:

    — Это просто произвол какой-то! Мы и не заметили, как он подкрался!

    Иванцова затрясла головой.

    — Говорите, что хотите, — сказала она, пытаясь придать голосу больше злости, — а он мне нужен!

    — Кто? Варенберг?! — изумилась Света Короленко. — Он же старый!

    — К тому же немец! — добавил Губкин. — Спросите, что он делал во время войны, — снаряды, наверное, подносил. Зер гут, Вольдемар!

    — Я про магнитофон говорю! — сказала Сима.

    — Да не переживай так! — успокоила ее Саша. — Спасем технику — не побежит же он ее продавать!

    — Я бы не был так уверен! — продолжал Губкин. — Зарплата у него невеликая, а тут легкий способ поправить положение.

    — Ну вы и… — Сима запнулась — ругаться по-настоящему она так и не научилась, хотя даже Саня Ратнер могла при желании пробормотать что-нибудь из лексикона портовых грузчиков. — Свиньи вы! — нашла она наконец нужное слово. — Сами же просили принести музыку!

    — Твой вклад в общее дело! — сказал Губкин. — Мы с товарищем Раевским отвечаем за горячительные напитки.

    — Тамбовский волк тебе товарищ! — сказал Павел Раевский. — По-моему, напитки все были куплены за мой счет. Где ваше бабло, геноссе Губкин?

    — Что ты нервничаешь?! Я все отдам! — Губкин почесал шею. — Мамой клянусь!

    Сима вздохнула — ей с самого начала затея с вечеринкой казалась неуместной. Приближалась та самая дата — годовщина дня, когда в далекой Америке погиб Володя. Ее Володя.

    Сима не чувствовала ненависти к Нине, прельстившей его грандиозными перспективами, заставившими бросить все и уехать туда, навстречу смерти. Даже тех безумных арабов, что направили самолеты на башни Торгового центра, она не могла ненавидеть. Какой смысл ненавидеть мертвых или Нину, ставшую вдовой?! Все, что она чувствовала, — это тоска и боль, и веселиться не хотелось. Она просто уступила Саше, которая всерьез беспокоилась за ее душевное состояние.

    — Ну, кто пойдет к фашисту на поклон? — спросила строго подруга.

    — Не называйте его так! — попросила Иванцова. — Он нормальный человек.

    — Он препод, а не человек! — назидательно поднял палец Раевский. — Препод не может быть человеком по определению. Чего только эти письма в будущее стоят! Разве человеку такое в голову может прийти?! Во всяком случае — нормальному?

    — Это старый прием в культурологии! — возразила Саша. — Верно, Сима?

    Иванцова пожала плечами, затея с письмами в будущее казалась ей и правда немного странной. Письмо самой себе должно быть предельно искренним — но ведь неизвестно, где оно окажется в конце концов?!

    Да и зачем все это? Сегодня ты не тот, кто был вчера. Кто это сказал? Кто-то из умных древних греков, кажется. Какой смысл напоминать себе через пять, десять, двадцать лет о собственных заблуждениях или несбывшихся надеждах. И что она, перенеся утрату, тяжелее которой и представить невозможно, напишет себе в будущее? Детские игры, вот что это такое, и ничего больше.

    — Как вы думаете, — спросил Губкин, — он в самом деле будет хранить все эти письма под семью замками или прочтет уже этой ночью?

    — Твое письмо в качестве снотворного наверняка вне конкуренции, — сказала Саша. — Ладно, трусы несчастные, я сама схожу! Если не вернусь, прошу считать меня коммунисткой!

    Варенберг с типично немецкой пунктуальностью перечислил все писаные и неписаные правила, которые нарушили его студенты, принеся на занятия магнитофон. Саша, забавно пародируя его привычку вскидывать голову, пересказала беседу друзьям до последнего слова.

    — Я сказала, что мы хотели записать лекцию, но не получилось — пленку заело.

    — И он поверил?! — изумилась Света Короленко.

    — Он сделал вид, что поверил. Он же интеллигентный человек!

    Вечеринку решили устроить у одного из сокурсников — Паши Раевского, который располагал приличной, в плане площади, квартирой, а главное — демократичными родителями.

    — Твои родаки не будут с нами сидеть? — обеспокоено спрашивал Губкин. — А то, блин, я комсомольские песни петь не собираюсь про костер, как в прошлый раз.

    Паша покраснел.

    — Нет, они вообще-то на дачу поехали! Убирают последний урожай яблок!

    — Да что ты перед ним оправдываешься?! — возмутилась Саня. — Его в гости приглашают, а он еще условия выдвигает! Где твоя культура, дома забыл?

    — При слове «культура» моя рука тянется к пистолету! — сообщил Губкин.

    — Нет у тебя ни пистолета, ни культуры, так что не выпендривайся! Сима?

    — Я не знаю, — сказала Иванцова, она все еще не решила, стоит ли ей идти на эту вечеринку.

    — Да брось! — громко зашептала Саня — такая у нее была привычка, вроде и остальным не обидно и в то же время получалось доверительно. — Будет весело! Ребята музон разный притащат! Будешь у нас диджеем!

    — Айрон Мейден! — выставил «козу» прислушавшийся к ее шепоту Гарик Скворцов.

    — Отвали, дитя, и не тычь в меня своими пальцами! Бандит нашелся — они у тебя немытые, ты мне конъюнктивит обеспечишь! Никто про твою Айрон Мейден уже сто лет не помнит!

    — Как это не помнит?! — всерьез стал спорить он. — Ты мне, меломану со стажем, мозги паришь?! Да я принесу новый альбом — вы же настоящей музыки и не слышали.

    — Не надо! — попросила она. — Это же для детишек малолетних.

    — Кто бы говорил, твой Эминем вообще для десятилетних пишет!

    — Слушайте, давайте забьем на эти домашние посиделки, — завел свою собственную музыку Губкин. — Пойдем в клуб!

    Предложение было отвергнуто по причине финансовой несостоятельности большинства присутствующих.

    — Да, денег нет! — Губкин цитировал Остапа Бендера. — Нет этих маленьких бумажек, кои я так люблю! А может, мадам Ратнер нас спонсирует?

    — Я тебе что — миллионерша?! — возмутилась Саша. — Я понимаю, тебе очень хочется посмотреть стриптиз!

    — Нет там никакого стриптиза! — запротестовал он.

    — Да у тебя все написано на твоей прыщавой физиономии!

    — Попрошу прыщики мои не обижать! Сначала свои заведи, а потом и критикуй. И вообще, какая связь между моей физиономией и стриптизом?

    — Я бы объяснила, да ты не поймешь — маленький еще!

    Этой ночью Симе снился Володя Вертлиб, который читал стихи под сенью какого-то здания, может быть, даже построенного по его, Володиному, проекту где-то в другой реальности. Здание отбрасывало четкую тень, и все было вокруг ровного цвета, как на картинах Кирико.

    Сима проснулась в слезах. Хорошо, что мать не услышала. А ведь бывало — она спешила к ней среди ночи, чтобы разбудить и успокоить.

    — А он тебя не звал? — обеспокоилась Саня — они ехали вместе к ней на Петроградскую. Сане нужно было перед вечеринкой погулять с собакой.

    — Знаешь, — продолжала она, — очень плохо, когда мертвые тебя зовут за собой. У меня бабушка, перед тем как скончалась, рассказывала, что видела дедушку, а он еще в войну погиб. Он позвал ее, и она пошла…

    Серафима едва слушала ее, занятая своими мыслями.

    — Говорят, души бродят по земле, если были привязаны к кому-то. Они не могут успокоиться. Если человек погиб насильственной смертью, он тоже может бродить по земле неприкаянной тенью, не понимая, что с ним случилось. И с ним можно связаться!

    Как все это глупо — крутящиеся тарелочки, стучащие столики…

    — Нет, ты послушай! — говорила Саша. — Мне бабушка рассказывала, что во время войны так многие гадали — хотели узнать, как их родные на фронте.

    И всегда верно узнавали.

    Сима ей верила, но заниматься спиритизмом не собиралась. Ей нужно было другое, совсем другое. Оставалось ощущение, что Володя где-то есть, в каком-то другом слое реальности. Как тот перстень, который она видела, а остальные нет. Правда, Саня тоже его видела, хотя и называет себя материалисткой. Какой тут материализм, к черту?! Чертовщина какая-то, наваждение! Если бы не Саня, она решила бы, что у нее галлюцинации — опухоль мозга или еще бог знает какая ужасная болезнь.

    Сима, словно заколдованная, приходила в парк снова и снова. Один раз кольца не оказалось, словно кто-то позаимствовал его на время. Потом оно снова появилось, когда Сима уже решила, что никогда больше его не увидит.

    — Что же ты такое?! — спрашивала она кольцо.

    Кольцо, разумеется, молчало. Каким бы ни было оно чудесным, но даром речи явно не обладало. Какой, интересно, должен быть голос у такой маленькой вещички?! Наверное, писклявый, как у колобка. «Я здесь, Сима! Тебе не померещилось!»

    Камень сверкал в лучах солнца. Металл нисколько не потускнел, хотя столько времени перстень должен был провести на открытом воздухе.

    Свободное от занятий время Иванцова проводила в библиотеке, пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло подсказать ей ответ. Она знала теперь наизусть имя скульптора — Бенвенуто Альдоджи, но биографические сведения о нем были крайне скудны, да и могла ли жизнь итальянского мастера восемнадцатого века пролить свет на секрет перстня?

    Там, в библиотеке, время от времени она видела пожилую печальную женщину с каким-то просветленным лицом, похожим на лица, которые Сима видела на картинах эпохи Ренессанса. Лица святых мучениц. Симу Иванцову поневоле заинтересовала эта женщина. За этими глазами таилась боль, она это почувствовала с такой странной, невероятной ясностью, что хотелось подойти к ней и обнять.

    «И я стану такой же», — подумала однажды Сима и испугалась собственных мыслей.

    Как-то раз они стояли близко-близко возле одной из книжных полок.

    — Флора Алексеевна, — позвал кто-то, и женщина медленно повернулась, словно вырванная из какого-то волшебного сна.

    Флора? Странное имя. Странная женщина.

    — Вы верите в спасителя? — в переходе метро уже на обратном пути их задержали молодые люди, раздававшие самопальные листовки. — Вы думаете о тех, кого любите? Что с ними будет, когда они предстанут перед лицом Всевышнего?

    Серафима остановилась, и тут же молодой человек с одухотворенным лицом протянул ей листовку, которую она машинально взяла.

    — Что вы думаете о Библии? — спросил он, за-глядывая ей в глаза.

    — Ничего не думаем! Мы очень глупые! — ответила за подругу Саня и, взяв ее решительно под локоть, потащила дальше. — Пошли, опоздаем! Все вкусное съедят!

    По дороге она выбросила листовку в первую попавшуюся урну.

    — Фи! — рассматривала свою ладонь. — Перепачкалась!

    Вытащила из сумочки платок и, послюнявив, стала стирать с пальцев типографскую краску.

    — Религия — опиум для народа! — сказал серьезно Губкин, выслушав рассказ Саши, как они вдвоем долго бились с сектантами, пытавшимися распылить газ в метро. — А секты нужно запретить под страхом смертной казни!

    Сима оглядывалась с тоской. Собралось не так уж много народу — вполне можно было и отказаться. Она была бы не одна такая.

    — Что это у тебя за коврик на стене висит, азиатчина? — спрашивала Саша у хозяина квартиры. — Да еще с какими-то кисками!

    — Да ладно, ладно… — говорил голосом киношного оболтуса из детской классики Павел, — у самих такие же, небось!

    И было заметно, что ему это замечание из уст самой Саши весьма неприятно.

    — Родаки дизайном помещений занимались! — объяснил он. — У меня времени нет!

    — Да я уж поняла! — сказала Саша. — А этот изъеденный молью и временем гобелен не обрушится на наши головы?

    — Непременно обрушится! — пообещал Губкин. — И ты тогда наконец замолчишь!

    — И не надейтесь! — сказала Саша. — Что у нас в программе?

    — Для дам ликер! — сказал Павел.

    Саша скривилась.

    — А что вам персонально желается, моя прекрасная леди?

    Раевский, добровольно взяв на себя роль рыцаря при Саше, отрабатывал эту роль на все сто. При этом ни о каких серьезных притязаниях речи пока не шло.

    — Сухого шабли! — сказала она.

    — На виноградниках Шабли два пажа… — начал Скворцов и получил подушкой по голове.

    — Никаких пошлостей! — потребовала Света.

    — Думаю, коньяк вполне заменит шабли! А ты, Сима? — Павел повернулся к Иванцовой, задумчиво рассматривавшей книги за стеклом. Книжный шкаф был почему-то заперт — в этом она убедилась, когда попыталась его открыть. — Нет, я серьезно — какие напитки вы предпочитаете, госпожа Иванцова?

    — Непендес, — сказала Сима, оборачиваясь к нему. — Знаешь, что такое непендес? Напиток забвения. Пьешь и все забываешь!

    — Непендеса не было, — Павел развел руками. — Не завезли, понимаешь!

    — Где ты это вообще брал? — поинтересовалась Саша, с критическим видом рассматривая бутылки.

    — Да есть один магазинчик — проверенное место. Жидкостями для чистки раковин там не торгуют, так что не бойтесь, мадам, — мы стоим на страже вашего желудка!

    — Мучаете себя, как при царском режиме, — вздохнул Губкин. — А вот мы люди простые, мы и бражке завсегда рады!

    — Так мы, выходит, напрасно деньги потратили! — покачал головой Гарик. — У нас же есть потомственный самогонщик! Табуретку в студию!

    — Чего ты? — спросила тихо Саня Серафиму. — Не рада, что пришли?

    Сима не могла объяснить, как неинтересно ей будет сидеть с ними за столом, выслушивая обычные глупости. Саня бы наверняка не поняла. Сима со вздохом подумала о том, что человек вынужден пребывать в обществе себе подобных или уйти в пустыню. А главная беда в том, что на самом деле и такой альтернативы нет — нет никакой пустыни, куда можно было бы удалиться. Только разве что перешагнуть через порог, который отделяет живых от мертвых, а жизнь, какой бы ни была она странной и часто горькой, — от небытия, пустоты.

    Уснуть, и умереть, и видеть сны…

    Мысль о самоубийстве приходила к ней уже раньше. Тогда, сразу после того, как все случилось. Она чувствовала за собой вину, напрасно внутренний голос убеждал ее, что она ничего не могла сделать. Он выбрал Нину, выбрал свою судьбу. Судьбу… Но она не была фаталисткой. Не может быть все предопределено, у человека есть воля, иначе все теряет смысл. И тогда… Тогда она виновата, потому что не сумела удержать его, не сумела спасти. Она чувствовала себя маленькой и слабой.

    — Серафима, за компанию! — скомандовала Светка, протягивая к ней рюмку, чтобы чокнуться. — Давай, не кобенься. Или ты нас не уважаешь?! Ты у нас такая, все бочком, бочком, отделяешься от коллектива…

    — Успокойся! — попросила за Симу Саша Ратнер. — Сим, чокнемся?

    Спустя пятнадцать минут компания распалась. Паша запустил какую-то новую стрелялку на своем компьютере, чтобы продемонстрировать его возможности.

    — Графу, графу зацените! — Скворцов прилип к монитору. — На куски гада! Джойстика у тебя нету, что ли?!

    — Да тебя уже сшибли, Скворец, поздняк чирикать!

    — Потому что вы меня отвлекли!

    Сима подошла к окну, за которым сгущались сумерки. Уж небо осенью дышало… Она загодя чувствовала приближение осени и тосковала, зная, что ей не будет покоя. «Словно перелетная птица», — подумала она. Иногда она видела во сне, будто летит над лесами, над полосами тумана, и нигде нет ни огней, ни звезд, только ветер свистит. Ветер или, может, — тот страшный самолет, который перечеркнул вместе с жизнями сотен американцев и Вовы Вертлиба ее собственную жизнь.

    И страшно тоскливо, и отчего-то хорошо, словно знает она, что за туманом и тьмой ждет ее что-то очень важное. И может быть — Володя?!

    Ей не нужны были ответы. Патриот Губкин объяснял ей пять минут назад, что подлые «америкосы» замучили бедных арабов своей помощью сионистам, так что с Торговым центром все честно. Серафима была готова плюнуть ему в глаза. Но сдержалась. Не ее стиль.

    Саша Ратнер осведомилась, каким образом арабам сумела досадить Россия, помогавшая многим восточным странам. На это у Губкина был наготове ответ — то были другие арабы, их спонсировали американцы.

    — Все очень просто! — сказал он.

    — У простаков вообще все просто! — Саша покрутила пальцем у виска. — Сима, ты не слушай его, он же убогий. Тяжелое детство, деревянные игрушки…

    На самом деле Иванцова уже забыла, что сказал убогий Губкин. Она знала, что правда лежит где-то за пределами бытия. И все, что может быть сказано здесь и сейчас, не имеет никакого значения.

    — Иванцова, ты что, обиделась на меня?! — подошел он снова. — Эх ты, нюня! Ну прости! Дай я тебя чмокну! По-братски, в щеку! — во хмелю Губкин стал миролюбивее любого хиппи.

    — Не надо меня чмокать! Это лишнее! — Серафима огляделась в поисках защитницы Саши. — Иди лучше поешь что-нибудь.

    Однако, как это всегда бывает, в самый нужный момент Саши рядом не оказалось. Как и Паши.

    — Паша гуляет с Сашей! — пояснил Губкин. — А я вот сейчас обижусь! Нельзя так с людями, Иванцова. Я от огорчения могу даже пойти на какой-нибудь безумный поступок! Хочешь, я выйду на улицу голым?!

    — Ты простудишься, — сказала она, мысленно представляя себе эту картину.

    — Нет, я тебя все-таки чмокну!

    — Отстань, ради всего святого!

    Он неожиданно ловко схватил ее за шею и, притянув к себе, прилип к губам со слюнявым мальчишеским поцелуем. Серафима взвизгнула и дала ему пощечину.

    — Ты что, дура?! — изумился он. — Шуток не понимаешь!

    Серафима огляделась. Остальные смотрели на нее, как на ненормальную. Может, ей это только казалось, но Сима, не задумываясь больше ни на секунду, выбежала из комнаты, понеслась вниз по лестнице, выбивая каблуками гулкую дробь.

    — Иванцова, ты что?! — крикнул сверху Губкин. — Ну прости дурака! Я же правда пошутил, блин!

    И голос Светы уже совсем глухо подтвердил ему, что он совершенно прав — дурак и есть.

    Сима быстро шагала прочь из двора, под освещенную арку, где еще раз вытерла губы, словно на них могло что-то остаться после этого поцелуя. Рассмеялась нервно, и звук отскочил от выщербленных сводов, украшенных какими-то символами, — наверное, специально лестницу приносили, чтобы написать. Она и сама не могла сказать, что с ней происходит. Постояла немного, потом ускорила шаг, опасаясь, что ее примут за «ночную бабочку».

    Она была уже в двух кварталах от дома Раевского, когда во двор выбежала, на ходу закалывая непослушные волосы, Саша Ратнер.

    — Сима! — крик разнесся эхом, но ответа не было.

    Она шла, сторонясь темных арок. Как говорила мама — лучше ходить дворами, потому что на пустынной улице тебя легко заметить издалека. Ей этот совет казался странным — да, конечно, легче, но ведь и ты заметишь постороннего издалека. Впрочем, сейчас ей было все равно.

    Почему она не может спокойно пройти по своему городу?! Наверное, это было наивно, но правда часто бывает наивной. Ничто не звучит так солидно и внушительно, как ложь. И сейчас она хотела быть правдивой хотя бы по отношению к себе самой. Не нужны ей никакие вечеринки, никто ей не нужен, и даже город с его огнями и спешащими по домам прохожими был совершенно чужим.

    На ходу она говорила с Володей. Она сказала ему, что ей грустно, что она хочет быть рядом с ним, где бы он ни был. И казалось, что он совсем рядом, за плечом — там, где должен стоять ангел.

    Она хотела пойти домой, до него было всего ничего. Можно было срезать дворами, но так идти было боязно да и можно влипнуть, если где-то ворота закрыты. Пошла по безопасным улицам, и через десять минут обнаружила, что стоит перед решеткой Летнего сада.

    Сад был уже закрыт, но Сима помнила место, где легко можно перебраться через ограду. «И считайте меня ненормальной», — сообщила она тихо, почти про себя, городу, оставшемуся за решеткой. Сейчас она чувствовала себя свободной. Это город был в заключении, а Сима Иванцова и весь Летний сад, пустынный и мрачный, были свободны, как ветер в поле.

    Говорили, что здесь ночью иногда собираются какие-то странные люди — не то панки, не то рокеры, не то сатанисты. Мама, которая не видела различия между всеми этими, как она старомодно выражалась, «неформалами», пришла бы в ужас, узнав, где сейчас бродит ее дочь. Впрочем, никаких сатанистов не было видно — зато по улице, вдоль ограды, не спеша шел человек в форме. Сима застыла на месте. Милиционер прошел мимо. Она выдохнула осторожно, стараясь не смотреть ему в спину — вдруг почувствует. Сердце билось, как безумное. Девушка ощущала себя матерой преступницей. Служитель закона продолжил свой путь. Кажется, он тоже был немного пьян и без кобуры. Наверное, не при исполнении.

    Она выбралась на аллею. Над ухом противно гудел комар, Сима наугад хлопнула себя по щеке. Почувствовала на руке кровь. Деревья над ее головой тревожно шумели. Сима пыталась вспомнить, как сад выглядит днем. Это оказалось не так просто. Словно это были два совсем разных места. К тому же небо затянуло темными низкими облаками, как перед грозой, и стало совсем мрачно. Под ногами похрустывал песок.

    Она ускорила шаг, уверенно выбирая дорогу в темноте. Словно кто-то подсказывал ей правильный путь. Статуя белела во мраке, поджидая ее — старую знакомую. Серафима обрадовалась, словно изваяния могло не оказаться на месте. Что-то зашуршало в траве рядом, а потом шмыгнуло через дорожку, задев ее ноги. Мохнатое. Сима подпрыгнула и едва сдержала крик. Обернулась и увидела, как в темноте мерцают глаза.

    Кошка. Это, наверное, кошка. Ей тоже, должно быть, страшно из-за надвигающейся грозы. Наверху, за тучами, глухо пророкотало. Серафима поежилась и подошла ближе к статуе, чувствуя спиной, что кошка по-прежнему следит за ней. Она прикоснулась к руке статуи и ощутила под пальцами выпуклость камня. Огранка была старой, теперь так не гранят. Сима провела много времени за книгами и в теории ювелирного искусства могла дать фору многим его знатокам.

    Она шмыгнула носом и сама устыдилась. Удивительное все-таки существо человек — в такой момент думать о манерах! Или это только она такая дурочка?

    Сима посмотрела в мраморное лицо.

    — Отдай! — попросила она. — Оно мое. Я знаю!

    Кольцо едва заметно поддалось. Сима тихо вскрикнула от радости и, стараясь не смотреть больше в лицо статуи, потянула сильнее. Через мгновение перстень оказался в ее ладони. Она сжала кулак, закрыла глаза и снова открыла ладонь, не веря в то, что случилось.

    Снова что-то прошуршало за спиной. Кошка, если только это была кошка, подобралась поближе. В стороне за кустами замерцала еще одна пара глаз. Зато огни, прежде видневшиеся вдали за деревьями, огни города исчезли совсем. Может быть, электричество отключили? Сад неуловимо менялся, она почувствовала, что она здесь не одна, что из темноты на нее смотрят…

    Что теперь?! Сима хотела повернуться и побежать прочь из этого места, ставшего не только странным, но и очень страшным. Сжала перстень в кулаке и нетвердыми шагами стала отступать. Она боялась повернуться к статуе спиной, боялась взглянуть ей в лицо. Почему-то она была уверена, что та сердится. Но ведь она сама, сама отдала!

    Снова взглянула на перстень и увидела, что он теперь мерцает в ее ладони, словно жук-светляк, которых она видела когда-то в Крыму. Сима торопливо стала надевать перстень, он был тяжелым — не сравнить с теми колечками, которые ей доводилось носить. Но на руке — а пришелся он странно впору на ее худом пальце — перстень оказался легким, почти невесомым. И стоило надеть его, как появилось чувство уверенности, что ничто и никто теперь не сможет, просто не посмеет ей угрожать.

    Шорохи вокруг стихли, она оглянулась победно — никаких мерцающих глаз, никаких шмыгающих теней. Не верилось, что она сделала это — может быть, она просто спит? Задремала в квартире у Раевского и сопит сейчас в две дырки, упиваясь волшебным сном?! Она хотела ущипнуть себя за руку, но в этот момент в конце аллеи показался яркий свет. Это был солнечный свет, она чувствовала дыхание ветра — теплого, ласкового ветра. В центре светлого круга находилась человеческая фигура, и чем ближе она подходила, тем светлее становилось вокруг.

    Серафима вглядывалась напряженно, боясь сделать шаг навстречу, боясь спугнуть видение. На ее глазах выступили слезы, Сима смахнула их, пытаясь разглядеть этого человека. Нет, это был не Володя, но почему-то она испытала облегчение.

    Незнакомец вел в поводу коня, к седлу которого были приторочены походные сумы, тяжелый меч и доспехи. Странно было видеть, как он проходит мимо, не обращая на нее внимания. Словно не видя. Но ночная тьма вокруг Симы совсем рассеялась, уступая место полуденному свету. Летний сад растворился без следа в воздухе, пронизанном теплыми солнечными лучами и напоенном запахом травы и полевых цветов. Сима стояла в трех шагах от дороги, рядом с кустом дикого шиповника, над цветами которого сновали деловитые шмели.

    — Подождите! — крикнула она. — Постойте!

    Человек бросил взгляд через плечо и замер. Конь переступал с ноги на ногу, отгоняя назойливых насекомых. Вокруг расстилались зеленые луга, вдали, на горизонте, за низкими холмами темнел лес, к которому вела эта дорога. И больше вокруг не было ничего — только луга, холмы и лес. И человек, одетый в стиле раннего средневековья, однако при этом совершенно не похожий на актера.

    Незнакомец оставил поводья и подошел к ней по траве, вспугивая кузнечиков. Он был молод, но глаза его были глазами старика. Симе стало страшно, словно она повстречала одного из тех сказочных колдунов, что могли притворяться молодыми красавцами. «Здесь все может быть, — подумала она. — И я все-таки, наверное, сплю».

    Человек цепко оглядел ее наряд, вероятно, столь же неуместный в этом мире, сколь неуместно и театрально выглядел бы его костюм в Петербурге Симы Иванцовой. Но он почему-то не удивился. Взгляд его изменился, только когда он заметил перстень на ее руке.

    — Ты нашла его?! — спросил он.

    В его речи слышался легкий акцент, который обычно бывает у людей, долгое время проживших вдали от родины.

    — Да, — сказала Сима.

    Она опять испугалась, решив, что он может за-брать перстень, и чувствуя в то же время, что странный человек имеет на это право.

    — А оно ваше? — спросила она. — Кольцо?

    Человек посмотрел ей в глаза и вдруг улыбнулся.

    — Это неважно! — он кивнул головой в сторону коня. — Идем!

    — Куда?! — спросила Сима, торопясь за ним.

    Она все еще боялась его и одновременно боялась, что он исчезнет, оставив ее одну здесь.

    — Это тоже, в общем-то, неважно! — сказал человек, отвечая на ее вопрос. — Дорога одна!

    «Где-то это уже было, — подумала Серафима. — Алиса и Чеширский кот. Примерно столь же продуктивный диалог». Она медленно и осторожно, но все-таки забралась в седло — это оказалось не сложнее, чем перебраться через ограду Летнего сада. «Теперь главное не свалиться», — решила девушка. Она почувствовала, что становится жарко, и сняла куртку, оставшись в веселеньком свитере с котенком.

    — У тебя, наверное, много вопросов. Я расскажу тебе свою историю, — пообещал незнакомец, — но только после того, как услышу твою.

    — Кви про кво? — спросила она. — А почему я должна что-то рассказывать?!

    Он пожал плечами, не оборачиваясь.

    — Дорога длинная!

    Серафима помолчала.

    — Я даже не знаю, как вас зовут! — сказала она.

    — Юджин… Евгений — поправился он. — Евгений Невский, граф Ддейл, к вашим услугам.


    Published: Thursday, 23-Jun-2011 17:33:26 MSK © Elie Tikhomirov → 511K

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку