Особые литературные тексты

Дмитрий Вересов  

  • Чёрный Ворон
  • Полёт Ворона
  • Крик Ворона
  • Избранник Ворона
  • Скитания Ворона
  • Завещание Ворона
  • Искушение Ворона
  • Знак Ворона
  • Тень Заратустры
  • Отражение Ворона
  • Созвездие Ворона
  • Загадка Белой Леди
  • Белая Ночь
  • Невский проспект
  • Летний сад
  • Медный Всадник
  • Путники

    Книга 3

    Навигатор глав

     ↑ 

    Летний сад



     



    Дмитрий Вересов Летний сад

    Летом время в наших широтах течет быстрее и полноводнее. Наливаются силой чувства и желания, бередят сердце романтические порывы, расцветает Летний сад души — у кого райские кущи, у кого — бурьян, чертополох и болотная ряска… Ценой собственной неволи возвращает свободу возлюбленному Джейн Болтон, но Кирилл пока не знает, зачем ему эта свобода. Отцом-одиночкой становится Домовой, крутые виражи закладывают судьбы Альбины, Акентьева, Наташи, мечется по туннелям времени Женя Невский, а советские и западные спецслужбы ведут изощренную игру, рассчитывая на главный приз — контроль над временем — и не понимая, что сами становятся пешками в руках неизмеримо более могущественных игроков.

    Дмитрий Вересов

    Летний сад


    * * *

    ПРОЛОГ

    Душа в пространстве

    — Невский… Невский… — голос слабо прорывался через вязкий серый эфир, но Кирилл четко отличал эти тихие звуки в общем хаосе. Вспомнились наездники-монголы, мертвая рука, слякотная грязь. Грязь, грязь…

    — Невский едет! — Кирилл отвел руки от лица и затравленно огляделся. Вокруг — лошадиные морды в пене, гортанные крики кочевников, но до него, судя по всему, им уже не было никакого дела. Рядом с телегой, на которой сидел монах в накинутом капюшоне, высилась фигура всадника — светловолосого бородача в ярко-алой одежде. Сухоногий белый жеребец под ним нервно переступал ногами по грязи и всхрапывал.

    — Ты не можешь, князь, бить моих людей! Ханский гнев настигнет тебя, как молния в степи настигает сайгу. Только обугленные рога остаются в желтом ковыле! И я, Урдюй, обещаю тебе ханский гнев! — говоривший мало походил на ордынца, хотя и вел свою речь на смеси татарского и русского. Медные кудри змеились по куньей оторочке его плаща. Высокий бледно-мраморный лоб и блеклые, чуть зеленоватые глаза выдавали в нем европейца. Его вороной конь был явно не степных кровей. Медноволосый вытянул скакуна плетью и ругнулся: — Got demmet!

    — Что я слышу? Английскую речь?! Ты ли это, сэр Джон Петти, отрекшийся от христианского имени и родной Британии, угрожаешь мне, владетельному князю великой земли Русской? — слова светлобородого чеканной латынью перекрыли все суетливые обозные звуки. — Ханская милость позволяет не трогать нужных для Руси людей, не изнурять полоном искусных мастеров и сведущих в ремеслах холопов! Хану нужна дань! Деньги, а не бессмысленно загубленные на переходах данники! Зачем ты, сэр Джон-Урдюй, нарушил его волю и забрал в угон славных мастеров и умельцев? Могу ли я, их единственный защитник, допустить такое оскорбление воли моего старшего брата — владыки монголов и твоего также, сэр Урдюй, владыки?

    — Если эти оборванные смерды, князь Александр, — медноволосый обнаружил не худшее владение латынью, — твои лучшие ремесленники, то очень странно, что жили они в таких варварских условиях, под дерном и землей, поленившись снабдить печи трубами!

    — Ты и твои наездники — слишком частые гости в их краю. И гости обременительные. Но этому пришел конец — теперь я буду собирать дань и отправлять ее в Сарай. Как видишь, ханская милость пролилась добрым дождем над Русью! А вот ханский гнев может поискать другую жертву!

    — Барракча! — бывший тамплиер развернул вороного и по-татарски отдал короткие указания своим нукерам. — Хорошо, князь Александр! Забирай своих людей, а монаха, — он указал плетью на серую фигуру в капюшоне, — мы проводим…


    * * *

    Часть 1

    В то лето…


    * * *

    Глава 1

    Контора глубокого бурения на страже душевного здоровья советских граждан

    — Невский… Невский… Да господи, помнила же номер-то! С этой работой сама психической станешь… — пожилая медсестра сокрушенно покачала головой. — Короче, Ниночка, это не то третий, не то четвертый дом после Суворовского, и по той же стороне, где метро Александра Невского. Я понятно объясняю?

    Ее молоденькая собеседница утвердительно кивнула.

    — Вот, а там пройдешь во второй двор. Квартиру помню точно — 25-я. Скажешь, что от меня, и только потом попросишь Евгению Витальевну. Ну а на месте сама сообразишь. Будет она тебе говорить, что, мол, себе в убыток отдает, — не обращай внимания. Больше десяти рублей не давай.

    — Вот слушаю я вас, Дарья Власьевна, и диву даюсь: смена в разгаре, работы выше головы, а вы молодую сотрудницу к какой-то спекулянтке направляете. Нехорошо, уважаемая!

    — Ой, Джамсарран Баттаевич, а мы вас и не заметили, — Дарья Власьевна по-девичьи залилась румянцем.

    — Ничего, ничего, это я так. В плане воспитательной работы в коллективе. Будьте добры, и вы и Нина, зайдите ко мне в пятнадцать ноль-ноль.

    Главврач обошел сестер и склонился над Кириллом. Пациент, не мигая, смотрел в потолок. Взгляд был безжизненным.

    — Научился или притворяется? — негромко спросил он.

    — Научился, Джамсарран Баттаевич. Считай, уже месяц на строгом курсе. За месяц они все обучаются вот так, с открытыми глазами, спать…

    — Ну-ну. Дарья Власьевна, с вашим-то опытом давно пора к Бехтеревой переходить, труды писать.

    — Да ладно, доктор, кто же о бедолагах заботиться будет?

    Женщина отстранила врача от койки, умело подоткнула полосатое казенное одеяло, поправила полотенце в изголовье.

    — Значит, договорились. В пятнадцать ноль-ноль, и без задержек.

    Доктор бросил взгляд на наручные часы. Нахмурился. Вспомнил все неприятные сюрпризы вчерашнего дня. Экстренный вызов на Литейный, категоричные указания о передаче Маркова особой группе, которая временно прикомандировывается к его учреждению. «Вот такая наша жизнь, — кисло улыбаясь, думал он, бредя по петляющим коридорам. — Указания получаем в КГБ, а не в горздраве». Снова вспомнил вчерашнее. Как орал на него этот красномордый!

    «Харю нажрал, «Сейку» фарцовскую носишь! А завтра — родину менять пойдешь на джинсы с панасониками, а? Напомнить, что ты говорил шизофреничке Извольской десятого числа этого месяца, склонив ее к интимной связи? А ведь она — не-со-вер-шен-но-лет-няя! Понял? И никакого отчета тебе не будет! Примешь людей, временно оформишь, предоставишь помещения с отдельным входом! Подпишись здесь — и до гробовой доски будь нем как рыба. Вот пропуск. Все! Свободен!»

    Но ведь он как специалист, как, в конце концов, руководитель, отвечающий за все и вся на этой территории, просто обязан знать, какие-такие изменения в назначенном лечении собираются производить эти неожиданные командированные.

    Самое сложное в этой жизни — адекватно оценивать возможности людей, способных на подлость. Да, существует Леночка Извольская, контуженная соскочившей лапой троллейбусного пантографа, — девица потрясающих статей. Да, втемяшила она в свою больную голову, что неземной страстью пылает к ней ее лечащий врач Джамсарран Баттаевич Бадмаев. Да, он как лечащий врач терпеливо выслушивает от своей пациентки бесконечные предложения себя, параноидальные рассказы об их прошлых любовных свиданиях, которых не было и быть не могло! Это же бред! Обыкновенный, нормальный бред… Стоп! Бред нормальным быть не может! Права, наверное, Дарья Власьевна — «сам психическим станешь!» В конце концов пусть гэбэшники делают, что хотят. Плевать против ветра он не собирается. А Леночку — к чертовой матери — вычеркиваем! И из практики (пусть Самойлова с ней мучается!), и из диссертации. А жаль, такой интересный мог бы быть материал!

    Прибывшие командированные симпатии у доктора Бадмаева не вызывали. Один из них был лет тридцати, невысокий, лысый, другой, уже явно разменявший пятый десяток, своей внешностью очень напоминал актера Олялина, но обладал богатой шевелюрой и был излишне подвижен. Одежда мужчин свидетельствовала об их достаточно хорошем благосостоянии, в ней присутствовала некоторая аристократическая небрежность. Кабинет доктора с их приходом наполнился ароматом дорогого импортного парфюма.

    — В общем, Джамсарран Баттаевич, мы наслышаны о вчерашнем…

    — Эпизоде, Игорек, — выручил лысого коллега.

    — Да, эпизоде. Ваше профессиональное любопытство…

    Тут Бадмаев попытался жестом остановить говорившего.

    — Не надо отказываться. Так вот, оно естественно и понятно. И должно быть удовлетворено. Но…

    — Только по окончании нашей программы. Видите ли, доктор, мы с Игорем Андреичем синтезировали некое новое вещество. Необходим процесс его обкатки перед запуском в промышленное производство. Вопрос: где лучше всего это сделать? Ответ — в Ленинграде, в вашей больнице.

    — Павел, давай покороче, у человека и без нас хлопот достаточно.

    — Ну, если короче… Уважаемый Джамсарран Баттаевич, наше изобретение должно облегчать частые стрессовые состояния жителя современного мегаполиса. Не давать возможности условного «скапливания» негативных психологических и поведенческих реакций. А поскольку ни оленеводы, ни шахтеры, ни советские колхозники не имеют соответствующей среды обитания, высокого образовательного уровня и устойчивой, генетически располагающей к умственной работе наследственности, мы остановили свой выбор на пяти помещениях вашей больницы. Я удовлетворил профессиональное любопытство коллеги?

    — Более чем, Павел…

    — Без отчества, можно по фамилии. Я — Сикорский, а Игорек — Латышев.

    В дверь бадмаевского кабинета постучали.

    — А вот, кстати, и ваши помощницы! Входите! — главврач встал и, приобняв за плечи вошедших Ниночку и Дарью Власьевну, представил их.

    — Надеюсь, вы все будете довольны совместной работой. Мне очень будет не хватать этих сестер в палатах, но… Ничего не поделаешь — государственная необходимость.

    Ниночка тихо ойкнула.


    * * *

    Телефон в квартире Марковых не отвечал вторую неделю. Визит в «Аленушку» оказался бессмысленным, поскольку там никто ничего про Кирилла не знал. И еще было обидно оттого, что школьный товарищ Кирилла, Акентьев, и его бывшая подружка Кисс недвусмысленно заявили смущенному Вадиму, что, дескать, отряд не заметил потери бойца, а замена прекрасно справляется с работой.

    Верный институтский друг Сагиров загремел на сборы аж под Алма-Ату, что делало невозможным даже телефонное общение с ним. Хотя ежедневные звонки от Джейн тоже не приносили облегчения. Сосед Кирилла по съемной квартире беспокоился о пропаже кореша и высказал ряд столь жутких и нелепых предположений, подкрепив их парой жизненных примеров, что бедный Иволгин всерьез подумал отложить свадьбу и отправиться в поход по моргам.

    Домовой рассеянно передвигался по кухне, открывая и закрывая дверцы шкафов. Он никак не мог сосредоточиться на предмете поиска, и Наташа, с улыбкой наблюдавшая за ним, облегчила задачу:

    — Дим, тебе нужна соль.

    — А… Да. Спасибо большое. Я, знаешь ли… — он смущенно подкрутил свои юные усики.

    — Знаю, милый, знаю, что с тобой, — пропела Наталья и грациозно поднялась. Сняв тапочку, она ловко захватила большим пальцем ноги деревянную солонку, стоявшую на подоконнике. Изящный пируэт, и солонка оказалась перед носом Вадима.

    — Наташа, — забеспокоился жених, — а тебе не опасно это делать?

    — Опасно, Дима, мне твои пересоленные борщи есть. Так что, пожалуй, солить еду в этом доме придется мне. Отвали от камбуза!

    Удрученный Домовой поплелся в коридор. Скользкий виниловый удав телефонного удлинителя дождался своей жертвы. Задетый Вадимом, он предательски обвился вокруг задника его шлепанца, натянулся и обрушил Иволгина на пол.

    — Димочка, горе ты мое луковое, — невеста прижимала голову жертвы к крепкой девичьей груди. — Ну не майся ты так! Съезди на дачу, может быть, Кирилл там. Хочешь, я попрошу Курбатова, он на машине отвезет, и я с тобой съезжу? — она говорила почти шепотом, дыша прямо в смешное розовое Вадимово ухо.

    Губы Вадима растянулись в улыбке. Он ощутил гулкие удары сердца и замер, обратившись в слух, не видя любимого Натальиного лица. Сконфуженный падением, он даже не желал встречаться с ней взглядом. Но ситуация требовала, и Вадим понимал это на уровне инстинкта, немедленного превращения поражения в победу. Самым простым и доступным способом. Таким древним и таким желанным. Участившееся дыхание любимой только утвердило его в правильности принятого решения.

    — Только, Дим…

    — Я буду очень аккуратен…

    Виктория имела место. Мама-Иволгина загремела ключами ровно через десять секунд после того, как будущие молодожены поднялись с метлахской плитки коридора.

    — Ребята, по-моему, пахнет газом…

    — Борщ!


    * * *

    Рано полысевший Игорь окончательно лишил Ниночку душевного равновесия, доставляя девушку на работу и обратно на своем яично-желтом жигуленке, оборудованном спортивным рулем в кожаной оплетке с лейблом «FIAT» на кнопке клаксона.

    Впрочем, и работавшая в паре с Сикорским Дарья Власьевна не могла не оценить ту подчеркнутую галантность, с которой псевдо-Олялин каждую смену привозил и отвозил ее на своей двухцветной «Волге» с серебряным оленем на капоте. Мотивировка была корректна и уважительна: «Мы же соседи! Пять домов разницы, полстакана бензина!», и Дарья Власьевна почти спокойно принимала этот транспортный дар.

    С Ниночкой все было сложнее. Будучи интеллигентной еврейской девушкой из большой и дружной семьи, в которой четыре поколения кряду беззаветно служили русской психиатрии, она мучительно искала исчерпывающее объяснение происходящему.

    Во-первых… Нет, это «во-вторых». Сначала — дело. Почему все ампулы, которыми им предстоит пользоваться, не маркированы? Они различаются только объемом. И Латышев с Сикорским, назначая инъекции, указывают сестрам, будто те недалекие идиотки: «Композиция из двух больших, двух малых и одной из металлического ящика».

    Во-вторых… Нет, это подождет. Почему каждое утро, заступая на смену, она фиксирует явные признаки перевозбужденного состояния больных? Такое впечатление, что по ночам опекаемая ими пятерка дружно вылетает через форточку на шабаш и, изрядно утомившись, к утру возвращается назад. Особенно жалко смотреть на Маркова. Застывшая полуулыбка и медленно шевелящиеся в немом диалоге с невидимым собеседником губы. То еще состояньице! А этот ужасный электронный монстр — томограф?! Это же не по профилю больницы! И, что самое странное, — ни она, ни Дарья Власьевна не присутствуют при его применении.

    Новые санитары… Она никогда в жизни не видела таких страшил! Только в школьном учебнике на репродукции картины Васнецова «Поединок Пересвета с Челубеем» встречала Ниночка подобный типаж: огромного роста лысый азиат, этакая гора мышц, с постоянно сощуренными глазами-щелками и жировыми валиками на затылке! Бр-р-р! А ведь они еще и немые!

    И наконец… Да, она взрослая девушка и должна быть откровенна сама с собой — ее отношение к Латышеву.

    Любовь? Влюбленность? Инстинктивное желание укрыться за надежной спиной обеспеченного мужчины? А его отношение к ней? Физическое влечение или простая дружба сослуживца, не обремененного семьей?

    «Господи, — думала Ниночка, — зачем ты обрекаешь меня на терзания, на борьбу с любопытством и страхом? Зачем посылаешь мне искушение в виде желтых «Жигулей» и вкусных коктейлей в "Кронверке"?..»

    Но сон — естественная потребность молодого организма, и Ниночка все-таки уснула.


    * * *

    Как и все молодые ленинградцы, Иволгин недолго раздумывал, прежде чем ответить на вопрос Джейн, где бы они смогли встретиться.

    — Выбирайте, что вам удобнее: Елисеевская кофейня, это у Дома радио, или «Сайгон»?

    — В «Сайгоне» слишком много людей, а кофейня… Это там, где молодой Бродский сочинял стихи? Давайте, Вадим, просто прогуляемся…

    — Решено…

    Место выбрала англичанка. Она же предложила маршрут прогулки — от площади Мира до проспекта Майорова, а затем заглянуть в знаменитую чебуречную, чуть не доходя до Фонтанки.

    Не успели Вадим и Джейн обменяться приветствиями, как между ними вклинился какой-то мужичок в кепочке, надвинутой на глаза, с хорошо заметным спиртным духом.

    — Хороша девчонка! Познакомь, а?

    Откуда что взялось у вечно робкого Домового!

    — А ну давай, иди своей дорогой…

    Мужичок тут же исчез.

    — Какой… — Джейн пыталась подобрать слово, очаровательно сморщив носик.

    — Плюгавый.

    — Точно! Пойдем, — девушка взяла его под руку.

    Наверное, впервые в жизни Вадим Иволгин чувствовал себя взрослым, смелым и серьезным человеком.

    Домовой обстоятельно изложил Джейн результаты поездки на дачу Марковых. Он не стал передавать и комментировать свои впечатления от разговора с отцом Кирилла, хоть изначально и готовился поделиться ими с Джейн, рассказать ей о собственных переживаниях. Вместо этого ограничился констатацией:

    — У Кирилла проблемы со здоровьем, Джейн.

    — Это очень опасно? Скажи мне всю правду.

    — Нет-нет. Ничего ужасного, вроде рака, там нет. И вообще ничего подобного нет. Просто он очень сильно переутомился. Учеба, работа в «Аленушке» с ее децибеллами, спиртным, прокуренным воздухом…

    — Вадим, по-моему, ты говоришь ерунду!

    Иволгин тяжело вздохнул.

    — Я говорю то, что услышал от его отца.

    И нравится мне услышанное или не нравится, верить мне словам человека, которого я уважаю, или не верить — все это из области эмоций. Повлиять на ситуацию или хотя бы что-то предпринять я смогу лишь после того… — глаза Джейн, полные надежды, ловили каждое движение пухлых губ, — как увижу Кирилла и поговорю с ним.

    — Это возможно? Да? Я пойду с тобой, — девушка схватила Домового за руку. — Ты возьмешь меня?

    — Джейн, я ничего не могу обещать. Мне…

    Дим-Вадим замялся, вспомнив, с какой искренней убедительностью он рассказывал Маркову-старшему о предстоящей свадьбе, призывал Наталью подтвердить его слова, доказывал необходимость присутствия Кирилла в роли свидетеля и в качестве самого весомого аргумента приводил тот факт, что англичанка Джейн Болтон, свидетельница со стороны невесты и подруга Маркова-младшего, уже пошила торжественный наряд у самой модной студенческой портнихи.

    Иволгин вспомнил брезгливую гримасу собеседника, когда речь зашла об иностранке. И только теперь, здесь, перед зеркальными дверями входа в чебуречную, до него дошла возможная истинная причина исчезновения Кирилла. Вадим остановился.

    — Джейн, очень трудно что-то обещать. Ему назначили курс, который требует полнейшего исключения привычной среды и контактов. Это как-то связано с невралгической природой заболевания. Полнейшая изоляция не менее чем на шестьдесят суток. И только потом врачи примут решение — продолжать курс или нет. Все, чего я смог добиться, — выпросил у Алексея Петровича обещание устроить встречу с лечащим врачом Кирилла и дать мне шанс убедить его в… — Вадим, не закончив мысль, махнул рукой. — В общем, я даже не знаю, где именно он находится. Извини за испорченную прогулку, но мне пора, — неуклюже переступая толстыми ногами, Иволгин двинулся в сторону Техноложки.

    Он уже почти дошел до моста через Фонтанку, когда услышал голос Джейн:

    — Вадим! Вадим, подожди!

    Она подбежала к нему, запыхавшаяся, с еще различимыми дорожками от слез на лице.

    — Вот. Наш куратор каждый уикенд ездит в Хельсинки, и по моей просьбе она привезла… — девушка застенчиво протянула большой белый пакет.

    — Что это? — Домовой не был виртуозом по части перехода из одного эмоционального состояния в другое.

    — Бери, это для Натальи. Настоящий флердоранж и венчальный покров. У вас такого не достанешь.

    — А венчальный — это какой?

    — Как у мадонн на картинах итальянских художников. Все. Пока, Дим-Вадим, я позвоню, — чмокнув смущенного Иволгина в щеку, Джейн поспешила по своим делам.


    * * *

    Яично-желтый «Жигуленок» отдыхал у служебного входа в Кировский театр. Ночь опустилась на город, и лишь редкие влюбленные парочки медленно пересекали Театральную площадь, пренебрегая пешеходными «зебрами» и сигналами светофоров.

    Из оперно-балетной служебки выкатилась шумная веселая компания.

    — Игорюша, ты отвезешь меня? — Пьяненькая, но все равно чертовски милая шатенка висела на плече Латышева.

    — Извини, Анетт, служба…

    — Так всегда: служба — службой, а дружба — в койке… Прощай, занятой мой человек, — нетвердой походкой девушка направилась в сторону таксомоторной стоянки.

    — Тебе, мой друг, определенно, полегчало, — «занятой человек» похлопал «Жигуленок» по капоту.

    Через семь с половиной минут автоматические ворота психбольницы номер № 9 лязгнули приводной цепью, и яркая «Лада» прошмыгнула на ее территорию.

    Переодевшись в белый халат, Латышев сосредоточенно изучал бумаги, лежавшие на столе.

    — Оразмуххамед! — Гора азиатских мышц бесшумно выросла на пороге. — Зафиксируйте Маркова и этого деда, как там его — Терехин? Терентьев? Я минут через пятнадцать подойду.

    Латышев пробегал глазами бумаги и откладывал просмотренное в сторону. «Значит, мсье Сикорский, не проходит у вас эффективной суггестии. А причину вы видите в слабой внушаемости… Слишком, стало быть, сильны индивидуальные начала…»

    Игорь откинулся в кресле, уставился в потолок.

    — Но, — он оживился, взял ручку. Быстро стал заполнять разграфленный бланк, — как учат старшие товарищи: «Нет таких крепостей, которые не брали бы большевики!». Будем удваивать норму, введем увеличенный гвардейский паек…

    Проверив фиксацию конечностей у подопытных и убедившись в надежном креплении электродов, Латышев уселся на высокий табурет. С «насеста», как они с Сикорским его прозвали, отлично просматривались изможденные лица лежащих. Лица манекенов, зомбированных кукол, марионеток карабасовского театра. В залитой ярким верхним светом палате, на рыжих клеенчатых изголовьях, покрытые контрастными тенями без малейшего перехода, головы юноши и старика действительно заставляли вспомнить фантасмагорические бредни литератора Беляева, а многочисленные провода от электродов, укрепленные в различных точках корпуса и черепной коробки, только способствовали этому.

    Надо сказать, что ни Игорь, ни псевдо-Олялин — Сикорский не имели ни четкой программы действий, ни задания с ясно обозначенной целью. Кто-то из руководителей самого могущественного государственного комитета, наверняка совершенно случайно, узнал об их успешном синтезировании галлюциногенов. Колесики большой и сложной машины скрежетнули — и вот, извольте отрабатывать оперативные технологии нейролингвистического программирования с использованием нашего родного аналога американского ЛСД.

    Даже и тени надежды не было на толковое использование того же томографа. Просто подразумевалось, что чуткие электронные самописцы зафиксируют типовую деятельность наблюдаемых «мозгов» после приема наркотиков и получения суггестивных установок.

    Но так ли необходима была атрибутика строгого научного эксперимента в столь неоднозначной тонкой области? Ведь практически все серьезные специалисты, и психиатрии в частности, относят занятие медициной во всех ее отраслях к области высокого искусства, а не науки. И, коль скоро это так, значит, он, Игорь Владимирович Латышев, — маэстро-виртуоз, лишенный своей аудитории. «Пока, Игорек, пока!» — он взял в руки микрофон, щелкнул тумблером.

    — Раз, раз… Марков, если вы слышите меня — откройте глаза! — прошло десять секунд, а то и больше, прежде чем Кирилл разомкнул веки. Яркий свет. Он тут же сомкнул их.

    — Марков, если вы слышите меня — откройте глаза! — На этот раз ожидание затянулось.

    — Оразмуххамед! — гигант бесшумно вырос у «насеста». Игорь протянул ему наполненный шприц.

    — Маркову введи…

    Голос слабо прорывался через вязкий серый эфир, но Кирилл четко различал эти тихие звуки в общем фонетическом хаосе. Внезапная яркая вспышка — и мир вокруг обрел формы и краски.

    По королевской дороге, что причудливо змеилась среди изумрудно зеленых холмов юго-западной Англии, ехали верхом два молодых человека. По богатому платью и кольчугам тонкой работы, по кожаной конской сбруе и украшениям на мечах любой мог признать в них юношей благородной, а может быть и королевской, крови.

    Но вот языка, на котором говорили путники, не смог бы понять ни один коренной житель королевства.

    — Слушай, Женька, а тебя-то что потянуло свататься?

    — Возраст, — молодые люди дружно рассмеялись. — А тебе портрет показывали?

    — Нет. В наше захолустье герольдов не присылали. Что возьмешь с островитян, кроме приливов и отливов?

    — Это точно. Видок у тебя, Кира, бледноватый. Видно, морская болезнь у судомеханика прогрессирует.

    — Ладно обо мне. Ведь когда в зал вошли, мне уже не до невесты было. Смотрю — ты или не ты? Даже не сообразил, что эта карга…

    — Да не такая уж и карга, ей всего двадцать четыре года!

    — Предположим, что это так.

    — Ты не галантен, Марков. Альбина Мэргерит Тиитерс, пожалуй, самая выдающаяся и неординарная девушка королевства, — было неясно: глумится Женька над щербатой северянкой с жидкими волосиками или говорит серьезно.

    — Невский, не занудствуй! С чего ты взял, что она самая-самая?

    — Как и положено мне, наиболее вероятному кандидату, я много разговаривал с ней. И она, скажу тебе, слишком умна для этого времени.

    — Это и решило исход дела?

    — Не столько это, сколько… Цитирую по памяти: «Предки этих переселенцев были самыми настоящими викингами. Они грабили по всем пределам Ойкумены и тащили награбленное добро в свои ледяные замки. Но у них нет земли, а у короля нет возможности дать им земель столько, сколько следует иметь людям их ранга. Единственная возможность для потомков викингов укрепиться в Британии — породниться со здешней знатью. И тут денег они жалеть не станут…».

    — Ого, а я и не подозревал, Проспект, что ты можешь быть таким меркантильным!

    — Кира, просто здесь мои интересы и интересы моего опекуна, графа Ддэйла, совпадают. Старик вытащил меня из ледяного моря, дал кров, укрыл под защитой родового герба. Если я могу ему отплатить хоть частично, я не должен сопротивляться. К тому же мой поиск…

    — Снова «Таинственная миссия Евгения Невского», о содержании которой простым смертным еще не пришла пора узнать?..

    Внезапно солнце стало тусклым, зелень обочин почернела, облака с бешеной скоростью заскользили по небу, налившись зловещим багрянцем. Все стало серо. Шквальный ветер принес запах гари и пепельную пыль.

    Кирилл огляделся — Женьки нигде не было.

    Он поднял голову и увидел друга вместе с конем летящими по воздуху в сорном облаке обгоревших ветвей и обломков какого-то скарба.

    — Невский! — Кирилл пытался перекричать вой ветра. — Я опять забыл спросить…

    Тут на него обрушилась тьма.


    * * *

    Глава 2

    Переход Альбины через катарсис семейной драмы, Переплет становится переплетчиком, а мама Евгения Невского строит новый мир

    В чем измеряется девичий век? Да в чем угодно! В разбитых сердцах на стороне и в собственных сердечных ранах, в капризно отвергнутых нарядах, пусть и под давлением ветреной моды. В конце концов — в ощущении своей красоты и молодости, в той ненасытной легкости, с которой, как само собой разумеющееся, воспринимаются яркие краски крымских поездок и восхищенные взгляды мужчин всех возрастов, глупые и нелепые интриги сверстниц! Но только не в этом, не в зубрежке латинских названий частей человеческого скелета! Может быть, действительно права Ленка Геворская — бросить все к черту и перейти в «Тряпку», на моделирование одежды?

    В комнату, шаркая «черевичками», как она их называла, вошла Эльжбета Стефановна. Альбина с досадой и жалостью посмотрела на бабушку: поредевшие кудельки, согнутая спина, трясущаяся голова с вечно слезящимися глазами и тяжелый лекарственный дух вперемешку с запахом немолодого тела.

    — Вандочка… — голос был негромкий, дребезжащий.

    — Бабуля, я — Альбина. Ванды дома нет, она на работе.

    — Как это, Альбиночка, на работе? Разве можно детям работать?

    — Бабуля, — Альбина вышла из-за стола и обняла старушку за плечи, — милая, давай я посажу тебя в гостиной, включу музыку, хорошо?

    — Детям нельзя работать! К тому же кто мне поможет вынимать косточки из вишен? Остаться на зиму без вишневого варенья нельзя… Впрочем, ты, Ванда, никогда не умела вести дом.

    — Бабушка! — внучка начала терять терпение. — Варенья у нас на сто лет хватит, пойдем, я поставлю тебе Дворжака.

    Единственное средство, выручавшее в таких ситуациях, — хорошая симфоническая музыка. Эльжбету Стефановну устраивали в огромном финском кресле-раковине, укрывали пледом и оставляли наедине с Дворжаком, Скрябиным, Дебюсси. Выбор авторов — ее пристрастия из прошлого, «досумеречного» состояния. Надежность эффекта отвлечения проверена временем и гарантирована вертушкой «Loewe» с автоматической сменой пластинок.

    Устроив старушку, Альбина под звуки «Славянского танца» вернулась в комнату. За окном накрапывал дождик, по подоконнику прыгал взъерошенный воробей. «И до пуки плыне, Польска нэ загине!» — вспомнилась ей одна из любимых песен бабушки. Альбина упала на стул, скинула на пол анатомический атлас и разрыдалась.


    * * *

    Дом режиссера Акентьева был, что называется, «открытым». Вечные гости, толпами и поодиночке, посиделки за полночь и до утра, игра на рояле и широчайшее хлебосольство, если у отца семейства были деньги. Так же жили во многих квартирах этого большого старинного здания, занимающего целый квартал и двумя фасадами выходящего на Фонтанку и улицу Рубинштейна. Переплет под настроение выбирал дорогу к отчему дому, вернее — к дедовскому, поскольку восьмикомнатные хоромы с дворцовыми потолками были пожалованы властями деду, заслуженному боевому адмиралу, успешно топившему фрицев еще в сорок первом.

    Сегодня настроение у Акентьева-внука было лирическим, требовавшим сосредоточенно-романтического восприятия мира. Он не торопясь брел по набережной Фонтанки и… пытался сочинять стихи. Дискотечные будни да забавы порядком поднадоели ему. Пытливый ум искал иных форм для самовыражения, самоутверждения и, безусловно, добычи денег. Тупой фарцой, несмотря на приличный капитал, аккумулированный за дискотечные годы, заниматься абсолютно не хотелось. Стремный бизнес, стремные люди. Да и знаменитый Дахья, с которым Переплет был знаком лично, прямо сказал ему: «Не твоя там капуста, паря». Заманчивое предложение поступило от соседа по площадке, знаменитого в масштабах страны певца со смешной фамилией, — писать тексты для эстрады. Так Саша впервые услышал английское слово «royalty», а также узнал, что и для него в условиях развитого социализма существует легальный способ сколотить состояние без надрыва, ментов и уголовной швали.

    К тому же сосед-вокалист дал несколько технических советов. Разъяснил правила работы с «рыбой», вручил несколько кассет с музыкой, томившейся в ожидании своего «либреттального сопровождения». То, что певец, давая советы, был изрядно под градусом, Акентьева не смутило. Он был твердо уверен в своем успешном начинании на новом поприще. Единственное, что омрачало его уверенность, — необходимый для успеха текст никак не появлялся.

    Но это трудности, как говорится, временные, и его задача, в отличие от народного хозяйства страны, — не сделать их величиной постоянной. Да и альтернативное решение проблемы имелось. Они не зря посидели сегодня с Григорьевым в «Канатнике». Хотя расплачиваться за коньячок и бастурму пришлось Акентьеву, досады этот факт не вызвал. Дрюня четко обозначил альтернативу мукам творчества.

    — Толмачить на язык родных осин что-нибудь из западной эстрады — и порядок! Вариант: берешь перевод за основу и адаптируешь к нашей сиволапой культурке. Конечно, это непатриотично, зато в духе интернационализма! — Дрюня засмеялся чересчур громко для заведения при интуристовской гостинице.

    Народу в зале практически не было. Только через столик от них, оживленно переговариваясь, сидели два хорошо одетых типа: тот, что помоложе, абсолютно лысый, пожилой же внешне напоминал актера Олялина. На молодежь они не обратили никакого внимания.

    Во время этой встречи у Александра вдруг родилась не менее здравая мысль. Раз Григорьев отвечает в горкоме комсомола за молодежные ВИА, ни у кого другого в городе нет такого широкого доступа к самодеятельному творчеству масс. И если в этом самом творчестве хорошенько поискать, можно найти свое жемчужное зернышко.

    Но сначала — и это вопрос престижа, уважения к самому себе — нужно попытаться действовать самостоятельно. Он остановился у барочной ограды Шереметевского дворца, закурил длинную черную «Santos-Dumont» и стал внимательно рассматривать чугунное кружево. Вязь графской ограды отвлекла его от конструктивных размышлений. Акентьев, закурив вторую сигарету, с видом тонкого ценителя принялся изучать решетку. «Вот ходишь, суетишься, а рядом…»

    — Извините, молодой человек, задумалась на ходу, — натолкнувшаяся на него женщина была невысокого роста, пострижена под гавроша, в приталенном пыльнике и тупоносых туфлях с гулливеровскими пряжками.

    — Еще раз извините, — и, не дожидаясь его реакции, она медленной походкой отрешенного от суеты жизни человека направилась дальше, в сторону моста Белинского.

    «Откуда я ее знаю?» — в третий раз за последние четверть часа мысли Акентьева сменили направление. Он бросил окурок под ноги и зашагал к дому. Мысль никак не отпускала, раз за разом вызывая в памяти лицо пожилой женщины. И лишь когда остановился у светофора на Невском проспекте, его осенило: «Флора Алексеевна — мать Женьки Невского!» Он еле дождался зеленого сигнала. Внезапно Акентьев почувствовал слабость, липкая испарина вызвала брезгливое ощущение. Срочно захотелось домой и — «в ванну, в ванну, в ванну!».

    Через переход он почти бежал.

    «Чертовщина какая-то! То Марков, то Невский… Нет, это все глюки, коньяк в жару…»

    Снова вспомнились случайно услышанные слова того лысого из «Канатника»:

    — Ну-с, месье Сикорский, поскольку определенной цели я не имел, а зол на этого Маркова был чрезвычайно, то и дал ему самую идиотскую установку, какую смог придумать. Не пытайтесь угадывать, задача была проста: просить руки и сердца у Маргарет Тэтчер.

    — Ого!

    — То-то и ого, что этот гаденыш вдруг открывает глаза и на полном серьезе, будто «железная леди» принимает в соседней комнате, заявляет…

    — Ну-ну?

    — «Там есть более достойные претенденты».

    Они заговорили дальше, но Акентьев уже расплатился с официантом, и задерживаться дольше было неудобно. Да и мало ли Марковых в России? То, что его разыскивает этот шлепогубый сокурсник, еще ничего не значит.

    У библиотеки Маяковского он был вынужден сбросить темп, а потом и вовсе остановиться. Такое с ним случилось впервые — ноги не шли. Переплет прислонился к стене и инстинктивно согнулся от резкой боли в желудке.

    Впервые в жизни ему было страшно. Действительно страшно и стыдно. Стыдно, что прохожие видят его, Александра Акентьева, жалким и беспомощным, загибающимся на улице. Он повернул голову к библиотечной стене, и глаза уткнулись в запыленное стекло цокольного окошка. В нем, как в зеркале, отражались растущие на набережной липы, проезжающие мимо машины… но вместо собственного отражения Акентьев вдруг увидел другое лицо: переливаясь мороком, на него смотрел Женька Невский. Ужас охватил Переплета, он истошно закричал и наконец-то обрел способность к передвижению.


    * * *

    Альбина скорее почувствовала, чем услышала, как открылась входная дверь. Она выглянула в коридор. Марлен Андреевич, вернувшись в неурочный час, неуклюже топтался у вешалки и все никак не мог сладить с непокорным зонтом. Всякий раз, когда Вихорев пытался закрепить сложенные спицы, самурайская поделка подло выстреливала вверх, раскидывая свой черный парашют.

    — Папа, давай я попробую, — и только теперь, когда отец повернул к ней свое лицо, по его странному выражению Альбина поняла — случилось что-то страшное.

    Из гостиной музыкальным дождем лился Дебюсси, а в коридоре отец и дочь молча смотрели друг на друга. Она — прикрыв рот обеими руками, он — с раскрытым зонтом в руке.

    Наконец поток музыкальных звуков иссяк. Квартиру заполнил метрономный стук холостого хода проигрывателя, усиленный мощными колонками. Пауза была слишком долгой. Альбина опустила руки.

    — Что, папочка? Что случилось?

    — Мамы больше нет… — он отбросил зонт и, грузно опустившись на обувной ларь, закрыл лицо руками.

    Дочь, неслышно подойдя к отцу, опустилась на колени.

    — Что… Что произошло?!

    — А? Это… Бред какой-то, — большая тяжелая ладонь легла на дочерний затылок. — Только не смотри на меня, дочь. В общем… Он из Харькова, совсем еще сопляк, мальчишка… Вообразил себе черт-те что, преследовал, надоедал. И ведь она ничего не говорила! А сегодня заявился к ней в ординаторскую — и ультиматум: либо я, либо он… «Он», как я понимаю, это обо мне… — Вихорев замолчал.

    — Он ее убил?

    — И ее, и себя… Из пистолета… Где он его достал? Черт-те что, кругом бардак, бардак, бардак! Прошу тебя, дочь, выключи эту тикалку…

    Альбина сомнамбулой двинулась в гостиную. Обесточив проигрыватель, подошла к бабушкиному креслу. Седая голова упала на грудь, никаких признаков тяжелого старческого дыхания, только узловатые, побелевшие в суставах пальцы цепко сжимали плед.

    — Папа, бабушка умерла…


    * * *

    Санкт-Петербург — Петроград — Ленинград, как и положено стремительно развивающемуся мегаполису с недолгой историей, живет, совмещая несовместимое — несовместимое, например, в Нюрнберге или Пекине, только не здесь, не на берегах Невы. Имперское и мещанское, восточное и западное, фарсы гвардейских переворотов и трагедии письмоводителей, мраморные дворцы и панельные пятиэтажки.

    И, конечно же, людские судьбы. Судьбы великих и малых мира сего, мужчин и женщин, родителей и детей.

    Трагедия в семье Вихоревых, в семье, по ленинградским меркам, светской, вызвала широкий общественный резонанс в «своем кругу». Соболезнования исчислялись десятками, а беспринципные светские и полусветские львицы объявили сезон охоты на вдовца, завидного жениха. Сколько совершенно посторонних женщин в тщательно продуманных туалетах — и не очень броско, но в то же время «доказательно» — проникало к нему в кабинет, клинику, а то и в дом в сопровождении людей, в него вхожих.

    Вся эта суета сильно повлияла на медицинского генерала. Он перестал появляться на службе, целыми днями бродил по квартире, слушая любимую музыку покойной тещи. Небритый, с осунувшимся лицом, распространяющий стойкий коньячный дух, Марлен Андреевич избегал встреч с дочерью. Альбина, понимая состояние отца, старалась как можно реже бывать дома днем и, деланно бодро крикнув из коридора: «Папа, я в институт», исчезала до самого вечера.

    Единственное, за что девушка была благодарна судьбе в данный момент, — это за неожиданную стойкость духа, за способность держаться, не впадая в отрешенную апатию и отчаяние. Занятия были заброшены, но больше по причине неадекватного поведения сокурсников. Стоило Альбине встретить кого-нибудь из знакомых, как притворно-скорбная энергетика досужего любопытства лишала ее готовности к разговорам. На любую тему.

    «Ведь я живой человек! И несмотря ни на что, мне интересен окружающий мир, я хочу наблюдать его изменения, чувствовать малейшие колебания жизни!» — мысленно обращалась она к себе, целыми днями гуляя по Ленинграду.

    Город будто чувствовал это состояние и убирал с дороги Альбины всех, кто не смог бы заинтересовать, отвлечь ее. Даже погода, капризная ленинградская погода, придерживала свои дожди до иных времен.

    Однажды, случайно зайдя в Таврический сад, она очутилась на концерте мальчишеского хора, известного и любимого всеми ленинградцами. «Соловушки», выступавшие на летней эстраде, были вдохновенны и неподражаемы, а в условном садовом партере яблоку упасть было просто негде.

    Альбина присела на скамейку неподалеку, в аллейке.

    Синеглазая Нева, ту-ру-ру-ру-ту-ту-ту!Обнимает острова, ту-ру-ру-ру-ту-ту-ту!А на зорьке молодой, ту-ру-ру-ру-ту-ту-ту!Шепчем мы с любимой: «Здравствуй, город мой!»

    «Шепчем мы с любимой… С любимой…» Звонкое и бодрое мальчишечье пение словно записалось на магнитную пленку Альбининых мыслей. «А могу ли я сказать про кого-нибудь: да, этот человек меня любит? — Она сосредоточенно нахмурилась. — Акентьев? Ее первый и последний пока мужчина… Нет, определенно — нет! Где он? Исчез вскоре после того, как получил то, чего… добивался или хотел? Впрочем, неважно, ей был нужен опыт, и она его получила. Вяземский? Нерешительный зубрила, считающий высшей формой проявления чувств повторение изучаемого в институте? Наверняка, как только она исчезает из поля его зрения, он с головой погружается в медицину. Доцент Арьев? Но его намерения слишком очевидны… Нет, не знает Альбина Вихорева человека, который бы ее любил, кроме отца, но это не та любовь, которая ей нужна… Нужна или необходима?..»

    — Извините, девушка, вы случайно не Альбина? Альбина Вихорева? — к ней обращалась невысокая женщина, стриженная под гавроша, тонкими аристократическими пальцами нервно теребившая ремешок лакированной сумки-сундучка.

    — Да, я — Альбина Вихорева.

    — Вы разрешите, я присяду?

    — Пожалуйста…

    — Вы, Альбина, вряд ли меня вспомните. Если вообще когда-нибудь видели. Ведь родительские собрания и время уроков — не совпадают. Я — мама Жени Невского, вашего одноклассника. Я узнала вас сразу, как только увидела… Вы сидели такая грустная… И этот чудный хор, — на глазах говорившей выступили слезы. — Меня зовут Флора Алексеевна, и я давно, очень давно хотела… — женщина открыла свой сундучок, достала платочек, как-то быстро, украдкой, промокнула слезинки, и вновь ее рука исчезла в сумочке.

    — Вот… Это я нашла в бумагах сына после того, как последние надежды, что он найдется, умерли… — Она протянула Альбине пожелтевший конверт, адресованный «А. Вихоревой», и фотографию, на которой смешные шестиклассники, Вихорева и Невский, сидели в школьном дворе на пачках макулатуры рядом с огромными товарными весами и улыбались.

    — Эти вещи лежали вместе, и я решила, что это принадлежит вам… Решила, да только вот долго не решалась…

    Сердце у Альбины защемило. Она даже не подозревала о существовании подобной фотографии и вовсе не могла сообразить, кто, где и когда сделал этот снимок.

    — Спасибо вам, Флора Алексеевна, — от волнения горло стало сухим, слова вышли сиплыми, и Альбина почувствовала себя неловко. — Извините меня, просто это так неожиданно…

    — Все настоящее в этой жизни, Альбиночка, всегда неожиданно… Мне пора, — женщина встала и направилась к выходу на Потемкинскую.

    Альбина рассеянно смотрела на письмо и снимок, еще не понимая, что с ними нужно делать, с чего начать. И только когда решение было принято — немедленно догнать Женькину маму и обо всем, обо всем поговорить с ней, — она сложила бумаги в свой замшевый тубус и быстро направилась следом.

    Ни в аллейке, ни минутой позже на Потемкинской, ни справа, ни слева, ни в створе улицы Петра Лаврова по-девичьи тонкой фигурки в приталенном пыльнике видно не было.

    Но было другое. Мысль, быстрая, как искра от костра в августовской ночи: «Женька Невский! Человек, который меня любил…»


    * * *

    Несмотря на довольно долгое пребывание в больнице после исчезновения сына, Флоре Алексеевне удалось сохранить хорошее физическое здоровье, а вот со здоровьем душевным все было сложнее. Правда, дело никогда не доходило до естественных при стрессовых ситуациях истерик. Обошлось и без развития устойчивых фобий, но присутствовал постоянный душевный дискомфорт. Она ежедневно подолгу думала о своем пропавшем сыне.

    Конечно, и в этом она убедилась практически сразу, рисовать картины уголовного характера или жуткого несчастного случая — вещь не столько изнуряющая и лишающая человека равновесия, сколько совершенно не приемлемая для матери, отдавшей много душевных сил воспитанию желанного (все-таки!) ребенка.

    Сначала она взбадривала себя соображениями о недопустимости подобного рода мыслей для современной образованной женщины, к тому же еще и ленинградки. Потом, это как раз совпало по времени с периодом, когда весь «интеллигентский» состав города на Неве с головой окунулся в самиздатовскую эзотерику, она действительно пыталась подобрать какой-нибудь «жизнеутверждающий» сценарий из Блаватской или Бертрана де Го. Через некоторое время произошло отторжение и этого метода.

    Так или иначе, в результате всех этих душевных поисков как-то сама собой выработалась своя, особенная, может быть, не очень оригинальная, но наполненная удивительной теплотой система мыслительных координат. Во многом эта система повторяла логику «рассуждений о хорошем», памятную и привычную с детства. Так же из детского периода жизни было взято и ее оформление — что-то среднее между пересказом прочитанной сказки и самостоятельными попытками посоревноваться с Андерсеном и Перро.

    Примерно через год после известных событий, когда пришло понимание и осознание ее полного одиночества в этой жизни, Флора Алексеевна открыла в себе способность мысленно наблюдать за продолжающейся где-то жизнью сына.

    В ее воображении Женька путешествовал в космосе, пространстве, времени. Для кого-нибудь постороннего подобные вещи могли бы показаться наивными, может, даже глупыми. Оттого Флора Алексеевна, которую жизнь и прежде не баловала близкими душевными контактами, стала еще замкнутее.

    Даже ее любимые книги, вернейшие из друзей, делились теперь на две строго определенные категории. В первую, большую, категорию входили те издания, которые не могли поддержать игры ее воображения. Сюда угодила практически вся мемуарная литература двадцатого столетия, отечественные классики, за исключением Гоголя и Пушкина, а также литература экзотически-специальная, вроде памятного тома «Кузнечное дело в Олонецкой губернии». Во второй категории, где безусловными лидерами были Свифт, Горин, Роджер Бэкон, мирно сосуществовали Желязны и Гиляровский, космогонические заблуждения со всего света и несусветное вранье Марко Поло. Были там и труды отцов церкви, как восточной, так и западной.

    Флора Алексеевна стала больше читать. Больше, но медленнее. Она по нескольку раз перечитывала места, которые считала наиболее важными, подолгу обдумывала их над раскрытой книгой, как бы примеряя полученную информацию к сюжетам сыновних скитаний.

    На посетителей библиотеки она теперь не обращала практически никакого внимания, а привычный маршрут домой — по Невскому до Маяковского — был категорически предан забвению.

    Зимой она пользовалась метрополитеном, проезжая остановку от «Гостинки» до «Маяковской», а летом и погожими деньками межсезонья всегда вносила разнообразие в свои маршруты, в которых обязательными пунктами были дом, работа и набережная Невы у Летнего сада.

    В ее прогулках вершины этого «треугольника» соединялись, как правило, не прямыми линиями, а извилистыми, ломаными, — и лишь изредка встречались прямые участки, вроде тропинки по берегу Лебяжьей канавки, или плавные виражи, как, например, набережная Фонтанки.

    Однажды, когда Флора Алексеевна по рассеянности второй раз подряд свернула с моста Ломоносова на Фонтанку, она решила не возвращаться, а, на время отступив от заведенного порядка, лишь перейти с гранитных плит набережной на асфальтовый тротуар вдоль четного ряда домов.

    Сегодня, по странному выбору ее воображения, впечатленного толстенным томом «Хроники норманнского завоевания Британии», Евгений присутствовал в Англии периода раннего Средневековья. Сын держался молодцом, несмотря на изнуряющие скачки, коварство врагов и равнодушие йоменов. Лились потоки норвежской, датской, английской и аквитанской крови, чахла изумрудная зелень британских пейзажей, пылали замки, в безумном крике надрывались вдовы. Отряд могущественного графа Ддейла, водимый его приемным сыном, всегда появлялся в нужную минуту, отстаивая интересы короны и справедливости, спасая невинных от неминуемой смерти.

    Увлеченная развитием эпизода, в котором Женька со своими людьми едва успел прекратить кровавую резню в поместье норвежских переселенцев — баронов Тиитерсов, Флора Алексеевна не заметила внешней преграды и натолкнулась на молодого человека.

    Сознание сразу переключилось на восприятие реального мира. Зная за собой «слабость к созерцательности» и будучи человеком воспитанным, она сразу же извинилась и подняла глаза. Акентьева Флора Алексеевна узнала мгновенно. Ей стало очень неловко и неприятно, появилось ощущение, что этот посторонний, но все же, чего греха таить, близкий человек, стал невольным свидетелем и зрителем ее приключенческой саги о сыне.

    Еще раз извинившись, женщина поспешила удалиться.


    * * *

    — Вот вам мелодии, — увесистая пачка машинописных листов глухо ударилась об стол. — А вот и ритмы, — еще одна кипа бухнулась рядом, — зарубежной, так сказать, эстрады!

    — Моща, Григорьев! С тобой приятно иметь дело, — Переплет принялся жадно перебирать листы.

    — Иметь дело, Шурик, значит, определить интересы каждого из его участников. До этого мы с тобой еще не дошли. Материалец, — комсомольский вожак похлопал рукой по пачкам, — я приволок тебе для демонстрации возможностей, как это принято у серьезных людей. Теперь хотелось бы выслушать твои предложения.

    Акентьев поморщился. Этот зеленый номенклатурщик всегда был ему неприятен своим биндюжьим нахрапом на грани откровенного хамства и незакомплексованностью в поведении. Вот и сейчас эта «комса» залетная пытается перехватить инициативу. «Хрена, баба Вера!»

    — Дрюня, как ты думаешь, сколько нужно переплавить металлического лома, — он сделал ударение на двойном «л», — чтобы получить тонну приличной стали?

    — Это не ко мне, а во Всесоюзную пионерскую организацию имени В. И. Ульянова-Ленина.

    Но по тону собеседника стало ясно, что акентьевская контратака заставила противника смешаться.

    — Так и эти листы, уважаемый, не более чем металлолом, — он вновь сделал ударение на двойном «л». — И мне предстоит много, очень много напряженной работы, прежде чем, как ты говоришь, «серьезные люди» решат заплатить за нее деньги. Заметь, Дрюня, что и ход к серьезным людям, и их благожелательное отношение зависит от меня. А значит, и деньги, которые ты можешь получить за этот хлам, зависят также от меня. Усек? — Внутренне Переплет гордился собой.

    — Усекать тут нечего, твой расклад справедлив и понятен.

    — Расклад? Слова-то какие! Видно, ты не зря в идеологах бродишь, держишь руку на пульсе большой жизни! — Единожды показавшего зубы нужно дожимать до конца. Это было железное правило Переплета.

    — Ладно трепаться, Саня, давай-ка лучше дернем, коли в этом буржуйском доме что-то найдется.

    — «Дергает» пролетариат в подворотне, а мы с тобой, Дрюня, в честь славного начала совместной работы продегустируем за-а-мечательную штуковину! — Акентьев подошел к роялю, приподнял крышку и извлек штофную бутылку в золотых разводах. — «Чивас Ригал» двадцатилетней выдержки! Цени! Для компаньона мне ничего не жалко!

    Дегустация изрядно затянулась. После первой же пробы Григорьев стал хохмить и живописать сцены из развлечений командирского состава передового отряда советской молодежи. Его повествование, где скабрезности и уничижительные характеристики комсомольских вожаков перемежались с по-деревенски обстоятельными, хвастливыми гастрономическими описаниями, было занимательным и в бесконечности своей чем-то напоминало Переплету сказки Шахерезады.

    По мере иссякания напитка извлекалась следующая, не менее изысканная бутылка с алкоголем. Дегустация окончательно утратила характер джентльменского мальчишника. На родной манер стаканы брались высокие, наливались по полной, а последнее, что отложилось в акентьевской памяти, — Дрюнина версия «Декамерона» из жизни Выборгского райкома. Заплетающимся языком Григорьев травил про какую-то сауну, но Переплету хотелось лишь одного — вырубиться, что и произошло.

    Следующими отчетливыми и подконтрольными сознанию ощущениями были затрудненное дыхание и ощущение гнета на груди. Первое, что увидел перед собой Акентьев, открыв глаза, были абсолютно круглые, фосфоресцирующие в сумерках летней ночи глаза с кошачьими вертикальными зрачками.

    Принадлежали они некоему небольшому, но, судя по ощущению, очень тяжелому существу, покрытому короткой густой шерсткой серого цвета, с четко выделяющимися на голове крохотными небольшими рожками.

    — Подем, подем! — мягкая, но удивительно сильная ладонь, тянула Переплета за руку, приглашая куда-то. Состояние ужаса быстро сменилось полной апатией. Александру стало чуть легче дышать, и он скорее просипел, чем сказал: «Пойдем!»

    Это было непривычное перемещение в пространстве. Он переходил из одного таинственного измерения в другое, не покидая дедовской квартиры. Акентьев будто плыл, увлекаемый странным созданием, через огромные залы, потолки которых пропадали в темной высоте, или через узкие коридоры, в которых тело само собой принимало горизонтальное положение, а плотный, но несильный встречный ветерок вынуждал закрывать глаза.

    — Вотта! Вотта! — Они оказались в зале, где в мерцающих гнилушных огоньках, постоянно хаотично перемещавшихся, периферийная, фоновая темень скрадывала истинные его размеры. Но ощущение, что зал огромен, присутствовало.

    Сноп бледно-голубого пламени вспыхнул прямо перед Переплетом и, поднимаясь все выше и выше, вытянулся в огромный световой столб.

    В переливах пламенных струй показалась фигура в одеянии, похожем на рясы средневековых монахов, с полностью закрывавшим лицо капюшоном.

    — Смотри и запомни! — бесстрастный голос заполнил все пространство, вытянувшаяся навстречу Переплету рука раскрыла ладонь. — Так выглядит перстень, который ты должен найти. Найти и бросить в невскую воду у устья Лебяжьей канавки. Внимательно смотри и запоминай: не сопротивляйся событиям, что станут происходить в твоей жизни. Это и составит твой поиск…

    Акентьев вскочил. Весь в липком поту, он ошалело озирался по сторонам. Комната, в которой они вчера загуляли с Дрюней. Григорьев отсутствует. Кругом окурки, недопитое вино в стаканах, разбросанные повсюду машинописные листы. А он, он сидит на рояле и с бешено бьющимся сердцем вспоминает подробности увиденного сна.

    — Все, пора завязывать! Пьянка в жару — гиблое дело, — тяжело спустившись на паркетный пол, он принял решение: — В ванну…

    Контрастный душ взбодрил и несколько успокоил. На кухне Акентьев выпил пару сырых яиц и за чашкой кофе, сваренного в старинной арабской джезве, составил план действий на день…

    В переплетную мастерскую на улице Некрасова Александр вошел ровно в полдень. Конторка приемщицы пустовала, и от скуки он стал внимательно изучать «Правила обслуживания посетителей». В глубине помещения происходили загадочные движения, родное ленинградское радио транслировало Шостаковича, но, несмотря на внушительное количество пунктов в сервисной инструкции, обслуживать его никто не спешил. Возмутившись, Переплет решительно поднял откидную створку прилавка и прошел внутрь.

    С помощью старой немецкой гильотины резал толстые картонные листы седой старичок в синем рабочем халате, черных нарукавниках и проволочных золотых очках.

    — Что, молодой человек? Зоенька наша опять оставила боевое дежурство? Эх, молодежь, молодежь! — Мастер общался с клиентом, не прекращая выравнивать листы и опускать нож гильотины. — Подождите немного, я сейчас закончу, и мы разберемся.

    В помещении остро пахло скипидаром, кожей, специфическим ароматом старинных книг.

    На верстаке слева от входа лежало несколько огромных фолиантов в деревянных и кожаных окладах. Александр, положив свой сверток на табурет, заинтересованно принялся их рассматривать.

    — Нравится? — освободившись, подошел мастер.

    — Да, очень, — юноша медленно листал книгу, и с каждой иллюстрации на него смотрели жуткие, ирреально–сказочные монстры.

    — Это — «Большой Флорентийский Бестиарий», правда, утративший оригинальные титулы и шмуцтитулы. Заказчик должен принять решение — восполнять том реконструированными страницами или нет.

    — А вы можете и такую работу делать?

    — Мы, молодой человек, пятьдесят лет в профессии, так что многое можем. Давайте, с чем вы там пришли?

    С того дня Акентьев, уже получив переплетенные григорьевские листы, частенько захаживал в мастерскую к Федору Матвеевичу. Они беседовали о старинных книгах, вернее, Федор Матвеевич рассказывал, благодарный слушателю за его искренний интерес, а Александр слушал.

    В первые сентябрьские дни, когда после рабочего дня Саша провожал мастера домой, на Чайковского, тот, несколько смущаясь, предложил молодому человеку поступить к нему в ученики. «Переплет становится переплетчиком!» — почему-то от этой мысли стало грустно, но, неожиданно быстро и легко, Акентьев принял это предложение.


    * * *

    Ниночка украдкой выскользнула из корпуса, кругом обошла больничный двор и, проскочив через проходную, буквально побежала к Мойке, забыв про каблуки и узкую юбку.

    Сегодня она совершенно не желала видеть Латышева вне рабочей обстановки. Причина была, как и все происходившее в ее профессиональной — и не только! — жизни за последнее время, слишком сложна. Требовалось определенное время, чтобы свыкнуться с очередным открытием.

    В начале смены Игорь очень вежливо попросил ее прибраться в их с Сикорским комнате. Протирая пыль, она случайно наткнулась на записку, лежавшую на латышевском столе.

    «Уважаемый коллега!

    Поскольку меня неожиданно вызвали в Казань, я решил оставить записку. Мне кажется, что Маркова не стоит беспокоить хотя бы неделю, иначе последствия могут быть самыми непредсказуемыми. По твоему примеру, я предложил ему отправиться в качестве папского посланника к примасу Англии, епископу Кентерберийскому. Сначала, я даже обрадовался: он выполнял все указания, но, услышав о возложенной на него миссии, попросил уточнить — о каком, собственно, нунции идет речь: кардинале Альдини, зарезанном на чьей-то (я не запомнил чьей) свадьбе, или же о кардинале Эддоне, которого святой отец собирается отправить на расследование убийства?

    После этого он перешел на латынь такого качества, будто бы его собеседником являлся не Ваш покорный слуга, а, по крайней мере, сам Боэций. Я прервал эксперимент. Считаю, что мы столкнулись с чем-то, что требует большей компетентности в вопросах психиатрии и психологии личности. Надеюсь, мы с вами найдем правильное решение.

    С приветом,

    Сикорский»

    Ниночку осенила догадка: «Опыты! Они ставят опыты на живых людях!» Девушка впала в состояние панического страха, но сдерживала свои эмоции в течение всей смены. Это было очень трудно, но она справилась. И сейчас Ниночка бежала по набережной Мойки, а в голове у нее крутились жуткие кадры кинохроники из фильма «Последнее дело комиссара Берлаха». Черно-белые картинки ужасных мучений, которым нацисты подвергали заключенных в лабораториях концлагерей.


    * * *

    Кирилл совершенно спокойно воспринял свою новую роль и необычный ее антураж. Даже свободное понимание этих мертвых языков — прованского, гэльского, латыни, на которых говорили люди его свиты, и этой чудовищной мешанины из старо-французского и германо-саксонского, с помощью которой подданные английского короля общались между собой.

    Единственное, что удивило его, так это личность жениха. В кафедральный собор Кентербери вместо приемного сына графа Ддейла, его школьного товарища Женьки Невского, прискакал некий Гийом Аквитанский, особа, приближенная к монарху.

    Убогую внешность невесты не компенсировали ни ее высокий для этого времени рост, ни богатое венчальное одеяние.

    Наблюдать за происходящим ему, папскому нунцию, кардиналу курии Эггидию Альдини, было занимательно. Под благословение его затянутой в белую перчатку, украшенной перстнями руки подходили эти неважно одетые, дурно пахнущие люди — высшая знать Англии. Все, что было приметного и «парадного» в их экипировке, казалось нелепым в сочетании с персоной их владельца, взятым где-то на время. В общем, предки надменных и гордых британцев, владык целых континентов и устроителей всемирного индустриального шабаша, производили жалкое впечатление.

    К тому же Кирилл — или Эггидий Альдини? — прекрасно понимал: присутствующим, вплоть до последнего церковного служки, известна цель его приезда на остров. И коль скоро это так, то, кроме раздражения и досады, других чувств он у них вызывать не мог.

    Шутка сказать! При здешней хилой торговлишке, когда не то что золотого слитка, а полновесных цехинов на все королевство раз-два и обчелся, монсеньор Альдини прибыл выколачивать положенные папскому двору аннаты, которые, под предлогом внутренней смуты в государстве, хитрый английский примас уже семь лет уклоняется отсылать на материк. И лишь угроза отлучения и предания анафеме, естественная вера в прямую связь Папы с Богом удерживали британские мечи и кинжалы в ножнах. Будь меньшим авторитет Римской церкви, и нунцию, и его свите не миновать жестокой расправы.

    Напряженное внимание к своей персоне Марков перестал ощущать только на свадебном пиру.

    Коль поминать любовь добром,Припомни, друг, когда и в комЕе сумел сыскать ты?Считай лишь ночи, а не дни,Когда стонали от любвиЛишь ложа и кровати!

    Трувер окончил строфу и опустил арфу. Довольный хохот подвыпивших гостей, неверный свет факелов и суета свадебного пира вполне гармонировали с незатейливым смыслом куплета. Многие из пировавших потянулись лапать спутниц и челядниц Тиитерсов, прислуживавших гостям. Кирилл, как и подобает отцу церкви, поморщился.

    Это было знаменитое состязание бродячих певцов — самое, наверное, впечатляющее событие на праздниках той эпохи. Тему ристалища и награду победителю, по традиции, назначала невеста. Альбина Мэргерит недолго размышляла и выбрала «Добрую память о любви».

    За первым вокалистом последовал соперник. Поклонившись молодым и гостям, он тронул струны арфы:

    Коль поминать любовь добром,Не мучься, друг, когда и в комЕе сумел сыскать ты!Любовь не терпит строгий счет,Любовь не мучит и не ждетИ похоти не признает ни в ложе, ни в кровати!

    Роль верховного арбитра принадлежала невесте, но, слыша одобрительный гул гостей, по достоинству оценивших мастерство трубадура, Кирилл, с некоторым для себя удивлением, вынужден был признать, что благородная сентиментальность не чужда этим грубым английским баронам.

    Соперник-трувер выступил в центр песенного круга и собрался, было, новым катреном достичь желанной победы, как вдруг стражники, охранявшие ворота, доложили о приближающихся огнях какой-то кавалькады.

    — Ну наконец-то! Король едет! Король! Слуги, девки! Тащите лучшую еду на стол! Приберите объедки и раздайте гостям полотно! — Хмельной барон Тиитерс лично распоряжался встречей монарха.

    Гости срочно приводили себя в порядок, вылезали из-за столов и, склочно переругиваясь, выстраивались в центре двора.

    — Пойдешь со мной, поприветствуешь короля достойной песней, — позвал трувера Тиитерс.

    Ворота заскрипели…

    Первым упал стоявший впереди всех старый барон. Вторая стрела пробила горло труверу. Гости, онемевшие от неожиданности, стояли в полной растерянности…

    Стражники попытались закрыть ворота. Тела товарищей, сбитых стрелами нападавших со смотровой площадки, лишили мужества и их. А когда мгновение спустя во двор ворвались всадники в серых балахонах с капюшонами, испуганные люди обрели, наконец, способность двигаться, и началась повальная паника.

    Кирилл видел, как кинулись на его защиту рыцари свиты — провансалец Бийо и перигорец Бертран де Го. Славный Бийо получил предательский удар дротиком в спину и медленно опустился на колени. Кардинальский посох, увесистая двухметровая дубина с резным грифом, — это все, чем мог защищаться монсеньор Альдини. Марков, скинув широкополую пурпурную шляпу, перехватил посох, как боевой шест, и приготовился дорого продать свою жизнь.

    — Говорила мне матушка… — рыцарь Бертран непочтительно толкнул кардинала, и две стрелы просвистели над ними, не достигнув цели, — …служба святому престолу — дело спокойное!

    — Благочестивая родительница! — Посланник достал увесистым грифом одного из нападавших. Конь, потеряв седока, передними копытами ударил в столешницу и заржал.

    — Дай мне его меч, Бертран!

    — Нам нужно собрать своих людей, монсеньор… Держите, но не могу сказать, что он хорош!

    — В свалке сойдет! Давай к невесте!

    — Каждый за себя, святой отец!

    — Делай, что говорят!

    Локтях в тридцати от них жених, крутя двумя клинками, в одиночку отбивался от троих нападавших. Кровь покрывала его лицо страшной маской. За его спиной белоснежными крыльями развевался венчальный покров невесты.

    — Священника! Режьте римского священника! — Высокая фигура на вороном жеребце распоряжалась ходом побоища.

    — Иерихонский голосок! — Де Го ловко сшиб двух пеших, что налетели на Кирилла. — Неужели все дело в нас?

    — И в нас тоже! — Альдини, не дожидаясь, когда занесенная секира обрушится на его голову, воткнул меч в очередной серый балахон.

    И тут…

    У ворот он увидел Невского. С непокрытой головой, Женька бился на мечах с всадником на вороном коне.

    Гнедой под ним был весь в хлопьях пены. Удачным ударом Невский принудил противника откинуться в седле и потерять стремя. Капюшон соскользнул с головы, и медные кудри рассыпались по серому полотну.

    — Бертран, надо… — Но широкое лезвие протазана наискось полоснуло пурпурную кардинальскую тогу.


    * * *

    Глава 3

    Вадим и Наталья — невольники советской свадебной индустрии, народных обычаев и профессиональных заблуждений администраторов от спорта

    Курбатов возбужденно мерил шагами свой просторный кабинет в старинном особняке с колоннами на улице Халтурина.

    — Не понимаю! Не по-ни-ма-ю! Вы же современные молодые люди! Для вас понятия карьеры, общественного успеха, материального благополучия, в конце концов, не пустой звук! Вы же должны, нет, вы просто обязаны понимать и отдавать себе отчет, насколько эти вещи взаимосвязаны! Именно сейчас, когда вы делаете первые нас-то-я-щи-е шаги в этой жизни. Наталья, роды — это все! Конец карьеры, автоматический выход в тираж. Подумай о людях, которые вложили в тебя столько труда, — о тренерах, о команде, о стране, которая не жалеет денег на твои занятия спортом!

    — Но, Егор Афанасьевич, — Дим-Вадим попытался сказать свое.

    — Слушайте, Иволгин, вы в спорте, вернее, вы и спорт — это разные планеты. Я уважаю ваш ранний инстинкт отцовства, вашу готовность стать главой семьи, но не более того. Послушайте человека старше вас, имеющего взрослых детей, ваших ровесников, между прочим. Семья и дети — это не только умильные картинки. Это в первую очередь — деньги. Деньги на еду, на одежду, на достойный быт. А ваш ежемесячный доход равняется стипендии! — Вадим поморщился. Курбатов, уловив его реакцию, восторжествовал: — Вот видите! Вам нечего возразить!

    — Наоборот, уважаемый Егор Афанасьевич, мне по многим пунктам хочется возразить вам!

    — Бросьте, юноша! Игра словами так же далека от настоящей жизни, как Наталья от своего Привольного! Где вы возьмете квартиру? Будете мыкаться по съемным углам с грудным дитем или устроите маме с папой коммунальный быт?

    — Егор Афанасьевич, — включилась в спор Наташа, — врачи говорят, что я быстро смогу восстановить нужную форму.

    — Сначала, детка, нужно родить без проблем. А это у нас — лотерея похлеще «Спортлото», и ни один врач тебе никаких прогнозов не даст. И потом, сколько времени остается до Союзной спартакиады? Ты — признанный фаворит, верный кандидат в сборную страны на предстоящий чемпионат Европы, прибудешь на соревнования из родильной палаты? Учти, никто из серьезных тренеров после этого и близко к тебе не подойдет! Все! У меня ни нервов, ни аргументов не осталось, решайте сами! Адью! — Курбатов широко распахнул бывшие барские двери.

    — Дикость какая-то! Подумаешь — аборт! Но ничего, жизнь подскажет, — вполголоса бубнил он, выпроваживая посетителей. Те обескураженно молчали.

    — Дим, ну что же делать? — Они брели по Халтурина к Марсову полю. Иволгин остановился, обнял грустную Наташу за плечи и, внимательно глядя в любимые, полные тревоги глаза, спросил:

    — Ты мне веришь? — Наташа, прижавшись к нему всем телом, молча кивнула. — Я найду выход. Обязательно найду! И спорт, и ребенок — ничего от нас не уйдет. Обещаю! — Домовой осторожно коснулся губами девичьего виска. — Все будет хорошо, любимая!

    — Знаешь, Дим, а ведь Курбатов прав, — она подняла голову и медленно произнесла: — Чемпионат, спартакиада, отношение тренеров…

    Знай Вадим Иволгин большее количество успешных во внешней жизни женщин, он многое бы смог изменить в эту минуту. Но опыт, как известно, — сын исключительно трудных ошибок.


    * * *

    — Как это, «по талонам»? — Джейн недоумевала совершенно искренне, хотя определенные трудности ленинградской жизни должны были выработать у нее иную реакцию.

    — А с бриллиантами вообще не достать! Ты не представляешь, Джейн, как я хочу кольцо с бриллиантом! Но они только по блату или в комиссионке, — возбужденно сыпала словами Наташа. Домовой, наверное, чисто по-мужски, не очень-то понимал это ее желание, и поэтому понимание она пыталась найти у представительницы своего пола. — А так хочется новое, пусть даже с осколочком! Ты ведь понимаешь меня?

    Англичанка грустно улыбнулась:

    — У вас, русских, все с ног на голову!

    — А разве в Англии иначе? Разве ваши девушки не хотят в день своей свадьбы быть самыми-самыми?

    — Наташа, в отличие от вашей страны, у нас явное, а не условное деление общества по социальным и материальным признакам. Для состоятельных людей обручальное кольцо с бриллиантом — это показатель их высокого достатка, определенное вложение средств и лишь потом — брачный символ.

    — Значит, — Наталья оживилась, — мы все-таки живем лучше вас! — Джейн строго посмотрела на нее. — Правда-правда, мисс Болтон! Раз советские невесты желают кольца с бриллиантами безо всяких там социальных статусов, значит, мы живем лучше!

    Подошел Иволгин с подносом, на котором курились дымком чашечки с ароматным кофе и аппетитно развалились эклеры.

    — О чем шумит вече новгородское?

    — Дим, ты представляешь? Оказывается, у них в Англии, — кивнула в сторону Джейн Наташа, — настоящую свадьбу могут позволить себе только богатые люди!

    — По этой же причине, Наташ, в нашей стране существуют талоны для новобрачных. — Компания дружно рассмеялась.

    — «Бабочками не торгуем, вы еще смокинг попросите», — Вадим очень похоже передразнил гнусавую продавщицу из универмага «Юбилей», в котором новобрачные ленинградцы приобретали необходимое строго по свадебным талонам.

    — «Модель только такого размера, больших нет», — в тон ему прогнусавила Наташа. — «Зачем вам с бантиками? Платье же длинное, их все равно не видно».

    — «Нет, из импортного гипюра ничего нет», — не унимался жених. — «Зайдите в конце месяца, может, будет»…

    — Ой! Я сейчас, — будущая мама быстро выскользнула из-за стола.

    В кафе «Лотос», что напротив зоопарка, всех привела Джейн. Заведение чем-то напоминало ей кофейни в Сохо, и в этой атмосфере она чувствовала себя уверенней.

    Последнее время Джейн всячески избегала одиночных прогулок и выходов в город. Стоило ей покинуть общежитие без провожатого, как обязательно попадался на глаза тот навязчивый плюгаш в замызганной кепке, которого они с Вадимом впервые повстречали на площади Мира.

    Пролетарий не приставал и не заговаривал с девушкой, просто пристраивался следом или чуть сбоку и навязчиво сопровождал ее. Обернувшись, она всегда упиралась взглядом в его маленькие глазки и косую улыбочку.

    Единственная возможность оторваться от провожатого — зайти в какое-нибудь заведение. Он никогда не заходил следом, и Джейн не оставалось другого выбора — вместо ленинградских видов знакомиться со здешними, в большинстве очень даже неплохими, кафе. Так она набрела на «Лотос».

    «Не хандри!» — мысленно приказала она себе, а вслух спросила:

    — Вадим, сколько я должна?

    — Пустое! — Домовой подкрепил слова отрицательным жестом руки.

    В последнее время Иволгин изменил своей привычке откладывать на неопределенный срок завершение ремонта электробытовых приборов. Так что некоторыми свободными средствами молодая семья все-таки располагала. «Назло Курбатову!» — гордился собой Вадим.

    — Мне неудобно спрашивать при Наташе, но пока ее нет… Ты что-нибудь узнал о Кирилле?

    — Лечащий врач мило побеседовал со мной по телефону, внимательно выслушал, но ничего определенного не сказал. Держи, это твои эклеры.

    — Спасибо… Как называется место, где лежит Кирилл?

    Иволгин смутился.

    — Это… В общем, это психбольница на Пряжке, — разом выдохнул он. Джейн задумалась, нервно постукивая пальцами по столешнице. — Ты сама подумай, скоро курс должен закончиться, и я больше чем уверен, что Кирилл вновь будет с нами…

    — Ты ужасный… Ужасный оптимист! Но, почему-то, я тебе верю!


    * * *

    Вернувшись домой, будущие молодожены застали родителей Иволгиных в чрезвычайном возбуждении. По-парадному одетый отец торопливо полировал в коридоре обувные пары — свою и женину, а где-то в глубине квартиры, в районе гардеробного шкафа, слышался беспокойный голос матери:

    — Это ребята вернулись? Погоди, молчи, я сама расскажу!

    — Пап, что стряслось?

    Отец смущенно развел в стороны руки со щеткой и ботинком, кивком указав в направлении голоса. В коридоре, на ходу оправляя платье, появилась мать. Она была радостно возбуждена.

    — Таташенька, — торопливый «чмок» в щеку будущей невестки, — твои прилетели. Звонили к тебе на квартиру, а там дали наш телефон, — мама-Иволгина, удивленная сдержанной реакцией Натальи, смущенно переглянулась с мужем. — Мы… то есть я предложила, что мы берем такси и забираем их из Пулково… Что-нибудь не так? — Ее возбуждение иссякло.

    — Нет, все нормально. Только слишком неожиданно, — Наташа была по-прежнему сдержанна.

    — Вот и чудненько! Вы с Вадимом тогда похозяйствуйте тут, организуйте встречу, а мы сейчас быстро обернемся. Или вы хотите поехать сами?

    Вадим, сразу уловивший смутную, непонятную им с Натальей интригу момента, взял невесту за руку и разрешил родительские сомнения:

    — Конечно, езжайте, мы тут сами…

    Хлопнула дверь, звякнула дверная цепочка. Наташа прошла в кухню, с обреченным видом опустилась на табурет.

    — Влипла…

    — Не влипла, а влипли. — Вадим встал в дверном проеме. — Хотя чего печалиться…

    — Ты отца не знаешь! Он же темный, дикий! Водки нажрется, будет орать: «Хват-девка, обортала гулевого, моя школа!»

    — Н-да, а других сценариев не предвидится?

    Наталья пожала плечами:

    — Может, морду набьет, когда узнает, что я в положении. Тоже не подарок.

    — Решено, водку из холодильника — долой, на столе — только бутылка вина! — жених решительно двинулся к пузатому ЗИЛу.

    — Дим, у него водяры с собой не меньше чемодана.

    Иволгин непонимающе посмотрел на суженую.

    — Ну не смотри на меня так! — девушка повысила голос. — Любой, кто дальше родной околицы всего пару раз в жизни выезжал, всегда потащит с собой «все свое»!

    — Наташ, успокойся.

    — Не успокоюсь! — начинались слезы и истерика. — Что ты понимаешь? Боится деревня города, вот и тащит на своем горбу, сколько унести сможет! Думаешь, приятно в здешних магазинах идиотами выглядеть? По себе помню, — она закрыла лицо руками и разрыдалась.

    «Совместные хлопоты сближают» — вспомнилась вдруг фраза из научно-популярной брошюрки «В помощь молодоженам», недавно прочитанной Домовым. Он молча положил перед страдающей подругой серьезный кусок сыра «Советский», погремев в пенале посудой, добавил глубокую миску и терку. Ловко управляясь с очисткой чеснока, он, избегая смотреть на Наталью, чувствовал, как спадает ее нервное возбуждение, плач затихает, переходит в тихие редкие всхлипы, и наконец ритмичное клацанье сыротерки по мисочному дну возвестило городу и миру: «Любовь и согласие победили!»

    Только надолго ли? Этого не знал никто.


    * * *

    Недели за две до описываемых событий Наташа Забуга оказалась в родном институте. Девочки-однокурсницы плотным кольцом обступили будущую жену и мать, и началось этакое «Что? Где? Когда?». Атомоходом «Ленин» разметав девичий круг и прервав неформальный брифинг, на нее навалилась профгруппорг Соколова.

    — Забуга, это не по-товарищески и не по-комсомольски!

    — Ты о чем?

    — Все гадают, какой тебе подарок на свадьбу дарить, а ты с приглашением не торопишься. Нехорошо!

    — Ленка, но…

    — Что? «В тесном семейном кругу», а товарищей — побоку?

    Спорить с потомственной общественницей Соколовой — все равно, что бежать впереди электрички. Наташа прикинула в уме размеры банкетного зала в Доме свадебных торжеств и виновато посмотрела на Ленку.

    — Мы пока еще не занимались приглашениями, даже открытки еще не куплены…

    — Во-во, формалистка-единоличница! — продолжала наседать активистка. — А про коллектив ты забыла? Про комсомольскую взаимовыручку и надежное плечо товарища?

    Наталья мгновенно вспыхнула:

    — Слушай, Ленка, ты когда-нибудь словосочетание «личная жизнь» слышала? Или ты по жизни пройдешь с комсомольским коллективом и в брачную ночь, и на пенсию?

    Соколова захлопала коровьими ресницами, щеки ее покрылись красными пятнами. Поджав губки, профбогиня заявила:

    — Представь себе, пройду! Без абортов и свадебок втихаря! — Соколова гордо вскинула голову и покинула девичий кружок.

    Возникла неловкая пауза. Фомина и Перова, самые близкие ей в группе, стыдливо отвели глаза. Кто-то невыразительный и серый, вроде соколов-ской наперсницы Деевой, растворился в институт-ском коридоре. И Наталья громко произнесла:

    — Коллектив?.. Стая! — в голосе не было презрения, как не было и горечи от оглашения ее тайны, досады и сожаления от осознания, что вот эти самые люди, к которым она привыкла относиться хорошо, с интересом обсуждают и оценивают ее беременность и скорое замужество…

    Наташа дошла до деканата. Евгения Ароновна, секретарша декана, приветливо встретила ее, усадила в кресло, сообщив, что Олег Сергеевич будет с минуты на минуту.

    — Евгения Ароновна, я просто хотела узнать, что необходимо сделать, чтобы оформить академический отпуск, — Наталья была собранна и деловита, как в дни больших соревнований.

    — Все-таки в академку…

    По интонации девушка поняла: в институте нет ни одного человека, пребывающего в неведении относительно ее обстоятельств.

    Она встала, тихо попрощалась и в дверях столкнулась с деканом.

    — А! Забуга. Здравствуйте! Евгения Ароновна, меня пока ни с кем не соединяйте! Вас же, товарищ студентка, попрошу к себе.

    Кабинет декана был небольшим, темноватым и уютным.

    — Наташа, — Олег Сергеевич задумчиво пожевал губами, — студенчество — народ взрослый, самостоятельно принимающий решения. Это я прекрасно понимаю. Однако все мы, без исключения, живем жизнью страны и не можем пренебрегать интересами государства и коллектива.

    — Олег Сергеевич…

    — Не перебивайте. Я не ханжа и бесконечно далек от рассуждений на тему «беременная студентка — позор вузу», хотя среди институтских общественников данная тема популярна. Но вот этот небольшой аппаратик, — декан щелкнул по черному корпусу телефона, — доставил мне немало неприятных минут… Повторяться и напоминать вам о спортивной чести страны, товарищах по команде и тренерских ожиданиях я не собираюсь. Все, что я могу вам сказать, заключается в следующем: если вы все-таки решитесь на эту операцию, прошу сразу ко мне. Дело серьезное и отдавать его на волю случая — глупо и неразумно.

    Наташа с вызовом подняла глаза:

    — Все! Понимаете, Олег Сергеевич, все сроки вышли! Никакой такой операции не будет!

    Декан, смутившись, покраснел:

    — Что ж… Надеюсь, что это к лучшему. Не смею вас задерживать.

    Институтские лестницы, коридоры и переходы слились в один бесконечный тоннель. Мелькали белыми пятнами лица. Любой звук отдавался гулким эхом и улетал назад.

    Только на Декабристов противный визг автомобильных тормозов остановил бешено мчащиеся картинки.

    — Что? Жить надоело? — рыжий водитель выбирался из «Москвича». Между бампером автомобиля и Наташей оставалось совсем немного — всего тридцать роковых сантиметров.

    — Ты мне скажи, подруга, — парень, худющий и длинный, чем-то походил на светофорный столб, — кто бы мне передачки на зону отправлял? А? — Но в его смеющихся глазах не было ни агрессии, ни злости.

    Девушка тяжело вздохнула. Говорить что-то, объяснять или оправдываться — совершенно не хотелось. «Дядя Степа» согнулся чуть ли не вдвое, заглядывая в ее лицо.

    — Ты больная или малахольная? Ладно, не обижайся, если по пути — давай подброшу. Я сейчас по Неве и на Финляндский, годится?

    — Угу…

    По Галерной и узкому переулку автомобильчик выбрался на набережную.

    — Тебе конкретно-то куда? — парень смешно управлялся с рулем. Выгнув обе руки дугой, он держал его за верхний край, а затянутые в стираные техасы колени высились чуть ли не вровень с торпедой.

    — Да где-нибудь здесь, — они проезжали мимо Эрмитажа.

    — Стоянка запрещена. Ты хоть и злостная нарушительница, но на корабле главный — капитан. Высажу за Кировским мостом.

    «На корабле главный — капитан» и «Читай правила, подруга!» — последние слова «дяди Степы» остались в памяти. Облокотившись на гранитную тумбу парапета, Наталья смотрела на рябые невские волны.

    «…Главный — капитан». Память вернула ее назад, в тот первый самостоятельный ленинград-ский день. С неудавшимся визитом в порт, с ее наивным желанием смотреть корабли и знакомиться с капитанами. Она грустно улыбнулась. Капитан оказался судмехом, да еще и будущим, но дело капитанское знал туго. Ей вспомнилось ловкое тело Симакова, его неуловимо проворные пальцы и несомненный талант — смешить ее в те самые минуты, когда уставшей девушке больше всего на свете хотелось свернуться калачиком и уснуть.

    Симакова сменил Курбатов. Дневные зашторенные сумерки сменились новогодней романтикой горящих свечей и густым сосновым запахом дачи. Наташа вспомнила те бессонные, изнуряющие ночи. Она многое узнала и многому научилась у своего опытного, матерого любовника.

    Где-то там, между квартирой на Московском и дачей на берегу залива, мерцает во тьме времени крохотная яркая звездочка — момент зарождения ее ребенка.

    «Читай правила, подруга!» В глубине души Наташа не очень верила в успех свадебной затеи. Правда, первоначальный страх неминуемого разоблачения давно растворился в океане Вадимовой нежности. Но порой именно от его безграничной искренности ей становилось настолько не по себе, что хотелось по-волчьи выть или вцепиться в благодушного Домового и разорвать его на куски… Она впервые в жизни физически ощущала разницу между полным незнанием и знанием подробнейшим, и эта нервная физика раздражала ее. Огромных усилий стоило сдерживать себя, принимая чуть ли не ежеминутные доказательства и проявления Вадимовой любви. Постоянно держать себя под контролем, боясь собственного срыва, постоянно задавая себе один и тот же вопрос: «Хватит ли тебе сил и воли довести дело до конца?», и честно признаваться самой себе после длительного, но — увы! — пустого раздумья: «Не знаю!»

    Ведь и в этом она отдает себе полный отчет: именно желание выйти замуж вынудило ее пойти на сохранение ребенка. И, стало быть, заблуждения Иволгина должны быть ей подконтрольны.

    Эта сознательная тяжесть была похлеще тренировок, но самое тяжелое было в том, что эта линия поведения являлась собственной находкой, лишенной поддержки стороннего советчика — подруг или кого-нибудь еще. Понимая, что действия ее инстинктивны, Наталья одновременно и верила, и не верила в их успех.

    Опять же — и вновь силой инстинкта — она смутно ощущала угрозу со стороны будущей свекрови. Ее не вводило в заблуждение благодушие Иволгиной, наоборот, любое проявление симпатий с этой стороны Наташа воспринимала как демонстрацию недоверия и сомнений.

    Сегодня самое главное — успокоиться. Стоит ли ломать голову над тем, кто именно и с каким умыслом поднял эту волну слухов и разнес сплетни по всему свету? Ясное дело, что, кроме будущей свекровушки — Наталью аж передернуло от пришедшего на ум словца — да Курбатова, никому другому это не было нужно. Иволгина защищает сына от возможной душевной травмы, а семейный очаг — от принудительного размена. Здесь все ясно: чужая девка с нагуленным ребенком — слишком явная угроза. Курбатов печется об общественном благе, лишаясь, наверняка, лучшей, в этом Наталья не сомневалась, любовницы и прощаясь с какими-то туманными планами, связанными с предстоящим чемпионатом Европы. В чем там дело, он не разъяснял, говорил намеками, обещая, что ближе к делу она обо всем узнает. А вот вышедшая на свет правда, — да-да-да! все-таки правда, а не сплетня — это совсем другое дело. Как же, позови теперь Соколову на свадьбу… А может быть, наоборот? Именно так теперь и нужно сделать?

    Невский ветерок внезапно посвежел, отвлек от невеселых мыслей. Сумерки спустились на Ленин-град. Нева, лишившись суетливых рябинок, казалась темным монолитом.

    Наталья вздрогнула. «Может, показалось?» — и она еще пристальнее стала всматриваться в речные волны. Нет, ошибки не было. Маленькое светящееся пятно, увеличиваясь в размерах, двигалось поперек течения в сторону Летнего сада. Девушка, завороженная волшебным зрелищем, замерла.


    * * *

    Молодежь заканчивала приготовления к застолью. Небольшая гостиная Иволгиных, где на белоснежной льняной скатерти сверкал хрусталь, яркими радужными пятнами выделялись закуски, преобразилась. Дим-Вадим был силен и по части этикета, и по части сервировки. Наталья, в общем-то, давно отметившая скромность интерьеров жениха по сравнению с симаковскими или курбатовскими дачными, была даже удивлена. «Как у Золушки — раз, праздник ждет вас!» — она повеселела, пыталась шутить с Димкой.

    Иволгин сидел в кресле и с каждой минутой становился все серьезнее и серьезнее.

    «Нервничает, зря я на бедолагу страшилок про батю навешала», — Наталья, села к нему на колени и крепко-крепко обняла.

    — Проси пощады, хмурый мальчик, и соглашайся на мои условия!

    — Пр-рошу, соглашаюсь, — просипел Вадим.

    — То-то же, — Наталья прильнула к его губам, — сто пятьдесят поцелуев выкупа!

    Лишь трель звонка вернула их к действительности.

    — Егеря! Чудо-богатыри, — Домовой выхватил воображаемую шпагу, — с нами Бог да любовь!

    Невеста, поддерживая игру, приняла стойку каратистки и, выполнив замысловатую серию движений руками и ногами, громко крикнула:

    — Банзай!


    * * *

    «Перефразируя Юлия Цезаря, — думал Вадим, рассматривая будущих родственников, — все беспокойства можно разделить на три группы: зряшные, — он пожал крепкую руку тестя и тут же пропустил мимо ушей его имя-отчество, — незряшные, — ему представили Аллу Владимировну Зорину, первого тренера Наташи, женщину поразительной зрелой красоты, — и какие-то непонятные, — небольшого роста, плотно сбитая женщина окинула его взглядом с ног до головы и, не отпуская его руки, категорично заявила:

    — Гожий зятек, не хуже, чем у людей!

    За столом они с Натальей пытались устроиться рядом, но тесть решительно разлучил молодых:

    — Успеете насидеться, да и не положено до свадьбы. А у нас, почитай, только сговор нынче, — и, подмигнув смущенному Иволгину-старшему, добавил: — Наливай, хозяин, девку пропить треба!

    Скорость, с какой опустела первая бутылка водки, хотя четверо присутствующих, включая Домового, ее не употребляли, впечатляла.

    Наташа, скептически посматривая на отца, обреченно переглядывалась с Вадимом.

    — Оно, конечно, нехорошо, что без знакомства и благословения, да уж дело молодое, понятное! — Дальневосточник встал с рюмкой в руке. Дочь напряженно смотрела на жениха, остальные гости замолчали. — Люди мы с матерью не шибко ученые, но дочь единственную позорить не хотим, — он внимательно посмотрел на Вадима, потом на Наталью, по спине которой пробежали мурашки. — Вот, — широким жестом Забуга бросил на стол банковскую упаковку пятидесятирублевых купюр, — на это свадьбу сыграем, да и молодым найдем, что поднести. — Он помолчал, довольный немой реакцией компании. Но пауза подзатянулась, и будущий тесть предложил: — За то, дорогие новые родственники и вы, Алла Владимировна, давайте и выпьем!

    — Я, пожалуй, тоже водки выпью, — подала голос мама Иволгина. — Вадим, подай рюмку, пожалуйста!


    * * *

    На следующий день объединенное семейство Иволгиных-Забуга отправилось тратить привезенные зеленые купюры с портретом В. И. Ленина. Единственной, кто не принимал участия в этой приобретательской вакханалии, была Алла Владимировна Зорина. Правда, полностью уклониться от процесса ей не удалось. Паритетно представляя семейство Забуг в вопросах «городских и тонких», она постоянно вынуждена была присутствовать на заседаниях «чрезвычайного штаба», а потом подолгу отвечать на наивные вопросы Антонины.

    Мама Иволгина, отдадим ей должное, ограничилась ролью почетного члена и позволяла себе категоричные возражения лишь в вопросах очевидно неприемлемых.

    Она аргументированно заблокировала покупку автомобиля в качестве свадебного подарка молодым, с железной логикой инженера констатировав невозможность эксплуатации автомобиля без гаража и сопутствующую невозможность покупки последнего.

    Потом ей удалось доказать, что комната Вадима не вместит в себя гэдээровскую стенку и что телевизор молодым не нужен, потому что в доме их аж три штуки.

    Пока ежевечерне, под водочку с селедочкой, Забуга-старший и отец— Иволгин обдумывали, как бы приобрести новые «Жигули» и гараж, Вадим и Наталья, оделенные тысячью целковых на личные расходы, связанные с предстоящим торжеством, строили свои планы.

    — Дим, ну теперь-то мы можем позволить себе кольцо с бриллиантом! А тебе, я уже все продумала, мы купим кольцо с насечкой, — Наташа, закутавшись в плед, с ногами сидела на диване.

    — Ты сказала своим, что беременна?

    На Наташины глаза навернулись слезы:

    — Тебе обязательно нужно все испортить и мне, и им? Да?

    Вадим, тяжело вздохнув, запустил обе пятерни в волосы:

    — Будущей маме нельзя плакать и волноваться, успокойся.

    — Слушай, Иволгин, тебе что, не терпится стать отцом? В качестве мужа ты себя не представляешь или боишься, что без ребенка я брошу тебя?

    Это был явный и злой перебор. Наталья все понимала, но остановиться не могла:

    — Так ты не бойся, я и сейчас могу уйти, останешься свободным, без проблем. Думаешь, я не вижу, как тебя ломает вся эта суета, как раздражают мои вопросы… — Ее «несло».

    — Послушай…

    — Нет, Димочка, это ты послушай! Не я вызывала сюда родителей, не я затевала всю эту свисто-пляску со свадьбой! Ты вообще-то понимаешь, что происходит в моей жизни? Я отказалась от спорта ради того, чтобы быть с тобой и родить ребенка! А ты, как последний эгоист, кривишь морду, когда я хоть как-то хочу отвлечься!

    Слова атакующей женщины всегда искренни и исполнены объективной укоризны. Но Иволгин их выслушивал впервые и готов был бросить на жертвенник любви любое, даже самое невероятное подношение, лишь бы все успокоилось и вернулось к мирному состоянию. Однако нелепая мысль: «Я, наверное, зря про беременность начал, но как же без этого?» — даже и в этом, бесконечно виноватом состоянии, казалась ему все-таки справедливой.

    Интуиция подсказала невесте, что она одержала очередную победу. Теперь ее необходимо было закрепить. Она решительно поднялась с дивана, подхватила стоявшие у книжного шкафа мешок с формой и баул с булавами и лентами, подошла к окну, и через секунду спортивные доспехи растворились в купчинских сумерках.

    — Наташка, что ты сделала?

    — Облегчила твою жизнь, милый, — она покорно улыбнулась, но — добивать так, добивать! — Ты согласен, что именно этого мы и хотели?

    Ее вопрос повис в воздухе, Вадима в комнате уже не было. Из распахнутой входной двери сквозило, а на лестнице затихал звук его тяжелого бега.


    * * *

    Кто-то из приятельниц Аллы Владимировны работал в обувной секции «Пассажа», и в тот день они с Натальей решили побродить по центру вдвоем, совместив по возможности прогулку с удачным приобретением парадных туфель.

    Встретившись на площади Восстания, неторопливо пошли по Невскому. Наташа засыпала Аллу Владимировну вопросами о ребятах из Привольного, смеялась над ее меткими и остроумными зарисовками из жизни родного, но ставшего уже почти былинным Приморья. В этой болтовне незаметно исчезла та легкая отчужденность, что возникла за время их разлуки, и Наталья как существо, в общем-то, одинокое, вновь, как и раньше, почувствовала всю прелесть доверительного общения.

    В «Пассаже» все прошло более чем удачно. Выбирая из трех пар, Наташа остановилась на мягчайшем «Gaborе» с бантиком и пряжкой, усыпанной стразами.

    — Ноги отекают, аж жуть! — пожаловалась она на примерке.

    — В твоем состоянии это естественно, — Алла Владимировна присела на соседний пуф. — Может, взять на размер побольше?

    — Я так и сделала… А отец с матерью знают?

    — Все знают.

    — А почему молчат?

    Алла Владимировна положила руку на плечо девушки. Невольно вспомнилась безобразная сцена с Забугой-отцом, когда он, не разобравшись с текстом полученного из Ленинграда письма, пьяный ввалился на гимнастическую тренировку в Дом офицеров Привольного и устроил дебош, всячески оскорбляя Аллу Владимировну, которая, дескать, «растит шлюх для городских кобелей». Девочки-гимнастки испуганно сбились в кучку, и ей стоило огромного труда выпроводить этого шумного «искателя управы». Потом были и его виноватый многословный визит с извинениями, и просьбы-мольбы его жены поехать с ними в Ленинград.

    — Мне пришлось настоять, но только ты неправильно понимаешь ситуацию: они не молчат. Они ждут…

    — Ну что, какие берете? — продавщица-приятельница зашуршала книжечкой для выписки чеков.

    — Вот эти, от Габора Шамоди, Марин.

    — Юная искушенность или ты подсказала?

    Алла попыталась улыбнуться. В Привольном она отвыкла от городской образности и легкости разговора.

    — Считай, подруга, что первое.

    — Вот, сорок шесть рублей семьдесят копеек в кассу, пожалуйста! — продавщица протянула чековый листочек Наталье. Когда девушка отошла, Марина тихо спросила:

    — Она в курсе?

    — Ах, да… — Зорина быстро вынула из сумочки сложенную двадцатипятирублевую бумажку и так же быстро, прикрывая пальцами, опустила ее в карман синего рабочего халата.

    — Родственница? — кивнула Марина в сторону возвращающейся Наташи.

    — Бери выше, подруга! Моя лучшая ученица, будущая чемпионка.

    — Ну, ты даешь, Алка!

    — Не даю, а стараюсь…

    На Невском, покинув «Пассаж», они замешкались.

    — Слушай, если с ногами беда, что ж ты согласилась на такой походище? — сокрушенно покачала головой Алла Владимировна. — Вот они — плоды жизни молодой и безрассудно самостоятельной… Слушай! А давай-ка закатим девичник! Здесь же «Север» — два шага сделать, согласна?

    — Согласна…

    Заказ был сделан. Боярские блинчики с мясом и брусникой, бутылка красной «Алазани» и огромные десертные башни, украшенные куполами из безе. Невеста засомневалась было по поводу вина, но наставница быстро ее успокоила.

    Официантка, выполнив заказ, удалилась.

    — Ну, что же, за тебя, Натуль, за твое счастье! — они пригубили вино.

    — Алла Владимировна, вы сказали, что они ждут. Чего?

    — Когда ты и Вадим объявите о твоем положении.

    — Это так на них не похоже…

    — Ты просто привыкла всегда быть для них ребенком. Для родителей тоже нелегкий труд — признавать твое право на самостоятельные поступки. Но, коль скоро тебе повезло, ведь спортивные успехи и учеба в институте — вот твои козыри, — то теперь везти будет постоянно. Только не расслабляйся. Обещаешь?

    — Пообещать-то легко… А вот как быть с гимнастикой, если честно, — не знаю. Я ведь, как на меня ни давили, от аборта отказалась…

    — Кто давил?

    — Да есть тут… заместители семьи и школы, так что, думаю, после родов мне дорога в большой спорт закрыта. На меня же надеялись как на участницу предстоящего чемпионата Европы, а теперь нет у них уверенности, что роды пройдут без осложнений и я вовремя восстановлюсь. Записали меня в бесперспективные…

    — Ерунда какая-то! Это с тобой в Обществе так обошлись?

    — Откуда я знаю, где? Навалились, чуть ли не всем городом, даже декана подключили. А мне и отступать некуда — либо аборт, либо свадьба.

    — Это Вадим так сказал?

    — Нет. Он так никогда не скажет… Просто так получилось. Сначала я не думала, что беременность так серьезно воспримет… воспримут тренеры. А потом оказалось — поздно уже менять решение. Так что вот так вот: Наталья Забуга — несостоявшаяся чемпионка, преподаватель физической культуры!

    — Преподавательница, — машинально поправила ее Зорина, думая о своем. Именно случайная оговорка Натальи легла недостающим звеном в ее анализе непростых событий новой жизни ее лучшей ученицы.

    — Наташ, если не хочешь — не отвечай. Но мне это важно знать. Я же прекрасно вижу, что обратиться за поддержкой или советом тебе просто не к кому. Вадим… он действительно отец ребенка?

    — Нет…

    Алла Владимировна осушила бокал до дна, разрезала блинный конверт пополам, потом каждую половинку еще надвое.

    — И знаешь ты его не так уж и долго?

    Наталья, утвердительно кивнув, быстро заговорила:

    — Я понимаю, что поступаю подло, но рядом с ним, хоть он такой смешной и нескладный, я чувствую себя уверенной. Мне все про него понятно, и от этого становится как-то надежно и спокойно. Я нисколечко не сомневаюсь в его любви.

    — Это не подлость, Наташа. Это инстинкт самосохранения, но никогда не поступай с Вадимом жестоко. Это единственное, на что ты теперь не имеешь никакого права. Постарайся, чтобы этот обман стал последним… Чтобы это не вошло в привычку. Это поможет не потерять себя, не раздвоиться окончательно, не превратиться в опустившуюся мегеру-домохозяйку, вечно ноющую о загубленной карьере. Тебе легче будет пережить это время, если ты вернешься в большой спорт. Это необходимо сделать обязательно… Раз уж я, — Зорина налила себе в бокал вина, — невольная виновница этой печальной повести, то помочь тебе просто обязана.


    * * *

    На следующий же день они посетили профессора Галле. Светило социалистического акушерства, о мастерстве и провидческом даре которого слагали легенды, оказался копией Айболита, с такими же седыми пышными усами и в очках с толстыми линзами. Вот только красный крест на белоснежной крахмальной шапочке отсутствовал.

    Пока Наталья собиралась в смотровой, он весело балагурил с Аллой Владимировной в своем кабинете, отделенном старинной застекленной дверью. «Наверное, они старые знакомые», — подумала девушка, робко покинув смотровую.

    — Нуте-с, присаживайтесь. Причин для беспокойства не нахожу. Как принято сейчас выражаться, институт Отта дает гарантию. Визуальный осмотр меня более чем удовлетворил, тазосложение — прекрасное, для обстоятельного обследования еще рановато, но общий тонус мышц соответствует теоретической норме, подкрепленной моим долгим опытом. Единственный каверзный сюрприз, который может подготовить нам мать-природа, — это размер плода, больший, нежели естественное раскрытие родовых путей. Батюшка будущего дитяти — крупногабаритная персона?

    Наташа смутилась и кивнула. Зорина сидела напротив и улыбалась.

    — Вот и славненько. Предупрежден, значит вооружен. Значит… Позвольте, Алла Владимировна, подопечная-то ваша не с Дальнего же Востока на консультацию приехала? Или старый доктор все опять напутал?

    — Нет, конечно, Николай Николаевич. Наташа живет в Ленинграде.

    — Вот я и говорю — славненько. Каждый месяц походите ко мне, понаблюдаем вас и, коль соблаговолите, милости прошу к нам на роды! Возражения, особые просьбы имеются? — последней фразой профессор всегда завершал лекции и палатные обходы. — Прекрасно, жду вас ровно через месяц. И не переживайте за свою спортивную судьбу, в таких деликатных вещах медицина понимает больше тренеров.

    У чугунной решетки клиники их встретил обеспокоенный Вадим. Будущий муж и отец мерил шагами Менделеевскую линию. Засматриваясь на институтский вход, постоянно натыкался на прохожих. Но увидев улыбающиеся, довольные лица женщин, Иволгин успокоился и расслабился.

    — Все хорошо, да?

    — Все просто великолепно, — Наташа бросилась ему на шею и расцеловала в обе щеки. — Ты был прав, Домовой, все будет хорошо!

    — Посмотри, — Вадим достал из кармана небольшую коробочку из темно-синего бархата.

    — Господи, Димка, неужели? — невеста запрыгала и захлопала в ладоши.

    — Нет, ты сначала посмотри, вдруг тебе не понравится, — он повернулся к Зориной: — Алла Владимировна, что там с ней такого делали? Отчего пациентка впала в детство?

    — Наташа, будь милосердна к жениху! — в голосе Зориной слышалось одобрение.

    — Не буду смотреть, не буду! — Вадим обиженно надулся. — Пускай сам покажет! Сейчас я закрою глаза, сосчитаю до трех и… Договорились?

    Иволгин улыбнулся. Наташа плотно зажмурила глаза.

    — Раз! — она выставила вперед руку, чуть приподняв безымянный палец. — Два-а-а! — Вадим открыл коробочку и, достав оттуда блеснувшее белым камнем кольцо, надел его на палец любимой. — Три!

    Черные огромные ресницы, как тропические бабочки, взметнулись вверх, и восхищенному взгляду невесты во всей своей красе предстал настоящий дар.

    На платиновой ромбовидной подушечке, что геометрическими вершинками покоилась на широком золотом ложе в окружении двенадцати бриллиантовых осколков, гордо и ярко сверкал четвертькаратный благородный камень…

    Две красивые молодые женщины и их спутник, весело переговариваясь, голосовали легковушкам у стен Кунсткамеры.

    У них все было хорошо.


    * * *

    Глава 4

    Джейн Болтон как зеркало международного шпионажа и несомненных успехов в работе советской разведки

    Главное, что она вынесла из всего курса спецподготовки, который проходила в шикарном и мрачном Эшли-Хаузе, огромном замке на западе Шотландии, укладывалось в два небольших афоризма: «Никто не знает, каким должен быть успешный разведчик» и «Разведка — это искусство».

    Особо выдающимися или оригинальными они не кажутся. Но Джейн гордилась не формулировками, а собственно процессом, гордилась обретением жизненного багажа, позволившим проявиться ее таланту к четким оценкам, высшей формой которых стали эти два коротеньких замечания. Речь идет о той череде памятных событий и случайных открытий, которая была известна только ей и доступ к которой был исключительным и единственным — через ее феноменальную память.

    Открытие первое. Оно пришлось на погожий летний день, на время субботней семейной прогулки. Джейн — совсем еще маленькая девочка, дожидавшаяся своего пятого дня рождения. Дедушка — высокий, усатый, седой сэр Огастес Глазго-Фаррагут. Мама, тогда еще живая и веселая, красивая и добрая, как фея, — Кэролайн Болтон, урожденная леди Глазго-Фаррагут. И Элиас — старейший и заслуженный производитель дедовской конюшни, вороной, гривастый, как хиппи, крупнобрюхий пони.

    Дедушка и мама идут впереди, неторопливо разговаривая, держат в руках разобранные надвое красные кожаные поводья. Элиас, следуя в поводу, важно и осторожно, то и дело встряхивая густой гривой, несет на себе маленькую Джейн.

    Холодный ветер с моря, волнующий вересковые поля, и припекающее лицо августовское солнце. Они остановились у самого края высокого утеса, отвесно уходящего в сторону моря. Бескрайняя, глухо рокочущая стихия лежала внизу, перемешивая в беге волн темный индиго и все оттенки остывающей стали, крем и кипень бурунов с безвольной зеленью морской травы и кроваво-красными локонами водорослей.

    Мама вскинула руки, и рассыпавшийся букет полевых цветов, подхваченный бризом, жертвенно планировал к бурлящему внизу прибою. Мама смеялась, дедушка скупо улыбался в усы.

    — В странное время мы живем, Кэролайн.

    — Почему же — странное? Солнце, вереск, море. Твоя дочь, моя дочь — все, как и тысячи лет назад, только вот, — она звонко рассмеялась, погладила конскую морду, — Элиас здесь получается лишний. Но он же не обидится на меня, правда, Джейн? — и она заговорщицки подмигнула.

    — Странное, потому что нелепое. Разведчики работают по расписанию, на выходные уезжают погостить к родным. Чего доброго, и визитки начнут печатать: «X-Y, резидент». А, как ты думаешь?

    — Пап, — мама подбежала к дедушке и обняла его.

    — От тебя пахнет лошадью!

    — Не самый противный запах, дорогой. Что же касается моих мыслей, то скажу тебе честно — времена Лоуренса Аравийского прошли и не вернутся. Женщины и разведка — более эффективное сочетание. Для нас холодная война, религиозный экстремизм или великий Мао — в первую очередь угроза нашим детям.

    — С тобой бесполезно разговаривать серьезно, Кэролайн, — дедушка нахмурился.

    — Смотря какую тему для разговора вы изберете, сэр Огастес!

    — Ладно, оставим это. Когда ты возвращаешься в Бейрут?

    — Хочу недельку побыть у тебя, пообщаться с Джейн, но ты же знаешь, сейчас там такая обстановка!

    — Знаю, знаю, может, и лучше тебя знаю. Но не кажется ли вам, красивая леди, что вы слишком много внимания уделяете своему старому отцу, в то время как маленькая Джейн жаждет материнского общества?

    — Папа! — мама смутилась.

    Вот такой ее и запомнила Джейн навсегда — с заигранными морским ветром волосами, со смущенной улыбкой на загорелом лице. Запомнила слово в слово и странный разговор, что вели мама и дед.


    * * *

    Участницей операции «Рейли» Джейн Болтон стала не случайно. Руководство, прекрасно осведомленное о ее родословной, предложило внучке сподвижника знаменитого сэра Сиднея поработать в Ленинграде. Город хорошо помнил ее отважного деда, катер которого не раз пытались взять в вилку крепостные пушки Кронштадта в далекие двадцатые годы.

    Джейн, внутренне насмехаясь над проникновенно-романтическими интонациями руководства, согласилась.

    Согласилась и не пожалела.

    Она побывала во многих знаменитых городах Европы. Конечно же — в Лондоне, а также в Париже, Риме, Мадриде и Барселоне, даже в Праге и Будапеште, но нигде она не встречала таких гармоничных сочетаний разных сторон жизни большого города, как здесь, на берегах Невы.

    Ленинград, большой портовый город, но на удивление — чистый. Ее поражала чистота Невы и городских каналов. Первые недели она даже не верила, что в непосредственной близости от дворцов и памятников швартуются, разгружаются и даже строятся самые настоящие корабли! И все это несмотря на тысячи промышленных предприятий и несколько миллионов горожан.

    Жители города, вопреки общепринятому западному мнению, совершенно не походили на «белых китайцев», в страхе шарахающихся от бесконечных кортежей из «черных воронов». Ленинградцы были аккуратно одеты, общительны, но не навязчивы. В этом городе практически любому прохожему можно было задать вопрос по истории культуры бывшей столицы империи и услышать обстоятельный, даже развернутый ответ. Джейн много гуляла по городу, часто бывала в самых «проходных» местах. Два обстоятельства поражали ее больше всего, она никак не могла к ним привыкнуть. Это — транспортное движение в городе, лишенное пробок и заторов, возможность спокойно передвигаться без проблем в любое время суток среди подчеркнуто корректных ленинградских водителей и — видит Бог, Джейн совсем не была расисткой — монолитно-белое население ярко выраженного европейского типа.

    «Вы попали в настоящий рай, леди Джейн!» — часто думала англичанка, бродя погожими сумерками среди величественных декораций ленинградской архитектуры.

    Уставшая после многочасовых прогулок, Джейн принимала контрастный душ и мгновенно засыпала. Чуть влажное полотно постельного белья напоминало о родном доме и детстве, отчего все сны, которые она видела в Ленинграде, были в легкой, жемчужно-серой дымке светлой грусти.


    * * *

    Арчибальд Сэсил Кроу, им, Фаррагутам, седьмая вода на киселе. Похожий на всех героев детских песенок сразу — и на обжору Барабека, и на Шалтая-Болтая, — он вызывал улыбку у любого, кто видел его впервые. Только немногие посвященные, даже в руководящих структурах МИ-5, знали, что этот благодушный толстяк, прячущий за темными линзами очков изумрудно-зеленые глаза чеширского кота, — главный разработчик вербовочных операций за «железным занавесом».

    — Дедушка по-прежнему плох, Джейн?

    — Если слушать врачей, то определенно — да.

    — Все никак не соберусь навестить его, — Кроу порылся в ящике стола. Там что-то загремело, зазвенело и забулькало одновременно. — Вот, — он поставил на стол бутыль диковиной формы. — Настоящий магрибский абсент. С самой весны каждый понедельник даю себе зарок отвезти старому Фаррагуту подарок, и, представь себе, Джейн, все только собираюсь.

    — Вы хотите, чтоб это сделала я?

    — Нет, мне пришла в голову более интересная мысль. Ты, кстати, не в курсе, кто у него сегодня дежурит, старуха или эта рыжая бестия?

    — Сегодня Элис, — по характеру и интонации вопроса Джейн поняла, что родственничек не то побаивается, не то недолюбливает миссис Харпер — пожилую сиделку.

    — Отлично, давай вместе прокатимся к нему? И подарок отвезем…

    — Сэр…

    — Дядя Арчи, пожалуйста.

    — Дядя Арчи, я не уверена, что есть необходимость искушать больного алкоголем…

    — Джейн, сэру Огастесу — девяносто четыре года. Поверь, джентльмены его поколения — это настоящие дубы. Они умирают стоя и только в бурю. И если твоему деду не повезло, и его миновал сей геройский удел, он никогда не позволит себе захлебнуться пьяной слюной в кровати. Он просто выкинет эту бутылку или отдаст ее Элис. Собирайся…

    В чем-в чем, а в автомобилях дядя Арчи разбирался. На всю Британию было только два четырехлитровых кабриолета «Bentley MR» образца тридцать девятого года, с сибаритскими, сафьяновой кожи, салонами и кузовами работы Ванвоорена. Один из них уносил Джейн и сэра Кроу по графитовому серпантину в сторону Соммерсетшира.

    Желтые кубы соломы на бледной зелени скошенных полей, стада, гуляющие по полям последние недели, каменные межевые изгороди, чешуйчатой паутиной расходящиеся по обе стороны дороги…

    За закрытой в комнату деда дверью была слышна музыка. Нечто медленное, ритмичное. «Кажется, свинг?», — Джейн неважно разбиралась в музыке. Оставив Кроу внизу разбираться с парковкой, она поспешила наверх, известить об их внезапном, без предупреждения, визите. По обыкновению толкнув тяжелую дверь обеими руками, Джейн остолбенело замерла на пороге.

    В полумраке комнаты танцевала какой-то чувственный танец обнаженная Элис. Распущенная грива тяжелых медных волос ртутью перетекала по плечам и мягкому, чувственному рельефу спины. Бедра танцующей женщины совершали томные, исполненные сладострастия движения, а плавные устремленно-знающие руки вольно скользили вдоль совершенных линий стройного тела.

    — Леди Годива, — где-то в районе виска раздался шепот Кроу. — Пойдем, я думаю, они скоро закончат.

    Дядюшка прикрыл тяжелую дверь и отвел Джейн в холл. Они сидели на обитом полосатым репсом колониальном канапе и неловко молчали.

    — Джейн, — очкарик нервно потер ладони.

    — Не стоит, сэр. Я все понимаю. Хотите чаю?

    — Не откажусь…

    К холлу примыкала особая, «чайная», кухня. Крашеные шкафы тикового дерева хранили несметное количество сортов чая, от традиционного дарджалинга до специфического матэ. В застекленных горках, по-бульдожьи раскинувших резные короткие ножки, блестели фарфором и перламутром веджвудские, мейсенские и турские чайные сервизы, переливались насыщенными цветами их азиатские, южно-американские, русские коллеги и соперники.

    Джейн поставила воду на огонь и, уткнув подбородок в сжатые кулачки, наблюдала за его пляской.

    — Здравствуйте, мисс Болтон, — Элис, с убранными под сестринской косынкой волосами и в белоснежном крахмальном халате, нарушила одиночество девушки.

    — Здравствуйте, Элис. Как дедушка?

    — Весел и оптимистичен. Попросил меня помочь в приготовлении чая, вы не будете против?

    — Нисколько.

    Арчибальд Сэсил Кроу помог Джейн и Элис вкатить чайный столик в комнату. Внучка подбежала к деду и поцеловала его в чисто выбритую, пахнущую парфюмом щеку.

    — Comment зa, cheri?

    — Грущу по уходящему лету, не хочу заканчивать учебу.

    — Что же ты хочешь делать?

    — Честно?

    — Только так…

    — Чтобы вы, сэр Огастес, выполнили свое обещание!

    — Неужели я до сих пор причина напрасной надежды? Этого не может быть, — дед нахмурился и сосредоточился. — Ну-ка, говори!

    — Кто-то хотел послать докторов к черту, упаковать багаж и, выкрав внучку из Тринити, отправиться с нею на целый год в Тритопс стрелять львов и леопардов, — Джейн вновь поцеловала деда.

    — Вот видишь, Арчибальд, насколько кровожадны представительницы старых аристократических семей, — дед улыбался. — Элис уже ушла?

    Кроу поднялся и посмотрел в окно.

    — Выезжает со двора.

    — Досадно. Джейн, Арчи был столь любезен, что привез с собой подарок. Будь добра, сходи в мой кабинет и принеси бокалы.

    Девушка кивнула и вышла…

    — Ты сам объяснишься с ними. Никто не виноват, что чистюли-буржуа запретили эвтаназию. Наш парламент вечно идет у них на поводу, но меня это абсолютно не касается. Как выпьем, оставьте меня одного. Уведи Джейн вниз и займи чем-нибудь. Я устал, Арчибальд, чертовски устал. После гибели Кэролайн мне с каждым днем все тяжелее и тяжелее просыпаться. Если сможешь, огради мою внучку от разведки. Я знаю, как только она останется одна, твои придурки шагу ей не дадут ступить, пока не завлекут Джейн к себе. Обещаешь?

    — Сделаю, что смогу.

    — И на том спасибо, доктор Чехов.

    Подслушивать — нехорошо, но так получилось.

    — Ты помнишь эту ерунду?

    — Твой первый проект? Смесь кичливой образованщины и непомерных амбиций?

    — Ты строг, Огастес…

    — Но справедлив! Прошу, дай мне сосредоточиться…

    Джейн, неся на серебряном подносе бокалы из толстого синего стекла, вошла в спальню. По выражению ее лица никто бы и не догадался, что девушка стала фактически соучастницей приготовлений к… убийству? Или — самоубийству?

    Дед и Кроу оживленно разговаривали, вспоминали какие-то эпизоды из прошлого. Наконец сэр Огастес взял свой стакан.

    — Джейн, в кабинете на моем столе лежит веленевый конверт. Будь добра, принеси его, пожалуйста.

    Дверь в комнату деда была закрыта. В коридоре, где солнечные лучи, проходя через цветные стекла переплета, превращались в косую радугу, ее ждал сосредоточенный и серьезный Кроу.

    — Ты его убил?

    Джейн впервые обратилась к сэру Арчибальду на «ты». Он молча вынул из ее рук конверт, разломал сургучные печати с гербами родов Глазго и Фаррагутов и снова передал конверт девушке.

    — Это его воля. Я всего лишь исполнитель. Здесь он тебе обо всем написал.

    Так Джейн Болтон совершила свое четвертое открытие.


    * * *

    — Знакомьтесь, товарищи! — Фотографии веером легли на генеральский стол. — Молодая женщина — Джейн Болтон, мужчина — Бьерн Лоусон, псевдоним Норвежец.

    — Товарищ генерал, а почему — «псевдоним»? Он что, писатель или артист?

    — А как ты хочешь, Гладышев? — С подчиненными генерал всегда был обходителен и терпелив.

    — Да так, кличка, и все, — молоденький Гладышев попал в Ленинградское УКГБ по комсомольской путевке сразу после окончания Техноложки.

    — Клички — у собак и урок, товарищ Гладышев. Что же касается мистера Лоусона, то этот господин — наш враг, а врага, как учат мудрецы, необходимо уважать. Мне удалось вас убедить? — генерал легко улыбнулся. Стушевавшийся Гладышев, чтобы скрыть смущение, стал внимательно рассматривать фотографии девушки.

    — Изучайте, Андрей, и изучайте получше. Именно вам придется опекать эту замечательную особу.

    — Мне? — юноша покраснел. — Может быть…

    — Не может… — резко оборвал старший. — Задавайте вопросы, товарищи.

    — Какой псевдоним у Джейн Болтон? — Андрей, в первый раз попавший в состав оперативной группы, рвался в бой. Его коллеги — грузный, похожий на учителя Елагин и почти сверстник Гладышева, но уже опытный работник Скворцов — рассмеялись. Коротко, за компанию, хохотнул и генерал.

    — Отвечаю. У Джейн Болтон псевдонима нет.

    — Ну вот, — комсомольскому разочарованию не было предела. — Так чем же она замечательна?

    — Раньше про таких, как мисс Болтон, говорили: «Девушка из приличной дворянской семьи». От себя добавлю — семьи разведчиков. Ее дед, сэр Огастес Глазго-Фаррагут, — легенда британской военно-морской разведки, которой, кстати, он почти четверть века руководил лично. Отец — американец Дэннис-Роберт Болтон, был ведущим специалистом в ЦРУ по устройству ближневосточных проблем. Мать — Кэролайн, урожденная леди Глазго-Фаррагут, — координировала резидентские сети во всех исламских странах от Карачи до Рабата. Так что, товарищ Гладышев, с псевдонимом тут был бы перебор.

    — Тогда, товарищ генерал, непонятно, зачем, имея такую известную родню, эта мисс приехала к нам шпионить?

    — Вполне допускаю, что ни подрывная, ни разведывательная работа не входит в планы Джейн Болтон как стажера на курсах русского языка при Педагогическом институте. Я даже был бы рад этому. Также я вполне допускаю, что одновременное пребывание в Ленинграде Норвежца и девушки — случайное совпадение. К тому же Лоусон прибыл в СССР вполне официально более полутора лет назад, в качестве сотрудника британской культурной миссии. Однако как человек, отвечающий за безопасность страны на вверенном мне участке, я должен убедиться в благих намерениях этой пары. Или — разочароваться. Но разочароваться — убедительно, доказательно и непреложно. В этом нелегком деле основная работа лежит на вашей группе.

    — Разрешите, товарищ генерал?

    — Давайте, Скворцов.

    — Контакты Болтон и Лоусона фиксируются?

    — Пока нет. Мисс внучка прибыла только две недели назад. Было принято решение еще недельку не наблюдать за ней, а там взять дней на десять под плотную опеку. Этим займется Гладышев. Касательно Лоусона… Он же у нас — частый гость. По агентурным сведениям, ведет себя привычно — фарцовщики, услуги проституток, мелкие гешефты. Но какое-то у меня в отношении этого господина предчувствие. Поэтому Елагину и Скворцову приказываю немедленно установить плотный надзор за Норвежцем.

    — Товарищ генерал, я так понял, что мне еще десять дней прохлаждаться?

    — Зачем же прохлаждаться, товарищ Гладышев? Разработайте схему и прикрытие вашей работы с объектом, приходите ко мне, обсудим.

    — Есть, товарищ генерал!

    — Ну и славно… Думаю, всем все ясно? Отлично. Тогда за работу!


    * * *

    — Об этом не может быть и речи! — Кроу вскочил из-за стола и буквально подлетел к Джейн. Потом, словно устыдившись чрезмерности эмоций, медленно опустился в кожаное кресло рядом. — Эти курсы русского языка — дешевый транспортный канал для «Посева» и прочей энтээсов-ской белиберды. Они тебя еще в день прибытия, как это у них? Ах, да — «обшмонают»! Прямо на таможне, и репьем повиснут на хвосте. Ты себе представляешь, наконец, эту толпу романтических идиоток, которые целыми днями будут гудеть про Достоевского и Толстого? Прямо у тебя над ухом?

    — Как ты сейчас или еще ближе?

    Кроу безнадежно хлопнул девушку по плечу. Встал, покачал коротенькое тельце на высоких, скрытых брюками каблуках и как ни в чем не бывало, продолжил:

    — А ты должна будешь все это терпеть и не выделяться… Джейн, послушай, у русских в Ленинграде огромное количество музеев и архивов, театров, огромная киностудия. Дай мне еще немного времени, и оптимальное решение будет найдено.

    — Арчи, ты слишком заботлив для дальнего родственника и не видишь основного преимущества ситуации с курсами. За редкими исключениями, слушатели и их окружение примерно одного, студенческого, возраста. Это существенно облегчит контакт с Марковым-младшим, и, самое главное, именно для фанатеющей от толстенных томов прошлого века девице легче и естественней влюбиться в русского юношу. Поэтому я прошу тебя, успокойся. Удержать меня от работы в России ты не сможешь, а все эти театры, киностудии и архивы — оставь кому-нибудь другому.

    — Про любовь ты решила окончательно?

    — Может быть, я даже выйду за него замуж. Но для этого одних фотографий недостаточно, — Джейн вынула из папки несколько снимков Маркова. Выбрала один, на ее взгляд, наиболее удачный. — Разве вы будете возражать против столь симпатичного жениха для бедной сиротки?

    Арчибальд Сэсил Кроу скрежетнул зубами, но фото взял.

    — Слишком романтическая внешность, наверняка инфантилен и неуравновешен, — портрет Кирилла лег на стол.

    — Наверняка? Разве разведка не располагает более точными данными? — в глазах девушки заплясали чертики. — Или он, по примеру своего отца, отметелил контролера и сдал его в полицию? А, Арчи?!

    — У них милиция, Джейн, — Кроу сидел нахохленный и мрачный.

    — Не принципиально. Круг логических построений замкнулся. И, если ты справедливый человек, и справедливый не только на словах, ты должен видеть: я — кругом права. N’est pas, mon chere?

    — Помоги тебе Бог, упрямая девчонка!

    Чеширский кот был искренен и патетичен настолько, что Джейн испытала прилив самой настоящей нежности к нему.

    «Мой единственный английский родич! Такой — "ответственно смешной"? Или "по-семейному ответственный"?»

    Она подошла к дядюшке и осторожно поцеловала его в щеку.


    * * *

    Свои способности к терпению, даже к долготерпению, Джейн оценивала высоко, но объективно. Еще бы, кто, кроме нее, мог знать, что вся ее жизнь до прихода в МИ-5, была чередой бесконечных тренировок в царстве ожидания и терпеливости.

    Маленькой девочкой она целыми неделями ждала приезда матери. Сосредоточенно, скрывшись от гувернантки и других слуг дедовского дома, по нескольку раз в день рассматривала ее фотографии, и даже сэра Огастеса она ждала каждую неделю, с понедельника до пятницы.

    Потом она ждала окончания детства, школы в Тринити и, само собой, приглашения на службу Ее Величеству. Это были основные вехи скромной по временным меркам жизни Джейн Болтон.

    Где-то между ними затерялись менее значительные события, которых она также в свое время терпеливо ожидала: подарков на день рождения, новых нарядов — в отрочестве, каникулярных поездок на континент и лишения невинности.

    Особой красавицей Джейн себя не считала, дурнушкой — тоже. Как-то, невольно подслушав в спортивной раздевалке колледжа разговор двух одногруппниц, по-деревенски упитанных конопатых сестер-двойняшек, она впервые осознала, что вопросы внешности, а также все связанное с парнями, совершенно не интересует ее. Вечером того же дня, истратив целый фунт, — Господи, какие же деньги делают на дураках! — она купила журнал с фотографиями знаменитой Твигги.

    Внимательно сравнив отражение своего обнаженного тела в гардеробном зеркале с глянцевым эталоном женского совершенства, она не обнаружила особых отклонений, за исключением чуть большего, нежели у кумира миллионов, размера груди.

    Сейчас, во время прогулок по Ленинграду, она невольно обращала внимание на внешность, сложение и поведение здешних девушек. Теоретически каждая из них была прямой конкуренткой, и поэтому стоило потратить время на изучение арсеналов противника.

    Пока таинственный Норвежец выстраивал схемы ее подвода к объекту, Джейн достаточно быстро разобралась в конкурентной ситуации. Выводы были неожиданными.

    Когда в Европе девушка выбирает чуть агрессивный стиль «секси», это в первую очередь девушка, которой есть, что показать. Таких немного, они сразу заметны в общей массе, и обыватели обоих полов предпочитают их сторониться.

    В Ленинграде ситуация была совершенно иной. Джейн наблюдала на улицах города раскрепощенных, но без вульгарного кокетства, обладательниц великолепных фигур, скульптурных бюстов и изящных конечностей в таких количествах, будто бы русские только тем и занимались, что улучшали свою породу. То же относилось и к гардеробу потенциальных соперниц. Мини, миди, макси всех цветов и оттенков, глубокие декольте и открытые плечи, бижутерия и аксессуары всех стилей и направлений не оскорбляли и не задевали ее островного консервативного вкуса.

    И, что чувствовалось сразу, во всем этом великолепии отсутствовал дух нарочитой провокации. Ленинградкам нравилось быть красивыми безо всякой меркантильно-охотничьей подоплеки. Джейн физически ощущала это.

    После долгих раздумий и экспериментов она напрочь забраковала трикотажные топы и джинсы, хипповские балахоны в разводах и фенечки, летние матерчатые сапоги до середины бедра и шнурованные бюстье из черной кожи. Она остановила свой выбор на расшитых бисером мокасинах из оленьей выворотки на голую ногу, плиссированной юбчонке из красно-черной шотландки, чуть-чуть не доходящей до колена, и блузе-апаш из голландского полотна на пуговицах-бусинках «под жемчуг». Сумка-ягдташ с бахромой и бисерным узором, в пандан мокасинам, и очки-хамелеоны в роговой оксфордской оправе дополняли ее туалет.

    Минимум косметики, гигиенический блеск и немножко, в два-три касания, туши на ресницах…


    * * *

    — Ну-ка, ну-ка, надень эту свою кепчонку… Ну и рожа у тебя, Гладышев! И как называется этот маскарад? — Генерал пребывал в прекрасном расположении духа.

    — «Барышня и хулиган», товарищ генерал, — Андрей засунул руки в карманы флотского клеша, вразвалочку прошелся по ковровой дорожке кабинета.

    — Н-да. Кто бы видел.

    — Овладеваем искусством перевоплощения, — Гладышев снял кепку и застыл в ожидании начальственного решения. Начальство раздумывало.

    — Ты это… Сам придумал или подсказал кто?

    — Сестренка у меня в хореографической студии при Дворце пионеров. На днях у них концерт был, так она всю семью вытащила, здорово у них там все получилось.

    — У кого получилось?

    Андрей смутился.

    — Ну… на сцене. Вот я и подумал, почему бы не попробовать.

    — Я, конечно, не балетоман и далеко не театрал, но кое-что помню. Ведь у этой барышни с этим самым хулиганом вроде какие-то отношения возникают, а? — генерал из-под очков изучал подчиненного. — Так ты решил, что ли, приударить за объектом?

    Комсомолец Гладышев вспыхнул:

    — Ну, вы скажете, товарищ генерал! Какое там приударить! Просто типаж понравился и все! Не под аспиранта же мне наряжаться или фарцовщика какого. Батя-то мой до проходчика метрополитеновского в деревне механизатором был. По Сеньке и шапка.

    — Ладно, Гладышев, не обижайся… Вроде бы выглядит натурально… Хотя, признаюсь тебе честно, живой шпаны твой начальник года с пятидесятого в глаза не видел.

    — Да есть еще маленько, — лицедей присел на стул у стены.

    — Ну, а линию поведения какую выбрал?

    — Обыкновенную, товарищ генерал. Подъем в шесть, наедаюсь чесноку и — к общежитию.

    — Так. Так, так… Там же два выхода?

    — Мы со Скворцовым уже учли это. Остался один, — Андрей виновато посмотрел на портрет Дзержинского. Генерал коротко хохотнул.

    — Надеюсь, не взорвали?

    — Как можно! В сопровождении завхоза заколотили двери досками, повесили предупреждение: «Пользоваться запрещено, аварийное состояние!»

    — Завхоз надежен?

    — Как сейф, товарищ генерал. Орден Красной Звезды и батальонная разведка.

    — А дальше?!

    — Дальше все, как в балете. Он по ней сохнет, всюду, как тень, ее сопровождает. Вот и вся драматургия.

    — Вся? Что же, чем проще — тем лучше… Постой, а чеснок-то зачем? — Генерал встал из-за стола и подошел к молодому сотруднику.

    — На всякий пожарный, товарищ генерал. Вдруг понравлюсь, а так — с гарантией.

    — Да, настоящий ты, Гладышев, театральный деятель, — генерал, первым протянув руку, крепко пожал пятерню сотрудника. — Ну, удачи тебе, Андрей Сергеич!

    — Служу Советскому Союзу!


    * * *

    Это был десятый по счету день рождения Джейн Болтон. Проснувшись, девочка увидела аккуратно разложенные на прикроватном кресле обновки: платье с пышной — «Как у принцессы, дедушка», — многослойной пачкой из бледно-розового атласа, того же цвета туфельки с серебряными пряжками, нежно-кремовые боди на узких бретелях и тяжелые, плотные на ощупь шелковые алые ленты.

    Сердечко девочки радостно затрепетало. Босиком, в одной ночнушке, Джейн выбежала из спальни и побежала к кабинету деда. Она быстро спустилась по старинной лестнице с резными перилами, оставалось только повернуть за угол широкого коридора, как вдруг она услышала громкий и сердитый голос сэра Огастеса:

    — Дэннис, вы немедленно покинете не только Фаррагут, но и Англию вообще! Дочь я вам отдал и бесконечно сожалею об этом. Внучки вы от меня не получите, пусть даже Шестой флот подойдет к берегам Британии. Никаких дискуссий!

    — Боюсь, дорогой тесть, что судебное решение будет посерьезней авианосцев! — Джейн не знала голоса отца, да и внешность его была знакома девочке только по фотографиям. Она прижалась к стене и испуганно замерла.

    — Вы жаждете судебного разбирательства, мистер Болтон? Вы его получите. Разрешите только напомнить вам, что Джейн — британская подданная. А коль скоро это так, то и дело будет слушаться в Королевском суде! — В голосе деда звучал металл.

    — От этого обстоятельства выиграют только мои адвокаты. Но на деньги в данном случае — наплевать, — Болтон говорил решительно и уверенно.

    — Допускаю, Дэннис, что на деньги вам плевать. Позволю себе лишь заметить, что по законам Соединенного Королевства вы не сможете притащить ребенка в суд и устроить там традиционное для Америки шоу. Слушание будет закрытым, и меня ничто не удержит от соблазна представить суду подлинные документы, открывающие истинное лицо Дэнниса Болтона.

    — Сэр, я разведчик, и скомпрометировать меня обстоятельствами моей профессиональной деятельности практически невозможно. Возникнут серьезные проблемы, и в первую очередь у вас, сэр.

    — Разведчик?! — раздались звуки тяжелых шагов деда. — А на этих снимках, надо понимать, зафиксированы моменты разведывательной работы? Грязный мужеложец! Убирайся вон из моего дома и из Англии…

    Это было третье по счету открытие Джейн Болтон.


    * * *

    Студенческая молодежь Ленинграда в вопросах взаимоотношения полов, на взгляд Джейн, не была ни излишне озабоченной, ни пуритански настороженной. Знаменитое «Не циклись!» лучше всего описывает не легкое, нет, а, скорее, сбалансированное отношение будущих педагогов и инженеров, медиков и ученых абсолютно ко всем аспектам их новой взрослой жизни. Оно полностью совпадало с ее взглядами на начало взрослой жизни. Учебные кредиты, карьера и выгодные связи, мезальянсы и внушительное количество партнеров как дежурный атрибут самоутверждения — все это осталось по ту сторону «железного занавеса».

    Интерес девушки к представителям противоположного пола у себя на родине и во время поездок на континент, собственно, и «интересом» нельзя было назвать. Существовало естественное, согласно биологии и физиологии, любопытство, по которому, как танком по клеверному полю, проходили спонтанные попытки сближения с определенной целью.

    Разочаровавшись в оксфордских и кембриджских кавалерах, которые, по твердому убеждению Джейн, пытались справиться с половым возбуждением при помощи алкоголя, а не более естественных действий, она решила приобрести первый сексуальный опыт на континенте.

    Но ни в романтическом Париже, ни на побережье чувственного Портофино, «не задалось». Девушка уже было махнула рукой на окончательное «прощание с девством», решив представить все естественному ходу событий, как случайная встреча в Будапеште все расставила по своим местам.

    Она была последней посетительницей гостиничного бара. За стойкой медленно перетирал бокалы молодой, не лишенный приятных черт венгр. Обстановка — освещение, музыка и все прочее, включая пряные и маслянистые запахи дорогого алкоголя, — располагала к романтическим размышлениям. Потом внезапно вспыхнул верхний свет. Джейн обернулась. В дверях бара стоял старший консьерж будапештского «Хилтона», живая легенда венгерской столицы, известный в прошлом спортсмен Дьердь Белаши.

    — Извините, мисс, — по-офицерски четкий, короткий кивок головы. — Я не думал, что кто-то из посетителей находится в баре. Еще раз — извините!

    В помещении вновь воцарилась романтическая атмосфера, а Белаши, коротко переговорив о чем-то с барменом, в скором времени ушел.

    Джейн, которую внезапная световая атака сбила с меланхолического настроения, пыталась побыстрее расправиться с коктейлем. Но спиртное упрямо не желало заканчиваться. Бармен обходил столы, расставляя чистые пепельницы, и наконец добрался до столика, за которым сидела девушка.

    Венгр был сантиметров под сто восемьдесят, но первое, что бросилось в глаза Джейн, был огромный напряженный бугор под обтянутым тонкой черной тканью барменским гульфиком. Она от неожиданности втянула через соломинку большой глоток. Алкоголь тут же ударил в голову, вместе с ним пришли кураж и безудержное любопытство.

    Девушка подняла глаза. Бармен, улыбаясь, смотрел на нее и что-то говорил по-венгерски. Понять этот язык было выше ее способностей, а самое главное — противоречило ее желанию. Тонкая девичья рука смело потянулась к вздувшемуся гульфику, и подушечки пальцев осторожно погладили ткань.

    Решение, как ретроспективно понимала Джейн, в тот момент принимала не она, а бесенок, дремлющий в каждой женщине до определенного часа.

    Быстро и сильно притянув к себе барменский торс, ее руки с ловкостью фокусника разобрались с ремнем, змейкой и трикотажными плавками.

    Зрелище было впечатляющее…

    Дальнейшие действия не были осознанными. Лишь неожиданно четкие ощущения говорили Джейн, что все происходит именно с ней.

    Внезапный холодок кондиционированного барного воздуха, звонко лопнувшая ткань трусиков и груди, прижатые к лакированной столешнице……Чуть пошатываясь, она брела по коридору.

    — Мисс? Вам помочь? — У раскрытых дверей лифта стоял Дьердь Белаши. — Может быть, вас проводить до номера?..

    Сейчас же, бродя по набережным Ленинграда, Джейн вспоминала свою встречу с «синьориной де-Флорацией» не столько в целях тонизирующих, сколько настраиваясь на определенную волну. Бесенок, в существовании которого она уже нисколько не сомневалась, должен был пробудиться по первому же зову и по мере сил участвовать в успешной работе разведки Ее Величества.

    Норвежец пока ничем не обнадеживал, и Джейн действовала по собственной методе, основанной на внимательном изучении фотографического портрета Маркова-младшего.

    Чуть отрешенный взгляд веселых глаз, природная художественность пышной прически, «девичьи» ямочки под скулами. «Он просто обязан быть романтиком, этот юноша!» И она с завидным упорством и свойственным ей железным долготерпением ежедневно практически все свободное время посвящала прогулкам по самым романтическим уголкам Ленинграда.

    Как там поется: «Когда ее совсем не ждешь»?! С Джейн все случилось именно так.

    Подходил к концу девятнадцатый рейд в поисках Маркова-младшего, и Джейн мысленно подготовилась к его бесплодному завершению. Она как раз переходила через канал Грибоедова, когда внезапная и, честно сказать, не украшающая интеллигентную девушку мысль посетила ее. Привстав на цыпочки, Джейн попыталась разглядеть, наличествуют ли у золотокрылой фигуры грифона первичные половые признаки? Ей было ужасно неловко — «вдруг кто-нибудь поймет, что я тут высматриваю?», — но любопытство пересилило. Как в детстве, проговаривая про себя сказочную песенку Марлина:

    Пусть суслик уведет ваш взорВ одну из этих длинных нор,Что входом смотрят на восток,А выходом — на запад…

    она заглянула в бронзовый пах. Смотреть было не на что. Не то по стыдливости потомков, не то по нерадивости реставраторов, искомый предмет скорее угадывался, нежели существовал. Пальцы ног затекли, и Джейн, потеряв равновесие, опустилась на всю ступню, отшатнувшись назад.

    — Простите, — раздался голос, и девушка подняла глаза. Ее губы неслышно продолжали шептать:

    Чей ход петляет, как змея,Где осыпается земляИ где бессильны вам помочь,Чтоб разогнать и мрак, и ночь.Мотыга и лопата…

    Перед ней стоял Кирилл Марков…

    «Не молчи, не молчи!» — внутри Джейн истошно вопила судьба. Она выдохнула первое, что пришло на ум:

    — Львиный мостик. Архитектор Треппер.


    * * *

    «Леди Неожиданность», «Леди Прекрасная Внезапность», «Леди Счастливая Случайность», — все эти бесконечные эпитеты звучали только по-русски, и только тогда, когда их произносил Кирилл.

    Их быстрое и полное сближение, Джейн отдавала себе в этом отчет, происходило в совершенно другом, бесконечно далеком от разведки Ее Величества, измерении. Но не исключало тех задач и целей, что стояли перед юной сотрудницей МИ-5.

    Она даже удивлялась самой себе, насколько необременительным было это раздвоение ее интересов, личного и профессионального. Как-то сразу, чем-то исключительно женским, Джейн почувствовала, что встреча с ней затронула те потаенные струны души Кирилла, которых до нее не касалась ни одна посторонняя рука.

    Его открытость и бездна обаятельной искренности вызывали у девушки ответные эмоции такой глубины и силы, что иногда, особенно после близости, она чувствовала себя полностью растворенной в этом славянском мальчишке. Да-да, именно мальчишке, что шел по жизни легко и непринужденно, ни разу не встретив на своем пути настоящего горя и неотвратимости утрат.

    Они лежали в комнате Кирилла, отделенные от жемчужных ленинградских сумерек чуть колышущейся тюлевой занавеской. Утомленный юноша ровно дышал во сне, а за окном шумели механизированные дожди поливальных машин…


    * * *

    Дедушка помог Джейн устроиться на высоком кожаном диване огромного «роллс-ройса» Фаррагутов. На девочке было черное траурное платье с бархатными обшлагами и воротником из того же материала, на белокурой головке — траурная шляпка с вуалеткой.

    Машина недолго петляла среди ближних к Фаррагуту холмов и наконец остановилась у старого кладбища в Соммерсби. Сэр Огастес взял Джейн за руку, и они двинулись сквозь толпу людей со скорбными лицами.

    У свежевырытой могилы размеренно читал молитвы священник в белой епитрахили. Не более чем в четырех метрах от могильного края застыл взвод в парадной форме. Джейн, как завороженная, смотрела на белые кожаные гамаши с бронзовыми пуговицами, на затворы старых «ли-энфилдов», церемониально прижатых к белым широким перевязям портупей на уровне груди. Белая лайка перчаток на красной древесине лож и прикладов.

    Подъехал огромный, будто автобус, катафалк. Шестеро морских офицеров установили на деревянном помосте большой белый гроб.

    — Мама там? — восьмилетняя Джейн пальчиком, затянутым в черную паутинку перчатки, показала на гроб, одновременно поворачивая личико к деду. Тот коротко кивнул. Девочка вырвала свою ручонку и бросилась бежать прочь от могилы.

    Кто-то пытался ее остановить, но она не давалась, ловко увертываясь или громко крича. Добежав до семейного «ройса» с открытой задней дверью, стоявшего особняком от остальных машин, она с разбегу бросилась на холодную кожу сиденья и зарыдала…

    — Барни, я забыл спички.

    — Держи, — голоса были незнакомы, и очнувшаяся Джейн замерла в своем убежище, как мышка.

    — Ненавижу эту официальную скорбь. — Внезапный сухой винтовочный залп разорвал воздух. — Лучше бы этих молодцов бросили ей на помощь там, в Бейруте.

    — Как сказать, Эндрю, за Кэролайн мало волновались.

    — Ага, все надеялись на ее муженька, вот и получили.

    — Политика — грязная вещь, извини за банальность, старина.

    — Это правда, что Фаррагуту пришлось выкупать ее тело?

    — Сто тысяч фунтов.

    — Ливанских?

    — Разве сэр Огастес — ливанец?

    — Интересно, как она шла на расстрел?

    — Эндрю, у тебя слишком много вопросов.

    — Потому что, Барни, я учился с ней. Сначала в школе, потом в соседнем колледже.

    — Никогда не слышал об этом.

    — Ты же знаешь, мы, разведчики, народ не болтливый.

    — В рапорте Рэдроу написано, что ее пытали, а потом просто выстрелили в затылок. Так что все разговоры про расстрел — это посмертные сказки…

    В тот день Джейн Болтон совершила свое второе открытие.


    * * *

    Черная генеральская «Волга» миновала Комарово и прошла пару поворотов, прежде чем шофер заметил тревожно мигающую лампочку вызова на панели радиотелефона. Генерал дремал, и водителю не хотелось будить шефа. «Но — надо!»

    — Товарищ генерал!

    — Да… Что?

    — Вызывают, — шофер не глядя поднял трубку и передал ее назад.

    — Ивлев, слушаю! Так, когда? Через час в моем кабинете, — генерал помассировал затылок, потом виски.

    Машина, сбросив скорость, пропустила синий «Москвич» на встречной и, резко взвизгнув колодками, с разворота, пулей устремилась обратно в Ленинград…

    — Неубедительно, Гладышев, — генерал отложил в сторону прочитанный рапорт. Снял очки, снова надел. — Где там оперативная съемка?

    Скворцов выпрямился, как пружина:

    — Должна быть готова, товарищ генерал. Разрешите позвонить?

    Старший жестом указал на аппарат.

    — Скворцов на связи. Генералу нужна оперативная съемка. Хорошо, готовьте проектор, — он положил трубку на рычаг. — Через десять минут все будет готово…

    Оператор работал камерой из-за ограды Финансово-экономического института, поэтому в кадре то и дело появлялись толстые черные вертикали. Они то рассекали стройную фигурку девушки надвое, то лишали ее руки, то иной части тела, затем в кадре появился молодой человек. Те же метаморфозы стали происходить и с ним. Только теперь вертикальные полосы часто разделяли экран пополам, рассекая незатейливый сюжет на две половинки. Внезапно пленка закончилась. Дали верхний свет.

    — Что в это время делал Норвежец?

    — Находился в своем номере, в гостинице «Ленинград».

    — Информация точная?

    — От Елагина, товарищ генерал.

    — И все равно, не похоже это на «подводку». Но наша задача — быть бдительными. За Марковым пока наблюдения не нужно.


    * * *

    Глава 5

    Альбина Вихорева ожесточает сердце и предпринимает попытки упростить свою жизнь

    «Лучшее средство разгрузить голову от тяжких раздумий — работать руками», — слова школьного военрука Хуциева, требовавшего даже от девочек умения собирать автомат Калашникова вслепую, вспомнились Альбине утром, когда, открыв холодильник, она обнаружила там увядшую луковицу и початую бутылку коньяка «Ахтамар». Стало неловко и стыдно: отец практически не выходил из дома, и чем он питался, где, когда — все эти вопросы обеспокоили ее только сейчас. Она быстро собралась, пересчитала деньги в кошельке, и уже на улице, соображая, в какой из магазинов пойти, приняла решение: приготовить настоящий обильный обед, как это было при маме и бабушке. И она направилась в Смольнинский универсам.

    «Разве может существовать на свете что-нибудь более прозаическое, чем поход в магазин за продуктами?» — задавала себе вопрос девушка, энергично шагая к стеклянным дверям универсама и обгоняя многочисленных домохозяек и пенсионерок, спешивших, судя по приготовленным авоськам и кошелкам, туда же.

    Пройдя через овощной отдел, Альбина посмотрела на наполненную корзинку, сразу ощутив ее приличный вес. «В следующий раз возьму с собой тележку!» Мясной отдел не особо порадовал ее своим ассортиментом, но удалось купить килограмм говяжьего фарша.

    Зайдя в молочный отдел, девушка пожалела, что не захватила с собой баночку для развесной сметаны и бидончик для разливного молока, как это сделали другие покупатели. «Ничего, я научусь, я стану хорошей хозяйкой», — подумала Альбина.

    Купив пару бутылок молока и десяток куриных яиц, девушка отправилась в хлебобулочный отдел, где пахло свежеиспеченным хлебом. Похожий на веретено, чуть солоноватый «Городской» батон, половинка удивительно душистого ржаного хлеба с «трещинкой» на румяной корке. Две пышнейшие «Свердловские» сдобы и — гулять так гулять! — «Невский» хлебец с изюмом в обсыпке из жареного арахиса и сахарной пудры, завершили список ее продовольственных трофеев.


    * * *

    Войдя в квартиру, Альбина удивилась. Ставшей привычной в последнее время тишины как не бывало. Из гостиной доносились громкие звуки работающего телевизора, заполняя полумрак вихоревского дома нелогично бодрой, жизнеутверждающей цыганской песней. Девушка с любопытством заглянула в комнату.

    Голубой экран переливался буйством бессараб-ских красок, а актриса Светлана Тома, звеня монистами и прикладываясь к крошечной трубочке-носогрейке, оптимистично распевала нечто задорное и заводное.

    Марлен Андреевич сидел в финском кресле-раковине, и отсюда, от дверей, Альбина видела только седой затылок отца и его туфлю, отбивавшую ритм.

    Генерал поднялся и увидел дочь, стоявшую в дверях. Против обыкновения Марлен Андреевич был выбрит и бодр. Он уменьшил звук огромной «Радуги» и произнес:

    — Несмотря ни на что, Альбинка, нужно жить!

    Впервые за много дней отец и дочь завтракали вместе, вкусно, обильно и с настроением.

    — Не могу распробовать, это омлет с сыром?

    — Нет, — Альбина жевала и говорила одновременно, — с творогом.

    — Гм… Между прочим, ты, как будущий врач, должна знать, что говорить и жевать одновременно — занятие опасное! — Марлен Андреевич положил себе на тарелку еще один пышный кусок омлета.

    — Кстати, — дочь отложила вилку и задумалась.

    — Ты что-то хотела сказать?

    — Да, но… — В душе Альбины царило смятение: секунду назад, когда отец произнес эти слова про будущего медика, она окончательно и бесповоротно поняла: никогда и ни за что, ни за какие блага мира она не вернется в институт, а к медицине не подойдет и на пушечный выстрел. Сказать об этом отцу прямо сейчас? Сейчас, когда хрупким тоненьким ледком подернулась их общая память о тяжелых утратах? Как он на это отреагирует? Расстроит его это или нет? Но он же сам сказал сегодня: «Несмотря ни на что, Альбинка, нужно жить!». И она решилась. Отодвинула в сторону тарелку, отложила вилку и нож.

    — Официальное заявление? — Марлен Андреевич с аппетитом доедал вторую порцию.

    — Папа, я ухожу из медицинского, — Альбина смотрела на отца прямо и открыто.

    — Куда?

    — Попробую перевестись в текстильный, на моделирование одежды.

    — Перевестись?

    — Но ведь всего два курса, — в ее интонации появилось сомнение.

    Решение, ее самостоятельное решение, еще минуту назад казавшееся таким продуманным и взрослым, вдруг показалось по-детски наивным и таким уязвимым.

    — Два, четыре, какая разница? Идея с переводом мне кажется неосуществимой, — отец положил вилку. — Тебе кофе или чаю?

    — Чаю…

    — Но это не повод скисать! Насколько мне известно, вступительные экзамены в ленинградских вузах проводятся ежегодно или я отстал от жизни, а, дочь?

    — Папка! — Альбина бросилась отцу на шею и расцеловала его.

    — Я-то здесь при чем? — Марлен Андреевич до глубины души был тронут дочерней благодарностью. «Значит, ей, чтобы решиться, не хватало только моего мнения. Дети… Они навсегда остаются детьми». Прижимая к своей широкой груди почти счастливую дочь, он мысленно благодарил судьбу за этот бесценный и, в общем-то, случайный дар.


    * * *

    — Ой! Вы так держите иголку, будто видите ее впервые! Послушайте старика, — мастер-закройщик высшей категории Моисей Аронович склонился к самому уху Альбины и негромко продолжил: — Когда вам тут все надоест и вы станете сапожником, тогда я буду спокоен: вы будете правильно держать шило. Но пока вы здесь, и раз мне поручено дать вам в руки немножко профессии, вам придется держать иголку иначе.

    Он ловко выхватил из Альбининых пальцев портновскую иглу, поднял высоко перед собой и быстро, сверху вниз осмотрел нитку.

    — Почти длина, гм… Особенное искусство всегда тут, — указательный палец свободной руки ткнулся в морщинистый лоб. — Остальное — это немножко фокус и много-много тренировок.

    Пальцы старого закройщика мелькали перед глазами Альбины, демонстрируя на темном фоне какого-то лоскута правильное обращение с портнов-ской иглой.

    — Всегда — наклон, всегда — угол. И мы сможем получить то, — он, сложив лоскут краями вместе, ловко вставил иглу и быстро-быстро нанизал на нее сложенный квадратик ткани, — то, что люди называют «Смётано!»

    Старик эффектно, с хлопком, расправил тонкую ткань, по краю которой легла ровненькая строчка одинаковых белых стежков. Альбина восхищенно посмотрела на мастера.

    — А пока вы будете переживать и восторгаться, — Моисей Аронович, подойдя к радиоточке, вывернул громкость до отказа — передавали сигналы точного времени, — Моисей Наппельбаум будет кушать свой обед.

    — Московские время — двенадцать часов пятнадцать минут. Начинаем передачу «В рабочий полдень»…

    Как и следовало ожидать, затея с переводом провалилась. Экзамены на дневное отделение закончились, и в этом году можно было поступить только на вечернее, но это было возможно лишь при наличии справки с места работы, и желательно по профилю.

    Процедуру устройства на работу Альбина представляла смутно. Для начала необходимо было эту работу найти. Но как? Из всех известных ей методов наиболее близким был обход близлежащих предприятий, где прямо у проходных вывешивались белые сменные таблички с вакансиями и с указанием заработной платы. Она три дня подряд посвятила этому занятию, но модельеры, а также их ученики нигде не требовались. Расширяя круг своих поисков, Альбина побывала на многих предприятиях соответствующего профиля. Очередная неудача ожидала ее на знаменитой «Большевичке», недалеко от Лиговки. Там кадровичка с «халой» на голове довольно грубо, но доходчиво объяснила, что модельеров в стране как собак нерезаных, а вот рабочих рук не хватает.

    Отчаянию Альбины не было предела. Единственный человек, к которому она могла обратиться сейчас за помощью, — Ленка Геворская, чья мать занимала довольно высокий пост в объединении «Ленинградодежда», по случаю летних каникул безвылазно торчала в Крыму. Обратиться к отцу? Это тоже был выход, но тогда… Она сама должна решить эту проблему…

    — Альбиночка, детка, здравствуй! — на углу Кузнечного и Марата ее остановила представительная седая дама. — Какая же ты стала худенькая!

    — Эльга Карловна… Здравствуйте, — ей хотелось плакать. «Детка!»… Слезы уже скопились в уголках глаз. «Вот тебе, детка, получай, самостоятельную жизнь!» — Я… Мне надо идти, простите…

    — Никуда я тебя не отпущу, — женщина взяла Альбину под руку. — Не каждый день встречаешь людей, о которых вспоминаешь ежедневно. Вот такой неудачный каламбур! Пойдем, я угощу тебя пирожными и кофе. Здесь неподалеку есть замечательное уютное кафе.

    Помещение кафе «Эльф» было уютное, без верхнего освещения, но настолько маленькое, что посетители, тактично стараясь не мешать соседям, переговаривались вполголоса, чуть ли не шепотом. Поэтому небольшой зал кафе с его подсветкой по периметру, дубовым интерьером и близко склоненными друг к другу головами клиентов напоминал клуб профессиональных заговорщиков.

    — А теперь без слез и прочих эмоций расскажи, как живешь? Нужна ли тебе помощь? Я не в состоянии заменить тебе ни Ванду, ни Эльжбету, но кое-что мне, престарелой гранд-даме, еще по силам.

    Эльга Карловна была старинной подругой бабушки, одно время, до болезни Эльжбеты Стефановны, — частой гостьей в их доме. Последний раз Альбина видела ее в общей массе людей, приходивших на похороны. Эта женщина всегда называла себя гранд-дамой и всегда ее туалеты были продуманно аристократичны. Альбина, уязвленная своей неудачливостью, подавленно молчала, не зная, с чего начать.

    — Ты, я вижу, в сомнениях. Лучший способ справляться с ними, — Эльга Карловна холеными пальцами в старинных перстнях подняла с тарелочки буше, — это немножко сладкого.

    Наконец гранд-даме удалось растопить ледяной панцирь Альбининой скованности, и девушка поведала ей о своих безрезультатных поисках работы. Выслушав Альбину, Эльга Карловна произнесла:

    — Как говорит мой балбес-внучек, подражая какому-то американскому негодяю: «Нет проблем!». Завтра, обещаю тебе, мы все уладим…

    Со следующего дня Альбина Вихорева поступила ученицей к одному из лучших закройщиков Ленинграда, Моисею Ароновичу Наппельбауму, в знаменитое ателье мод на Садовой, между Лермонтовским проспектом и площадью Тургенева.


    * * *

    Кажется, первым, кто посвятил советского читателя в тайну слепых дождей, был писатель Паустовский. Ленинградцы более других читателей благодарны ему, поскольку непредсказуемость здешней погоды давно и прочно дискредитировала прогнозы синоптиков, а вот примета, что после слепого дождя на три дня устанавливается восхитительное вёдро, действовала безотказно.

    Жаркие июльские дни иногда радовали горожан короткими летними дождями. Мгновенно высыхающие на лице и одежде крохотные дождинки забавляли возвращающуюся с работы Альбину. Усталости как не бывало! У Крюкова канала она перешла через горбатый мостик, а затем направилась в аллейку, ведущую в скверик у Николы Морского. Чудесная погода… Ключевое слово — «чудесная». Дождь идет, а вокруг все сухое. Чуть впереди из высокой травы выкатились на розовый песок аллейки два смешных котенка маскарадной окраски. То один, то другой поднимался на голенастые задние лапы и, широко разводя передние, всем корпусом обрушивался на противника, а затем котята вновь сплетались в клубок.

    — Альбинка, вот здорово! А я смотрю — ты или не ты? — Перед ней стоял Кирилл Марков — ее одноклассник. Рядом с ним была симпатичная девушка, одетая как-то особенно. Вещи, вроде бы и по общему стилю и по крою самые заурядные, были сшиты из качественных добротных тканей, которые Альбина с легкой руки Моисея Ароновича уже научилась различать, и смотрелись дорого и солидно. Незнакомка тоже с интересом рассматривала Альбину.

    — Разрешите вас представить друг другу, милые леди, — Кира расшаркался на придворный манер, помахивая перед собой воображаемой шляпой, — Несравненная и Неприступная леди Альбина Вихорева. Таинственная и Великодушная леди Джейн Болтон. Из самой Англии, между прочим!

    — Хвастунишка! Стоило тащиться через всю Европу, чтобы встретить такого же бахвала, какими кишат улицы Лондона, — по тону реплики Джейн больше чувствовалось желание поскорее миновать тему «Вопросы — ответы» с ее бесконечными «А как у вас?», нежели действительно укорить спутника.

    Альбина сразу поняла это, но не удивилась. Ее очень обрадовала внезапная встреча с Кириллом, чем-то напоминавшим сейчас большого добродушного щенка.

    — А ты какими судьбами в этих краях? — Он откинул со лба свою знаменитую «битловскую» челку.

    — С работы иду, — просто ответила Альбина.

    — Ты идешь с работы?

    — А что в этом такого? — смутилась девушка.

    — Вихорева, признавайся, на скольких трепанациях ты сегодня ассистировала? Как оперируемые, выжили или исход летальный? — его голос был деланно серьезен.

    — Трепанацией, вернее трепологией, увлекается один мой знакомый по фамилии Марков. А мы, честно трудящиеся девушки, на работе занимаемся индивидуальным пошивом одежды! — Альбина, гордо выпрямившись, посмотрела на Кирилла.

    — Вот это да! Вихорева — лучший представитель рабочей молодежи города Ленина! Разрешите записаться на примерку?

    — Смокинг или фрак?

    — Белоснежный фрак — мы с Джейн приглашены ко двору, а багаж, как назло, задержался в пути. К утру управитесь?

    Компания дружно рассмеялась.

    — Слушайте, девчонки, а может быть, отметим встречу?

    — Кирилл, — подала голос Джейн, — ты посмотри, как хорошо на улице! Совершенно не хочется в помещение, как бы там ни было интересно и вкусно. Давайте погуляем.

    — Альбина, ты того же мнения? Или…

    — Марков! Женщины всегда солидарны друг с другом.

    — А я-то думал, что это бывает только Восьмого марта! Тогда поскучайте тут минут десять, а я — мигом! — Кирилл, не дождавшись их ответа, буквально растворился в воздухе.

    Джейн и Альбина помолчали. Первой заговорила Джейн:

    — Он очень много рассказывал про ваш класс. Иногда я ловлю себя на мысли, что лично знакома почти с каждым из его одноклассников и сокурсников.

    — Кирилл славный, — сказала Альбина.

    — И очень нравится девушкам, — Джейн притворно вздохнула.

    — Ты хочешь узнать о его прошлых увлечениях? Но я об этом ничего не знаю. — «Значит, у этой англичанки серьезное отношение к Маркову. Любовь?» — Честно, Джейн, — Альбина дотронулась до ее руки. — Ты сама посмотри, Кирилл — настоящий романтик, ловелас из него никакой.

    — Альбина! Ты можешь сказать мне по секрету… Русские девушки спят с парнями по любви или из интереса?

    — Русские девушки, Джейн, спят с парнями по многим причинам, в том числе и из интереса, и по любви.

    — Фу! — Джейн облегченно вздохнула.

    — ?! — Немой вопрос Альбины заставил англичанку широко улыбнуться.

    — Вэри вэлл, все, как у нас!

    Они дружно рассмеялись.

    Потом так же неожиданно, как и исчез, появился Кирилл с картонными стаканчиками, сложенными один в другой, бутылкой шампанского, судя по матовому налету на ней — охлажденного, и коробкой пористого шоколада «Сфинкс».

    — Дары ресторана «Белые ночи!» — изрек Марков и проворно открыл бутылку.

    Потом они долго-долго разговаривали, смеялись, заедая шампанское шоколадом, слушали, как Кирилл читает стихи, и просто дурачились, поддразнивая друг друга.

    Уже заполночь Джейн и Марков усадили Альбину в такси. Когда красные стоп-сигналы вспыхнули на углу Майорова и Садовой, Кирилл, обняв Джейн за плечи, сказал:

    — Совсем недавно у нее погибла мать и умерла бабушка. В один день…

    — Как погибла ее мама?

    — Ее застрелили.


    * * *

    Марлен Андреевич посмотрел на часы — двадцать один ноль-ноль. Даже с учетом всевозможных задержек и приключений дочь уже как минимум с час должна быть дома. Но ни Альбины, ни звонка.

    После того памятного завтрака у них как-то сама собой, без торжественных договоров, сложилась традиция встречаться за утренним и вечерним столом. Ничего особенного в этих посиделках не было, но чувствовалось, что дочь, как и он сам, придает этим встречам большое значение.

    Он даже заметил за собой некую тягу к ведению хозяйства, чего раньше у военного медика Вихорева, отделенного от быта тещиными хозяйственными принципами, не наблюдалось. Марлен Андреевич после службы довольно часто заезжал на рынок, где восполнял домашние запасы овощей и фруктов, мяса, птицы и других продуктов.

    Вот и сегодня, освободившись чуть раньше положенного, он не преминул завернуть на Кузнечный, где сторговал у приветливого узбека со сморщенным, как печеное яблоко, лицом две шикарные чарджоуские дыни и несколько бурых надтреснутых гранатов. Очень хотелось порадовать Альбину.

    Огромные, будто фитильные ручные снаряды петровских бомбардиров, дыни лежали перед ним на столе, а дочери все не было, и впервые за эти последние недели Марлен Андреевич чувствовал себя неуютно.

    С трудом отгоняя дурные мысли, он устроился в кабинете и попытался поработать над статьей для одного медицинского журнала, но отвлечься не удавалось. Вынул из бара бутылку коньяка, поставил на стол. Пошел на кухню за стаканом и вдруг остановился. «Стыдно, генерал! Ведешь себя, как баба!» Стакан исчез в глубоком ящике стола. Марлен Андреевич выключил лампу и, откинувшись в рабочем кресле, стал ждать…

    Стрелки на светящемся циферблате командир-ских часов показывали без четверти час по полуночи, когда хлопнула входная дверь. «Выйти или не выйти?» Пришедшее облегчение было так велико, что организм сам принял решение. Марлен Андреевич мгновенно уснул.


    * * *

    Альбина долго не могла уснуть. Это было что-то новое, не похожее ни на какие другие известные ей ощущения. «Зависть к чужому счастью?» Она старательно вспоминала все обстоятельства вечера и собственную реакцию на них, но ничего «завистливого» в себе не обнаружила. «Томление души одинокой?» — всплыло в памяти название старинного романа, который часто перечитывала покойная бабушка. «Да, что-то очень похожее».

    Она села в постели, включила ночник. Напротив стоял небольшой письменный стол. Стена над ним была сплошь увешена девичьими сувенирами — рисунками, какими-то открытками, памятными фотографиями. Сейчас, когда на эту стену падал неяркий свет ночника, хорошо была видна фотография, на которой смешные шестиклашки Вихорева и Невский сидели в школьном дворе на пачках макулатуры рядом с огромными товарными весами и улыбались.

    Альбина выскользнула из-под одеяла и босиком подбежала к столу. Выдвинула ящик. Сверху, на стопке институтских конспектов, лежал конверт, адресованный «А. Вихоревой». Прижимая его к груди, она вернулась обратно, под уютный свет ночника, освещавшего сценку из далекой страны детства, дорога в которую безвозвратно утеряна…

    Альбина в который уже раз ощупала так и не раскрытый конверт Женькиного письма. Под пожелтевшей шершавой бумагой заказного почтового прямоугольника угадывался сложенный вдвое тоненький листочек. Она не могла объяснить себе, почему это столь волнующее ее послание из прошлого до сих пор не было прочитано. Каждый раз, когда она собиралась это сделать, в последний момент пальцы деревенели, глаза увлажнялись, к горлу подступал комок, девушка откладывала письмо. Но сегодня Альбина твердо решила прочитать его. Плотная бумага конверта не сразу поддалась… Письмо было лишено обычных эпистолярных атрибутов вроде обращения, даты или места написания. Альбина сначала просмотрела небольшой текст бегло, сверху вниз, и лишь после этого стала медленно читать.

    «Бумага, вложенная в конверт и убранная в ящик стола, способна долго хранить написанные на ней слова, мысли. Память же обладает избирательным свойством. Не всегда можно вспомнить в точности сказанные тобой слова и обстоятельства, при которых они были произнесены. Но даже того неверного, искаженного представления, что дают нам наши воспоминания, достаточно, чтобы увидеть через мутную призму времени — ты сказал и сделал не так, как хотел.

    Нужно быть сильным и мужественным чтобы исполнить задуманное, хотя внешние обстоятельства, жестокие и равнодушные, опошляют все и вся… Сказать правду — значит отстоять свои права на понимание и чувства небезразличных тебе людей. Все остальное — оправдательное малодушие.

    Альбина, даже если бы ты не остановилась тогда, я должен был рассказать тебе о подлой и нелепой интриге, в которую меня втянула Муранец.

    Не сделав этого, я предал сам себя. Струсив, я изменил своему отношению к тебе и лишил себя возможности доверять дорогому мне человеку».

    Альбина опустила листок и вновь посмотрела на фотографию из далекого детства. Слезы застилали ей глаза.


    * * *

    — Вино по утрам? — Марлен Андреевич подтянул пояс с кистями на домашней тужурке.

    Альбина рассмеялась:

    — Настоящее свежевыжатое гранатовое вино!

    — Что ж, здоровому телу — здоровое питание, — отец отпил из своего стакана. — Как и положено, терпко, но вкусно. Чем нас порадует сегодня генеральская кухня?

    — Вот этим, — Альбина поставила на стол дымящийся глиняный горшок.

    — Хм… Содержимое, надо полагать, как обычно, — военная тайна?

    — Как обычно — да, и как обычно — вкусно, питательно, полезно.

    Вихоревы уже заканчивали завтрак, когда дочь, убирая посуду, вдруг спросила отца:

    — Пап, а кто такая Муранец?

    — Наташа? — генерал отставил стакан чая.

    — Да, Наташа.

    — Зачем тебе это?

    — Да так, просто интересно. К нам заказчица пришла, услышала мою фамилию и поинтересовалась, не твоя ли я дочь.

    — А ты?

    — Сказала, что нет. Потом, правда, стало любопытно, откуда она может знать мою фамилию. Пришлось заглянуть в квитанцию, а там только одно: «Муранец». — Девушке было очень стыдно. Ей казалось, что ложь, сочиняемую на ходу, невозможно не заметить, но отец был больше увлечен своим чаем.

    — Сестричка у меня на отделении… Уф, спасибо большое. Все, как всегда, вкусно, питательно, полезно. Пошел собираться. Могу подбросить до «Гостиного».

    — Не надо, папа. Я на трамвае.

    — Как скажете… — Марлен Андреевич замешкался в дверях. — Дочь, у меня к тебе просьба. — Альбина выключила кран и повернулась к отцу. — Если задерживаешься — предупреди. Наши телефоны работают исправно. Договорились?

    — Извини. Обещаю!


    * * *

    Моисей Аронович был в ателье не один. Старик ловко, рывками, раскатывал штуки ткани на раскроечном столе, мял кромку в жестких пальцах, разглаживал середину, будто втирая что-то в ткань.

    — Вэ хаим, Олежек! Как ни грустно мне говорить тебе об этом, товар добротный, но лежалый. Стоки! Весь этот ваш мелкооптовый гешефт — простые портовые стоки.

    — И что теперь?

    — Немножко маленьких трагедий. Это все, — старик похлопал развернутые штуки, — нужно хорошенько помочить и пропарить. Ты потеряешь много, около пяти сантиметров с метра, но материал оживет.

    — Ух, Моисей Аронович, я уж думал, — Олег, высокий блондин, поднялся с места и стал помогать мастеру сворачивать ткани.

    — А, Альбиночка, с новым днем, чтоб все мы жили в нем весело. Разреши представить — Олег Шевцов, человек который может все! — Закройщик картинно поднял указательный палец. — Или почти что все!

    — Здравствуйте, — Олег открыто улыбался, протягивая навстречу Альбине большую, красивую загорелую руку. Под короткими рукавами трикотажной бобочки ходили бугры мышц.

    — Здравствуйте, — ответила девушка и, избегая прямого взгляда, пожала протянутую руку.

    — Моисей Аронович, значит, как обработаем, сразу к вам?

    — Можете не спешить, на дворе лето и трудящий народ не думает за теплую одежду.

    — Тогда до встречи! — Олег сложил рулоны в огромную ярко-голубую сумку с изображением медведя и белыми буквами «KARHU», подмигнул Альбине и вышел.

    — Он, конечно, приятный мальчик и, как говорится, умеет жить, но, Альбиночка, если у вас есть другой предмет, лучше следуйте за тем, другим…

    — Моисей Аронович, с чего вы взяли…

    — В моем возрасте не надо много видеть, — перебил ее мастер. — А теперь к делу. К нам придет, — он вновь картинно поднял палец, — серьезный клиент!

    Акентьева-старшего Альбина узнала сразу. Он буквально впорхнул в ателье, бросив кому-то на ходу: «Сезон закрыт, контрамарок не будет!». На нем был светло-песочный костюм и темно-коричневая рубашка. Он легко, по-балетному, развернулся на каблуках и фамильярно обратился к мастеру-закройщику:

    — Моисей, я в полном цейтноте! — но внезапно замолчал, увидев Альбину.

    Девушка, уже переодевшаяся в рабочий костюм — приталенный халатик горчичного цвета, с накладными карманами и большими пуговицами, была очаровательна и целомудренно-сексуальна. По случаю летней жары халат был надет прямо на голое, если не считать трусиков, тело, покрытое скромным, но ровным загаром. Ее черные волосы были красиво уложены.

    — Ба-ба-ба! — ожил Акентьев. — Какими судьбами? — Он скользнул по казенному линолеуму, как по дворцовому вощеному паркету, и картинно приложился к Альбининому запястью. Удерживая девичью руку в своей, он повернулся к мастеру:

    — Моисей, это нечестно! Ты же знаешь, у меня мало времени. — Потом он вновь обратился к Альбине: — Вы не поверите, Альбина, но вы — самая прекрасная девушка из всех, кто переступал порог моего дома. Но почему же я вас там больше не встречаю?

    Альбина с силой высвободила руку.

    — Моисей Аронович, я вам больше не нужна?

    — Альбина Марленовна, — подчеркнуто вежливо отозвался Наппельбаум, — я вас попрошу принести со швейки брюки этого господина.

    Исполнив просьбу мастера, девушка скрылась в небольшой комнатке, где за покрытым клеенкой столиком сотрудники ателье пили чай. Она присела на стул, откинула голову к стене и закрыла глаза.

    «…Внешние обстоятельства, жестокие и равнодушные, опошляют все и вся. Женька, Женька! Как бы я хотела увидеть тебя! Утащить на прогулку куда-нибудь на острова и долго-долго рассказывать о себе, спрашивать у тебя советы, чувствовать себя пусть глупой, но счастливой…»

    — Альбина…

    Услышав голос Акентьева, для которого, похоже, здесь не было ни преград, ни запретных территорий, девушка напряглась, словно окаменела. Лицо ее исказилось в гримасе. Не открывая глаз, она четко произнесла:

    — Что вам нужно? Один из Акентьевых уже получил от меня желаемое. Уйдите, и как можно скорее.

    — Альбина, вы меня…

    Девушка открыла глаза. В них была такая злоба, что режиссер, криво усмехнувшись, поспешил ретироваться.


    * * *

    Охоту на Наташу Муранец Альбина вела по всем правилам. Потолкавшись пару субботних дней у отца на отделении под благовидным предлогом: «Как? А мне он сказал, что будет здесь!», она вычислила искомую персону и, дождавшись окончания сестринской смены, незаметно проводила ее до дома.

    Установив, что каждое второе дежурство Муранец заканчивает в восемь часов утра, Альбина пришла к выводу: это время суток наиболее удобно для осуществления задуманного. Медсестра жила в огромном девятиэтажном доме на углу Металлистов и Пискаревского. Утром лестничные марши, как правило, были пустынны.

    В тот день с самого утра шел сильный дождь. Прохожие, спрятавшись под зонтами, спешили по своим делам.

    Завидев Муранец, торопливо идущую от трамвайной остановки к подъезду, Альбина быстро зашла в него, поднялась на заранее спущенном лифте на восьмой этаж и стала ждать.

    Как только Муранец вышла из лифта и, зазвенев ключами, остановилась у дверей своей квартиры, Альбина, достала из кармана дождевика костяной нож для бумаг. Плечом она сильно вдавила невысокую Муранец прямо в дерматин двери, левой рукой туго намотала ее длинные, но жиденькие волосы на руку и, ткнув костяным лезвием ей в живот, шипящим голосом сказала:

    — Стой спокойно! Останешься цела.

    В мавзолейной тишине подъезда послышалось легкое, даже веселое журчание. Аммиачный запах быстро заполнил площадку.

    — Я все отдам, — просипела Муранец.

    — Мне «все» не надо. Сейчас ты быстро разъяснишь, что за историю устроила с мальчишкой-практикантом, Женей Невским.

    Рассказ Муранец был краток и честен.

    У Альбины сжалось сердце. Будь у нее сейчас настоящий нож…

    — Запомни этот день, — зловеще шепнула она перепуганной медсестре и устремилась вниз по ступенькам.


    * * *

    В тот день Альбина была тиха и задумчива.

    — Моисей Аронович!

    — Да, прекрасное создание, я весь — одно большое ухо, — старик, как мог, уже битый час пытался поднять настроение ученицы.

    — «Во многом знании — многие печали», кто из пророков это сказал?

    — Детка! Я же простой ремесленник, а не чтец-толкователь Великой книги, хоть дважды в день и прохожу мимо синагоги.

    Альбина вздохнула.

    — И что, это так важно?

    — Да нет, просто как-то на ум пришло, — девушка рассеянно стирала резинкой карандашные пометки на лекалах.

    — М-да, чтоб жили так твои враги. — Наппельбаум подошел к ней и по-отечески погладил по плечу. — Но нужно собраться. Сегодня Олег привезет работу, и нам придется задержаться.

    В паре с Моисеем Ароновичем Альбина до девяти вечера кроила привезенные Олегом отрезы. Старый мастер был разговорчив и весел.

    По окончании аврала Олег, отказавшись от помощи закройщиков, ловко сложил готовые детали в свою большую сумку, протянул Наппельбауму конверт — «Как обычно, уважаемый!» — и, подмигнув Альбине, ушел.

    — Мы славно потрудились, пора передохнуть, — сказал мастер и, вынув из конверта сторублевую купюру, передал ее помощнице. — Ученические двадцать пять процентов, твердый тариф со времен моей туманной юности, что «вяло ковыляла по пыльным швальням Львова», — пропел Наппельбаум. — Держите, Альбина, это ваше…

    Двадцать восьмой трамвай не торопился. В густых сумерках, после внезапно окончившегося ритмичного напряжения последних часов, Альбина чувствовала себя потерянной и одинокой. Мысли перескакивали с одного на другое, но преобладало общее состояние душевного томления.

    — Альбина, — она и не заметила, как к остановке подъехал «жигуленок» Олега. Это была красная «тройка», из приоткрытой передней дверцы которой негромко лилась песенка Пиаф «Non, rien de rien», — вы извините, может быть, я назойлив?

    Альбина, шагнувшая было в сторону машины, остановилась, вопросительно посмотрела на загорелого красавца.

    — Могу довезти до дома или, если решитесь, давайте махнем на залив.

    «Решительность, решение, поступки…» — под этими знаковыми определениями она прожила последние три недели. Еще стоя на тротуаре, она знала, чем закончится эта встреча. Готовность Альбины изменить свою жизнь одержала верх над доводами разума.

    — Поехали на залив, но мне сначала необходимо позвонить.

    — Да вот же, телефонная будка у вас за спиной, — Олег рассмеялся.

    — Алло, папа?

    — Да.

    — Ложись, не жди меня. Хорошо?


    * * *

    Глава 6

    Количественные и качественные изменения в семействе Иволгиных

    Тревога и нехорошие предчувствия Наташи по поводу приезда в Ленинград ее родителей оправдались. Забуга-отец дал таки «прощальную гастроль».

    Дом свадебных торжеств имел два зала, где одновременно проходили мероприятия указанного плана. В одном зале праздновали день бракосочетания Иволгины–Забуги, в другом отдавали замуж за газовщика-югослава какую-то гатчинскую девицу.

    Выйдя на улицу освежиться и услышав звуки неродной речи, Забуга-отец для начала вполне миролюбиво попросил у соседей огоньку. Слово за слово, и, уже переходя на повышенный тон, дальневосточный отец счел своим долгом подвергнуть суровой критике ревизионистскую политику маршала Тито. Не найдя в этом важном политическом вопросе понимания, он в довольно грубой форме попрекнул жениха и его родню, а также все народы братской Югославии в потребительском подходе к СССР вообще, и к его природным богатствам в частности.

    Схватив незадачливого гатчинского коллегу-тестя за грудки, он бросал ему в лицо суровые обвинения вперемежку с матерными словами. Браты-хорваты, свято чтившие честь национального оружия, разумно решив, что противник «первым начал», парой не совсем корректных ударов в низ забугского живота отбили у агрессора своего нового родственника.

    Профбогиня Соколова, предводительствовавшая на свадьбе комсомольско-молодежным звеном и по этому случаю выпившая довольно много спиртного, скорее по инерции, свойственной любому коллективному организатору, нежели по объективной необходимости, ввела в гущу боя смешанный отряд института им. Лесгафта с истошным воплем: «Наших бьют!» Победа профессионалов над любителями была бесспорной.

    Впрочем, радость победы была омрачена вмешательством миротворческих сил, но не в белых ооновских касках, а в серых мундирах и того же цвета фуражках с красными околышами ленинградской милиции.

    Большинство активных участников побоища были препровождены в ближайшее отделение милиции. Возможно, это принудительное некомфортное размещение и послужило причиной сближения недавних врагов, которые, сбившись в кучку и поминутно с опаской поглядывая на решетчатую дверь, приступили к составлению плана своего освобождения, благо, что партизанские традиции были известны обеим сторонам. Слава богу, что осуществить этот план они не успели.

    Прибывший по тревожному вызову начальник милицейского отдела (двадцать задержанных — не шутка!) быстро разобрался в причинах и следствиях, и задержанные были отпущены.


    * * *

    «Интересно, — думал Вадим Иволгин, прожив календарную неделю в новом гражданском состоянии, — замечают ли женщины перемены в своем отношении к партнеру после получения свидетельства о браке?» Несмотря на то, что Вадим слепо обожал супругу, он это заметил и не знал, как справиться с возникшим душевным дискомфортом.

    Вроде бы все осталось по-прежнему: Наташе, несомненно, были приятны и лестны его забота и внимание. Она по-прежнему не медлила с ответной реакцией — жестом, взглядом, поцелуем или более интимным образом поощряя Домового к романтическому восприятию начального этапа семейного строительства. Она по-прежнему живо интересовалась его мнением, первая начинала исполненные уверенности и оптимизма разговоры о благополучном исходе родов и возвращении в спорт. По вечерам, когда Дим-Вадим усаживался на кухне ремонтировать очередной бытовой электроприбор, сидела с ним рядом и притворно сетовала: «Конечно же, бездушные железки мужикам всегда дороже и ближе». Молодой супруг в ответ начинал взволнованно оправдываться, доказывать необходимость поддержания процесса материального обеспечения семьи и, в конце концов, сбитый с толку лукавым взглядом супруги, сдавался на милость коварной победительницы. За бурными ласками забывался включенный паяльник, и только чадный дым кухонной столешницы возвращал молодых из царства амуров в прозаическую действительность.

    Но в то же время он физически ощущал некую «раздвоенность» Натальи. Веселая, живая, она вдруг выпадала из настроения, взгляд ее становился неподвижным и отрешенным. В такие моменты Наталья делалась капризна, иногда до грубости резка. Вадим сразу замыкался и долго не находил возможности вернуться в уравновешенное состояние, глубоко уязвленный пренебрежением к себе. Правда, через какое-то время, будто отогнав некий морок, будущая мама вновь оживала и возвращалась в прежнее веселое и активное состояние.

    Первый, второй, третий прецедент. «Возможно, это естественное состояние всех беременных женщин? В этот период им свойственны капризность, слезливость, всякие токсикозы», — рассуждал Вадим наедине с собой. Испытывая чувство неловкости, он осторожно, чтобы Наталья не обратила на это особого внимания, задавал вопросы о ее самочувствии и ни разу не услышал ни одной жалобы, которые так дотошно и подробно описываются в научно-популярных брошюрках.

    В ходе недельных натуралистических наблюдений Вадим заметил и еще одну особенность в поведении супруги. Стоило маме-Иволгиной тактично постучать в дверь комнаты молодоженов или выйти на кухню в тот момент, когда Вадим под чутким и язвительно-добродушным руководством супруги творил кулинарные чудеса либо занимался воскрешением бытового прибора, как Наталья тут же становилась агрессивно-напряженной. Добродушие и заботливость свекрови, ее вопросы и советы молодая женщина комментировала богатой скептической мимикой. Ей ничего не стоило прервать маму-Иволгину на полуслове и, приложив руки к низу живота, капризно, с мученическим выражением на лице громко заявить о своей надобности «пописать». В интеллигентном семействе Иволгиных это вызывало недоумение и откровенный шок.

    Как-то незаметно для себя Вадим тоже стал раздражаться на мать и мучительно переживал из-за этого.

    Безусловно, после открытия обстоятельств происхождения пресловутого письма, авторство которого мама-Иволгина признала за собой в день официального оглашения невесткиной беременности, и у Вадима, и у Натальи были объективные причины относиться к ней не лучшим образом. «Но, — опять же наедине с собой рассуждал Домовой, — такой явной грубости и пренебрежительности не должно быть».

    За эту первую неделю он, руководимый лучшими побуждениями, уже дважды порывался собрать всю семью на общий совет, чтобы все высказали свои претензии друг к другу, и можно было сообща выработать новые, не ущемляющие ничьих интересов правила и нормы отношений.

    Но стоило ему попытаться озвучить свое предложение, как мать надевала маску снисходительно-скорбной жалости к сыну и подчеркнуто вежливо интересовалась: «Чем же это я могу быть полезна, дорогой?», а Наталья тут же начала нервно-торопливую болтовню, уводящую Домового в царство чепчиков, подгузников, сосок, погремушек, конвертов, лент и колясок…

    Иволгин-младший сидел на унитазе в туалете отчего дома и неумело затягивался сигаретой «ВТ». Наблюдая за превращением сигаретного цилиндрика в пепельный столбик, он мучительно искал выхода из создавшейся ситуации. «Может быть, стоит изложить все это на бумаге? Два абсолютно одинаковых текста, один — матери, другой — Наталье…». Догоревшая до фильтра сигарета больно обожгла его пальцы. Вдруг в голову пришла мысль-озарение: «Боже! Да они меня делят!»


    * * *

    — Вполне, вполне упитанный бутуз у вас, голубушка, получается, — профессор Галле осторожно ощупывал округлившийся живот Натальи Иволгиной, в девичестве — Забуга.

    — Доктор… — молодая женщина смущалась своего положения.

    — Профессор, если позволите.

    — Профессор, а он, — она показала глазами на свой шарообразный живот, — не слишком большой?

    Акушер рассмеялся:

    — Большими, душа моя, бывают арбузы на базаре. А у вас, простите за старорежимное выражение, — профессор подошел к умывальнику, но лицо его оставалось обращенным к пациентке, — богоданное дитя, и будет оно таким, каким ему положено быть согласно непостижимым для человеческого ума предначертаниям. — Он выключил кран и задумался, тщательно вытирая руки. — Да… Каким бы ученым этот ум ни был…

    Выйдя на улицу, Наташа обмерла. Опершись на капот серой «Волги», прямо на нее, в упор, кривовато улыбаясь, смотрел Курбатов.

    Она было решила: «Не замечу!» и уже сделала несколько шагов вниз по ступенькам, но передумала и подошла к нему.

    — Привет-привет, прекрасное созданье. — Курбатов мягко дотронулся губами до ее щеки. — Давай, подвезу, — он широким жестом указал на свою новую машину.

    — С обновкой тебя, — подражая деревенским кумушкам, сказала Наталья.

    Курбатов подыграл:

    — Ой-ой-ой, да и вас, — и бесцеремонно развернул Натальину руку так, что бриллианты кольца вспыхнули на солнце. — Как мы поглядим, с прибавленьицем поздравить можно?

    Наташе стало неприятно, она с силой вырвала руку и грубо спросила:

    — Чего надо?

    — Ладно, не кипятись! Садись в машину, по дороге поговорим.

    В машине она спросила:

    — Ты что, следишь за мной?

    — Не слежу, а интересуюсь, — спортивный босс аккуратно выруливал в Биржевой проезд. — Не пугайся. Так, к слову пришлось. Просто заметил тебя у входа в клинику, решил подождать. Как семейная жизнь?

    — Нормально…

    — Если судить по колечку, то даже слишком!

    — Слушай, что ты привязался к кольцу? Завидно?

    — Если мне и бывает завидно, то по другой причине.

    — Это по какой же?

    «Волга» остановилась под светофором у Дворцового моста. Курбатов легко снял руку с руля и плавным движением коснулся Натальиной груди.

    — Вот по этой. Скучаю, аж до тоски зеленой, — он был серьезен и правдив. Наташа хорошо знала Курбатова.

    — Больше этого не будет! — категорично отрезала она.

    — Никогда-никогда? — Эта его вечная манера подстраиваться под ее интонации! А ведь когда-то это нравилось, даже веселило!

    — Никогда!

    — Есть такое взрослое правило, дорогуша, — машина легко вошла в жерло Невского проспекта, — прежде чем что-нибудь сказать, хорошенько

    подумай. Вот и ты, — голос его внезапно стал жестким, — сейчас заберешь свое «никогда» обратно и, пока едем, подумаешь, от кого в первую очередь зависит твое возвращение в большой спорт.

    — Но я же беременная!

    — Во-первых, не кричи, во-вторых, — он наконец стал самим собой, уравновешенным, абсолютно лишенным эмоций чиновником, — никто не тащит тебя в постель. Пока… А в третьих, я хотел поговорить вот о чем… — машина остановилась у ресторана «Кавказский». — Может быть, перекусим и там, — он кивком указал на ресторанные двери, — продолжим разговор?

    Притихшая Наташа покорно кивнула…

    Войдя в зал, Курбатов бросил поспешившему к ним навстречу официанту: «Как обычно, Славик, но два раза» и провел спутницу к столику у окна. «И ресторан уже успел сменить, — машинально отметила Наташа. — Раньше столовался в «Виктории», а там поуютней, чем здесь»…

    В моментальном исполнении заказа для нее не было ничего удивительного, и, когда Славик удалился, она спросила:

    — Ты не боишься, что я могу поднять шум?

    Он тщательно прожевал салат, не мигая и прямо глядя ей в глаза.

    — У каждого человека с положением есть недоброжелатели. Но также у каждого человека с положением существуют и покровители. Так что твои угрозы — не более чем детский лепет. Тебе никогда не переиграть меня на поле, где ты не знаешь никого и ничего. — И он с аппетитом вернулся к салату.

    Наташа вяло ковыряла вилкой в своей креманке.

    — Ну-с, похоже, первый голод утолен, и собеседник расположен к конструктивному диалогу. Давай поговорим серьезно. Я прекрасно понимаю, что мимо Союзной спартакиады ты пролетаешь. Но дело сейчас не столько в ней, сколько… Ответь мне на вопрос: ты уверена, что к следующему июлю снова будешь в форме?

    От деловой, заботливой интонации курбатов-ского голоса ей стало легче, забрезжил робкий лучик надежды, что вот она, действительная причина его интереса — чемпионат Европы.

    — Да. Не знаю, правда, как там будет выглядеть дело с кормлением…

    — А что с кормлением?

    Наташа воодушевилась еще больше, искренность его вопроса была неподдельной:

    — Профессор говорит, что, скорее всего, молока у меня не будет, но стопроцентной уверенности у него нет.

    Курбатов задумался, отпил «Боржоми» из высокого фужера.

    — Ладно… Ты почему не ешь? Очень приличная кухня!

    Наташа взяла на вилку кусочек хазани, мясо просто растаяло во рту.

    — Мне нужна уверенность в том, что если я протащу тебя в состав сборной, то ты будешь хотя бы наполовину в той форме, которой ты обладала до родов. Мысль моя понятна?

    Наташа, незаметно для себя увлекшаяся сочным и жирным мясом, согласно кивнула…

    Серая «Волга» остановилась у дома Иволгиных.

    — На прощанье, — Курбатов поцеловал Наташу в губы.

    Сопротивление опоздало. Он ловко выскользнул из машины, быстро обогнул капот и, открыв дверь, подал молодой женщине руку.

    Приняв помощь, Наташа покинула салон автомобиля.

    — Запомни, — Курбатов, стоя практически вплотную, положил ей руки на плечи, и девушка вынужденно подняла лицо, — ты обязана, просто обязана поехать в Англию на чемпионат! — Он еще раз коротко поцеловал ее. — Звони, обязательно звони!

    Легкой походкой Курбатов направился к водительской двери, и открывшаяся из-за его спины картина парализовала Наталью. В трех шагах от места ее трогательного прощания с возможным отцом будущего ребенка стояла свекровь и, поджав губы, пристально смотрела на невестку.


    * * *

    Гертруда Яковлевна гордилась своим именем. Это была не просто гордость за редкое имя и его необычное звучание, это была гордость строителя нового мира, где всегда есть место трудовому подвигу. «Герой труда!», — так по прихоти коминтерновской мысли расшифровывали в Стране Советов доброе, старое, германское имя Гертруда.

    На работе, или «на службе» — так ей больше нравилось, Гертруда Яковлевна Иволгина была авторитетным специалистом и уважаемой личностью. Отдел научно-исследовательского института, в который ее забросила судьба, был для учреждения профильным, а следовательно, награды и повышения недолго искали своих героев. К тридцати семи годам, довольная мужем и положением руководителя лаборатории, она лишилась третьей своей духовной опоры в жизни — чувства уверенности в сыне.

    Всегда доступный и ясный, как томик Куприна из домашней библиотеки, ребенок, перешагнув порог взрослой жизни, стал отдаляться от нее. Иногда тревога за Вадима казалась ей напрасной, она даже укоряла себя в паникерских настроениях. Но выскочившая чертиком из табакерки дальневосточная гимнастка панически испугала Гертруду Яковлевну. Паника ее была далека от традиционных мещанских, как она их называла, страстей, связанных с пропиской и разменом жилплощади, и целиком относилась к области несбывшихся надежд в отношении будущего любимого сына.

    Ей было горько признавать тот факт, что рядом с яркой и сексапильной провинциалкой ее пентюх будет вынужден всю жизнь играть роль комнатной собачки, не имея возможности сосредоточиться на научной работе. А ведь именно последняя, и в этом Гертруда Яковлевна не сомневалась ни на минуту, была единственным достойным мужским занятием.

    Кроме того, Гертруда Яковлевна искренне считала, что молодым, незрелым духовно и нравственно не следует спешить с брачными узами, даже имея под боком надежную опору в ее лице. Тот факт, что она сама вышла замуж в шестнадцатилетнем возрасте, да еще и будучи беременной, ею полностью игнорировался.

    В торопливости, с которой сын стремился к семейной жизни, она легко угадывала чужое влияние и, увы, по собственному опыту зная возможные к тому причины, проявляла повышенную бдительность.

    Именно соображения этого порядка вынудили Гертруду Яковлевну написать известное письмо родителям невесты, а их визит она собиралась использовать как законный предлог для срывания всех масок. Она была уверена, что, несмотря на существующую между молодыми людьми физическую близость, ее сын к зачатию ребенка отношения не имеет. Откуда появилась у нее эта уверенность, неизвестно. Может быть, сердце матери подсказало, но, скорее всего, в этом была виновата некачественная звукоизоляция жилых помещений.

    Двоякое ощущение вызвал у нее и щедрый дар новых родственников. Она не особо кривила душой, согласно вздыхая вместе с коллегами, прямо указывавшими ей на явные признаки мезальянса в предстоящей женитьбе сына. Так что и «стартовые» пять тысяч рублей, и аналогичную сумму на «зубок и обзаведение хозяйством» она приняла как некий «искупительно-вступительный» взнос темных крестьян, совершающих головокружительный социальный рывок. То, что это несколько не соответствовало ее публичным высказываниям, как члена партии, Гертруду Яковлевну не смущало. А вот сумма указанного взноса все-таки вызывала определенные сомнения, которые увеличивали ее смутное беспокойство.

    Иволгиной, как закаленной в институтском горниле номенклатурной единице, без труда удавалась внешняя открытость и расположенность к избраннице сына. Данную линию поведения, направленную на усыпление бдительности противника, она считала верной и плодотворной.

    Но упрямая жизнь и слепые чувства сына переигрывали Гертруду Яковлевну на всех участках невидимого фронта. С каждым днем ей все труднее и труднее давалась выбранная роль, и появилось предчувствие, что момент полного фиаско неизбежен. Это горькое понимание наполняло душу нерядового инженерно-технического работника желчной отравой зависти побежденного к победителю и тяжелым ощущением возрастной уязвимости.

    Она стала часто уходить со службы немотивированно рано, подолгу бродила в лесопарковой зоне рядом с домом, жалела себя и размышляла, размышляла, размышляла…

    Внезапно прямо перед собой Гертруда Яковлевна увидела, как у припаркованной серой «Волги» обнимается парочка влюбленных. На фоне яркой зелени их купчинского тупичка картинка была идиллическая. Не желая нарушать чужого счастья, женщина остановилась и собралась было повернуть обратно, как вдруг услышала фразу:

    — Ты обязана, ты просто обязана поехать в Англию на чемпионат.

    Это был момент истины для отважной и одинокой разведчицы Гертруды Яковлевны Иволгиной. Самое ужасное, что полностью парализовало ее в тот момент, — это понимание, что теперь, когда все сомнения подтвердились, она не в состоянии придать обстоятельства дела гласности, не нанеся сокрушительного удара по чувствам и вере своего сына.

    Когда мгновение спустя мужчина исчез в салоне автомобиля, Гертруда Яковлевна, нисколько не сомневаясь в том, кого она сейчас увидит, подняла глаза. Растерянная, с пылающими от стыда щеками, перед ней стояла невестка.

    Женщина ощутила прилив такой бессильной ненависти к этой девке, что ей захотелось упасть прямо здесь, на покрытом трещинами асфальте, и разрыдаться. Тем не менее, она нашла в себе силы сделать несколько шагов и, подойдя к невестке, наотмашь ударить ее по щеке. Голова Натальи безвольно мотнулась, и с чувством злорадного облегчения Гертруда Яковлевна увидела, как проявляется на смуглой коже алый отпечаток ее ладони.

    — Он ничего не узнает, а ты блуди подальше от дома.

    И, не удержавшись, она влепила Наталье вторую пощечину.


    * * *

    Сияющий Домовой ворвался в квартиру:

    — Наташка! Татусенька — будущая мамусенька! — он подхватил жену на руки и закружил по комнате. — Ура! Победа! Завтра врачи разрешили встречу с Кириллом. Ты как верная жена последуешь за своим мужем. — Он осекся. — Что случилось? Что сказал врач?

    — Не врач, а профессор.

    — Какая разница, давай рассказывай!

    Наташа присела на краешек дивана и, как по-писаному, голосом, лишенным эмоций, рассказала о сомнениях Гелле в ее способности выкормить ребенка грудью.

    — Не переживай, родная моя, — Дима подошел к ней и нежно погладил по тщательно причесанной голове. — Мы справимся с этим.

    Внезапно Наташа разрыдалась, уткнувшись Вадиму в живот.

    Потрясенный эмоциональной глубиной ее истерики, Домовой истуканом стоял перед женой, не зная, куда деть руки: правую, нагревшуюся на натальином темени и нервно сотрясавшуюся в унисон с рыданиями, и левую, плетью свисающую вдоль тела.

    — Дима, Димочка, — всхлипывая, говорила Наташа, — что бы ни произошло, кто бы ни сказал тебе обо мне плохое, прошу, верь мне, верь… Мне никто не нужен, кроме тебя… Я хочу… Хочу быть только с тобой! Честно, честно, честно, честно… — Она резко поднялась и, глядя в глаза растерянному Домовому, спросила — Обещаешь?

    Что мог ответить честный и совестливый Домовой взволнованной любимой женщине? Только одно:

    — Обещаю!


    * * *

    — Моя фамилия Иволгин, — сказал Вадим, войдя в кабинет.

    — Очень приятно. Джамсарран Бадмаев. Проходите, пожалуйста! Вы не один?

    — Извините, это моя… — «Супруга или жена?»… — жена Наташа. Кирилл должен был быть свидетелем на нашей свадьбе.

    — Да-да, я помню, вы говорили об этом по телефону. Ну, присаживайтесь, молодые люди. Не скрою, мое отношение к визитам, подобным вашему, сугубо отрицательное. Это мое мнение, как профессионала…

    — Но, позвольте, доктор, я видел Кирилла буквально за день до того, как он попал к вам. Он был абсолютно здоров и нормален.

    — Видите ли, помрачение сознания бывает таким же неожиданным для ближнего окружения пациента, как солнечное затмение для дикаря. Единственная разница между астрономией и психиатрией в данном случае заключается во времени проведения наблюдений: астрономы наблюдают «до», а мы, увы, — всегда — «после». Но, коль скоро вам удалось добиться встречи с пациентом Марковым, мы должны обсудить ее регламент. — За все время разговора Бадмаев ни разу не посмотрел визитерам в лицо, его взгляд постоянно скользил по окну, поверхности стола или просто поверх Вадима и Натальи. Глядя куда-то в бок, он продолжил:

    — Итак, регламент. Десять минут в присутствии медицинской сестры и санитара. Малейшее волнение пациента, его неадекватная реакция — и вы немедленно покидаете помещение, без принудительного к тому побуждения. Вопросы?

    Вадим отрицательно покачал головой. Испуганная Наталья взяла его за руку.

    — Чудесно. Ниночка! — В кабинет вошла молоденькая медсестра — Проводите, пожалуйста, товарищей к Маркову. Там все готово?

    — Да, Джамсарран Баттаевич. Пройдемте…

    Комната, вернее комнатушка, в которой их ждал Кирилл под присмотром санитара, напоминала клетку. Гладкие серые стены, оконце с толстыми прутьями решетки и зафиксированная огромными болтами мебель только усиливали это сходство.

    Стол в самом центре, три табурета: два с одной стороны стола и один — с другой. На нем и сидел, ссутулясь, Кирилл. Когда медсестра негромко позвала его: «Марков, к вам пришли!» и Кира поднял лицо, Вадим испугался. Пустой, отрешенный взгляд, туго обтянутые кожей скулы, вместо знаменитых «девичьих» впадинок под ними — ввалившиеся щеки.

    — Здравствуй, Кира! — Вадим протянул через стол руку.

    Кирилл внимательно посмотрел на нее и очень медленно, — или безжизненно? — протянул свою. Рука Кирилла была холодна, словно это была рука мертвеца. Вадим торопливо заговорил:

    — А мы вот все-таки не дождались тебя, — Иволгин взглядом поискал поддержки у Наташи, — расписались… Джейн без тебя отказалась быть свидетельницей…

    Кирилл поднял голову к одинокой лампочке под потолком.

    — Кто пришел с тобой?

    Голос больного был сухим и каким-то… потусторонним. Вадим опешил:

    — Это же Наташа, Наташа Забуга, вы познакомились на твоем дне рождении, помнишь?

    — Разве? — Марков немигающе уставился на растерянного Вадима, потом медленно повернул лицо к Наталье. В помещении стояла звенящая тишина. Вадим крепко сжал руку жены.

    — А по-моему, раньше… Гораздо раньше… Де Го! — вдруг истошно закричал больной, откидываясь с табурета назад. — Немедленно пошли двух людей к архиепископу и именем Папы потребуй остановить казнь! — В припадке, схожем с эпилептическим, Кирилл катался по полу и кричал: — Бурсико, возьми на себя палача! Бертран, на помост!

    Ниночка и санитар бросились к больному.

    Дисциплинированный Иволгин поспешно вывел Наташу из страшной комнаты.


    * * *

    Вечером позвонила Джейн. Пока Иволгины находились в больнице, англичанка, не допущенная внутрь, ждала ребят на набережной Пряжки. Истерика, которая случилась с Наташей, едва они вышли из проходной больницы, помешала ей расспросить Вадима о состоянии Кирилла.

    — Алло, это Джейн.

    — Да, я узнал…

    — Вадим, что там происходит? — голос в трубке был полон слез и отчаяния.

    — Джейн, это так… так неожиданно… Кирилл действительно болен…

    — Что? О чем ты говорил с ним?

    — …

    — Ты слышишь мой вопрос?

    — Да, Джейн, все очень серьезно. Я не психиатр, но у Кирилла приступы буйства.

    — Что?! Этого не может быть!

    — Я сам видел… И, кажется, теперь склонен верить врачам.

    — Ты — предатель! Ты — самый настоящий предатель!…

    Иволгин, не шевелясь, сидел у телефона с трубкой в руке. Стоявшая напротив Наташа не решалась подойти к мужу.

    — Вадим, что она сказала?

    — Назвала меня предателем.

    — Но это же неправда! Ты единственный, кто не бросил его, ты столько сил потратил, добиваясь этой встречи!

    — И чего в конечном итоге добился? — Домовой тяжело посмотрел на нее.

    Наташа замолчала.

    Это была первая ночь, когда молодые супруги спали раздельно. Вадим поставил на кухне раскладушку, а ушедшая в комнату молодых Наташа не предприняла никаких попыток к сближению с мужем.

    Гертруда Яковлевна, закончив вечерний туалет, обратилась к сыну:

    — Может, тебе хочется поговорить со мной или с отцом?

    Вадим молчал.

    — Как знаешь, но помни: мы — самые близкие тебе люди.


    * * *

    Оставшись одна, Наташа с остервенением отбросила промокшую от слез подушку, свернулась калачиком и, насколько позволял живот, подтянула колени. Прохладная простыня приятно освежила горящую от переживаний щеку. Она закрыла глаза, волевым усилием плотно-плотно сжав веки. В лилово-серой мгле мириадами крохотных звездочек в разные стороны брызнули золотистые огоньки, и пришлось расслабить мышцы век. Сразу проявился образ Кирилла, каким она впервые увидела его на пригородном вокзале. Девушка снова крепко зажмурилась, и снова крохотные огоньки начали свой полет. Но уставшие мышцы не выдержали долгого напряжения, и вновь перед ее мысленным взором возникла картинка — танцующая девушка в ярко-красных сапожках. Она открыла глаза: «Господи! Почему мы все такие несчастные, и Кирилл, и Джейн, и Димка, и я? Нет, этого не должно быть! Что-то, к чему мы еще не готовы, застало нас врасплох… Нельзя, нельзя ему поддаваться! Дима, Димочка, услышь меня, приди ко мне! Мне так плохо, плохо, плохо…» Тут последние силы оставили Наташу, и она наконец забылась сном.

    Вадим, стараясь не шуметь, тихонько проник в комнату. Он поднял подушку — «Мокрая! Ну и гад же я!» Положив подушку в кресло, он аккуратно, не желая будить Наташу, прилег рядом, и тут же горячая ладошка жены легла на его лицо. «Дима…» — прошептала любимая, не просыпаясь. «Я знаю, кому сейчас снится сладкий сон», — подумал Домовой и через мгновение уснул.

    … Под вечер она все же сбилась с пути. «Зря я свернула с большой дороги в лес! Пусть ветер, но я уже давно нашла бы ночлег», — Наташа, путаясь в длинной дерюжной юбке, в кровь раздирая руки о ветки, пробиралась через густые заросли ольшаника. Обвернутая вокруг ступней кожа набухла от ночной влаги и холодила ноги. Неожиданно впереди блеснул огонек. Обрадованная девушка поспешила к нему.

    Это была пригородная ферма. Огонек оказался чадным смоляным факелом, поднятым над оградой согласно королевскому указу, обязывающему выставлять на ночь подобный знак на всех строениях вдоль королевской дороги.

    Собак во дворе не было, что говорило о крепостном или безденежном положении хозяев. Не решаясь постучать в казавшийся вымершим большой дом под соломенной крышей, она обошла сначала одну, потом другую пристройку и обнаружила лаз на сеновал.

    Внутри сарая пахло еще не высохшей травой, и она в изнеможении опустилась на мягкое сено. В ночной тишине было слышно, как шебуршатся мыши. Девушка улыбнулась…

    — Бродяжка! Тащите ее на двор! — Девушка не успела сообразить, кто кричит и на кого, как невидимая сильная рука, больно ухватив Наташу за волосы, поволокла ее из сарая. Те же грубые руки втолкнули девушку в круг бедно одетых людей, толпой стоявших посреди двора.

    — Гляньте, добрые поселяне, что принесла нам эта ночь! Беременную шлюху с большой дороги! — Человек, одетый в зелено-коричневый кафтан из грубого, но добротного сукна, больно ткнул ее носком сапога в бок.

    — Вставай, шлюха!

    Наташа поднялась. Она едва держалась на ногах, ее руки инстинктивно прикрывали лицо.

    — Ну-ка, признавайся, девка! Хотела скинуть свой греховный приплод и навести беду на честный дом? Или же умертвить младенца, плод дьявольского соблазна, а? — кричал лысый толстяк с гнилыми зубами, брызгая вонючей слюной ей прямо в лицо.

    Толпившиеся за ним крестьяне глухо ворчали:

    — Ничего, ведьма, не вышло у тебя! Седрик, Эльганг! Свяжите ее и доставьте в Кентербери, на двор к архиепископу!

    Двое мужчин с тупыми испитыми лицами схватили девушку за руки. Она попыталась сопротивляться.

    — Г-гы! — обрадовался тот, что был повыше ростом, и обрушил на ее голову огромный кулак. Утренний свет погас…

    — Как твое имя, блудница? — голос крючконосого монаха эхом разносился под сводчатым потолком огромного подвала, освещенного соломенными, напитанными смолой жгутами.

    — Элис Рифа, — тихо проговорила девушка, прикованная цепью к стене за железный ошейник.

    — Элис Рифа? Беглая ли ты раба, Элис?

    — Нет…

    — Крестьянская дочь?

    — Да…

    — Почему же под покровом ночи ты проникла во владения святой церкви и пыталась совершить греховное деяние?

    — Я не…

    — Отвечай на вопрос!

    — Я сбилась с пути…

    — Если ты честная дочь добронамеренных родителей, куда ты шла ночью через лес? Только не лги, раны на твоем теле указывают на это!

    — Мои родители и жених погибли во время налета на нашу деревню. Я шла в Кентербери…

    — Зачем?

    — Искать пристанища. Я беременна…

    — Ха-ха! — смех монаха звучал зловеще. — Это видно и без твоих признаний. У кого ты надеялась получить пристанище в Кентербери? — он приблизил морщинистое лицо к лицу девушки, приложив ладонь к своему уху.

    — Не знаю…

    Монах, довольно потирая руки, кругами заходил перед ней.

    — Родители мертвы, обрюхативший тебя молодец тоже, в Кентербери тебя никто не знает. Не удивлюсь, если и со стороны твоего женишка в живых не осталось ни единой души. Так?

    Загремев цепью, девушка опустила голову.

    Монах вновь подошел к ней и, положив руку на вздрагивающее от немых рыданий плечо, мягко сказал:

    — Покайся, дитя мое! Святая церковь снисходительна и милостива к грешникам, избравшим стезю покаяния. Поведай мне о прельщении тебя сатанинской силой, о тех богомерзких поступках, на которые враг Господа нашего, — монах истово перекрестился, — подвигнул тебя.

    — Но я… Мне не в чем каяться, святой отец…

    — Упорство во грехе — тяжкое преступление для христианской души. Но очищение заблудших — наш святой долг. Палач!

    Из непроглядного мрака выступила огромная фигура в кожаной безрукавке, распахнутой на волосатой груди. Большая жбанообразная голова с длинными жидкими бесцветными волосами была повязана какой-то грязной тряпицей.

    — Пытка водой, палач!

    Кат приблизился к жертве, вынул штифт, удерживающий цепь в стенном кольце, и, намотав ее на кулак, дернул. Ошейник больно врезался в нежную кожу девичьей шеи. Упав, Элис Рифа потеряла сознание…

    Одетая в несуразное, едва прикрывавшее израненное пытками тело рубище, Наташа босая стояла на скользком деревянном помосте лобного места в Кентербери. Накрапывал мелкий дождь. Свинцовое небо казалось осевшим на островерхие крыши домов, обступивших рыночную площадь. Толпа горожан и съехавшихся на зрелище йоменов нестройно гудела.

    — Поскольку долг святой церкви не только окормлять, но и наставлять души христианские, трибунал святой инквизиции принял решение! Упорствующую и отрицающую свою вину ведьму Элис Рифу подвергнуть избиению железным прутом на колесе, дабы пресечь возможность дьявольскому плоду покинуть носящее его лоно, а тело ведьмы сжечь на костре! Приговор дан…

    «Господи, помоги мне, сжалься над бедной девушкой!» Понимая, что любое обращение к милосердию и состраданию бесполезны, Наташа с отчаяньем и мольбой смотрела поверх толпы.

    На площадь выезжали всадники. Впереди на статном жеребце ехал важный прелат, с головы до ног облаченный в яркий пурпур, столь неуместный в этот скорбный серый день. Широкополая шляпа была низко надвинута на глаза. Кавалькада медленно объезжала толпу зевак, когда красавец-конь, чем-то напуганный, вдруг всхрапнул и встал на дыбы. Важная персона с трудом удержалась в седле. И тут Наташа увидела под широкими полями шляпы бледное лицо Кирилла Маркова.

    Все дальнейшее произошло с невероятной быстротой. Богато одетый всадник вдруг направил скакуна прямо в гущу толпы. Вслед за ним развернули своих лошадей два рыцаря в латах с причудливыми гербами на щитах.

    — Де Го! — громовой голос «пурпурного наездника» перекрыл возмущенные крики толпы. — Немедленно пошли двух людей к архиепископу и именем Папы потребуй остановить казнь! Бурсико, возьми на себя палача! — увязший вместе с господином в плотной людской толпе, рыцарь сопровождения ловко перекинул щит за спину и неуловимым движением метнул от пояса узкий стилет. Стальное жало тонко пропело в воздухе рядом с ухом Натальи. Девушка отшатнулась.

    Палач, схватившись за грудь, боком завалился на колесо.

    — Бертран! На помост! — вновь отдал команду человек в пурпурной одежде. Его конь кружился в волновавшейся толпе. Тот, кого он назвал Бертраном, послал своего гнедого по широким ступеням лобной лестницы. Наташа лишь почувствовала, как заусенцы кольчужных колец царапают ее кожу. Затем было ощущение полета, потом она услышала: «Все позади, не волнуйтесь, вы под защитой его преосвященства кардинала Горацио Эддоне, папского нунция», потом…

    В покоях было жарко. Аромат курящихся благовоний, тяжелый, тускло отсвечивающий шелковый балдахин над кроватью. На багровом поле — золотые львы, львы, львы… Голова закружилась.

    — Где я? — Голос Наташи был еле слышен.

    — В Лондоне. — Фигура в белоснежной сутане появилась в изножье постели.

    — Кирилл, ты?

    — Я.

    — Спасибо, ты успел, — слезы затуманили взор.

    — Успел не я. Просто время — очень странная штука. Оно постоянно перемещается и ищет для себя точку опоры. К тому же оно совершенно не разборчиво в средствах или пренебрежительно по природе своей. Краткий миг пробыв в отчетливом состоянии, оно тут же начинает бесконечный круг преобразований, то плавно, а то взрывообразно превращаясь в пространства, эпохи, людские судьбы. На кругах своих бесконечных скитаний оно успевает побывать в роли дождя и урагана, опустошительной эпидемии и безумной вакханалии эйфорического веселья толпы. Мечущееся в равнодушном мраке космического вакуума, оно проникает в лоно женщин и мысли мужчин, оплодотворяет растения и ожесточает хищника, преследующего свою жертву.

    Кирилл замолчал.

    — Прошу тебя, говори, говори…

    Наталья лежала, закрыв глаза, и ей было радостно и приятно слышать этот голос из другой, такой далекой жизни. Девушка слабо улыбнулась.

    — Ты можешь встать?

    Наташа неуверенно пошевелила ногами, открыла глаза.

    — Я попробую, — она села в постели. Первое, что бросилась в глаза, — страшные зарубцевавшиеся раны на предплечьях и запястьях. Она вытянула ноги, внимательно осмотрев их.

    — Не обращай внимания. Скоро время сотрет воспоминания о твоих ранах. Иди за мной. — Кирилл взял ее руку в свою, подвел к узкому окошку и распахнул его.

    Внизу, у подножия высокой замковой башни, шумел и сверкал огнями сплошной поток автомобилей. Неоновые рекламы расцвечивали ночное небо во все цвета радуги. Большой город жил ночной жизнью.

    — Как и все, что природа создала безграничным и равнодушным, время не любит менять свои привычки. Оно часто бродит по излюбленным путям, и человек способен обуздать эту силу… Посмотри туда, — Кирилл жестом указал на большую дубовую дверь старинного особняка, ближе всех стоявшего к башне.

    Дверь медленно отворилась, и Наташа увидела Домового. Дим-Вадим растерянно огляделся по сторонам. Многое в его лице показалось ей странным. Нет, не печальное выражение и отрешенный взгляд, так свойственный мечтательному Иволгину, а конкретные, физические перемены: лицо его осунулось, лоб прорезали глубокие морщины. Он медленно спустился по гранитным ступеням и, ссутулясь, не глядя по сторонам, побрел прочь от дома.

    — Его любовь и вера спасли тебя в Кентербери и заставили время все вернуть на свои места… — Кирилл, обернулся к Наталье и, по-прежнему держа девушку за руку, пристально посмотрел ей прямо в глаза.

    Его образ вдруг утратил четкость, затем сменился размытыми бесформенными цветовыми пятнами, а потом в наступившей лилово-серой мгле мириадами крохотных звездочек в разные стороны брызнули золотистые огоньки.

    Но пальцы по-прежнему ощущали тепло другой руки. Наташа открыла глаза.

    Совсем рядом лежал Вадим и с бесконечной нежностью наблюдал за ее пробуждением.

    — Доброе утро, любимая…

    Наташа счастливо улыбнулась и крепко поцеловала мужа.


    * * *

    Глава 7

    Двенадцатая ночь в августе, или принцип домино по-ленинградски

    Каждому времени, каждой исторической эпохе свойственно утверждать свои традиции. У стороннего наблюдателя, скажем, с какой-нибудь альфы Центавра, вполне может сложиться впечатление, что земляне, физически ощущая зыбкую скоротечность времени, стремятся прожить не столько свою жизнь — каждый индивидуально, в ощущениях и эмоциях, — сколько коллективными усилиями создать, разыскать, обрести в конце концов некий символ — памятный знак сопутствующего им времени и, следовательно, сопутствующий им самим.

    Знак — характерный, оригинальный, отличный от других, как ему предшествующих, так и последующих.

    Злые языки из околонаучных кругов утверждают, что именно эти мятежные искания, вовремя выделенные и осмысленные, вдохновили Зигмунда Фрейда на создание стройной концепции «коллективного бессознательного», а его дальнего родственника Эдварда Бернайза — на масштабные манипуляции потребительским сознанием в планетарных масштабах.

    Так или иначе, но средний, или «массовый», ленинградец принимал участие в создании коллективного памятника эпохе не менее активно, чем его современники в далеких Никарагуа или Аргентине, которые стойко и обреченно пытались противостоять несправедливостям этого мира со стрелковым автоматическим оружием в руках.

    Именно чувство сопричастности влекло всех нас в праздничную атмосферу, создаваемую официальными представителями коммунистической идеологии, Первого мая, Седьмого ноября и даже 28 июля, в День Военно-Морского Флота.

    Что же касается интимно-романтических исканий, то, по скудости ленинградского лета, выпадали они в массе своей на период знаменитых белых ночей.

    Краткий, строго ограниченный какими-то шестью неделями, этот богоданный отрезок времени бередил душу любому — от закаленного в классовых боях ветерана-чекиста до учащегося профессионально-технического училища. Что уж тут говорить о представителях профессий тонких и интеллигентных, многочисленном студенчестве, включая курсантов военно-морских и сухопутных.

    Пешие, велосипедные, автомобильные и лодочные прогулки. Вздохи, поцелуи, объятия…

    Однажды вызванная из глубин души созерцательность летнего ночного морока остается с очарованным зрителем до конца его дней.


    * * *

    Словно гулевая девка-колхозница в платке, небрежно наброшенном на плечи молочной белизны, пробиралась по небосклону луна.

    Чекисту-комсомольцу Андрею Гладышеву не спалось. Он в рассеянном томлении бродил по комнатке-пеналу в мансардном этаже громадного серого дома на улице Ленина. Один обход комнатного периметра, второй, третий.

    Направление движения внезапно менялось, юноша присаживался на стул, стоявший у раскрытого настежь окна, и некоторое время наблюдал, как плывут облака. Затем, так же спонтанно, Андрей поднимался на худые кривоватые ноги и вновь начинал ходить.

    Враг, которого он так долго преследовал, наконец-то сделал неосторожное движение и проявил себя. Теперь оставалось лишь одно: выбрав удачный момент, впиться хваткими безжалостными клыками в тело загнанной жертвы и заслуженно вкусить радость долгожданной победы.

    Коктейль из адреналина и азарта разогрел комсомольскую кровь до запредельной температуры, и остудить ее было не под силу ни ветру с Финского залива, крюком заходящему на улицу Ленина через Малую Невку, ни самодисциплине, без которой, как известно, в КГБ не принимают.

    Будильник известной на весь СССР марки «Слава» показывал без четверти три.

    Андрей с пронзительным чувством собственной никчемности думал о разведенных мостах, о Скворцове и Елагине, которые где-то на Загородном проспекте все же смогли выследить неуловимого Норвежца. Обнаружили и вторые сутки подряд плотно ведут врага, забыв про еду, сон, семьи. А он, комсомолец Гладышев… Да что тут говорить! Дома, возле маминых разносолов! В глазах Андрея стояли самые настоящие слезы.

    Он готов был прямо сейчас, вплавь, перебраться на левый берег, чтобы присоединиться к товарищам по группе и ближе к восьми часам утра, как предписывала ему утвержденная генералом Ивлевым инструкция, заступить на вахту оперативного наблюдения за Джейн Болтон.

    Бродя по комнатке-пеналу, он представлял себя в это утро: несколько утомленного, но собранного, с обостренной работой возбужденного мозга. Внешне несколько флегматичного, но оттого особенно зоркого и готового предвосхитить малейшие нюансы вражеского коварства и изворотливости. Он уже ловил на себе уважительные взгляды товарищей, ощущал их крепкие, энергичные рукопожатия и слышал короткое напутствие Ивлева: «Дерзай, артист!». Вот в его воображении возникла и финальная сцена: Ивлев, его шофер Сергей, Скворцов и Елагин сидят в салоне служебной «Волги» и наблюдают за медленно удаляющимся в сторону улицы Дзержинского Андреем. «Орел парень-то наш! Какова хватка!» — вроде как самому себе говорит Ивлев, а Елагин с заднего сиденья негромко добавляет: «Ваша школа, товарищ генерал…»

    Внезапный лязг и грохот отвлекли комсомольца Гладышева от его непростых дум. Обескураженный, он тупо посмотрел на уроненный велосипед марки «Спорт-шоссе». «Как же это я не заметил?» — Андрей искренне удивился и с опаской вгляделся в темное жерло коридора.

    Загорелась тусклая сорокаваттная лампочка, и до него донеслось негромкое брюзжание идущего в туалет отца:

    — Лучше бы девку добрую завел, полуночник хренов!

    Басистый звук туалетного смыва окончательно сконфузил молодого чекиста, он без сил упал на диван и с головой зарылся в скомканное одеяло.


    * * *

    Задрапированная фиолетовыми облаками луна напоминала своего бутафорского двойника с задника Венской оперы, где снизошедший до «Кольца Нибелунгов» Герберт фон Караян давал отмашку заходящей на посадку вагнеровской валькирии.

    Воспоминания Джейн о том вечере в Вене были достаточно ярки, ассоциация возникла легко и непринужденно. Она сидела в мансардной комнате студенческого общежития, на подоконнике, положив утомленные дневной прогулкой обнаженные ноги на медленно остывающее железо карниза и, прижавшись спиной к оконному косяку, сосредоточенно размышляла.

    Сначала о непростых отношениях английской разведки с этим городом, что не задались с самой первой акции — знаменитого двойного Гамильтоновского адюльтера. А может быть, действительно была права мама: женщины и разведка — это более органичное сочетание? Ведь удалось же тогда, на заре имперского Петербурга, девице Гамильтон добраться до царя Петра! Если бы не завистливая спешка ее напарника и кузена, что так бездарно провалил свою миссию при первой Екатерине, возможно, весь ход новейшей истории был бы другим!

    Да и потом… Хотя особо хвалиться нечем. Всегда примерно одинаковый сценарий, рассчитанный на силу взаимного притяжения между мужчиной и женщиной. Примитивные фантазии сент-джеймс-ских умников для нехитрых трехходовок в духе Иена Флеминга. В результате — временные успехи внешнеторговых компаний и ничего крепкого, стратегического. Пустая трата времени и денег, несколько смягченная во времена Анны Иоанновны Остерманом и чуть позже — алчным Бестужевым.

    Высоколобый и романтический сепаратизм Грибоедова ослабили Ниной Чавчавадзе, безжалостно манипулируя совсем еще юной девочкой. А отпрыск древнего боярского рода, легко обойдя безыскусные «аглицкие» капканы, сыграл свою игру. Пришлось действовать, как всегда в минуту реальной угрозы интересам Британии. Британии ли?

    В какой момент ближние интересы пузанов из Сити стали подменять собой интересы короны и нации? Насколько справедлива подобная плата за сомнительное удовольствие именоваться старейшей демократией континента?

    Даже из англомана Сперанского, с таким трудом проведенного в ближнее окружение царя Александра, не получилось агента влияния, он оказался шалтай-болтаем в коварной интриге вокруг все тех же персидских интересов! Поистине достойно уважения купеческое упрямство при достижении поставленной цели, но цена этой последовательности слишком высока!

    И дело не в бесславной Крымской войне, давшей Британии лучший женский символ — Флоренс Найтингейл. Опять же, джентльмены, женщина! Дело в предопределенности действий разведки Ее Величества в России и Петербурге-Ленинграде.

    Заспиртованная голова девицы Гамильтон, стоящая на полке в Кунсткамере, вусмерть накачанный водкой Кларедон, бедняга Аллен Кроми, в последний свой час бивший комиссаров на выбор, словно буйволов на сафари, — вот знаковые фигуры наших успехов!

    Внезапно облако причудливой формы отвлекло Джейн от невеселых раздумий. Прямо над остывающим железным колпаком мансарды неспешно проплывал в сумеречном небе философски спокойный, гривастый Элиас. Джейн сразу же узнала своего пони, одного из лучших друзей детства. Лицо девушки осветилось улыбкой — сдержанной, но исполненной бесконечной теплоты и умиления.

    Вместе с первыми солнечными стрелами наступающего дня к ней пришла жажда деятельности, усиленная осознанием своей решимости идти до конца и верой, что у нее достанет силы выполнить поставленную перед ней задачу: дискредитировать Маркова-старшего и, несмотря ни на что, сохранить случайно обретенное, но бесконечно дорогое чувство — безоглядную и ни на что другое в этой жизни не похожую любовь к Кириллу.

    Каковы были истинные причины, что привели Кирилла за глухую ограду психиатрической лечебницы, Джейн приблизительно догадывалась. Его исчезновение в недрах психушки было настолько внезапным, неожиданным и обескураживающим для всех, с кем он общался, что для Джейн, человека профессионально близкого к технологиям сохранения государственных интересов, не составляло особого труда понять: именно она, скромная аспирантка Джейн Болтон, послужила тому единственной причиной.

    Основные вопросы, не дававшие Джейн покоя, формулировались четко: кто, где и когда зафиксировал факт ее знакомства с Кириллом? Кто, где и когда рассмотрел в скромном частном контакте возможную угрозу государственной безопасности русских?

    Аналитики из КГБ? Но это невозможнейший бред! Какой бы мощной ни была «Империя зла», физически невозможно установить плотный надзор за всеми, кто потенциально интересен иностранным разведкам! Маркова-старшего не трогали почти десять лет, старательно следили за натовскими и цэрэушными коллегами и, только став полностью уверенным в возможной эффективности агентских действий, руководство пошло на эту операцию.

    Откуда появился этот топтун? Профилактический надзор за вызывающе ведущей себя англичанкой? Принимать русских за идиотов — значит, зачислять в идиоты саму себя.

    Возможно, все дело в ее поведении? Джейн вспомнила свой разговор с проректоршей по работе с иностранными студентами. Он касался ее желания доплатить сколько угодно денег, но быть размещенной в общежитии без соседей. Проректор, поджарая стерва явно не ленинградского происхождения, с бегающими глазами-бусинками, малиново разливалась о преимуществах совместного проживания стажеров, полностью игнорируя категоричность просьбы.

    Джейн вспылила, надменно проведя границу между собой и несостоятельными студентами, прозрачно намекнула на свой аристократизм, с которым все же следует считаться, поскольку одна шестая земной поверхности, на которой все равны, — еще далеко не вся поверхность земного шара.

    Проректоршу это явно покоробило, но просьба Джейн была удовлетворена. За деньги. А дальше ей не оставалось ничего другого, как соответствовать выбранной роли: она подчеркнуто обособленно и независимо держалась с соотечественниками, не участвуя в их идиотских контактах с местным студенчеством. Это была полная бредятина, достойная пера Теккерея, Диккенса или Тома Шарпа, — детишки рабочих английских окраин и туземной интеллигенции из стран Содружества изображали из себя этаких «обремененных белых человеков».

    Что касается преподавателей и технического персонала курсов, то эти люди совершенно не интересовали Джейн. Ни как носители языка, ни как носители культуры. Слишком уж вычурной — и это чувствовалось — была их русскость, ежеминутно съезжавшая либо в непроходимую англоманию, либо комично не совпадавшая с окружающей действительностью.

    Это выглядело особенно неприятно на общем фоне преподавательского состава пединститута, с представителями которого Джейн приходилось сталкиваться вне семинарских аудиторий. По закону подлости стажерам достались далеко не лучшие преподаватели, и единственный вопрос, заданный ею за все время стажировки, звучал так: «Где находится дамская комната?», да и то задан он был по-английски: «Where`s the ladies’ room?»

    Так что если Арчибальд Сэсил Кроу прав и русские действительно тралят здешний пипл, как свою знаменитую невскую корюшку, то под колпак она подвела себя сама…

    Но все равно нелогично. Кирилл разорвал отношения с родителями и, даже если предположить, что наблюдение за Джейн было круглосуточным, нужно очень и очень постараться, чтобы увидеть в случайном уличном знакомстве — и ведь действительно случайном! — хищную руку иностранной разведки.

    Значит, не просто здешний «дятел» впрок настучал для Джейн неприятностей, и не просто плюгавый топтун дышит ей в затылок непереносимым винным и чесночным духом.

    Или же ей известно далеко не все, и существует в этой истории с ленинградскими судостроительными заводами и их директором иная подоплека? Скрытая, неясная, более сложная комбинация, полностью отличающаяся от той картины, которую ей так старательно нарисовал Арчи?

    Могли ли использовать ее в отвлекающей роли? Да запросто! Но, с другой стороны, Арчи не позволил бы им разменивать такую пешку, как его единственная, пусть и дальняя, родственница.

    Двурушничество или раскрытие Норвежца? Возможно. К тому же он давно не дает о себе знать. «Подарочки» от коллег из ЦРУ или «Аксьон директ»? Сколько угодно! Старинная галантность секретных служб: сделал гадость — в сердце радость.

    И хотя предусмотрена на этот случай строгая инструкция по прекращению операции, малодушничать и паниковать не стоит. Там, где существуют сомнения, следует идти только теми путями, о которых, кроме тебя, никто не знает.

    И если это так, то ее задачи усложняются: выполнить задание, спасти Кирилла и самой не стать жертвой разменных интриг, столь любимых в мире разведки.

    А теперь — в сторону сомнения и раздумья, необходимо действовать. Джейн оглянулась. Настенные часы в виде петровского парусника показывали без пяти пять. Скоро неутомимый топтун займет свое привычное стартовое место — напротив входа в общежитие…

    Девушка быстро соскользнула с подоконника в комнату и деловито засуетилась. Разобрала немногочисленные сувениры и бумаги, все старательно упаковала в небольшую сумку-портфель. Внимательно осмотрела разложенный на кровати гардероб. Впервые собственные вещи вызвали у хозяйки чувство досады: слишком хороши и приметны. От них, как говорят русские, просто за версту несет нездешностью и «чисто английским качеством». В таком гардеробе ей далеко не уйти.

    Джейн присела на тоскливо взвизгнувшую кровать. Досадливо поморщилась. Каждый предмет обстановки в этой комнате имел свой голос. Стены в многослойном папье-маше из немудреных обоев шептали под тихими струйками сквозняков, пол, щедро залитый гнедой краской, умудрялся скрипеть, дискредитируя свой монолитный вид, а огромный старый шкаф…

    Шкаф! Через мгновение резные створки огромного черного пенала ворчливо распахнулись и нижние, пересохшие от времени ящики, поупрямившись для приличия, подались вперед. Сначала один, потом другой… Все они были первозданно пусты. Без всякой надежды Джейн потянула на себя последний, четвертый ящик.

    О, метафизическая солидарность студиозусов всех стран, времен и народов! Это именно то, что ей нужно! Старый рабочий халат, свитый в невообразимой замысловатости жгут. Некогда бывший цвета благородного индиго, застиранный донельзя, в многочисленных пятнах застывшей краски и хлорных проплешинах. Пара ссохшихся спортивных тапок — пыльные матерчатые «союзки» на гуттаперчевом рифленом ходу. Вместо шнурков какие-то веревочки жуткого буро-венозного цвета. А это что? Джейн брезгливо, двумя пальцами, потянула за цветастый краешек нечто ацетатное, в скомканном состоянии больше похожее на предмет из дамского бельевого гарнитура.

    Оказалось — платок. Довольно большой и, что удивительно — чистый, обильно украшенный яхтенно-регатной символикой олимпийского Таллина.

    Девушка осмотрела трофеи. Бросила мимолетный взгляд на часы.

    Без двадцати шесть, временем она еще располагает.

    После недолгих размышлений было решено халат оставить мятым, спортивные тапки — пыльными, а олимпийский платок, смоченный водой из вазочки с полевыми цветами, быстро прогладить миниатюрным дорожным утюжком.

    Завершали маскарадный костюм Джейн привлекающие всеобщее внимание роговые оксфордские очки, а также умыкнутые из хозблока цинковое ведро и деревянная швабра.


    * * *

    — Разрешите, товарищ генерал?

    — Гладышев? Входи…

    В кабинете Ивлева царила гнетущая тишина, несмотря на то, что, помимо генерала, за столом совещаний сидели Елагин и трое незнакомых товарищей. Присутствовавшие, как успел заметить Андрей, проходя к свободному месту, были удручены, даже подавлены и избегали прямых взглядов. В том числе Ивлев. Что было непонятно и странно. Андрею было слишком непривычно видеть хозяина кабинета вот таким: внезапно постаревшим и растерянным.

    Он занял дальнее от начальственного стола место. Молчание присутствующих отвлекло Гладышева от переживаний из-за собственной неудачи — сегодня утром он упустил Джейн Болтон. Англичанка будто в воду канула: из общежития не выходила и на занятиях не появлялась. И это несмотря на то, что ночь она стопроцентно провела в общежитии! В этом Андрей был уверен, нештатник был юношей ответственным и серьезным. Не было ее и в столовой, и в библиотеке, и… в собственной комнате. В этом Гладышеву пришлось убедиться лично. Разложенные на кровати вещи, какие-то ничего не значащие конспекты и полное отсутствие хозяйки. Ни документов, ни действительно личных вещей. Ничего, что бы указывало на возможное возвращение Джейн Болтон в общежитие…

    — Гладышев, а ты, собственно, почему здесь, а не с англичанкой? — спросил генерал. Елагин и незнакомцы, как по команде, повернули головы в сторону Андрея.

    Он смутился, покраснел. Затем резко поднялся, опустил руки по швам и звенящим голосом быстро отрапортовал:

    — Разрешите доложить, товарищ генерал?! — и тут же отвел глаза.

    — Так… — короткое «так» Ивлева прозвучало обреченно и многозначительно. — Похоже, товарищи, сюрпризы продолжаются. Надеюсь, что приятные. А, чекист-комсомолец Гладышев?

    И Андрей потерянно ответил:

    — Никак нет, товарищ генерал…

    Он старался докладывать «экстрактно», это словцо запомнилось ему с детства. Единожды встреченное в книжке Леонтия Раковского про генералиссимуса Суворова, оно сопровождало Андрея в самые ответственные моменты жизни. Ответственные — это когда ему приходилось отвечать за себя, за свои поступки, в основном — за промахи и неудачи.

    Местами голос Гладышева предательски дрожал, с головой выдавая волнение хозяина, и мимолетная улыбка на широком ивлевском лице, мгновенная реакция старшего товарища на проявление естественной человеческой эмоциональности, обескураживала молодого сотрудника до полного отчаяния.

    — Так…

    — Товарищ генерал, разрешите…

    — Мы тебе, Гладышев, один раз уже «разрешили». Теперь вместе исправлять придется. Ориентировку по линии МВД подал?

    — Без вашей визы, товарищ генерал…

    — Да, постоянно забываю, с кем приходится… — генерал не закончил мысль. — Елагин, пока я туда-сюда хожу и езжу, введи коллегу в курс дел наших скорбных и попытайтесь набросать хотя бы приблизительный план оперативных действий.

    Из неторопливого рассказа Елагина, изложенного голосом усталым, глуховатым, с хрипотцой, Андрей узнал следующее: последние четверо суток Норвежец практически не появлялся в гостинице. Только благодаря агентурным сведениям его удалось обнаружить в подпольном казино в переулке Джамбула. Норвежец играл по маленькой, рассеянно, и постоянно проигрывал. На выходе из казино Скворцов и Елагин взяли его под плотное наблюдение.

    Вражина целыми днями кружил по городу, и в нервическом характере его перемещений чувствовалось — он кого-то разыскивает. Перемещался исключительно на такси. Маршруты, в основном, стандартны — места, где собираются мажоры и деловые, валютные бары, рестораны гостиниц, «Кронверк», «Роза ветров» и «Глория» на проспекте Динамо.

    Заходил, не торопясь, делал заказ, поковыряв в тарелках без аппетита, спешно расплачивался и переезжал на новое место.

    По вечерам подолгу сидел в «Москве» или в «Тройке», ближе к полуночи перебирался в «Прибалтийскую». Выпивал пару чашек кофе в кафетерии возле боулинга и на целую ночь пускался в разъезды по притонам.

    Вчера вечером они довели клиента до кабаре «Тройка». Вслед за Норвежцем вошел Скворцов, имевший в заведении своего человека, который должен был организовать столик в непосредственной близости к объекту. Елагин остался на улице, осмотреться, освежить в памяти обстоятельства места, входы-выходы из кабаре на Загородный проспект и в переулок.

    Елагинская экскурсия по задворкам кабаре не заняла и десяти минут, когда шум, донесшийся во двор-колодец с улицы, привлек внимание чекиста. Он тут же поспешил на звук.

    Высокую спортивную фигуру Скворцова он узнал мгновенно. Напарник преследовал двух мужчин, бегущих в сторону Фонтанки, и между Елагиным и бегущими было расстояние в добрых сто пятьдесят метров. На ходу извлекая пистолет из наплечной кобуры, он бросился на помощь Скворцову.

    Дистанция практически не сокращалась, преследуемым явно не хотелось быть настигнутыми, а спортивный Скворцов и пожилой Елагин…

    Короче — Лешка, увлеченный преследованием, не видел напарника. И судя по всему, решил полагаться только на собственные силы. Противник уходил. Беглецы почти достигли набережной Фонтанки, когда Скворцов громко — Елагин четко слышал каждое слово — приказал им остановиться и сделал предупредительный выстрел.

    Преследуемые остановились, и Алексей, опустив руку с пистолетом, пошел по направлению к незнакомцам. Елагин старался бежать быстрее. Внезапно, один за другим, в ночной тишине ленинградского переулка раздались три выстрела. Лешка Скворцов, широко откинув сжимавшую пистолет руку, медленно оседал на корявый асфальт переулка. А стрелявшие моментально скрылись за угловым, выходящим на набережную домом.

    — Скворцов убит?

    — Нет, — Елагин с досадой ударил кулаком по столу, — тяжело ранен, в реанимации. Но вот Норвежец…

    — Это он стрелял в Алексея?

    Пожилой чекист отрицательно покачал головой:

    — Нет. Норвежец — убит. Пырнули заточкой.

    — Кто пырнул? — изумление Гладышева, по-детски непосредственное, несколько разрядило обстановку в кабинете.

    — Видно, эти гады.

    — Это с ними он встречался в «Тройке»?

    — В том-то и дело, что нет. В кабаре он встречался со знаменитым Дахьей. Слыхал про такого?

    — Да так, вскользь.

    — То-то и оно, что вскользь. Слишком уж этот персонаж деловой да скользкий. Утверждает, что связывали его с Норвежцем исключительно торговые и комиссионные интересы. И пока Алексей в реанимации — мы, как слепые котята, можем двигаться только наобум.

    — А как же свидетели? Нельзя же зарезать человека прямо в зале — и никто ничего не видел и не слышал!

    — Если бы молодость знала… — сокрушенно проговорил Елагин. — Можно, Андрюша, еще как можно. Там, на галерейке, и интим буржуйский, и — «дым табачный, в туманы сдвинутый», сплошной угар НЭПа. Неужели не бывал никогда?

    Гладышев смущенно признался:

    — С каких? Так, когда в Техноложке учился, слышал что-то…

    — Ладно, отвлекаемся. Неоспоримый факт — Скворцов пошел за этими двоими, потому что именно они убили Норвежца. А вот почему и отчего — знает только Алексей.

    — Он тяжело ранен?

    — Тяжелее некуда — все три пули в грудь. Операцию сделали, но состояние нестабильное.

    — Да и я еще прокололся!

    — Бог с ним, с проколом твоим. Смотри, какая тут картинка вырисовывается: был иностранный агент по кличке Норвежец, была английская подданная Джейн Болтон. Уверенности в существующей между ними связи не было, только гипотетические предчувствия генерала. И вот, в один прекрасный день…

    — Ночь, — машинально буркнул Андрей.

    — Да ты не только артист, ты еще и поэт! Ладно, будь по-твоему. В одну прекрасную ночь Норвежца убивают, а мисс Болтон исчезает бесследно. Вас, коллеги, эти факты не наводят на определенные размышления? Кстати, познакомьтесь: Андрей Гладышев, самый молодой и подающий надежды участник группы генерала Ивлева! Прошу любить юношу и жаловать!

    Незнакомцы по очереди пожали Андрею руку, коротко представляясь:

    — Смирнов, Терещенко, Драгомиров…

    — А теперь, товарищи, приступим к составлению плана!


    * * *

    В Стране Советов, как известно, все работы хороши, только выбирай! Даже вырядившись уборщицей, Джейн не числила Владимира Маяковского среди своих любимых поэтов, но признавала за носастым и глазастым великаном право считаться неординарным культурным явлением континентального масштаба.

    Неизвестно, о чем размышляют ранним утром ленинградские дворничихи и технички, спешащие прибрать на закрепленных за ними территориях мусор и навести сангигиенический глянец. Наверное, о многом и разном. Но Джейн, целеустремленно удалявшаяся от педагогического общежития, явно отличалась от них своим душевным настроем.

    Прекрасно ориентируясь в историческом центре, она смело пользовалась системой проходных дворов и проходных подъездов, сосредоточенно неся атрибуты своей мнимой профессии — гулкое ведро и швабру. Со стороны все выглядело убедительно — проживающая неподалеку от места работы уборщица закончила утреннюю уборку и возвращается домой.

    А вот мысли скромной труженицы были сокрыты от спешащих на работу ленинградцев.

    Конечная цель ее маршрута находилась на четвертом этаже огромного старого дома на Пушкинской улице. Но Джейн не была полностью уверена в том, что известный только ей и Арчибальду контакт еще существует. Слишком много времени прошло с той поры, когда глубоко законспирированный «СТ-30» выходил в последний раз на связь с центром.

    Именно поэтому, от неуверенности, Джейн предпочла сосредоточиться на личности великого пролетарского поэта и его творчестве. Переходы между улицами Плеханова и Ломоносова она посвятила уже упомянутому стихотворению про «все работы», а также знаменитому «Крошка-сын к отцу пришел». За Пятью углами ее цепкая память воспроизвела пронзительные начальные строфы «Лапок елок, лапок, лапушек», а в узком каньоне Коломенской, вернее, на водоразделе Кузнечного переулка, в непосредственной близости от цели путешествия, — полный текст «Хорошего отношения к лошадям».

    Ископаемый лифт, весь в зеркалах, доставил девушку на четвертый этаж. Массивные темные двери. Бронзовая табличка: «Профессор консерватории Николай Александрович Инге». Джейн решительно протянула руку к темному бронзовому рычажку поворотного звонка.

    Через недолгое время из-за двери раздался приглушенный голос молодой женщины:

    — Вам кого?

    — Простите, — Джейн была абсолютно спокойна, ни тени акцента, — могу ли я видеть профессора Инге?

    Загремели засовы и замки, старинная дверь отворилась медленно и важно, как замковые ворота.

    — Да, конечно, — открывшая женщина была молода и привлекательна, но с таким недоумением смотрела на визитершу, что Джейн немного смутилась. — Только вот… Папа не очень хорошо себя чувствует, и не могли бы вы изложить суть вашего обращения к нему?

    «Так закалялась сталь!» — Джейн отставила в сторону ведро и швабру, гордо подняла голову и четко произнесла:

    — Я по объявлению, из яхт-клуба. Там сказано, что профессор заинтересован в приобретении масштабных моделей судов. У меня есть редкая вещь — английский морской охотник «СТ-30».

    — Одну минуту, — женщина еще раз, в полнейшем недоумении, осмотрела затрапезный вид гостьи и добавила: — Вы проходите, пожалуйста, сейчас я предупрежу отца…

    Внешне старик оставался спокойным и невозмутимым. За все время, пока Джейн излагала причины своего обращения и просила помощи в организации и проведении задуманного ею плана, он ни разу не повернул орлиную свою голову, не шевельнул натруженными руками музыканта, сплетенными, как казалось, из одних лишь толстых венозных жгутов.

    Девушка замолчала.

    — Вы голодны, мисс Болтон?

    Она непонимающе посмотрела на профессора.

    Неужели ее догадки были верны, и роль, отведенная ей в этой ленинградской истории, — всего-навсего ширма, прикрывающая нечто… Но что именно?

    — Не волнуйтесь так, милое дитя. Не в моих правилах пренебрегать служебными обязанностями. Все эти годы я пунктуально следовал инструкциям и, ей-богу, не моя вина, что только теперь мои услуги понадобились. Я знать не знаю, кем является нынешний «СТ-00», но догадываюсь, что это достойный джентльмен, не способный бросить столь юное создание на произвол судьбы. Так что ваш визит — не самый большой сюрприз сегодняшнего дня.

    — А каков самый большой? — это не было любопытством. Просто необходимо было переключить внимание профессора на что-нибудь другое. Джейн было неуютно под его немигающим, как у черепахи, взглядом, а неожиданное известие о том, что Арчибальд успел предупредить старого разведчика, приятно взволновало ее. Вот этого она и не хотела показывать. Ни-ко-му…

    — Вы очень похожи на своего деда. В этом и заключается большой сюрприз.

    — Вы были знакомы с ним?

    — В далекой-далекой молодости, когда мы оба были гардемаринами Ее Величества. Но от этого сходство кажется еще более… Да, именно — пронзительным. Память, мисс Болтон, — капризнейшая и непредсказуемая леди. Впрочем, вы так и не ответили на мой вопрос, и я вынужден задать его снова: вы голодны, мисс Болтон?

    Джейн только сейчас смогла осознать, что в симфонической возбужденности ее тела присутствует и эта, самая высоко звучащая нота — обостренное чувство голода.

    Она коротко и утвердительно кивнула.


    * * *

    Глава 8

    Сигнал «Сбор всех частей»

    План, задуманный Джейн, был не только нестандартен для действий разведчика, находящегося на чужой территории, но и вовсе — революционен. Конечно, если бы он был реализован где-нибудь у просвещенных мореплавателей, на ухоженных лужайках Гайд-парка или на пыльной Пикадилли-сёркус, ничего удивительного или революционного в нем обыватель не обнаружил бы. Но в городе трех революций, жившем тихой и спокойной провинциальной жизнью, любое иное слово, призванное описать результаты умственного творчества мисс Болтон, было бы просто неуместно.

    Эту высокую и несколько неожиданную оценку предстоящим действиям английской агентессы дал профессор Ленинградской консерватории Николай Александрович Инге, а правильнее — глубоко законспирированный агент Интеллидженс сервис с позывными «СТ-30» и давно неупотребляемым именем, данным ему при рождении.

    — Лайонелл Фрэнсис Бэттфул, молодая леди. Именно так нарекли меня родители в… Боже, как давно это было! В другом мире, на другой планете. Вы налегайте на эту замечательную ветчину и не пренебрегайте красной икрой. Все отменного качества, дочь только-только вернулась из «Елисеевского». Правда, вот масло — с Кузнечного рынка. Государственная торговля в этом отношении безнадежно хромает. Мое убеждение, уже ставшее давнишним: русские понимают в еде больше англичан и французов вместе взятых. К тому же, попробуйте этот кофе! Шедевр! Страна победившего социализма продает лучшие йеменские сорта вразвес, в жутких на вид бумажных кульках и по ценам, которые просто неприлично произносить вслух при настоящих кофеманах. Причем, потребителю предоставлено право выбора: всегда в наличии сорта три-четыре, в обжаренном виде и нет!

    Джейн улыбалась.

    — Вам весело слушать мое брюзжание? Но придется потерпеть. Я редко вижу новых людей, а с дочерью мы понимаем друг друга с полуслова. Наше с ней общение давным-давно лишено диалогов. Это, наверное, бич любой музыкальной семьи. Но, как говорится, вернемся к нашим баранам! Вы полностью уверены в друзьях этого молодого человека? Насколько я понял из вашего рассказа, кое-кто из них склонен доверять официальной версии о безумстве… Простите, слишком много новых имен!

    — Кирилл. Его зовут Кирилл Марков.

    — Все, теперь запомнил. Итак, повторяю вопрос…

    — Не стоит, Николай Александрович. Полной уверенности у меня нет. Но, познакомившись с друзьями Кирилла, я увидела совсем других людей, совершенно не похожих на всех, кого я знала раньше, там. — Джейн многозначительно посмотрела в окно. — То есть физически они такие же, но внутренне более душевные, более искренние…

    Инге хмыкнул.

    — Ваше наблюдение во многом справедливо. Именно этому поколению русских повезло — безоблачное детство, отсутствие голода и прочих социальных напастей. Хотя кто скажет, когда поколениям выпадают настоящие испытания — в детстве, в зрелом возрасте или в старости? Может быть, их подвиг еще впереди… Опять отвлеклись. И сколько же народу вы собираетесь собрать на эту вашу «манифестацию»?

    Джейн неопределенно пожала плечами. Ей было уютно и комфортно в столовой старого петербургского дома, за огромным столом, накрытым крахмальной скатертью и уставленным тарелочками с вкуснейшей едой. В обществе Бэттфула она чувствовала себя вновь дедушкиной внучкой, которой нет нужды следить за манерами и осанкой, подбирать слова и выражения.

    Обстановка настолько противоречила ситуации, которая разворачивалась за пределами профессорской квартиры, что Джейн хотелось продлить этот неспешный разговор как можно дольше. Но сам характер беседы требовал иного ее состояния — собранности и непреклонной нацеленности на результат.

    — Я затрудняюсь ответить однозначно. Могу только предположить, основываясь на своих впечатлениях, что если мне удастся привлечь на свою сторону Вадима Иволгина, то народу будет даже больше, чем требуется.

    — Не сочтите меня за старого скептика, Джейн. Просто старости свойственно трезво смотреть на вещи. Ключевой момент вашего плана — присутствие на месте мероприятия представителей генеральных консульств, аккредитованных в Ленинграде. И это — самый уязвимый момент. Если господа дипломаты увидят из салонов служебных авто жалкую кучку из пяти человек, они надменно проедут мимо. Для того, чтобы их присутствие выглядело действительно логичным и оправданным, вы должны собрать настоящую толпу… Некрасивое слово, но верное.

    — Мне кажется, что это удастся…

    — Дай бог! А что с вашим нелегальным положением? Ведь в первую очередь ка-гэ-бэ бросится разыскивать вас у этого самого…

    — Иволгина. Вадима Иволгина.

    — Спасибо, Джейн, теперь запомнил. Так что вы думаете по этому поводу? Снова — грим и переодевания?

    — Почему бы и нет?

    — Не пойдет. Этот ход легко просчитывается, возможна ставка чекистов на шаблон в ваших действиях. А это чревато. Мы должны действовать наверняка… Вот что, вы водите автомобиль? Хотя о чем я спрашиваю! Советские реалии, при всех моих к ним симпатиях, постоянно заслоняют мое знание об иной жизни. Только предупреждаю сразу — при малейшем подозрении на слежку немедленно оставляйте машину! Бросайте, где бы ни находились, и уходите. Ко мне, в немецкое консульство — куда будет ближе. «СТ-00» гарантировал помощь немцев в самом экстренном случае. Но, бог даст, до этого не дойдет. Договорились?

    — Да. Но, Николай Александрович, где же я возьму машину?

    — На даче у старого профессора консерватории. Но не это сейчас самое важное. Позвольте поинтересоваться: этот, гм-м, безусловно экстравагантный наряд — ваш, надо понимать, единственный гардероб?

    Джейн смутилась.

    — Можете ничего не объяснять, наша задача — конструктивные слова и действия. Насытились? Прекрасно. Тогда займемся следующим… Леля! Елена Николаевна!

    На профессорский зов из глубины квартиры вышла молодая женщина, впустившая Джейн.

    — Леночка и вы, Джейн, встаньте, пожалуйста, рядом, старику необходимо проверить одно предположение… Прекрасно! А теперь развернитесь в профиль. Великолепно! Я так и думал!

    Молодые женщины заинтригованно переглянулись.

    — Все просто и почти совершенно, как… Как марокканский апельсин! Рост — одинаковый, конституции — схожие, как и абрис профиля. С анфасом проблем не будет. Елена, мне и этой очаровательной юной леди необходима твоя помощь.

    — Папа, я ничего не имею против, но помни, что мой отпуск заканчивается через неделю.

    — Это же и замечательно! Ты, дочь моя, слишком много времени проводишь подле своего престарелого родителя. Не желаешь ли ты несколько разнообразить свое времяпрепровождение? Съездить, например, в… в… — взгляд Инге наткнулся на олимпийский платок, в котором пришла Джейн. — О! Например, в Таллин?

    — Папа, если это действительно необходимо…

    — В первую очередь — тебе, дорогая. Может быть, советские эстонцы не очень привлекательны в качестве мужей, но в других качествах, я думаю, они вполне употребимы. К тому же эта поездка поспособствует обновлению твоего гардероба, который я и наша гостья собираемся изрядно распотрошить. Лена, будь добра, мисс Джейн нужна пара сменных ансамблей, чулки, белье, туфли. А себе возместишь. Да, и где бы раздобыть все необходимое для придания светлым волосам нашей гостьи полное сходство с твоими?

    — Папа, полное может дать только парик.

    — Хорошо, некомпетентен. Приблизительное?

    — Тогда в магазине «Болгарская роза».

    — Поистине, Ленинград — чудесный город! Все под рукой!

    В скором времени Елена Николаевна отправилась на Невский, в магазин болгарской косметики, находившийся неподалеку, и Джейн, пользуясь моментом, задала вопрос:

    — Николай Александрович, ваша дочь знает?..

    — А, вы об этом? Нет. Тут другое, мисс Джейн. Варвара Игоревна, мать Елены, умерла в шестьдесят втором, от рака. Нам тогда, вернее, Леночке, было всего три годика и, как несложно сообразить, мне пришлось выступать в обеих родительских ипостасях. Соответственно глубина нашего взаимного контакта… Что за бред, канцелярщина какая-то! Дожил до седых волос, а нормально говорить не научился. Просто однажды мы договорились с дочерью: что бы ни случилось со мной внезапного и необычного — она не должна ни о чем спрашивать и удивляться. Вот и все. Я удовлетворил ваше любопытство, мисс Болтон?


    * * *

    Вечером того же дня, трудного для Джейн Болтон и сотрудников группы генерала Ивлева, в тихий купчинский тупичок въехало шикарное антикварное авто — блестящая хромом самая настоящая «М-20», больше известная как «Победа». Главной деталью, которая могла бы привлечь к чудо-автомобилю внимание стороннего наблюдателя, являлся кузов — это был самый настоящий кабриолет. По ленинградским, да и вообще советским меркам описываемого периода, экипаж был настоящим раритетом.

    В неспешном его движении, в утробном бархатном рокоте мотора открывались воображению возможного наблюдателя разнообразнейшие видения и картинки — от кинематографических идиллий Александрова и Рязанова до прямых аналогий с известным романом Ремарка, правда, на отечественный лад.

    Бежевый, натуральной кожи, верх авто был опущен, и за невысоким V-образным стеклом невозможно было разглядеть личность водителя.

    Блестящие покрышки с белыми ободами тихо прошуршали по асфальтовому покрытию тупичка, тихий баритон мотора медленно угас, и машина монументально застыла на месте.

    Сколько времени ей придется ожидать Иволгина, Джейн даже предположить не могла. Она надеялась на то, что будущей маме положены продолжительные прогулки, и Вадим, так трепетно относящийся ко всему, связанному с беременностью Натальи, обязательно будет сопровождать жену на прогулке. И если эти предположения верны, то вечерний променад молодой четы не заставит себя ждать.

    Удобно устроившись на сдвоенном американском сиденье «Победы», она в который уже раз мысленно выстраивала свой разговор с Вадимом. Дело даже не в сомнениях, согласится ли Домовой после всего, что он увидел на Пряжке, помочь ей. Такие моменты — сопротивление вроде бы очевидному факту — преодолимы. Это азы вербовочной работы, без обладания которыми не стоит идти в разведку. Но сможет ли добрейший и мягкий Иволгин ради спасения жизни друга (а это так!) пойти против системы, в конце концов — против собственной страны?

    Ставка, сделанная Джейн, лежала на красном поле рулеточного стола, который советская пресса громко именовала «противостоянием двух систем». При таком эпическом размахе это самое «противостояние» всегда слепо и глухо к судьбе отдельного человека. Мало того, любая, походя совершенная жестокость или несправедливость, всегда будет выступать в белых одеждах политической, патриотической и прочих демагогий. Романтику Иволгину, неисправимому идеалисту, такая постановка вопроса должна быть понятна и близка. Близка — это не значит, что он постоянно переживает о судьбах «узников совести» или, борясь с зевотой, до одурения ловит в ночи би-би-сишные волны с меломанскими рассуждениями Севы Новгородцева. Близка — это значит, что она полностью совпадает с отношением Вадима к людям: каждый человек — микрокосм, каждый человек имеет право на самовыражение, и никто не вправе насильно лишать его этих даров судьбы и природы…

    Иволгин почти дошел до подъезда, когда Джейн, внезапно отвлеченная от размышлений тревожным наитием, увидела и узнала его сутулую спину. Девушка резко завела мотор, одновременно надавив левой рукой на клаксон. В уличной благости раздался рев сигнала.

    В тот самый момент, когда вздрогнувший Иволгин обернулся, шикарный автомобиль рванул с места. Через мгновение «Победа» взвизгнула тормозами, и Джейн, чьи действия были стремительны, широко распахнула правую дверцу:

    — Садись, быстро!

    — …?! — обалдевший Вадим послушно и быстро исполнил приказание.

    И лишь когда машина развернулась и на большой скорости устремилась прочь из тупичка, Домовой спросил:

    — Извините, вы не ошиблись?

    — Импоссибл, Райка! Итс ми, Джейн Болтон!

    — Джейн?!

    — Собственной персоной. Мне нужно с тобой поговорить, обстоятельно и серьезно.

    Взволнованный Иволгин мертвой хваткой вцепился в потолочный поручень салона.

    — Допустимая скорость в пределах городской черты — шестьдесят километров, — машинально, ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил он.

    — На спидометре всего пятьдесят девять, ты просто волнуешься и не привык к автомобильной езде! Успокойся.

    — Я спокоен. Внутренне… Джейн, куда мы едем?

    — Туда, где мы сможем спокойно поговорить.

    — Это касается КГБ?

    Джейн снова усмехнулась. Жестко и зло:

    — Уже успели?

    — Да, я только что с Литейного.

    — Тебя вызывали?

    Вадим усмехнулся:

    — Некоторым образом. Шел по улице некто Иволгин, и вдруг рядом с ним затормозила черная «Волга». Так что, похоже, все разведки мира обеспокоились нынче желанием выработать у меня привычку к автомобильной езде.

    — У тебя хорошее чувство юмора.

    — Благодарю вас, мисс Болтон! Но разрешите напомнить о своем вопросе.

    — Мы едем за город. Или? — Джейн отвлеклась от дороги, тревожно и вопросительно посмотрев на Домового.

    — Следите за трассой, пожалуйста, меня ждет дома молодая жена.

    — Не волнуйтесь, барин. Может быть, пока расскажете, о чем беседовали с вами господа опричники?

    — Это вы зря, сударыня. На опричников эти товарищи не похожи, а вот на знаменитые «голубые мундиры» — вполне.

    — Они — на «мундиры голубые», а ты — на кого? На «им преданный народ»?

    — Это из курса русской литературы?

    — Нет. Специальный семинар «История русских спецслужб». Читал, кстати, самый настоящий князь Оболенский.

    Машина давно выскочила из города и петляла по серпантину прибрежного шоссе. Стремительно проехав по Сестрорецку, Джейн притормозила у вокзального переезда и после секундного раздумья свернула налево.

    Мелькнули кованые ворота посаженных Петром Алексеевичем «Дубков», и после непродолжительного пробега по прямой, как стрела, аллее автомобиль выскочил на безлюдный пляж. К самой воде.

    Они немного посидели молча. Джейн вышла первой, обошла автораритет и оперлась на капот. Усталым жестом сняла очки.

    — Превращение резидента, — Иволгин присоединился к англичанке.

    — Что, раньше я была лучше?

    — Лучше в смысле красивее?

    Девушка утвердительно кивнула.

    Домовой неопределенно пожал плечами.

    — Вадим, мне нужна твоя помощь.

    — Это я уже понял.

    — Дело касается Кирилла, поверь мне…

    — Джейн! Я не могу верить тебе.

    — После разговора с гэбистами?

    — Да.

    — Ну, что же…

    — Ты не дослушала меня. «Не верить» в данном случае совсем не значит, что я отказываюсь помочь тебе, точнее — тебе и Кириллу. Времена непроходимой темноты среди коренного русского населения преодолены в результате всеобщей кампании по ликвидации неграмотности. Так что ты можешь опустить многочисленные объяснения и просто рассказать, что я могу и должен сделать.

    — Ты уверен?

    — От улицы Каляева до Витебского вокзала пешком сорок минут. Четверть часа на электричке и заключительная двадцатиминутка к дому. Как видишь, у меня было достаточно времени…

    — А если ничего не выйдет?

    Иволгин некоторое время молча чертил носком ботинка что-то на рыжем песке пляжа. Наконец тяжело вздохнул:

    — Тогда я буду знать: я сделал все, что мог. Все, что должен был сделать.

    — И тебя не будут смущать действия по чужой указке?

    — Я был в больнице и видел Кирилла. Я разговаривал с его отцом и главврачом. Везде мне приходилось просить, ждать, почти унижаться. Значит, самостоятельно я не могу ничего сделать. И хватит об этом, давай ближе к делу!


    * * *

    Существует расхожее мнение, что революционные идеи чаще зарождаются и созревают в барах, ресторанах, и особенно — в пивных заведениях. Различающиеся по уровню сервиса и социальному составу клиентов, упомянутые распивочные предприятия имеют нечто общее, а именно: в них создается интимная душевная атмосфера, располагающая к доверительной, дружеской беседе.

    Собственно названия этих уютных островков мужеского отдохновения очень важны для представителей сильного пола. Страждущему живительной пенной влаги и дружеского расположения о многом скажет брошенное вскользь: «Встречаемся в "Вене"» или: «Собираемся в "Грубом Готлибе"».

    Ленинград, город с солидными и уважительными пивными традициями, не испытывал недостатка в заведениях подобного рода. Новая власть не усматривала в их наличии характерных для освободительных движений нигилистических атрибутов. В справедливом и традиционном положении, что чем бы народ ни тешился, лишь бы организованно, проглядывала, помимо уверенности коммунистического режима в себе, и изрядная толика отеческого, снисходительного доверия к своему народу. Вернее — к его мужской части.

    «Вена», «Жигули», «Пушкарь», «Застава»… Какой ленинградец не спешил под их гостеприимный кров! «Белая лошадь», «Жуки», «Адмирал», «Бочонок», «Колос»… Скольких циррозов удалось избежать их посетителям, получавшим в качестве обязательной нагрузки к пиву знаменитый «пивной набор»! В по-сиротски посоленных сушках и соломке, в аппетитно обветренных кусочках копченой скумбрии, в бледной акварельности круто сваренных яиц было столько трогательной заботы государства о своих подданных, что никакая иная власть нигде и никогда не смогла бы превзойти подобной глубины гуманизм!

    Гудящий, как улей, пивной бар «Вена», свято хранивший пивную традицию вот уже вторую сотню лет, довольно равнодушно отреагировал на появление небольшой компании молодых людей.

    Верный Сагиров, явившийся из прекрасного алма-атинского далёка и приведший с собой главную ныне достопримечательность приснопамятной «Аленушки» — Серегу Красина, профессионально занял угловой столик. Иволгин, привыкая к шумной суете и табачному смогу, брезгливо осматривал столешницу: на широких мореных плахах дрожали пивные лужицы и озерца, явно оскорбляя его представления о санитарии и гигиене в большом городе.

    — Не кручинься, детинушка! — Сагиров был все такой же — бездна обаяния, ноль уныния. — Сейчас мы Зоеньку позовем, и настанет здесь у нас шик-блеск-красота! О, великодушная Зоэ! — Костик обратился к пожилой толстухе с кипой влажной ветоши в руках. — Снизойдите до бедных студентов! Приведите их скромный стол в соответствие с торжественностью момента! И ваш подвиг, — он проворно опустил в карман халата уборщицы рубль, — будет достойно вознагражден!

    Великодушная Зоэ, кокетливо играя выцветшими очами, с грацией описанной Ремарком женщины-бегемота честно отработала свой целковый.

    — Прошу садиться, мсье! Пиво сейчас прибудет!

    Иволгин устало плюхнулся на мореную скамью.

    — А теперь давай вещай, как не уберег друга от беды и женщины, — шутливый тон Сагирова испарился.

    Они молча разобрали принесенные Красиным кружки и тарелки. Первый, стартовый глоток прошел в полной тишине. А далее, пока Вадим, сбиваясь и подбирая нужный тон, плел восхитительную чушь про первое настоящее чувство, которое не выбирает сердца своих жертв, ни слушатели, ни рассказчик к пенному напитку не притрагивались. С развитием печального сюжета все более и более крепли интонации и мрачнели лица молчавших. Закончив свой рассказ на событиях знаменитого автомобильного дня, Домовой замолчал.

    — Такой мужик пропал! Куда только Родина-мать смотрела?

    — Мимо… — Красин, как всегда, оппонировал Костику.

    — Это точно! — Сагиров поднял кружку с геральдическим владимирским львом, широким жестом приглашая собравшихся присоединиться.

    Последовала серия из мелких, чуть торопливых глотков. Наконец Домовой отставил пузатую кружку и, смачно облизав влажные губы, спросил Костика:

    — Ты не слишком торопишься попрощаться с Кирой?

    — Женатый человек практически потерян для вольной жизни! Это я авторитетно заявляю!

    — Ну спасибо тебе!

    — Не за что. А если серьезно, Вадимыч, то сам посуди — жили вы себе спокойно, горя не знали. Стоило только с тетками связаться и — опаньки! — получите: дурку с кагэбэшниками и розовощекого младенца. И знаешь, братец, сдается старому Сагирову, что это далеко не все сюрпризы, что приготовила жизнь тебе и Кирюхе. Скажи, Серега?

    Гигант важно кивнул.

    — Устами младенца глаголет истина. Головой младенца — кивает судьба. Но, насколько я понял, цель нашего собрания — выслушать некий план по спасению друга и товарища? Кворума, правда, не наблюдается, Кисс отсутствует. Поэтому позвольте поставить вопрос на голосование: начинаем без дамы или как?

    По глазам друзей было ясно: молодости больше свойственно нетерпение, нежели тяга к соблюдению демократических формальностей.

    — Итак, слово для доклада предоставляется товарищу Иволгину!

    В обстоятельном рассказе Вадима лишь один-единственный раз была упомянута принадлежность англичанки к британской разведке, а про страшный и всесильный КГБ упоминалось раз тридцать. Получался у Домового, как у писателя Шварца, этакий дракон — традиционная для выходца из кругов технической интеллигенции сумма знаний о службе специального назначения.

    Предстоящее мероприятие он описал по-деловому кратко, в основном касаясь вопросов массового участия в нем всех сколько-нибудь знакомых четверке организаторов, включая отсутствующую Кису, студентов и представителей рабочей молодежи. Их, то есть молодых сверстников, ленинградцев и, как было принято говорить, иногородних, надлежало вывести на берег Пряжки и устроить под стенами психиатрической больницы шумную манифестацию. С плакатами и прочими атрибутами святого дела борьбы за человеческую свободу, за право личности любить и быть любимым.

    Когда же на место проведения митинга прибудут иностранные дипломаты и корреспонденты, каждый из собравшихся должен уметь четко и толково изложить историю Кирилла Маркова, несчастного ленинградского юноши, чей внутрисемейный конфликт поколений вылился в уродливую форму принудительного заключения в психбольницу. Про любовь товарища следовало упоминать, но особо не распространяться. Мол, имело место быть большое и сильное чувство к иностранной студентке, но сохранилось ли — о том никому неведомо, а что послужило оно причиной всех несчастий молодого человека — сомнений нет. Поскольку родитель его — «ба-а-альшой человек». Иной конкретики быть не должно — ни «Джейн Болтон», ни ее англичанство оглашению не подлежали.

    В заключительной части доклада собравшимся было предложено обсудить вопросы организации митинга, технологии привлечения участников и распределить организационные обязанности.

    — Офигенно! — только и смог проговорить Сагиров. И жадно, в один глоток, опустошил вторую кружку, словно пиво могло помочь боксерской душе избавиться от удивления.

    — Да… — солидарная реакция Красина прошла «по-сухому».

    — Ребята! Это же все только кажется сложным и невыполнимым! На самом деле все просто: никто не ожидает от нас подобных действий и поэтому, когда мы все вместе потребуем выпустить Киру, им не останется ничего другого! Мы застанем их врасплох!

    — Ага. — Костик притянул к себе третью кружку. — А дяденьки на черной «Волге» просто так, пожалев бедного пешехода, покатали его на своей бибике до Литейного и обратно…

    — Обратно я сам добирался, — обиженный Иволгин обмакнул жидкие усики в не менее жидкое пиво, — ты просто невнимательно меня слушал.

    — Невнимательно?! Серый, ты слышал этого деятеля освободительного движения?

    Красин, задумчиво хрустевший соленой сушкой, утвердительно кивнул. Иволгин обиженно всматривался в полупустую кружку.

    — Тогда скажи мне, друг Серега, каким это образом удастся нам собрать такую толпу тихой сапой, когда, даже не посоветовавшись с нами, этот олух наприглашал иностранных дипломатов и журналистов?

    — Да, мля, кисляк…

    — Дипломатов еще никто не приглашал. Как я понимаю, это произойдет в самый последний момент и это сделает… Сами понимаете — кто. А вы, если струсили, то забудьте про этот разговор — и все! — Отвага Домового была равновелика решимости Пьера Безухова пожертвовать собой на благо страдающей родины.

    — Еще не легче! Герой-одиночка Александр Матросов! Или тебе от молодой жены тоже в психушку захотелось?

    Красин солидарно усмехнулся. А вот Домовой, искренний радетель за всеобщее счастье, казалось, только сейчас вспомнил о своей ответственности мужа и отца. И, судя по внезапному и испуганному выражению лица, мысль эта повергла его в полное уныние.

    — Хорош убиваться, Димыч! Во всем твоем плане мне только одно не нравится — толпу собирать нужно. А среди нашего брата «дятлов» достаточно. Как бы не повторить участь декабристов…

    Иволгин улыбнулся. Широко и просветленно:

    — Ребята, а вы не находите, что во всем этом есть что-то похожее на восстание декабристов? И даже символичный момент присутствует: Натальин институт на улице Декабристов находится! А на нашей свадьбе сколько народа оттуда было! Представляете, — Дим-Вадим воодушевился, глаза его азартно заблестели, — раннее утро, студенты из Лесгафта на зачетной пробежке, или как это там у них называется… По Декабристов добегают до Пряжки и там…

    — Достают из трусов свернутые в трубку плакаты и приступают к правозащитной работе. Браво, Иволгин! Мне идея понравилась. Что скажешь, Серега?

    — С «дятлами» чего делать будем?

    — Есть одна идея: если про англичанку не говорить, то стукачи особо торопиться не станут. Пока то, да се… И самое главное, как мне кажется, если и выходить на эту Сенатскую площадь, то всем вместе: и твоим, Серега, спортсменам, и нашим, и кого там Кисс подтянуть сможет.

    — Точно! И всем — одновременно, тогда сам черт не разберется, отчего да почему! — энтузиазм Иволгина-заговорщика был прямо пропорционален его природному романтизму. — Ведь основная причина поражения Декабрьского восстания была в недостаточной организации!

    — А меня учили, что по причине страшной удаленности всяких там Пестелей с Апостолами от народа. Так что двойка тебе, Иволгин. К тому же, они, как и мы, с самого начала врать изволили, признавая за массами слабость духа.

    Компания приуныла.

    — Привет, орлы! — Киса появилась внезапно. Легко скользнула за стол, под исполинскую бочину Красина, и, коротко чмокнув гиганта в щеку, бросила веселой скороговоркой:

    — Чего носы повесили?

    — Вовремя приходить надо!

    — Какие строгости, Сереженька! — пара Красин-Кисс сложилась после окончательного ухода из «Аленушки» Переплета-Акентьева. — Или теперь, при совместной жизни, у нас всегда так будет: кто не успел — тот опоздал?

    Красин насупленно замолчал.

    — Губит людей не пиво… — философская последовательность Сагирова несколько ослабила напряжение. — Слушай, прекрасное созданье…

    В кратком изложении Костика просвещение припозднившейся Кисы не заняло много времени. В основном, это касалось уже решенных технических вопросов, к каковым относились: изготовление транспарантов «СВОБОДУ КИРИЛЛУ МАРКОВУ», место и время проведения, да флотский вымпел «СБОР ВСЕХ ЧАСТЕЙ», закрепленный на стволе старой береговой липы — явочный сигнал для всех участников. Где было творчество таинственной англичанки, а где романтическая самодеятельность Иволгина, не уточнялось, но, слушая рассказ, Кисс снисходительно улыбалась.

    Несколько раз в темных глазах девушки вспыхивали россыпи золотистых и зловещих искорок, а ее веки многозначительно и недобро сужались. Происходило это именно в те моменты, когда Сагиров, старавшийся беспристрастно говорить об отношениях между Джейн и Кириллом, а также о причинно-следственных связях в семейной драме Марковых, выдавал интонацией свое смущение. Домовой именно в эти моменты отводил глаза, а Серега, сжав на столешнице огромные кулаки, сидел не шелохнувшись.

    — Н-да, а говорят, — девушка пригубила пива из красинской кружки, — что мужики умные.

    — Ты это о чем?

    — Да о своем, Сереженька, о девичьем. — Голос девушки, с глумливой ленцой, изрядно смутил всю троицу.

    «Она в такие моменты на рысь похожа — значит, до сих пор любит Кирилла. Я так и знал, что тогда с Акентьевым это у нее напускное было, бравада одна была. Говорил же Косте, не надо ее втягивать…» — Дим-Вадим поискал моральной поддержки в сагировском взгляде. Костик, видно, устав малодушно смущаться, ответил обычной открытой улыбкой. Мол, все нормально, не энурезничайте, доктор! Папирус не тонет. Серега же молча потягивал пиво.

    — Вот непонятно мне, молодые люди, — Кисс нарочито медленно, грациозно и эротично обняла могучее плечо Красина. Нежно куснула мочку исполинского уха и, призывно стрельнув глазами, хрипловатым голосом закончила вопрос: — Вы тут собрались былое вспоминать или про будущее думать? Если кому интересно: мы с Марковым для того и расстались, чтобы каждый мог начать новую жизнь. Но соображение мое будет следующее: зачем так патетически все усложнять?

    Иволгин всем корпусом подался вперед. Сагиров подмигнул смущенному, с заалевшими щеками Красину.

    А Киса, нарочито продлив паузу еще с полминуты, вновь обескуражила заговорщиков вопросом:

    — Слушай, Серега, а ты меня действительно любишь?

    Вопрос прозвучал бесстрастно и серьезно. Щеки Красина запунцовели еще сильнее, и впервые в жизни он решительно и при свидетелях заявил о своих чувствах:

    — Скажи, чего нужно, — все сделаю.


    * * *

    В среде дискотечного ленинградского бомонда Светочка-Кисс и ее нынешний бойфренд Серега Красин были людьми известными и некоторым образом популярными.

    Собственная квартира и отблески славы бывших друзей составляли основу известности Кисы, которую теперь многие, с легкой руки Маркова, именовали Кисс. Явление это было во многом неоднозначное: масштабы известности, безусловно, тешили ретивое юной дискотечной львицы, но вот порожденные ею слухи и необоснованные надежды иных молодых людей зачастую пренеприятно огорчали. Но Кисс, с головой уйдя в мерцающий мир советской танцевальной площадки, воспринимала издержки своего положения стоически — они отвлекали девушку от собственных больших и малых трагедий, предельно разнообразя не только праздники, но и будни.

    Обостренное чувство поистине автоматической справедливости выделяло Серегу Красина из общего ряда городских вышибал. Стоя при входе в «Аленушку», он был бесконечно далек от упоения своей властью над страждущим культурного досуга народом и, как актер Луспекаев в известном кинообразе, был совершенно равнодушен к мзде во всех ее проявлениях. Неадекватного посетителя, невзирая на чины и звания, неминуемо настигала карающая красинская рука. Именно ему молва приписывала известный афоризм: «На дискаче, как и в бане, все равны».

    Красин и Кисс продолжительное время поддерживали приятельские отношения без малейшего намека на интимную близость. И только однажды ночью ситуация радикально изменилась, когда припозднившемуся с работы Красину самым натуральным образом пришлось «отбить» Кису у агрессивных «товарищей с Востока», запримеченных «жестоко танцующими» чуть раньше, в «Аленушке».

    Они сами не заметили, как разоткровенничались по дороге к дому Кисы. С уходом Акентьева, исчезновением Маркова и отъездом Сагирова закончилась определенная эпоха в жизни дискотечного заведения и, увы и ах, в их жизни тоже. Обоим не хватало общества людей, которые ввели их в этот мерцающий мир, и оба чувствовали себя покинутыми.

    Таково было начало, в самые короткие сроки переросшее в тесные отношения, где главной составляющей была искреннейшая, чуть ли не родительская, забота друг о друге. Но окружающий мир не желал видеть в этом внезапном сближении большого чувства — слишком давно Киса и Красин были на виду, слишком многие и многое знали о них и не допускали даже тени мысли, что привычная картина может изменяться.

    В основном это касалось девушки. Количество претендентов на ее благосклонность не уменьшалось, и Сереге, человеку терпеливому и немногословному, порой было сложно удержать праведный свой гнев в жестких рамках социалистической законности. Он исправно «зажигал фонари» и сворачивал скулы, периодически сминал корпуса и выбивал «режики» из полублатных и псевдоуркаганских ручищ и, виновато сопя, замывал бурые пунктирные дорожки, проложенные в вестибюле «Аленушки» слабыми носами гостей из Финляндии и пятнадцати союзных республик.

    Одним из наиболее настойчивых преследователей Кисс был Арвид Озолс, студент из Лесгафта. Родитель его правил нефтеналивной фирмой под названием «Вентспилс», а единственное чадо, пополнив ряды золотой молодежи города на Неве, готовилось получить образование, дававшее ему право заправлять латвийским спортом. Или — некоторой его частью.

    После разрыва с Кириллом Киса пару раз позволила Озолсу воспользоваться своей благосклонностью, резонно считая, что девушка свободная имеет на это право. Своеобразие латвийского темперамента и мелкотравчатая заносчивость номенклатурного отпрыска не пришлись ей по душе, и в дальнейшем она предпочитала избегать общества товарища Озолса. Как и Серега, курляндец был боксером, и боксером достаточно удачным. На межвузовских соревнованиях он не раз сходился с Красиным на ринге, поскольку оба были в одной весовой категории, а количество побед и поражений с той и с другой стороны было равным. Отношения между сторонами вне ринга были, скорее, «никакими», но стоило только сопернику одержать уверенную победу над вышеупомянутым девичьим сердцем, как латыш будто с цепи сорвался. Качество домогательств в отношении Кисс и провокаций, направленных в сторону Сереги, резко возросло.

    Все эти обстоятельства и послужили основой для корректировок, которые внесла Кисс в купчинско-британский план освобождения Кирилла, резонно предположив, что на условно смертельный поединок ради обладания женщиной, да еще между двумя столь известными персонами, как Озолс и Красин, народ собрать — особых проблем не составит…

    Солнышко светило, как и положено ему вести себя в прекрасной стране, согласно представлениям юных нахимовцев. Добавочное обстоятельство — субботнее утро — обеспечивало полнейшую тишину на территории строительного треста, плотно подпиравшего психбольницу с левого фланга, и гарантировало полное невмешательство рабочего класса в пресловутом «случае чего».

    Народу собралось немного, человек пятьдесят, что называется — все свои: оба дуэлянта в сопровождении секундантов, болельщики с обеих сторон, представлявшие собой ярко одетую массу молодых людей с заспанными лицами, и группа поддержки из «Аленушки», бодрствовавшая вторые сутки кряду.

    Сбор происходил под старой липой, на которой заботливой рукой Иволгина предыдущим вечером был водружен памятный знак — сигнальный вымпел «СБОР ВСЕХ ЧАСТЕЙ». Руководивший приготовлениями к матчу Костик Сагиров был медлителен, то и дело украдкой поглядывал на часы. Невозмутимый Красин разминал мышцы, в ложных атаках нападая на своего секунданта и товарища по команде Влада Дольского, а латыш-соперник посматривал на его действия надменно и оценивающе, пытаясь замаскировать естественный мандраж «лесного брата» надменной ухмылкой гитлеровского недобитка. Ведь именно к нему как к «цивилизованному человеку, способному понять», обратилась позавчера Кисс с предложением вызвать на поединок Красина и в честном мужском бою разрешить все сомнения мечущейся девичьей души. И то, как обалдел этот русский, когда Арвид довольно нагло и развязно, в устной форме и самолично, доставил картель сопернику, вселяло в балтийского поединщика нешуточную уверенность в собственной победе.

    Зрители и болельщики, разбившись на отдельные группки, не проявляли особого интереса к процессу подготовки, достаточно шумно и весело дожидаясь начала. Теснясь у синих «Жигулей» с хлебосольно распахнутым багажником, прибывшие из «Аленушки» подкрепляли силы, подавая пример по-сибаритски правильного предвкушения зрелищ.

    Когда до намеченного времени начала поединка оставалось всего несколько минут, всеобщее внимание привлекла шикарная «Победа»-кабриолет, плавно притормозившая рядом с Красиным. Под восхищенные комментарии публики из машины царственно вышла Кисс и чуть погодя — Иволгин с темноволосой незнакомкой. Многие из присутствующих подтянулись поближе к раритетному авто, восторженно осматривали салон, пробовали на ощупь теплую кожу верха, обменивались впечатлениями и строили предположения о личности темноволосой владелицы этой антикварной красоты.

    Арвид Озолс и его секунданты будто бы выпали из событийного сценария и с недоумением наблюдали, как Кисс с самой обворожительной улыбкой приветствует знакомых, а Сагиров, позабыв про обязанности распорядителя, суетится вместе с прибывшими и достает из машины бумажные рулоны. Никто из присутствующих так и не понял, в какой же именно момент цели собравшихся изменились.

    Темноволосая автовладелица и ее вислоусый спутник развернули транспарант с надписью «СВОБОДУ КИРИЛЛУ МАРКОВУ» и, растянув полотнище во всю длину, встали напротив ворот психбольницы. Мгновение спустя к ним присоединились Кисс и Красин, Дольский и Сагиров, державшие в руках похожие растяжки. Одна категорично утверждала: «КИРИЛЛ! МЫ С ТОБОЙ!», а вторая своеобразно цитировала древнего римлянина Апулея: «ЗА ЛЮБОВЬ НУЖНО БОРОТЬСЯ!».

    Мигом охладев к шикарному авто и первоначальной цели сбора, народ плотно обступил демонстрантов, и нестройный гул, состоявший из многочисленных вопросов и ответов, буквально через три, или чуть больше, минуты перерос в дружное скандирование:

    — Сво-бо-ду Ки-рил-лу Мар-ко-ву!

    Студенты, фарцовщики-мажоры, курсанты, просто красивые девочки — родительские дочки объединились в едином порыве и во всю мощь молодых легких посылали через мрачные стены психбольницы свою бесшабашную уверенность в торжество справедливости и взаимной выручки:

    — Сво-бо-ду Ки-рил-лу Мар-ко-ву!

    Представители туземной латышской аристократии остались в полном одиночестве. Внезапное превращение места проведения дуэли в арену борьбы за гражданские права обескуражило курляндцев окончательно, и надменный Арвид понял, что был тривиально использован в чужой игре. Но как только рядом с митингующими остановились две машины с дипломатическими номерами, высадившие несколько человек с фотоаппаратами и диктофонами, Озолс сотоварищи присоединились к общей массе…

    Через неполные четверть часа только одинокий вымпел на старой липе напоминал о недавних событиях. Вахта в больничных воротах так и не успела ни доложить начальству о происходящем, ни отреагировать каким-либо иным образом. Уже к вечеру, когда прибыла смена, рассказы контролеров об утренних событиях изрядно противоречили между собой, а к понедельнику, когда устный, но все же рапорт достиг ушей главврача Бадмаева, тот, отчаявшись понять суть доклада, просто пригрозил контролерам увольнением…


    * * *

    — Николай Александрович! Леночка! Откройте скорее!

    Полная, преклонных лет дама, дрожа седыми кудельками, стучала в двери профессорской квартиры.

    Инге переглянулся с Джейн.

    — Не беспокойтесь, пусть медленно, но я сам открою.

    — Николай Александрович, голубчик, помогите! Адочка по рассеянности забыла закрыть лекарство, и оно выдохлось! Бедняжка так мучается без этих капель! А я, вы же знаете, дорогой, до вас вот еле-еле добралась. Прошу вас, пусть Леночка съездит на Литейный, у нее это быстро получится!

    — Александра Федоровна, Леночка в Таллине, а я — сами понимаете… — Инге беспомощно развел руками.

    — Боже, Боже мой! Что же делать? Август, все на дачах, я звонила Мишеньке, но ему никак не уйти с работы…

    — Николай Александрович, может быть, я помогу? — Джейн слышала разговор, и ей, несмотря ни на какие резоны, захотелось помочь несчастной ленинградской старухе.

    Инге с недовольным видом обернулся в ее сторону. Взгляд профессора был тяжел, но…

    — Милая девушка, извините, мы не представлены, а я была бы так вам благодарна! Это недалеко, угол Пестеля и Литейного, аптека при глазной поликлинике…

    Джейн просительно смотрела на хозяина.

    Старик понимал, что события последних дней очень сильно изменили представление этой девчушки о ленинградцах, что несвойственная ей рефлексия все же смогла пробить плотину психологических блоков и установок и еще… Ему самому было до слез жалко беспомощных старух Веденеевых, делившихся с ним в блокадные дни последним куском…

    Джейн пешком прошла по Невскому до угла, села на третий троллейбус. Ее остановка третья — «улица Пестеля», выходить через переднюю дверь и — на переход, на противоположную сторону Литейного. Она держалась за поручень, смотрела в огромное троллейбусное окно, со щемящим сердцем думая о беспомощных старухах, про которых рассказал Инге, пока она собиралась.

    — Мисс Болтон, а мы вас по всему городу разыскиваем!

    Джейн обернулась.

    Прямо на нее, не мигая, смотрел «плюгаш».

    Выбритый, в нормальной одежде, без кепочки и идиотского чесночного духа, он показался ей даже симпатичным…


    * * *

    — Норвежец убит, мисс Болтон арестована. Вам не кажется, дорогой Арчибальд, что мы основательно подмочили свою репутацию профессионалов?

    — Маркова-старшего срочно вызвали в Москву. Буквально в тот же день, когда газеты опубликовали материалы о его сыне. Зная нравы той страны, осмелюсь предположить, что в директорском кресле ему сидеть недолго. Как бы ситуация ни развивалась дальше, мы извлекаем пользу в любом случае…

    — То есть «бросьте, сэр Генри, и так неплохо получилось»?

    — Примерно так, сэр.

    — А «СТ-30», что с ним?

    — Жив-здоров и, судя по всему, так же неизвестен чекистам, как и раньше.

    — Вы уверены, что Джейн, простите, Арчибальд, что мисс Болтон…

    — Уверен, сэр.

    — Бедная девочка!

    — Сэр!

    — Да-да, я понимаю вас, Кроу. Она ведь ваша родственница. У гэбэ есть что ей предъявить?

    — По нашей части — сильно сомневаюсь, но какой-нибудь уголовный срок они обязательно постараются ей дать.

    — Мы можем что-нибудь сделать для мисс Болтон?

    — Обменять.

    — Разве у нас есть русский разведчик для обмена?

    — Необязательно менять на кого-то, можно и на «что-то»…

    — Например?

    — Ну-у… Замечен интерес русских к фондам герцогов Аттольских в Британском музее. Доверенное лицо русских постоянно вертится около хранителей фонда, слишком уж щедро с ними дружит, так что все основания налицо.

    — Англичанин?

    — Индиец, сэр, но подданный Ее Величества.

    — Щедрый индиец? Ха-ха-ха, умеете вы вот так, невзначай, развеселить. Щедрый индус! Ха-ха-хм… Простите, Арчибальд. Так что его там интересует?

    — Коллекция старых перстней. Архаичная работа, раннее средневековье, что-то около дюжины предметов на круг.

    — Боже, какая древность! Неужели там есть что-нибудь ценное?

    — Насчет ценного — не знаю, но интересное — наверняка.

    — Арчибальд, вы не договариваете или…

    — Я пока не договариваю, сэр.

    — «Пока»?

    — Да, пока существуют сомнения.


    * * *

    Яркое августовское солнце слепило глаза. Свежий ветерок с недалекой Невы шелестел в зеленой листве и приятно холодил кожу. Иногда доносил обрывки фраз: «Это тот самый, которого через Би-би-си из психушки…» или «Миллионерша английская влюбилась…»

    Кирилл мало обращал внимания на эти шушуканья. Он просто шел по аллейке бехтеревского садика, через силу и несмотря на мышечную боль заставляя ноги привычно трудиться. Он вновь пытался привыкнуть к ощущениям реального мира. Реального? Но какой мир для него теперь реальный?


    * * *

    Часть 2

    …И следующее лето


    * * *

    Глава 1

    Прелесть и подлость «невозвращенства»

    Каждое утро у молодого отца Вадима Иволгина начиналось одинаково: сосредоточенный, он спешил в молочную кухню за питанием для дочери, по пути заново переживая все волнения и тревоги памятной октябрьской ночи, когда в сверкании молний, под завывание ветра, нагонявшего в Неву и в залив метровые волны, появилось на свет маленькое чудо — Вера Вадимовна Иволгина.

    Возбуждение и тревоги оставили его равнодушным к промокшей насквозь одежде, к раскисшим скороходовским башмакам и тому страшному ознобу, из-за которого его зубы выбивали чечетку. Он то хоронился под арками истфака, то в бешеном ритме кружил вокруг Института Отта, то выбегал к Неве и там, под шквалами ледяного балтийского ветра, перед лицом буйства всех стихий загадывал благополучный исход родов и пол будущего младенца.

    В семь тридцать утра он первым ворвался в справочное, оставляя серые лужи, протопал к дежурной и чуть было не впал в отчаяние, услышав, что «Забуга вообще не поступала». Потрясенный Вадим пытался понять, отчего в справочном отсутствует информация о Наталье, и, лишь краем глаза увидев, как собрат по счастью вынимает из сумки передачу с надписанной на пакете фамилией, сообразил, что фамилию жены назвал неверно.

    Он радостно кинулся обратно, перебаламутил всю очередь, глупо и счастливо улыбаясь, многословно сообщил о своей ошибке и наконец услышал желаемое: «Девочка, вес — три сто, рост — пятьдесят два». С блаженной улыбкой он пытался прорвать акушерские заслоны, но, получив решительный отпор, перевозбужденный и утомленный, поспешил домой. Ввалившись в квартиру, Вадим радостно прокричал о рождении дочери и повалился на диван.

    Дочь он увидел только через три недели, когда его честно добытое воспаление легких стало достоянием истории. За то, что первые недели пребывания дочери на белом свете прошли без его участия и что Наташе досталась неловкая роль матери-одиночки при выходе из роддома, Вадим постоянно укорял и даже казнил себя, испытывая чувство вины столь огромное, какого он не мог и припомнить.

    Поэтому он безропотно и спокойно принял на себя практически все обязанности по уходу за дочерью в первые месяцы: долгие прогулки и выполаскивание пеленок, хлопотливое соблюдение режима и обязательные гугуканья, а также утреннюю спешку за искусственным питанием, поскольку грудного молока, как и предсказывало акушерское светило, у Натальи не было.

    Всецело поглощенный этими заботами, Дим-Вадим с детской непосредственностью сосредоточил все свое внимание на дочери, лишь изредка обращаясь к жене, которая, удачно разрешившись маленькой Верочкой, целиком ушла в тренировки и подготовку к предстоящему чемпионату Европы. Только поздним вечером, когда вымотанная нагрузками Наташа выходила из ванной, а дочь безмятежно посапывала во сне, молодые супруги усаживались на кухне, и Домовой обстоятельно, с упоминанием малейших подробностей, излагал все перипетии прошедшего дня, тем самым удовлетворяя естественную потребность в речевом общении.

    Молодой маме, в отличие от супруга, вполне хватало живой человеческой речи на тренировках в манеже, склочных обстоятельств в транспорте по дороге туда и обратно, и эта невидимая глазу разница супружеских интересов — чемпионский титул против витаминизированного кефира — лишала вечернее общение молодой четы чего-то такого, о чем молодые люди лишь смутно догадывались и чему, оставаясь наедине сами с собой, они мучительно искали четкое определение.

    Естественная и повышенная потребность Натальи в сексуальной разрядке наталкивалась на ставшую бледной и бедноватой активность усталого мужа. Домовой небывало быстро достигал удовлетворения и тут же проваливался в глубокий сон. Наташа с полными слез глазами некоторое время пересчитывала караваны слонов или овец, после чего тоже уходила в сны, но сны иные. Порочные и чувственные картины видимых ею сновидений, о которых она однажды рассказала ему, повергли супруга в эмоциональный ступор, а потому не подлежали огласке в дальнейшем и, не принося облегчения томящейся юной плоти, только углубляли трещину непонимания. Так, исподволь и незаметно, потихоньку и собственными руками, уничтожалась первооснова молодой семьи.

    Два дедушки и две бабушки — это своеобразное благо, столь высоко ценимое в деле воспитания внуков, — занимали позиции, далекие от каждодневных забот и большей частью наблюдательные.

    Дальневосточные гонцы регулярно доставляли дары таежной природы, дефицитные импортные игрушки и конверты с советскими денежными знаками, обмотанные для верности синей изоляционной лентой. Раз в неделю телефон в квартире Иволгиных взрывался непрерывной очередью междугородного трезвона, и обитателям потревоженного жилья приходилось орать в трубку умилительные подробности из жизни маленькой Верочки. Это был единственный момент, объединявший все три поколения Иволгиных — молодые родители по очереди докладывали в трубку о состоянии дел, Верочка присутствовала в качестве вещественного звукового доказательства, а ленинградские бабушка и дедушка терпеливо дожидались своего часа, чтобы возрастным авторитетом подтвердить полученную от молодежи информацию.

    Все остальное время Иволгины-старшие соблюдали в общении с молодой семьей строгую дистанцию, которая регулировалась Гертрудой Яковлевной в одностороннем порядке. Лишь изредка дедушке позволялось выйти с внучкой на прогулку, и то, как правило, в субботнее или воскресное утро. Иные формы участия обязательно подразумевали заблаговременное обращение с той или иной просьбой и обязательной аргументацией. Памятная попытка оставить Верочку с бабушкой и отправиться на день варенья к Кисе закончилась плачевно: ничего не сказав засуетившейся молодежи, Гертруда Яковлевна скрылась в комнате и через пять минут при полном параде покинула квартиру, сославшись на чуть было не позабытое приглашение в гости.

    Неспособный на длительное злопамятство Домовой скоро утешился, но Наташа, зная уязвимость своих позиций перед свекровью, довела себя до такого нервного возбуждения, что именно в тот день между супругами произошел первый, после рождения дочери, самый настоящий скандал. Несчастный и ничего не понимающий Иволгин, озадаченный такой реакцией супруги, тщетно пытался оправдать поведение матери. Натальина истерика не прекращалась. Смутно догадываясь, что в основе неудовольствия супруги лежит желание побывать на людях, он наивно попытался утешить ее обещаниями, что в недалеком будущем они обязательно наверстают упущенное. В ответ он услышал нелестные слова о собственной родительнице, причем многие из них покойная бабушка назвала бы «площадными». Не ожидавший столь низких проявлений Натальиной натуры Вадим попытался уклониться от дальнейшего общения и замолчать. Но неверно выбранная тактика молчания еще больше распалила гнев молодой супруги. Всю тяжесть своих обвинений она перенесла на Домового и его друзей. В истеричных визгах Наташа смешивала с грязью все, чем так гордился муж: освобождение Кирилла и настойчивость, с которой он этого добивался, искреннее восхищение Вадима Сагировым, Кисс и прочими, его трогательное преклонение перед любовью Джейн и Маркова. Наталья, сама того не ведая, открыла шлюзы темным силам: зависть, ревность, самовнушенное чувство неполноценности — вся эта душевная пакость слилась в едином ревущем потоке, чтобы затопить маленький островок иволгинского счастья. В последнем приступе истеричной ярости она обвинила мужа в несусветном вранье и, подозрительно сощурив заплаканные глаза, попросила чистосердечно признаться: кто надоумил ее бесхитростного муженька представить отчисление из института за связь с иностранной разведкой как добровольный уход в академический отпуск.

    Реакция молодого папы была радикальна — собрав дочь на прогулку, он, не говоря ни слова Наталье, покинул квартиру. На улице его встретила шумная толпа, празднующая тот самый день рождения, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор. Прочие подробности интересны лишь тем, что часа через три коляска с плачущим ребенком и невменяемый от принятого алкоголя родитель были доставлены в дом верным Сагировым и парой угрюмых, незнакомых Наталье бугаев.

    Раскаяние Домового и умилительная сцена утреннего воскресного примирения супругов, где Наташе досталась роль строгого, но справедливого и снисходительного судьи, была торпедирована все той же Гертрудой Яковлевной. Как только Вадим достиг предельных глубин самобичевания и в порыве нахлынувших чувств стал обнимать молодую жену, в коридоре появилась свекровь. С коварной и многозначительной улыбкой она слушала скороговорку сына, обещавшего «больше никогда-никогда», а после покаянного монолога, пользуясь тем, что сын стоит к ней спиной, так красноречиво посмотрела в глаза невестке, что Наталье стало по-настоящему дурно. Она почувствовала себя одинокой и ненужной, попросту лишней в этом доме, где даже единственный близкий ей человек спасается от нее бегством, а она не в состоянии объяснить ему истинный смысл всего происходящего. В тот момент молодая мама была на грани полного раскрытия всех своих тайн и секретов и уже совсем было собралась повиниться перед мужем, но многоопытная свекровь, словно почуяв флюиды отчаянной искренности, поспешила вмешаться и отвлечь Домового от жены.

    В тот день Наташа впервые увидела сон из прошлого: дача в сосновом бору, запах свечей и смолистого дерева, ее обнаженное, увлажненное любовной влагой тело на кремовой в неверном отсвете свечей шкуре белого медведя. Потом такие сны стали приходить все чаще и чаще, против ее воли и без всякого повода. Ей стало казаться, что в тот день она перешла некую невидимую границу, а что находится за этой границей — хорошее или плохое — ей неизвестно. Но у Натальи не было ни малейшего сомнения, что это неизвестное притягивает ее, обещает удовольствия и наслаждения. Кляня себя за малодушие, она старалась быть с Вадимом как можно более нежной и предупредительной, но ее терпения надолго не хватало. Реакции мужа были по-прежнему вялы и невнятны, а смущающие сны, словно почуяв слабину в ее душевной обороне, приходили все чаще и становились все откровеннее…


    * * *

    Утренние тренировки по четвергам начинались позже обычного — в десять часов утра. Чуть дольше можно понежиться в постели, чуть дольше посидеть за завтраком и без сумасшедшей давки добраться до манежа. Выйдя из метро на Гостином дворе, можно легким прогулочным шагом пройтись по залитой весенним солнцем улице Ракова и немного посидеть на скамейке в скверике на Манежной площади.

    Наташа дорожила этими редкими минутами полного одиночества и наслаждалась их бездумной легкостью. Она, как манекенщица, просто ставила ногу от бедра, и тугие, налитые молодой силой мышцы радовали ее своим внутренним физическим совершенством и послушанием. Полный вздох, и крепкие, совершенные по форме груди дружно поднимались вверх, полный выдох — и они возвращались на место. Вдох — выдох, вдох — выдох… Волна легкого возбуждения проходит по телу, и непродолжительный отдых на белой скамье завершает немудреную эмоциональную зарядку четвергового утра.

    — Привет, чемпионка! Медитируешь? — Курбатов был по-обычному выбрит, подтянут и, как всегда при встрече с ней, улыбался.

    Девушка улыбнулась ответно. Как бы там все ни обстояло, но именно здесь и сейчас ей было приятно встретить его.

    — Привет! Давно не виделись!

    Он легко присел рядом. Ароматная волна хорошего мужского парфюма пикантно обострила сухой поцелуй в щечку. Наташе стало удивительно легко и хорошо. Мысль о возможном и легко достижимом удовольствии с этим мужчиной прочертила шальными зигзагами свежий утренний воздух и сиганула в сторону Фонтанки. Внезапно давнее воспоминание, на грани реального физического ощущения, судорогой прошло через все тело.

    Наталья непроизвольно взяла курбатовскую руку и положила сухую прохладную кисть на обтянутое тонкой тканью колено.

    — Ты, наверное, еще не в курсе, но сегодняшняя тренировка отменяется.

    — Надеюсь, не по твоей воле, пусть ты у нас и превеликий спортивный начальник?

    — Разве бы я посмел?!

    — Даже если бы очень захотелось?

    Курбатовские брови удивленно поползли вверх:

    — Странно вы себя ведете, мадам. Любой грубый мужлан на моем месте истолковал бы ваши слова как самую незамысловатую провокацию. Как-то не сочетается ваш аванс, — рука хищно прошлась по упругому бедру, — с образом добродетельной супруги и матери.

    — Сочетается — не сочетается. Какая разница? Один имеет, другой дразнится!

    — Это в интеллигентских семьях такому теперь обучают девушек из провинции?

    — Это жизнь их корчит и крутит. — И тут же внезапное видение: смущенный, добродушный Домовой проворно меняет на обдувшейся Верочке ползунки. Внезапное желание прошло так же быстро и неожиданно, как и появилось. Столь же внезапно Курбатов стал ей просто физически неприятен и противен. Она резким движением отстранила его руку и изменившимся, недовольным голосом спросила:

    — Чего надо-то?

    — Вот, уже другое дело! Теперь все встало на свои места. Или я ошибаюсь?

    Наталья пристально посмотрела ему в глаза. «Господи, почему всегда нужно так много говорить! Ведь ты опытный, поживший человек! Пришел, взял, сделал свое дело, как ты это умеешь, и всё, разошлись кораблики по своим делам…»

    — Не ошибаешься, — и после секундного раздумья добавила: — Теперь не ошибаешься…

    — Жаль. Но дело не в этом. Сегодня вместо тренировки с вами будут проводить инструктаж.

    — С кем это «с вами»?

    — С теми, кто поедет в Англию на чемпионат Европы.

    Сердце бешено заколотилось. Вот так судьба преподносит свои сюрпризы: голосом бывшего любовника, солнечным летним утром, когда думаешь о чем угодно, только не о спорте, чемпионатах и загранпоездках. Она поедет в Англию! Наверняка все это давно знают, и только Наталья сидит и мыкает свои горести и проблемы. Господи! Только бы все получилось!

    — Не рада?

    — А ты чего хотел? Чтобы я запрыгала и заорала «ура-ура»? Мне думается, что я заслужила эту поездку.

    — Заслужила?! Тебе напомнить, от кого, в конечном итоге, зависит состав команды? — возмущение Курбатова было искренним, и в душе у Натальи шевельнулся крохотный зверек сомнения: «Может быть, и правда, это его работа?», но она тут же отогнала сомнения прочь:

    — Я пашу как проклятая целыми днями. Ты прекрасно знаешь, что для восстановления формы достаточно и более скромных усилий. Так что не устраивай здесь тайн мадридского двора…

    — Ха-ха-ха! — Курбатов умел рассмеяться от души. — Тебе определенно повезло с окружением — «тайны мадридского двора» и все такое! Детка! Одного усердия недостаточно. Да, ты пашешь, ты не пропускаешь ни одной тренировки и сгоняешь с себя по десять потов. Но на выходе — что? Тебе не приходит в голову некоторая странность: почему о своем участии в чемпионате ты узнала от меня, а не от тренера или руководства клуба, а?

    Наталья смутилась и покраснела. Все это время, с самого начала тренировок, она поддерживала себя желанием во что бы то ни стало добиться высших результатов, которые должны были помирить ее с самой собой, списать все ее грехи и огрехи, оправдать бредовый сумбур ее ленинградской жизни. Это рвение — доказать, утереть носы всем сомневающимся и недоброжелателям — составляло основу ее новой жизни, только благодаря ему она держалась в привычных рамках. И вот…

    — Ты хочешь сказать, что как кандидатка на чемпионский титул я уже не существую?

    — Не только я. Все сомневаются в твоих возможностях. Отсутствует стабильность. С тобой что-то происходит, не имеющее никакого отношения к спорту. И это «что-то» здорово мешает тебе раскрыться и выложиться до конца. Мне стоило огромного труда включить тебя в состав команды. Так что теперь я некоторым образом твой заложник.

    — Не поняла?

    — На карту поставлен мой профессионализм. Выступишь достойно — все молчат и радуются твоему успеху, провалишься — я вместе с тобой.

    — Но ты же говорил, что твои позиции непотопляемы, что не существует такой силы, которая смогла бы сдвинуть твое кресло?

    — Тогда я не ручался за некую гимнастку, что наперекор всеобщему мнению и здравому смыслу решила во что бы то ни стало рожать… Еще вопросы есть?

    Внезапно Наталья увидела совсем другого Курбатова, бесконечно далекого от спортивных интриг и ее сексуальных фантазий. Это был простой и открытый мужик, способный верить и доверять, вступать в схватку и биться до конца. В его выцветших, но мудрых и усталых глазах она прочитала некий намек на азартное отношение к жизни, на любовь, способность к рискованным поступкам, великодушию и оправданной жестокости. Оправданной — для достижения цели. В этот момент в ее душе оформилось и прозвучало многое из того, о чем раньше ей приходилось лишь смутно догадываться, и, как только новое знание плавно опустилось на полочку в Натальиной душе, пришло мгновенное озарение: «Мы с ним во многом схожи. Он так же одинок, несмотря на жену, детей, работу и заботы. Наверняка между ним и семьей стоит маленькая и большая ложь и ему так же нужен по-настоящему близкий человек, общение с которым было бы полностью искренним…»

    Внезапная нежность и жалость к нему переполнили смятенную душу Наташи: «Бедный, милый, уставший…». Она медленно прильнула к мужчине, словно желая впитаться в него. Медленно, без малейшего остатка, как вода впитывается в губку. До полного головокружения вбирая терпкие запахи его тела, прикрыв в блаженстве глаза, Наталья сбившимся от волнения голосом прошептала:

    — Дождись меня… Обязательно дождись…

    Поцелуй Курбатова в приоткрытые жаркие губы был крепок и утвердителен.

    — Это твой катер?

    — Нет, государственный, — Курбатов ловко наполнил бокалы золотистым «Котнари». Бутылку с диковинно высоким и узким горлом виртуозным жестом левой руки вставил в круглое гнездо каютного бара. — За нас!

    — Вкуснятина! — Наташа мелкими глотками отпивала вино. — А этот бар, он что, тоже государственный?

    — И бар, и вино, только вот этот шашлык из форели мой.

    — Красиво! — Наталья взялась за метровый шампур с огромными кусками золотистой рыбы. — Божественно! Ты никогда не говорил, что любишь отдых на природе. Кстати, как называется этот остров?

    Курбатов усмехнулся:

    — Это не остров — форт. Форт Тотлебен, был такой царский генерал инженерной службы. Хотя, по сути, ты права — это рукотворный остров.

    — Слушай, а почему мы сидим здесь, в каюте? Давай сделаем, как в настоящем кино: столик на палубе, шезлонги расставим…

    — Ого! Ты думаешь, здесь есть шезлонги?

    — Есть, я видела.

    — Ваша наблюдательность делает вам честь, но ветер слишком свеж и крепок. Боюсь, что на палубе ощущение комфорта пропадет, и все впечатления вечера пойдут насмарку.

    — Не пойдут, обещаю!

    — Погоди, у команды должно найтись что-нибудь теплое на экстренный случай. Где-то тут должен быть рундук с барахлишком…

    В поисках Наталья принимала самое активное участие. Она первой обнаружила искомое — огромный ларь, намертво закрепленный на переборке и наполненный стопками аккуратно сложенных отглаженных тельняшек. Там же девушка обнаружила и свитер толстой вязки — колючий на ощупь и удивительно теплый.

    — Это из собачьей шерсти, я знаю. — В каюте перед зеркалом Наташа быстро скинула трикотажную блузку и, любуясь своим ладным телом, стала натягивать огромный флотский свитерище.

    — Ты что делаешь! — Курбатов остановил ее, подняв колючий подол и принуждая девушку снять обновку. — Ты же вся исколешься и грудь до крови сотрешь, сумасшедшая. Нельзя на голое тело такие вещи надевать!

    Наталья ящеркой выскользнула из свитера и прижалась к нему упругой грудью:

    — Будьте добры, товарищ, повторите, пожалуйста, про тело… — она жарко дышала, изображая призывную страстность.

    — Какое те… А… Голое, обнаженное, прекрасное… — сухие курбатовские руки осторожно поглаживали ее обнаженную спину.

    — Самое-самое?

    — Самое, самое и самое распрекрасное тело…

    — Знаешь, Егор, как жалко, что нельзя вот так всю жизнь сидеть на борту собственной яхты и просто смотреть на закат.

    — Почему нельзя? — Курбатов глубоко затянулся сигаретой. Вид у него был благостный и умиротворенный.

    — Потому что вам, Егор Афанасьевич, нужно ходить на работу, мне — на тренировки. И даже при этом условии трудно поверить, что когда-нибудь удастся заработать достаточное количество денег для покупки яхты…

    — Интересные рассуждения.

    — Какие есть.

    — А как же любимый муж и долгожданное дитя?

    Наталья изменилась в лице:

    — Обязательно надо все испортить? Я сама прекрасно знаю, что и как в моей жизни! Тебе совсем не обязательно постоянно напоминать мне про мою никчемность как спортсменки и любовницы. Не нравится — заведи другую!

    — Заводят собак, — меланхолично заметил мужчина.

    Наташа деланно и громко рассмеялась:

    — Вот и заведи себе собаку, она всякую дрянь, сказанную тобой, будет выслушивать безответно!

    Резко поднявшись с шезлонга, девушка исчезла в каюте.

    Курбатов докурил сигарету, старательно затушил ее в пепельнице.

    — Отвези меня домой! — гневная Наталья, сменившая свитер на блузку, с приведенным в порядок лицом — ни малейших следов их бурной близости, ни малейших следов недавней мечтательности, стояла перед ним на палубе с сумочкой на плече. Якобы спокойная и притворно равнодушная.

    — Никуда я тебя не повезу…

    — Нет повезешь! Меня ждут муж и ребенок, что я им скажу?

    — Что хочешь… В конце концов, соврешь чего-нибудь про экстренные сборы в связи с поездкой в Англию…

    — С какой это стати? И почему ты за меня решаешь?

    — Потому что! А сейчас садись и слушай!

    Этот властный голос Наталья слышала не впервые, но сейчас было в нем что-то необычное, интригующее. Она обостренным от недавнего возбуждения женским чутьем поняла — Егор хочет серьезно поговорить с ней. Настал момент, которого еще ни разу за все время их связи она не знала — партнер готов открыть ей свои сокровенные мысли. Извечное женское любопытство вступило в минутный конфликт с благоразумием и победило. Девушка покорно присела к столу.

    — Послушай меня внимательно: в этой жизни возможно все, не только яхты. Если действовать решительно и правильно, будут и «Роллс-Ройсы», и слуги в ливреях, и кругосветные круизы, и прочая буржуйская мутотень. Только действовать нужно наверняка — в нужное время и в нужном месте.

    — Я не совсем тебя понимаю…

    — Все просто. Ты готова остаться на Западе?

    — Как… Как это — остаться?

    — Просто. Во время чемпионата попросить политического убежища, например?

    — Ты смеешься?

    — Я абсолютно серьезен.

    — И что я там буду делать, кому я там нужна?

    — Мне.

    — Тебе? Это об этом ты собирался говорить со мной еще в прошлом году?

    — Какая разница? Нужно решить — действуем мы вместе или нет. — Он пристально посмотрел ей в глаза и отчужденно добавил: — И действуем ли вообще…

    — То есть, — Наталье внезапно открылась вся логическая цепочка, состоявшая из событий ее ленинградской жизни и слов Егора, — если я правильно понимаю, мое согласие стать невозвращенкой является истинной причиной моего включения в состав сборной?

    — Грубо, примитивно, но по сути верно.

    Наташа задумалась. Решительно выплеснула в свой бокал остатки вина и выпила его одним глотком. «Значит, он все решил еще тогда, в прошлом году… А я… Неужели все было зря — Вадим, Верка, роды…» Слезы появились в ее темных, как спелые вишни, глазах.

    — И что мы там будем делать?

    — Жить. Просто жить и наслаждаться…

    Внезапный хмель и дурашливость ударили Наталье в голову:

    — И на какие же шиши мы будем наслаждаться жизнью? Работу чиновника и государственный катер там тебе никто не даст.

    — Деньги у меня есть, причем вполне достаточные по тамошним меркам. Но дело не в них.

    — А во мне? В бедной тупой провинциалочке?

    — Да. То есть нет. Не в бедной и тупой провинциалке, а в способной гимнастке, в человеке талантливом, который может завоевать чемпионский титул.

    — Но зачем?! Ты целый день пытаешься доказать мне, что я бездарь и никчемность, а сейчас снова заводишь разговор про чемпионство! Ты что, издеваешься надо мной?

    — Ничуть. Тебе нужна серьезная цель, я тебе ее даю. Чемпионка, попросившая политического убежища, — это серьезно. Ты сразу получишь статус и станешь популярной, а я поддержу тебя деньгами и советами.

    — Ха-ха-ха! Стоит ли бежать из одной страны в другую, чтобы опять жить по твоей указке?

    — Пока что ты не очень следовала моим советам. Но не мне оценивать результативность твоих самостоятельных решений. Подумай о другом: что у тебя впереди? Пять, от силы шесть лет в спорте, а потом?.. Физкультура в школе? Тренерская работа? А там ты сразу получаешь все шансы стать известной, состоятельной, открыть собственный бизнес…

    — Что-что открыть?

    — Да собственную гимнастическую школу, вот что! И работать только на себя, понимаешь, только на себя!

    Это был ее день. Он разрешал все сомнения неудавшейся жизни, возвращал ощущение собственной значимости и нужности. Отпадала необходимость доказывать очевидное, дрожать за завтрашний день и таиться от близких людей. Нужно было только решиться на поступок и реализовать задуманное. А там, и в этом Наталья нисколько не сомневалась, действительно будет все — виллы, слуги, путешествия и полный набор прочих удовольствий. Она еще раз подумала о Егоре. О его упрямой последовательности, о той воле и выдержке, которые он проявил, дожидаясь сегодняшнего дня, и ни разу не сбился на дешевые обещания и посулы… А ведь мог! Или другой бы на его месте мог?.. Все сумбурные и сумасшедшие мысли нынешнего дня пчелами роились в голове и мешали сосредоточиться. Но за всем этим хаосом проступало невозмутимое и уверенное лицо Егора, человека способного и, самое главное, желающего, — именно в такой последовательности, и не иначе, — провести ее через последние испытания, за которыми наконец-то начнется настоящая жизнь.

    Она вспомнила про Вадима и дочь. Она должна решить — оставаться с ними и забыть все сегодняшнее, как кошмарный сон, или… Или опять же — остаться с ними, но на время. Снова множить свою ложь перед мужем и, прекрасно зная, что произойдет в Англии, играть роль, требующую нешуточного напряжения всех душевных сил.

    Наташа посмотрела на Курбатова. Он невозмутимо и спокойно дымил своей сигаретой, словно и не было рядом молодой женщины, которая по его призыву сейчас решала — меняет она свою жизнь или нет. Наталья мысленно представила себе Домового. Как бы он повел себя в подобной ситуации? Масса эмоций, риторических вопросов и прочей рефлексии… На большее ее воображению не хватало сил, а предполагаемый портрет супруга… Что ж, «каждый правый имеет право»… Наталья будто очнулась. Время, секунду назад казавшееся остановившимся, снова дало почувствовать свое стремительное движение в будущее. Она собралась с духом и, не обращая внимания на пересохшее от вина и волнения горло, спросила:

    — Тебя еще интересует мое решение?

    — Да… — взгляд Егора по-прежнему был устремлен в никуда.

    — Я согласна…


    * * *

    Гертруда Яковлевна первой из Иволгиных узнала о том, что невестка, став в Эдинбурге чемпионкой, попросила у властей Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии политического убежища.

    Она спешила по институтскому коридору на обычную недельную планерку. Тяжелая папка с результатами исследований раздражала своими исполинскими габаритами, и нести ее было чертовски неудобно, но нужно. Бесконечные переходы и разнокалиберные лестницы только усиливали раздражение Гертруды Яковлевны, изначальная основа которого находилась дома, в бессонной ночи, заполненной плачущей в полный голос внучкой. Последние дни ребенок был возбужден и капризен — сын с ног сбился, разрываясь между хозяйством и манежиком с постоянно хнычущей дочерью, и Гертруда Яковлевна с трудом подавляла порывы нарушить заведенный порядок и прийти отпрыску на помощь. В глубине ее души материнское сочувствие боролось с дисциплинарной строгостью общежитийных неписаных законов. Эта, по большому счету, никому, кроме нее, не нужная борьба отнимала массу времени и сил, мешала сосредоточиться на рабочих моментах. Всегда собранная и конструктивная, Иволгина-руководительница стала походить на расхожий образ рассеянного жреца науки, аналогичный какому-нибудь там Паганелю.

    — Гертруда Яковлевна!

    Женщина обернулась на обращение и была изрядно удивлена. Начальник первого, или режимного, институтского отдела Бестюков, лысый коротышка с ледяными голубыми глазами без ресниц, колобком катился по ковровой дорожке навстречу ей.

    — Александр Палыч, я спешу! — Гертруда Яковлевна была уверена: речь пойдет, как всегда, о процедурных нелепицах. Кто-то не вовремя сдал ключи, не успел правильно оформить прием или сдачу драгметаллов и тому подобное.

    — Ничего страшного, уважаемая Гертруда Яковлевна. Я думаю, что коллеги извинят ваше отсутствие, — «государево око» тяжело, с присвистом, дышало. — Хотел перехватить вас в отделе, но не успел. А по телефону вроде бы неудобно. Пройдемте ко мне в кабинет. — Пухлая рука в склеротических прожилках цепко подхватила женщину за локоть.

    Гертруда Яковлевна собралась было бросить гневное: «Что это вы себе позволяете?!», но осеклась. Слишком конкретно прозвучали слова режимника: «Ваше отсутствие». Значит, это не процедурный вопрос. Нехорошее предчувствие спазмом сдавило грудь, стало трудно дышать и, как всегда случалось с ней в моменты больших волнений, ноги предательски отказывались служить хозяйке. В висках зашумело, а голос Бестюкова чудесным образом отделился от хозяина и автономно бубнил где-то под высоким потолком…

    Домой Иволгина возвращалась на институтской «Волге». В мутной пелене заплаканных глаз мелькали искаженные городские виды, и раненая птица уязвленного самолюбия агонизировала под тяжело поднимающейся грудью. «Мы понимаем, что в наше время родители за детей отвечают только до определенного возраста. К тому же, ваша невестка, так сказать, не совсем родной вам человек… Но, поймите, уважаемая Гертруда Яковлевна, чересчур много совпадений вокруг вашего семейства: сначала прошлогодняя история, в которой участвовал ваш сын, теперь — невестка, перешедшая на сторону идеологического противника…»

    Там, в кабинете Бестюкова, она плохо понимала смысл велеречивых излияний режимника. Слишком внезапной и унизительной была обморочная слабость, слишком много людей стали свидетелями этой некрасивой и жалкой сцены. Ее авторитет в коллективе, который она создавала годами, рухнул в одночасье! Как может человек, в чьем доме гнездится измена родине, партии, всему советскому народу… Да при чем здесь эти высокие слова? Впервые в жизни Гертруда Яковлевна поняла: да, она может и умеет жалеть себя. Жалеть дурной бабьей жалостью, с вытьем в голос и с вырыванием волос. И это открытие пришло только сейчас, здесь, перед искривленными, завивающимися в жгуты колоннами и блестящим на летнем солнце куполом Исаакия Далматского. Почему жизнь так несправедлива к ней? Да, она потеряла контроль над сыном, но при чем тут его гражданские обязанности, при чем тут ее ответственность за его мысли, поведение, поступки? Он взрослый и самостоятельный человек, так в чем ее вина? Неужели ее удел — все оставшееся время жизни провести с этим грузом вины за несовершенное, наблюдая за тем, как чужие люди присваивают плоды труда всей ее жизни? «Мы не можем и дальше доверять сохранение важной для безопасности государства информации человеку, ближнее окружение которого так ненадежно. Заметьте, уважаемая Гертруда Яковлевна, мы не обвиняем вас, мы просто объясняем, почему…» Это безликое бестюковское «мы» просто сводило с ума.

    Нет! Никогда она не даст совершиться столь чудовищной несправедливости! Никогда! Не она, а сын, предавший ее доверие, пойдет и сделает, что заслужил и должен: возьмет всю вину и ответственность на себя! Только так! Умели подличать и гадить, пусть умеют и отвечать… Чтобы какая-то деревенская потаскуха, походя махнув своим грязным подолом, вдребезги разнесла хрустальную и прозрачную чистоту ее мира?! Этого не будет! Она не желает больше знать ни его, ни этой таежной сучки, ни их детеныша…

    И пусть не грозится Волковское кладбище своими прыгающими крестами и съежившейся оградкой — ее не запугаешь, она все решила! И быть того не может, чтобы сын ничего не знал о планах своей ненаглядной женушки! А может быть, это был их совместный план? Ведь тогда, с Марковым и англичанкой, она была в курсе всех дел… Да, только так — он все знал! Знал и вместе с ней обманывал!

    Вадим читал толстенный том Манновских хроник короля Генриха IV. Верочка первый раз за последние дни смогла уснуть глубоко и спокойно, но он, нет-нет, да посматривал на спящую Верочку озабоченным тревожным взглядом. Он машинально отметил, что вернувшаяся с работы мать слишком сильно хлопнула дверью. Из комнаты, которую занимали Иволгины-старшие, донеслись странные звуки: приглушенные всхлипывания, скрип мебельных створок, небрежно сдвигаемых кресел. Домовой отложил книгу и задумался. Странные звуки тем временем переместились в коридор и заполнили все квартирное пространство. «Похоже на экстренные сборы… Отпуск? Но почему меня никто не предупредил? Странно, тогда по какой причине плач? Что-нибудь случилось?» Верочка завозилась в кроватке, тихонько застонала. Иволгин аккуратно приблизился к постельке ребенка и совсем уже было занес руку, чтобы поправить сбившееся одеяльце, как в коридоре раздался оглушительный грохот. Головка дочери беспокойно метнулась на маленькой подушке, и Вадим замер. «Неужели разбудит? Взрослый человек, ученый… Ладно, лучше один раз увидеть». На цыпочках, болезненно морщась при каждом скрипе половиц, он вышел из комнаты.

    — Мама, я тебя очень прошу, Верочка спит. Ты же знаешь…

    Выйдя в коридор, Вадим не видел лица матери и просьбу свою адресовал практически в никуда, в распахнутые дверцы стенного шкафа, за которыми, судя по звукам, и находилась мать.

    — Да, я знаю! Я много знаю! — разгневанная Гертруда Яковлевна покинула нишу. Вадим еще никогда не видел мать такой — сбившаяся прическа, лицо в багровых пятнах, опухшие от слез глаза. Обеими руками она держала огромный дорожный чемодан. — Я даже знаю, кого мы с отцом воспитали! Эгоиста, труса, двуличного лжеца, в котором нет ни капли гордости! Самого настоящего предателя, способного предать родителей, но это ладно — сами виноваты, что не можем рассчитывать на твою благодарность! Но как ты мог предать собственную страну?! Как ты мог предать доверие людей, столько сделавших для тебя?!

    — Мама, но я ничего…

    — Все ты очень даже «чего»! — истерично кривляясь, передразнила Гертруда Яковлевна.

    Вадим вспылил. Он вплотную шагнул к матери и громким шепотом, задавая тональность неминуемому скандалу, произнес:

    — Я согласен выслушивать все, что угодно. Но без криков и шума! Верочка спит, и я не позволю ее тревожить!

    — Я-я-я-я-я! Последняя буква в алфавите! Я… Ты — сволочь, сволочь и гад! И твоя подстилка — тоже! — Гертруда Яковлевна грохнула чемодан на пол, медленно сползла по стене на подкосившихся ногах и, осев на полу, тоненько, в голос, завыла.

    — Мама! — Вадим кинулся к ней.

    — Прочь! Прочь от меня! — кошкой шипела мать. — Я ненавижу тебя! И твою сучку! И вашего ребенка! Вы сломали мою жизнь!

    — Ты можешь говорить про меня все, что тебе угодно. Но не смей трогать мою жену и дочь!

    — Ха-ха-ха! Жену! Дочь! — Гертруда Яковлевна кулачками утерла слезы и с горящими от ненависти глазами обратилась к сыну: — Ты хочешь сказать, что я, честный советский человек, уважаемый всеми, кроме тебя, не имею права даже слова сказать про эту дрянь, что бросила тебя и осталась в Англии? Так знай же, что она обманывала и тебя! Даже беременная она путалась с мужиками и не считала нужным этого скрывать!

    — Мама, что ты говоришь!

    — «Мама!» Да она на глазах у всех лизалась со своими кобелями прямо перед домом! Ну, что скажешь, му-же-нек? Или тоже побежишь в английское посольство просить политического убежища?! Беги! Брось на опозоренных родителей вашего ублюдка, пусть твоя мать выкормит еще одну гниду!

    — Этого не может быть… — только и смог вымолвить потрясенный Вадим.

    — Может, очень даже может. Запомни, у нас с отцом больше нет сына! Живи, как знаешь и где хочешь. Здесь или в Англии у своей потаскухи, если только ты ей еще нужен, в чем я сильно сомневаюсь. Но про нас с отцом забудь! Все!

    Гертруда Яковлевна бодро поднялась на ноги и, подхватив чемодан, скрылась в свой комнате.

    Иволгин в полной прострации побрел к себе. В голове было пусто, тело стало безвольным, ватным, чужим. Верочка по-прежнему спала. Вадим опустился в кресло, машинально положил на колени Манна и тупо уставился в печатный текст. Потом он слышал, как вернулся с работы отец, как мать за стеной в чем-то убеждала его и как через некоторое время родители покинули квартиру.

    В этот момент Вадим будто очнулся от сна, разом почувствовав острое желание пить, есть и посетить туалет. В недоумении от столь противоречивых потребностей организма он встал, покинул комнату и статуей замер в коридоре, пока извечная его привычка все выяснять и уравновешивать пыталась определить физиологические приоритеты. Бесконечно длинная трель телефонного звонка отвлекла его от раздумий. Рука Вадима слепо нашла трубку, автоматически приложила ее к уху, и не его, а чужой механический, голос бросил короткое:

    — Да…

    — Квартираиволгиныхпривольноенапроводебудетеговорить? — раздалась привычная скороговорка дальневосточной телефонистки.

    — Да…

    — Вадимушка! Это теща твоя, дальняя, восточная, — в трубке, помимо помех и механических щелчков, слышались смешки с привольнинского переговорного пункта и далекий возбужденный басок тестя. — Как вы там? Как Татуся и малышка? У вас все хорошо?

    — Да…

    — Ну и слава Богу. А мы вам посылочку высылаем…


    * * *

    Ситцевые обои, а выше — переплетения темных деревянных балок на потолке, заполненные резными розетками кессонов. Окна в комнате нет, но присутствует камин. Самый настоящий, с кованым решетчатым экраном и каминной полкой, заставленной костяными статуэтками, фарфоровой и оловянной мелкой пластикой. Собаки, лошади, лучники и чопорные викторианские леди в старинных одеждах. Всё — небольшое, блестящее, тщательно копирующее натуральные модели и прототипы. Кровать красного дерева с резными спинками и столбиками по углам. Деревянные обезьяны резвятся в листве деревянных джунглей.

    Настоящая английская обстановка. Раньше она видела это все только в телепостановках. И вот — реальность. Это все на самом деле существует и выглядит совершенно так же, как представляют советским телезрителям студийные декораторы.

    Наташа перевернулась на живот и утопила лицо в подушке. Сколько времени провела она в этой комнате? Три дня или четыре? Где Егор и что с ним? Каждый день, когда ее навещает Гроций Эймс, чиновник иммиграционной службы, приставленный опекать перебежчицу, она спрашивает его про Егора, просит разрешения увидеться с ним. И каждый день происходит одно и то же: лощеный джентльмен многозначительно улыбается и вкрадчиво сообщает о преждевременности их соединения с Егором, поскольку ситуация требует строгого соблюдения определенных процедур, связанных с иммиграционным законодательством Великобритании. Она слушает этого Эймса, и тревога не покидает ее. Потом Эймс достает огромные, как простыни, анкеты, и Наталья механически отвечает на повторяющиеся уже в который раз вопросы, не в силах понять смысла этой нелепой процедуры.

    — Имеете ли вы родственников, занимающих высокое положение в коммунистической партии?

    — Нет.

    — Имеете ли вы родственников, находящихся на службе в КГБ?

    — Нет.

    — В каких родах войск Советской Армии служили мужчины из вашей семьи?

    — Не помню… Не знаю…

    — Не знаете или не помните?

    — Не… Не знаю… — и тут же моментальное сожаление о собственной досадной заминке. Она действительно не знает, в каких войсках служил ее отец. Но этот вопрос скоро повторится. И сегодня, и завтра. Наташа уже хорошо знала — малейшая задержка с ответом, сбивчивость или его двузначность, и вопрос будет повторяться снова и снова…

    Часов в комнате нет. Но еще не приходила молчаливая тетка с лошадиным лицом, которая приносит Наташе еду. И поднос с завтраком отсутствует, значит — раннее утро. Потом завтрак, и визит Эймса.

    Дышать стало трудно. Девушка перевернулась на спину и стала рассматривать каштановые розетки на потолке. Где она находится? В Эдинбурге или в Лондоне? Куда перевезли ее англичане в тот день, когда они с Егором пришли в ближайший полицейский участок и сделали заявление? Ответов на этот вопрос не было. Эймс всегда уклонялся от прямых ответов. Так повелось с самого начала, с самого первого дня ее заточения в этом месте:

    — Мистер Эймс, вы скажете, где я нахожусь?

    — Вам не нравится ваша комната, госпожа Иволгина? — Эймс был галантен и предупредителен, обаятелен и заботлив. От непривычного обращения «госпожа» даже сердечко забилось чаще.

    — О, она просто великолепна! А такой потолок я видела только в кино! Ведь это настоящий дуб, правда?

    — Увы, госпожа Иволгина. Дубовые здесь только балки. А кессонные розетки — это каштан. — Эймс умилялся ее восторгам вполне искренне, и Наташа по-женски немудряще решила подыгрывать англичанину:

    — Подумать только, каштан! Никогда бы не подумала! Так все же где я? В Шотландии или уже в Англии?

    — «Есть много, друг Горацио, на свете, что до конца не ясно мудрецам», — он нараспев произнес эту фразу и вопросительно посмотрел на гостью. Наташа поняла, что сейчас необходимо как-то по-особенному отреагировать, ответить неким определенным образом, но в голове не было ни малейших соображений на этот счет. Она вопросительно взглянула на Эймса. Лицо британца выражало легкую досаду. Буквально секунду-другую. И вновь — широкая дружеская улыбка и мелодичный баритон: — Это Шекспир, «Гамлет». А вот кто из ваших соотечественников автор перевода, извините, запамятовал. Кстати, давно собираюсь спросить: в русских школах изучают Шекспира на уроках литературы или нет?

    Наташа растерялась. Настолько далеко от нее была школьная пора! Казалось, что прошло-то всего-ничего, каких-то три года, а в памяти ни малейшего представления о школьном курсе литературы. Она смутилась.

    — Не обращайте внимания, госпожа Иволгина. Я понимаю, что сейчас ваши мысли заняты другим…

    Другим! Наталья соскочила с кровати и подбежала к камину. Быстро взяла фарфоровую статуэтку — старая дама с зонтиком и пучеглазым мопсом на руках. С ногами забралась в кресло с высокой спинкой и внимательно стала рассматривать миниатюру. Отвлечься не получалось. Чемпионат, конкуренты и соперники… Первый же день пребывания в Англии уничтожил все сомнения, таившиеся в сокровенных глубинах ее сознания. Фантасмагория рекламных огней и необычных автомобилей, кричащая роскошь магазинных витрин и прочие внешние признаки заграничного благополучия в один вечер сделали больше, чем пережитое разочарование в ленинградской жизни и уговоры Егора. Ее первое выступление на чемпионате. Еще никогда она не чувствовала такого прилива сил, собранности и одновременно — вдохновения и ощущения полета. Это было крайнее напряжение всех сил ее организма, и после завершения программы Наташе понадобилась помощь, чтобы покинуть манеж. А дальше был настоящий фурор, бесчисленные газетчики и разговоры вокруг: «Русское чудо! Секретное оружие русской сборной!»

    Вот, мадам, мисс, миссис или как вас там, и «секретное оружие»! Наташа обращалась к фарфоровой даме. «Вы-то, видно, на прогулке, раз с зонтиком и собачкой, а я, «русское чудо», в самом настоящем плену…».

    Послышался звук отпираемой двери, и на пороге появился улыбающийся Эймс с подносом.

    — О, вы уже проснулись, госпожа Иволгина! Доброе утро!

    — Доброе, если оно действительно…

    — Постойте! — перебил Наташу англичанин, ставя поднос с завтраком на стол. — Сейчас попробую отгадать! Ваши слова — это цитата из русского мульт-фильма про Винни-Пуха. И произносит эти слова, если я не ошибаюсь, ослик Иа! Все верно?

    Наташа равнодушно согласилась — просто кивнула.

    — Теперь вы будете за мной ухаживать, мистер Эймс?

    — Некоторое время. Миссис Флоттон приболела, но я почту за честь…

    — Постойте! Что значит: «некоторое время»? Вы хотите сказать, что мне тут еще торчать и торчать?!

    — Не нужно так резко, госпожа Иволгина. Все, что происходит с вами сейчас, делается для вашего же блага.

    — Скажите, когда я смогу увидеть Егора?

    — Миссис… госпожа Иволгина. Я принес вам русские газеты и записку от господина Курбатова. Думаю, что это чтение многое объяснит вам лучше и полнее, чем это смог бы сделать я. — Он протянул Наташе несколько газет, в которых она без труда узнала «Ленинградскую правду» и «Комсомолку», а также небольшой кремовый конверт. — Мы еще увидимся сегодня, я не прощаюсь…

    «… Я никогда не смогу объяснить тебе, почему нам приходится расстаться. Но я хочу, чтобы ты знала главное: все причины к этому — только моя вина. Это связано с деньгами, и ты не имела и не имеешь ни малейшего представления об этом. Единственное, на что надеюсь, это на то, что мне удастся решить эти проблемы, и тогда мы обязательно соединимся снова…» — дальше читать записку Егора она не смогла. Остервенело порвав печальное послание на мелкие кусочки, Наталья ссыпала их в ладошку. С печальной гримаской пересыпала рваные снежинки на другую ладонь и, горько усмехнувшись, резко дунула на них. То, что еще минуту назад существовало как желанная весточка от Егора, разлетелось по полосатому покрывалу, стало обыкновенным мусором, который мог бы заинтересовать миссис Флоттон, но только не ее.

    Пытаясь отвлечься, она попробовала есть. Аппетитно пахнущий традиционный английский бекон показался жирным и противным. Безо всякой охоты Наташа просмотрела газеты. Сначала ленинградскую, потом — центральную. Везде было одно и то же: сокурсники и товарищи по команде, преподаватели, представители Госкомспорта и даже комсомольско-молодежная бригада ивановских ткачих клеймили позором и презрением перебежчицу Иволгину. Все они, как один, выступали «с решительным осуждением» и призывали советский народ «еще тверже придерживаться светлых идеалов строителей коммунизма». От сатирического однообразия заголовков — «Предатели обрели свободу», «Хороша Наташа, да не наша» и им подобных — стало противно и скучно. Девушка несколько раз прошлась по комнате, от камина до кровати и обратно, и мысли ее крутились вокруг одного и того же:

    — Я смогла, значит, я смогу и большее! — заметив, что говорит вслух, Наташа испуганно посмотрела на дверь. Тут же взяла себя в руки и решительно присела к столу.

    «К черту всё и всех! Жизнь продолжается, а полная неизвестность… Что же, совсем недавно было еще хуже…» Случайно скользнув взглядом по газетной полосе, она увидела маленький заголовок: «В семье предателей». В двух куцых столбцах какой-то В. Горохов глумливо комментировал положение отца-одиночки Вадима Иволгина, заявившего ему лично, что он не верит в предательство жены и уверен, что со временем все узнают, что никакого предательства не было.

    Слезы выступили мгновенно. Сколько же времени она даже не вспоминала о Вадиме и дочери! Как же они теперь будут жить там, где все и вся против них? А Вадим…

    Но Наташа быстро справилась с наступившей слабостью. «Потом, не сейчас, когда все прояснится…» Слезы высохли мгновенно и, будто бы этого момента специально дожидались, в дверном замке повернулся ключ…


    * * *

    Глава 2

    Традиция метафизических поисков в работе английской и советской разведок

    Прошлогодняя история с агентессой Болтон, странной гибелью Норвежца и потерей Скворцова добавила генералу Ивлеву не только седых волос. Пропал настоящий, профессиональный интерес к работе, появилась усталость, почти классическая «старческая», со всеми непременными ее атрибутами: скорой физической утомляемостью, раздражительной ворчливостью и рассеянным невниманием к подчиненным. Суть этих перемен была бесконечно далека от московских разносов, как бы справедливы они ни были. К реальной угрозе расформирования ленинградского управления генерал был абсолютно равнодушен, и лишь чувство вины перед товарищами, служившими в других отделах управления и ни в чем не виноватыми, удерживало Ивлева от добровольного ухода со службы, заставляло каждое утро просыпаться и ехать на Литейный. Москва четко дала понять: только в случае полного раскрытия всех обстоятельств, связанных с прошлогодними событиями, управление не будет расформировано.

    Каждое утро, когда черная «Волга» рывком уходила от генеральского подъезда под арку и далее, через Московский и Садовую, Марсово поле и набережную Кутузова, через проспект Чернышевского по Каляева доставляла Ивлева на службу, он заново и заново прокручивал все обстоятельства дела. События «до», «во время» и «после». Прошлой осенью и зимой рассеянное внимание и атмосферные неурядицы лишали генерала возможности отвлечься от размышлений и наблюдать за сезонными изменениями городских пейзажей и за ставшими привычными преображениями любимых ленинградских уголков. По мере отдаления от известных событий и с упорядочением погоды, то есть по мере вступления в свои права сначала чахлой балтийской весны, а затем и лета, картинка за пределами салона служебного авто становилась все более четкой, и параллельно с этим у Ивлева выработался своеобразный утренний ритуал для размышлений и воспоминаний.

    Удобно устроившись утром наступающего дня на велюровом диване служебного автомобиля, Ивлев наконец обретал возможность сосредоточиться. Пока машина спешила по влажному асфальту к Триумфальной арке Московских ворот, все генеральские думы были обращены к московской поездке, состоявшейся в мае прошлого года.

    Подобно многим провинциалам, Ивлев был бесконечно далек от столичных перипетий противостояния между Андроповым и Цвигуном, а потому майская поездка, первая после полугодового перерыва, сочетала в себе элементы и оперативной разведки, и первого выхода в свет. В обновленный свет столичной номенклатуры, где закончившаяся вничью интрига привела «серого кардинала» Суслова — к смерти, одиозного малоросса Цвигуна — к гибели, а новоявленного Пирра, сиречь председателя Комитета государственной безопасности, к установлению контроля над теневым сектором национальной экономики.

    Как и многие офицеры разведки, генерал искренне считал, что внутренние проблемы государства — исключительная прерогатива эмвэдэшных деятелей, а им, рыцарям шоколада и морковки, до них не может быть никакого дела, пока партия не скажет традиционное: «Надо!» Но, принадлежа к звену руководящему, обязанному учитывать столичные конъюнктуры и иметь покровителей, он не мог полностью игнорировать возможный факт участия своих формальных и неформальных шефов в придворных играх на той или иной стороне. Именно с целью выяснения «подковерных» обстоятельств Ивлев и поехал в Москву.

    Столица встретила его, как бременский петух из сказки братьев Гримм, «изрядно ощипанной, но не побежденной». К маю непотопляемые вторые, третьи и прочие замы успели поменять хозяев и покровителей, перебраться из одного министерства или комитета в другой, и все как один испытывали зуд энтузиазма, стремясь на деле доказать свою эффективность, незаменимость и полезность.

    Новым непосредственным начальством Ивлева оказался лощеный молодчик из известной партийной семьи, оставивший пост атташе в одной жаркой ближневосточной стране и принесший с собой в коридоры известного здания на Лубянке ароматную экзотику Востока в аристократическом замесе со своей дипломатической англизированной рафинированностью. Смотря и слушая новое начальство, цитировавшее по памяти всяких там Хафизов и прочих, действительно можно было поверить в тотальное обновление родного чекистского ведомства. Но когда по завершении официальной части визита, во время конфиденциальной и неформальной беседы новое начальствующее лицо предложило Ивлеву «беспроигрышный вариант», «наработку из дипломатического прошлого, которая быстро позволит всем получить массу высоких зачетных баллов», провинциальный генерал понял: никаких изменений в этом не самом лучшем из миров не произошло. Просто в высоких сферах свершился еще один рокировочный цикл, ретроспективно фиксируемый опрометчивыми историками под определением «дворцового переворота».

    Однако служба обязывала учесть и не пренебрегать широтой начальственного дара, и Ивлев, обстоятельно вникнув в подробности, принял к сведению ценную информацию о возможном появлении в Ленинграде летом этого года некоей Джейн Болтон, дочки цэрэушника и английской резидентши, внучки знаменитого адмирала Глазго-Фаррагута. Цели английской агентессы определялись двояко: либо судостроительный директор Марков или же кто-нибудь из членов его семьи, либо сотрудник петровской кунсткамеры Бертран Бертранович Дего. Этот престарелый ученый муж, наверное, был единственным живым свидетелем неких опытов, граничащих с фантастикой и мистикой, которые ставились покойным Берией в закрытом институте МГБ на Международном тогда, а Московском ныне, проспекте.

    Сейчас, когда машина подъезжала к Триумфальной арке с ее сверкающим на солнце металлическим декором, генерал в который уже раз подумал: «Одно из двух, Сережа, одно из двух: либо тебя специально втравили в эту историю, заранее зная, что ее конец совпадет с концом нынешнего состава ленинградского управления, либо твой начальник — изрядная сволочь, работающая черт знает на кого. Положительные альтернативы в обоих случаях отсутствуют».

    Случайная удача — задержание англичанки — вместо того, чтобы прояснить ситуацию и разрешить все вопросы, только еще больше запутала дело. Девчонка упрямо отказывалась рассказать о причинах, которые вынудили ее перейти на нелегальное положение и расправиться с Норвежцем, и настойчиво, как попугай Фернандо у Высоцкого, твердила о частной природе своего визита в Ленинград, об искренней и случайной любви к Маркову-младшему, да выдавала сказки-небылицы про проживание у неустановленных друзей где-то в общежитиях на Лесном проспекте. Все попытки вытянуть из нее «где?» и «у кого?» наталкивались на стоическое: «Я не могу подводить ни в чем не повинных людей». Аналогично и с манифестацией на Пряжке: «Случайно узнала от знакомых», «Вы забыли, генерал, я действительно люблю Кирилла» и тому подобное. Все оказалось впустую, даже очные ставки с этим вислоусым пентюхом Иволгиным, который всю тяжесть организации инцидента брал на себя и был совершенно убедителен в долгих рассуждениях о настоящей дружбе. Но чутьем, верхним чутьем ветерана контрразведки, он ощущал, что в городе существует глубоко законспирированный центр поддержки для агентов МИ-5. И у него не было никаких зацепок, чтобы его обнаружить!

    Легитимные формы допроса не привели ни к чему, и пока дисциплинированный Ивлев согласовывал с московским начальством возможности более жесткого привлечения мисс Болтон к сотрудничеству со следственной группой, где-то в необозримых далях противостояния двух систем произошли некие таинственные движения. Москва без объяснений забрала агентессу для обмена на какие-то ценные сведения, а ему, как нашкодившему школяру, было приказано «в кратчайший срок исправить все ошибки и недочеты, допущенные в оперативно-следственной работе». За рамками формулировки остались необходимые уточнения, которые, подразумевалось, он и сам прекрасно знал: как, когда и с кем англичанка организовала убийство Норвежца, кто те подонки, которые стали причиной гибели Скворцова, и чье конкретно решение о заключении Маркова в психбольницу выставило ленинградских чекистов на всеобщее планетарное посмешище.

    Генералиссимус салютовал черной генеральской «Волге» своей бронзовой шпагой, мост имени жертвы очередного кремлевского переворота порадовал чиновный взгляд стремительной перспективой, а второй Прачкин мост весело качнул Ивлева на добротных импортных амортизаторах.

    Справа запестрило фельтеновское чугунное чудо, и генеральской душе полегчало, даже повеселела она тихо, по-стариковски. Много ли пожившему человеку надо? И ведь как чудно устроен этот мир! Или, действительно, правы ленинградские шутники, которые утверждают, что «город наш — не просторней чемодана»? Марковы, англичанка, ученый старик Дего, весь этот мажорско-дискотечный детский сад с Иволгиным — все сплелось в один клубок, и не понять, где начало, где конец. Но на то он и генерал Комитета государственной безопасности, чтобы распутать все это…

    А что касается грозного начальства, то не только оно в дипломатиях поднаторело. Есть у генерала Ивлева и свои козыри в рукаве… Глядишь, если что и выплывет, то всегда можно откупиться от бывшего ближневосточного атташе или же, если старики действительно сообразят, что и как нужно делать, выйти с докладом, который без всяких подсказочек со стороны обеспечит «высокий зачетный балл».

    Н-да, Серега, слышал бы тебя сейчас батя, порадовался бы он за все трудовое крестьянство, от сохи и рязанской черной пашни сумевшее шагнуть до невских берегов и государевой службы…

    — Товарищ генерал, Управление.

    — А? Спасибо, тезка, ты это… Свободен до шестнадцати нуль-нуль…


    * * *

    «Арчибальд Сэсил Кроу и сигары марки "Корона коронас", Арчибальд Сэсил Кроу и его «Бентли» работы знаменитого Ванвоорена, Арчибальд Сэсил Кроу и английские традиции… Да к чертям и висельникам эти медитативные методики! В этих пробках можно стоять бесконечно! Лучшая из всех британских традиций — пешая ходьба!» — он откинулся на подголовник и почувствовал на себе заинтересованный взгляд постороннего. Закрыл глаза и стал медленно считать: «Одна карамандельская тыква, две карамандельских тыквы… Восемнадцать карамандельских тыкв» — ожидаемого расслабления не наступало. Пристальное внимание постороннего наблюдателя ощущалось физически, и Арчибальд Сэсил Кроу решился: «Опасность мы встретим лицом к лицу и бровью не поведем. Ведь праздновать труса нам не к лицу, сержант спокоен, как на плацу: "По спагам, ребята, огонь!"».

    Он мысленно скомандовал себе: «Раз, два, три!», резко поднял веки и так же резко повернул голову в сторону предполагаемого наблюдателя.

    Боже, спаси Королевство и его постоянно нарождающиеся традиции! Лучшая из них — автомобильные пробки! В правом ряду стоял бронзовый, как майский жук, макайровский «Родстер» модели пятьдесят восьмого года. Но это так, приятная мелочь. А вот то, вернее — та особа, что сидела в перламутрово-розовом кожаном салоне, облаченная в костюм и перчатки цвета резеды, действительно производила впечатление. Это была женщина-мечта, женщина-волшебная сказка, сплав лучшего генетического материала, выплавленный в любовном горниле кудесниками-металлургами — неизвестным белым и неизвестной китаянкой. У сэра Арчибальда на такие вещи глаз наметан. Но самое главное, он ей интересен. Пускай этот интерес предопределен его «Бентлеем», пускай под флером этой сексуальной изысканности скрывается крестьянская хватка, унаследованная от чанкайшистского дедульки, или бандитская беспринципность, воспринятая от гонконгского крестного отца. Ему это все равно, поскольку при более близком знакомстве его шансы на успех увеличиваются многократно, а в искусстве отделываться от охотниц за чужим состоянием он поднаторел изрядно. И плевать на все! Даже на нынешний понедельник…

    Стоп, Арчибальд! В офисе тебя ждет Джейн, и ты как единственный родственник… В этот момент далекий невидимый светофор открыл движение и все медленно двинулись вперед. «Гуд бай, май лав, гуд бай!» — промурлыкал сэр Кроу и тут же нахмурился. Этого Руссоса он терпеть не мог. Руссос, Руссос… Сплошные негативные ассоциации, от которых, кроме неврозов, никакого толка. Дикая Россия и бедняжка Джейн. Потеющий пиндосский толстяк и китайская красавица. Черт бы побрал эти пробки и непредсказуемые светофоры! Арчибальд Сэсил Кроу посмотрел направо. О, милосердные боги, спасите Британию! На борту поравнявшегося с его «Бентли» фордовского фургончика алела незатейливая надпись: «М. Дж. Криппс и Ф. Дж. Криппс. Фаллопротезы на дому у заказчика»…

    — Гуд монинг, сэр, — Ганкхи, отставной капрал, режиссировал действия Кроу на парковке. Обтянутая белоснежной лайкой лапка приняла чаевые.

    Ганкхи, с неподвижным лицом деревянного истукана, не мигая, следил за медленно текущим потоком машин и не обращал ни малейшего внимания на Кроу. «Счастливый человек! Узреть в Лондоне Будду, да еще в понедельник утром!» — подумал британец, улыбнулся и неспешно двинулся в присутствие.

    — Как и положено уважающей себя европейской столице, Лондон ранжирует, селекционирует и сохраняет согласно присвоенному статусу свои достопримечательности. Существует туристский ширпотреб вроде Лондон-бридж или аббатства Вестминстер, известного адреса на Бейкер-стрит или паноптикума мадам Тюссо. Чуть повыше рангом стоят: десятый номер по Даунинг-стрит, Скотленд-ярд и подпольные опийные курильни в Сохо. Но это и понятно, людям все же нужно хоть изредка да заниматься любимым делом. А на самой вершине лондонских «сакре пляс» мрачнеют монолитные каре кварталов знаменитого Сити, по которому, дорогой Аль-Файед, мы с вами сейчас и прогуливаемся…

    Кроу медленно брел по узкому тротуару вслед за странной парой — мужчиной в черной египетской галабии, расшитой золотыми узорами, и высоким тощим негром в элегантнейшем костюме от Лероя. Обойти неспешно бредущих «экзотов» у него не было возможности, и все, что оставалось представителю титульной нации, так это следовать в кильватере черепашьего хода парочки и невольно внимать эбеновому знатоку лондонской жизни.

    — Лично мне, дорогой Доди, Сити во многом напоминает Долину фараонов. Обратите внимание, что многочисленные бронзовые, медные и прочие доски при входах — вывески торговых, агентских и прочих спекулянтских контор — самым крупным шрифтом извещают вас о времени основания предприятия или фирмы. Этот металлический мартиролог может рассказать о причинах колониальных несчастий за последние триста лет больше, чем все исторические талмуды, вместе взятые. Но, на мой взгляд, Сити больше всего интересен и симпатичен своим нагловатым ханжеством, с которым здешние обитатели скрывают под личиной коммерческого заведения кто резидентуру иностранной разведки, кто постпредство международного криминального синдиката или, как вот эта скромная вывеска… — парочка остановилась перед глухой дверью. Коробочка телекамеры, медная, в купоросных проплешинах доска, надпись на которой гласила: «Восточно-индийская компания по переработке пальмовой копры. Основана в 1805 году». — Знаете, дорогой Аль-Файед, что находится за этой скромной на вид дверью?

    — Секретные активы семейства Ганди?

    Чернокожий коротко рассмеялся:

    — Нет, уважаемый Доди, это чуть дальше. А здесь всего-навсего организационный и диспетчерский центр МИ-5 по подрывной и диверсионной работе в странах социалистического Холода.

    Кроу, несколько убаюканный монотонным голосом гида, вздрогнул. «Всепроникаемость провинциалов и нуворишей, будь она неладна!» Он почему-то посчитал для себя неловким заходить в офис на глазах у этого праздного дуэта, с непонятным интересом рассматривающего скромный вход в его рабочую обитель. «Они, что, полдня собираются тут торчать? Черт бы побрал эти понедельники и интернационализм Британского содружества!» Было унизительно и нелепо торчать без дела в шаге от конторы и испытывать нелепое и зазорное чувство неловкости. К тому же один из собеседников смотрел на него в упор. В минутном замешательстве сэр Арчибальд лихорадочно и безрезультатно искал достойный выход из дурацкого положения, и на помощь ему пришла сама судьба.

    Внезапно глухая дверь «Восточно-индийской» распахнулась, как табакерка с сюрпризом, и на пороге возбужденно закачался пружинным чертиком обаятельнейший Гроций Эймс.

    — Сэр Арчибальд, — нарочито громко обратился он к шефу, — в Египте небывалое землетрясение, биржу лихорадит! Маклеры оборвали все телефоны, требуя ваших указаний!

    Кроу улыбнулся, взглядом провожая спешно удаляющуюся парочку:

    — Мисс Болтон, Гроций?

    — Уже ждет вас, сэр!


    * * *

    Буквально на второй день по приезде из восточного Берлина, где по доброй традиции происходил обмен сомнительными условными ценностями между социалистическими и капиталистическими спецслужбами, Джейн была принята госпожой премьер-министром, знаменитой Железной Леди. Госпожа Маргарет Тэтчер с материнской заботой расспрашивала отважную разведчицу о здоровье, санитарно-гигиеническом состоянии застенков КГБ и вскользь поинтересовалась планами девушки на будущее. Из последнего вопроса главы правительства Джейн поняла, что вокальный дуэт с разведкой Ее Величества она исполнила до самой последней ноты, а из сделанного позднее предложения войти в секретариат премьера в качестве консультанта по русским делам стало ясно: родина интересуется ею только как фигурой публичной, гласно клеймящей ужасы коммунистического режима в электронных и прочих СМИ, по поводу и без.

    Джейн как особе, сдержанно относившейся к демократическим ценностям отчизны, стоило большого труда вежливо дождаться завершения аудиенции и, борясь с искушением пустить в дело ненормативный лексикон, объяснить провожавшему ее до самого дома сотруднику тэтчеровского аппарата, где и в каком состоянии она видела полученное от главы кабинета министров предложение. Нахальный клерк, изводивший девушку глупыми расспросами и дешевыми посулами, нисколько не смутился — лишь многозначительно смотрел на похорошевшую от искреннего волнения Джейн, и в его откровенно похотливом взгляде она одномоментно увидела все свои ближайшие неприятности.

    Буквально через час после расставания с клерком и уютным салоном правительственного «Воскхолла» ее, прямо из дома, не успевшую переодеться, умчал черный таксомоторный «Остин». Вернее, разъездное авто группы экстренного реагирования, замаскированное под лондонский автокэб. Почти три месяца Джейн пришлось провести на реабилитационных курсах в закрытом профилактории, где заботливые коллеги по МИ-5, явно вспоминая детство, с серьезными и постными минами убеждались в чистоте ее помыслов, с помощью иезуитской органолептики проверяя возможную вербовку мисс Болтон в ряды доблестной русской разведки. У Джейн хватило ума и выдержки не принимать всерьез этих великовозрастных мальчиков, заигравшихся в «холодную войну». Карантинные джентльмены, поначалу спокойные и уравновешенные, через месяц стали дергаными и злыми, через два — забыли о вежливости, донимая девушку многочасовыми допросами посреди ночи, и с упорством, достойным лучшего применения, пытались выяснить и запротоколировать малейшие подробности интимной связи британской подданной и сына русского бонзы. Джейн с большим мастерством создавала миф о славянской половой неутомимости, чем окончательно вывела из себя своих опекунов. Через девять недель, лишившись надежды на победу, уязвленные коллеги просто озверели. Джейн по двенадцать часов кряду высиживала перед ярким софитом в подвале санатория, а сменявшиеся каждые полчаса коллеги попросту молчали, решив, что такая тактика позволит им добиться большего. В тринадцатый по счету понедельник ее разбудил не привычный безымянный Аргус с йоменской внешностью сказочного Барабека, а смутно знакомый, с легкой хрипотцой, женский голос.

    Открыв глаза, Джейн увидела подле своего спартанского ложа пышную копну волос цвета меди и с некоторым трудом узнала в стройной, строго и со вкусом одетой женщине Элис, любимую сиделку деда. От внезапно нахлынувших чувств девушка разволновалась и заплакала, а Элис, извлекая из многочисленных пакетов предметы нового гардероба мисс Болтон, деловито предлагала той переключить свое внимание на обновы, забыть про мрачную дурость последних недель и приготовиться к встрече с единственным своим родственником, сэром Арчибальдом Сэсилом Кроу, который ждет ее с нетерпением. Поскольку «никогда не удивляться» — одна из старейших британских традиций, то Джейн совершенно спокойно отнеслась к новому появлению Элис в своей жизни и, помня про симпатии Арчи к этой рыжей красотке, полностью расслабилась. К тому же и чудесные, мягчайшей оленьей кожи изящные лодочки, и плотно облегающее, будто перчатка, платье-халат, и украшение из бирюзы давали прекрасный повод отвлечься.

    На машине мисс Элис они доехали до подземной парковки неподалеку от Чаринг-кросс, а потом по настоянию Джейн взяли такси, поскольку для нее это был принципиальный и обязательный элемент процедуры «изгнания дракона».

    Молодые женщины первыми прибыли в офис «Восточно-индийской компании» и коротали время в обществе обаятельного мистера Эймса, развлекавшего их рассказами о русской гимнастке-перебежчице, ее компаньоне-покровителе и угощавшего прекрасных гостий терпким матэ. Диковинные маленькие сосуды в форме тыквочек, остроумные реплики Гроция — время ожидания летело незаметно. Когда же мистер Эймс перешел к подробностям гимнастического бегства и впервые произнес имя Натальи Иволгиной, Джейн вздрогнула, нахмурилась и, заметно для обоих своих собеседников, замкнулась. Элис и Гроций озабоченно переглянулись, но внезапно появившийся в комнате офисный хаус-майор вызвал мистера Эймса в коридор.

    Гроций вернулся уже в сопровождении сэра Арчибальда.

    — Элис, Эймс, рабочий день начался. — Кроу с мрачным видом плюхнулся в ближнее к дверям кресло. — Гроций, подкорректируем сегодняшние планы… Установите личность и род занятий негра, видеозапись которого есть на внешней камере, и его спутника Доди Аль-Файеда. Выясните, что они забыли в нашем богоспасаемом городе и что мы можем сделать… — Кроу задумался, перевел взгляд на Джейн и расслабленно улыбнулся. — Да, сделать для того, чтобы ноги их здесь больше не было!

    — Еще указания будут, сэр?

    — Нет.

    — И для меня тоже? — Элис с раскрытым блокнотиком в обложке из серебряных пластин и гербовой монограммой дома Фаррагутов была само внимание и предупредительность.

    — Да, то есть нет. Закажите столик в каком-нибудь ресторане с русской кухней, часов этак на пятнадцать. Я надеюсь, Джейн, что ты ничего не будешь иметь против шашлыка, борща и гречневой каши?

    — Шашлык и борщ, Арчи, — это не русская кухня.

    «Арчи», — Кроу бросил беглый взгляд на подчиненных. Эймс будто бы ничего и не слышал, а Элис лукаво улыбалась, что-то старательно фиксируя в блокноте. Он многозначительно кхекнул, и они с Джейн остались одни.

    — Какая разница, дарлинг. — Он искренне радовался встрече и внимательно изучал «новую» Джейн. — В городе, где приличного человека среди бела дня преследуют установщики фаллопротезов, это вовсе не принципиально.

    — Установщики чего, извини?

    — Ты еще маленькая, подробности тебе будут неинтересны. Лучше расскажи, как ты себя чувствуешь после встречи с этими вивисекторами из санатория?

    Джейн передернула плечами.

    — Я так и думал. Хорошо, тогда сама решай, о чем мы будем говорить.

    — Ты выяснил, как Ивлеву удалось выйти на меня?

    — Он был предупрежден.

    — Кем и когда?

    — Пока рано говорить что-то конкретное. Доказательств практически никаких, одни только сопоставления и предположения.

    — Я его знаю?

    — Джейн, я попросил тебя как взрослого и трезвомыслящего человека, но, видимо, ты не поняла смысл моего обращения. Разъясняю доступно: не дави на меня, не-да-ви.

    — Хорошо. Можно спросить, как тебе удалось вытащить меня от русских?

    — Спроси.

    — Как?

    — Обмен, мисс Болтон. Как и положено просвещенным мореплавателям при контакте с дикими скифами, вас просто обменяли на некие интересующие КГБ предметы. Сделка была практически частной.

    — Надеюсь, что не на огненную воду и кремневый мушкет. Но ты не слишком откровенен со мной, Арчи. Значит ли это, что ты так же не доверяешь мне, как и эти правнуки Кромвеля с гипертрофированными комплексами?

    — Джейн, у каждого человека существуют заветные желания. Мое заветное желание, чтобы ты — ныне, присно и во веки веков — не приближалась к нашей шизофренической работенке.

    — Спасибо за откровенность.

    — Не за что. Пройдет время, и ты сама поймешь, что не следовало тебе связываться с разведкой.

    — Но я же справилась с заданием!

    — Ты вводишь в заблуждение меня или обманываешь себя? Поверь, только личная упертость, карьеризм и полное неверие в существование таких вещей, как настоящая любовь, позволяют увидеть во всем произошедшем удовлетворительно проведенную операцию. Оставь это старым псам, вроде меня, и заблуждающемуся руководству. Нам так удобнее подводить итоги и оттягивать срок сдачи мундира в химчистку. Даже как частное лицо я не готов и не хочу говорить с тобой об этом.

    — Жалко…

    — Кстати, твоего Кирилла выпустили из больницы.

    Джейн никак не отреагировала на это сообщение.

    — Извини, если сказал лишнее. Сама знаешь, после долгой разлуки очень сложно сразу подобрать верный тон для доверительного общения. Отвыкаешь от человека, о многом забываешь…

    — Арчи, Гроций рассказывал про русскую гимнастку…

    Кроу недовольно и раздраженно кхекнул, надел очки.

    — Постоянно забываю, что приходится жить в век высоких информационных скоростей. Но, извини, перебил.

    — Мне кажется, что я хорошо ее знаю.

    — ?!

    — Ее фамилия Иволгина. Это по мужу, да? А девичья — Забуга, не так ли?

    Задумавшийся Кроу рассеяно кивнул.

    — Это жена Вадима Иволгина. Я обязательно должна ее увидеть. Ты организуешь нашу встречу?

    Ответа не последовало. Неслышно, театральной тенью датского короля, в дверях комнаты проявился Эймс.

    — Сэр, вас к телефону.

    — Извини, Джейн. Тебе придется немного поскучать.

    — Последнее время это мое основное занятие.

    — Ну-ну, не стоит так грустно смотреть на чудный белый свет, я скоро вернусь.


    * * *

    Второе пришествие Натальи Иволгиной-Забуги на тучные нивы свободного мира состоялось в уютных интерьерах отеля «Далайла», отличавшегося высочайшим уровнем комфорта.

    Этот отель был выбран местом встречи. Он же, если верить Гроцию Эймсу, был местом постоянного пребывания Иволгиной-Забуги в Лондоне. Джейн приехала первая и, устроившись в приватной чайной комнате, стала ждать.

    Наталья Иволгина, девочка из поселка городского типа, расположенного на краю цивилизованного мира, уже исчерпала все способности удивляться и восхищаться, в короткий срок открыв для себя целую планетную систему ленинградской жизни и в результате головокружительного кульбита перенесясь в параллельный мир капиталистической действительности. Возможно, что существовало и другое объяснение Наташиной сдержанности, но ее внешнее равнодушие скорее говорило о редкостном душевном равновесии, нежели являло Лондону и миру нарочитую и манерную маску недалекой искушенности.

    Так или иначе, но и Джейн, и Наталья, встретившись за чайным столиком в «Далайле», практически одновременно почувствовали: встретились не те, знакомые по Ленинграду, а две совсем другие молодые женщины, изменившиеся внутренне, прошедшие схожие по полноте и силе жизненные испытания.

    Это взаимное ощущение, понятное им обеим, помогло женщинам преодолеть неловкость первых минут встречи. Обменявшись приветственными репликами и комплиментами, уже в полной тишине, внешне увлеченные чаепитием, они сосредоточенно и напряженно изучали друг друга. Но постепенно напряжение спадало и робкие по началу улыбки прервались одновременным: «Ну, как ты, рассказывай!» Девушки от души рассмеялись, настолько в унисон прозвучала эта одновременно произнесенная по-русски фраза.

    Плотину взаимного молчания прорвало. Устных договоренностей не было, но собеседницы дисциплинированно соблюдали очередность своих рассказов, каждый из которых начинался с момента последней встречи, произошедшей через три дня после молодежного демарша на Пряжке.

    Лишенные душещипательных и прочих подробностей, сообщения приятельниц бесстрастно фиксировали событийную канву, оставляя за слушателем право самостоятельно делать выводы о том, чего стоило той или другой героине печальной повести пройти через очистительное горнило пережитого.

    Это стихийное и взаимное репортерство не имело ничего общего ни с надуманно приветливым щебетанием в модном салоне красоты, ни с аналогичной ситуацией вокруг деревенского колодца, дающего воду и предлог к женскому общению где-нибудь в российской глубинке.

    В интуитивном тяготении к обретению долгожданного понимания, когда можно избежать самообнажения души, поскольку ты уверен в способности слушателя понять и принять тебя таким, каким ты стал в результате своих жизненных борений, девушки почувствовали друг в друге то долгожданное родство душ, которое человеку свойственно ожидать в ближних постоянно, но встречи с которым у большинства людей, населяющих эту планету, так и не происходит.

    Счет времени был потерян, а пространство приватной чайной комнаты отеля «Далайла» разрослось до пределов Ойкумены. Хамоватые английские «бобби», первыми допрашивавшие Наташу и Егора, встретились тут с подчеркнуто воспитанными прапорщиками из внутренней тюрьмы КГБ, а потом они все дружно потеснились, давая возможность выступить на сцене театра воспоминаний Кириллу Маркову и Вадиму Иволгину с маленькой дочерью, чекисту-комсомольцу Гладышеву и генералу Ивлеву, стервозной русской свекрови и не менее презренным коллегам из МИ-5, обожающим, как и Гертруда Яковлевна, многозначительные взгляды при полном отсутствии ясного и вразумительного вербального сопровождения.

    Лишь внезапное появление обаятельнейшего Гроция Эймса положило конец этой встрече. Наталью в сопровождении миссис Флоттон, переквалифицированной в пожилую даму-компаньонку, отправили в свой номер, а Джейн было предложено воспользоваться автомобилем мистера Эймса.

    Так они и расстались в тот день: Наталья, успокоенная и уверенная, что теперь она не одинока, и Джейн, нашедшая недостающее эмоциональное звено между «тем» и «этим» периодами своей жизни. Русская девушка, отложив знакомство с обстановкой своего нового жилища, быстро уснула сном праведницы, подразумевающим безмятежную встречу будущего утра, а молодая британка, с рассеянной улыбкой ехавшая домой в казенном эймсов-ском «Ровере», пыталась смоделировать свою будущую жизнь, в которой надо было отвести место для новой, неожиданной русской подруги.

    — Что скажете, мисс Болтон?

    Джейн вздрогнула, словно очнулась ото сна.

    — Кажется, сэр Кроу прав, мистер Эймс. Курбатов не солгал, Наташа не в курсе обстоятельств случайной гибели Норвежца и всей его грязной финансовой кухни.

    — Вы уверены, что она не заметила ваших вопросов?

    — Прослушайте запись нашего разговора и сами убедитесь. У русских не было времени подготовить из этой девочки серьезного профессионала.

    — У них был год, мисс Болтон.

    — О, конечно, Гроций! Как много можно успеть за это время! Например, доносить до срока и родить ребенка, обеспечить ему уход и заботу и все это, не покидая учебного центра русской разведки! Должно быть, там у них большие перемены, рассчитанные на кормящих матерей…

    — Вы напрасно злитесь, Джейн. Вам же известно, что ребенком занимался муж этой девушки, и у нее было достаточно времени…

    — Чтобы вместе с костоломами Курбатова вымогать деньги у ленинградских фарцовщиков? Скажите уж сразу, что именно Наташа зарезала Норвежца, а не какой-то там никому неизвестный Толя Мурманский!

    — Мисс Болтон!

    — Я устала, мистер Эймс.

    Девушка снова замкнулась. Настроение было испорчено. И самое обидное заключалось в том, что не Гроций был этому причиной, злиться стоило лишь на саму себя и Арчи. Ведь общеизвестно, что благими намерениями вымощена дорога только в известный пункт назначения, и, как бы ни желала последняя представительница древнего рода окончательного разрыва с разведкой Ее Величества, решение будет приниматься не сочувствующим ей Арчибальдом Сэсилом Кроу и, конечно же, не самой Джейн Болтон.


    * * *

    Знающие люди относят московскую традицию встреч на конспиративных квартирах ко временам наполеоновской оккупации города, когда лучшие люди министра Фуше спасали таким образом бар-ские хоромы от несанкционированных мародер-ских покушений Великой армии, а саму Великую армию — от идеологического разложения.

    Патриотически же настроенные знатоки выводят эту традицию от времен царя Иоанна Грозного. Именно тогда дворянская мелюзга, вроде всяких там Вяземских и прочих Толстых с Юсуповыми, хоронилась по столичным задворкам от ярого гнева старых, рюриковской крови, родов.

    Вот этими самыми встречами на конспиративных квартирах, хлебосольными и неторопливыми, и полюбились полковнику поездки в Москву. Полюбились во времена былинные, стародавние. Когда под железной пяткой госбезовского сержанта плющились пальцы всемирно известных ученых и деятелей культуры, когда каменные лица эмгэбэшных следователей безучастно наблюдали глубины человеческого падения, в которые, как в омуты, проваливались известные военачальники, парторганизаторы и простые советские люди. Одним словом — полюбились они в ту пору прекрасную, когда в стране царил полный порядок, впрочем, и еще кое-кто…

    В ожидании ленинградский гость в который уже раз плотоядно осматривал шикарно сервированный и обильно уставленный яствами стол. Красоты казенного хлебосольства следовали незыблемому микояновскому канону, сочетая незатейливость даров всесоюзных житниц и здравниц с кулинарными изысками, унаследованными рабоче-крестьянской властью от поваров великокняжеского семейства и мастеров третьего разбора, потчевавших большевистских заговорщиков по купеческим трактирам на Москве и кухмистерским в Санкт-Петербурге.

    Здесь были: традиционно полезные для здоровья и пищеварения государевых людей три вида икры, включая черную ястычную; воронежский разварной окорок, напластанный кусками полусантиметровой толщины; острое, даже на вид, куриное чахохбили в сложном соусе из южных овощей и горских приправ; само собой — белорыбица и красная ее родственница в заливном, разварном, сыро— и горячекопченом состоянии. Также на столе присутствовали многочисленные колбасы и сыры, эффектно уложенные в стиле «ассорти», причем крупнозернистая сырокопченость соседствовала со слезливыми дырчатыми ломтиками сыров, что придавало веренице этих блюд отдельную эстетическую приятность. Малое количество дичины оправдывалось летним, «неохотничьим», временем, но компенсировалось розовой шинкой, смуглым карбонатом, фиолетовой бастурмой и белоснежными, тончайше нарезанными кусочками шпига с золотистым, как у академических томов, обрезом.

    На приставном столике мерцали традиционные звезды коньячных генералов, строго соблюдая табель о рангах, имеющую место и в кругах высшего офицерства. «Двин», «Юбилейный» и «Россия» занимали наиболее почетные места, а уже за ними следовали «Арарат», «Ахтамар», «Дербент» и прочие. Отдельную группу составлял прозрачный, как слезы девственницы, излюбленный напиток российских тружеников, правда, в более скромном ассортиментном представлении. Марочные и столовые вина нисколько не заинтересовали полковника Белоногова, а вот изюмно-сладкий «Кюрдамюр» всколыхнул в суровой душе ветерана воспоминания о далекой юности, когда, стройный и бесшабашный, он гонял по среднеазиатским солончакам и барханам феодально-байских недобитков из состава басмаческих банд. Глаза полковника подернулись дымкой воспоминаний, но тут послышались звуки открываемых дверей и сдержанные голоса вошедших.

    — Здравствуй, здравствуй, друг прекрасный! О чем задумался? — вошедший громкоголосый исполин был хорошо известен не одному поколению советских людей. Не столько по своим делам или речам, сколько по многочисленным фотографиям на стендах, в газетах и прочих коллективных явлениях Политбюро ЦК КПСС своему народу методом высокой печати.

    — Да так, о своем, о стариковском. — Полковник придал голосу самые бравурные нотки, на какие был способен.

    — Ну уж, брат, ты и сказанул, «стариковском»! Какой же ты старик? Мы с тобой еще ого-го-го! Многим молодым фору дать сможем. Да и куда они без нас? Вот, кстати, познакомься — мой внучек, теперь в вашем ведомстве служит трудовому народу. Ивлев твой, между прочим, его непосредственный подчиненный.

    Полковник крепко поручкался с молодой сменой, и в недолгом времени вся троица, удобно устроившись за столом, утоляла нагуленный в трудностях государственной службы здоровый мужской аппетит.

    — Ну, заморили червячка, и будет. Давайте, товарищи, перейдем к делу и, как водится, послушаем наименьших годами и опытом.

    Вызванный к докладу внук аккуратно отложил приборы и, промокнув губы салфеткой, глуховатым голосом приступил к изложению.

    — Вместе с полученными от англичан перстнями мы теперь имеем тринадцать ключей, следовательно, не хватает только одного.

    — Знать бы, где искать, — мрачно проговорил сановный дед. — Мне вот, например, не верится, что, кроме нас троих, ни одна живая душа ни сном, ни духом не ведает про эти самые коридоры времени. Вон, — он вилкой указал на полковника, — приятель его из Кунсткамеры наверняка в курсе.

    — Сомнительно, — полковник тут же приготовился защищать свою точку зрения, но хозяин перебил его:

    — Потом расскажешь. Сейчас давай с англичанами и ключами разберемся. Ты уверен, — обратился дед к внуку, — что и англичане, и Ивлев твой ни о чем не подозревают?

    — Практически да.

    — А почему «практически»? Что, есть какие-нибудь основания для сомнений?

    — Как тебе сказать, товарищ дед… Этот американец меня смущает…

    Полковник вопросительно посмотрел на хозяина. Тот ухмыльнулся.

    — Расскажи ему про американца, а то он не в курсе.

    — Дэннис Роберт Болтон — отец той англичанки, которая столько шума у вас в Ленинграде наделала. Сволочь изрядная: цэрэушник, наркоман, гомосексуалист и двурушник. Сдал собственную дочь из желания наложить лапу на ее состояние, которое она унаследовала за дедом и матерью.

    — А при чем тут он и ключи?

    — Так этот гомосек заокеанский первым про них и рассказал, — державный дед коротко хохотнул и продолжил: — Вот ему, — он указал вилкой на внука, — когда сей молодец по партийному заданию с ним гашиш курил в Порт-Саиде. Так что, полковник, сдается мне — не одни мы про это знаем. И если твой Бертран тоже в курсе, то хреновая картина вырисовывается.

    — С американцем, я думаю, вопрос просто объясняется. — Полковник отметил внезапный интерес, проявившийся у обоих собеседников. — Они же, барахольщики, за нами гитлеровские крохи подчищали и крысиные тропы для недобитков устраивали. А фашисты, особенно главный, шибко интересовались не только мистикой да волшебствами разными, но и деятельностью нашего ленинградского института, даже диверсантов засылали, ну да об этом я уже рассказывал. Так что раскопал он где-нибудь в архивах некий доклад, вот и получайте его американскую осведомленность.

    — Логично… Что скажешь, товарищ внук?

    — Перепроверить бы на деле.

    — А что, получится?

    — Если аккуратно…

    — Как эти, с психическим? — дед мрачно уставился на тарелку. — Твой черед разъяснять, старый товарищ, каким образом этот Марков во времени шастать начал, без всяких ключей и коридоров.

    — Феномен! — Вспомнились сложности с организацией автокатастроф для работавших с Марковым людей. Неприятно засосало под ложечкой, и где-то в глубине души возникло смутное беспокойство. — Из долгих нудных объяснений следует только одно: возможен и спонтанный, неподготовленный переход. Это как-то связано с геологической морфологией приневской низменности и неизвестными возможностями человеческого сознания.

    — Это ты в бумагах у Ланской вычитал или твои алхимики убиенные насочиняли?

    — У Ланской.

    — Добре. Ты, кстати, документики эти прихватил с собой, как договаривались?

    — В дипломате.

    — Ну и славно. Так вот, я опять об ученом вашем беспокоюсь. Он же, как я помню, с этой Ланской знаком был, не так ли?

    — Не с ней, а с мужем ее. Да и было это когда…

    — Когда-никогда, а англичанке удалось у вас под носом столько времени бесконтрольно шляться. Душу из Ивлева выньте, но дознайтесь, где хоронилась! Тебе, товарищ внук, с этим делом разбираться. А мы, по-стариковски, — он коротко хохотнул. — Твое словцо на ум пришло! Нам с тобой в бумажках покопаться придется. Где они у тебя?

    Полковник поднялся из-за стола и вышел в коридор.

    Сановный дед взглядом указал внуку на коньячную бутылку. Тот аккуратно взял за горлышко пузатый сосуд с «Россией», но дед недовольно буркнул. Бывший дипломат оперативно подхватил с приставного столика благородный «Двин» и распечатал бутылку.

    — Давай перед началом славного дела по старинному обычаю чарочку пропустим! — отец нации с полупоклоном принял у внука наполненную рюмку и в ожидании приглашенного замер. — Итак, товарищи, впереди у нас много работы, и пусть сопутствуют нам крепкое здоровье и заслуженная удача!

    Вдохновленные тостом, все разом, по-солдатски, опрокинули рюмки. Дедушка и внучек, поставив свои рюмки на стол, выжидательно наблюдали за гостем.

    В какое-то кратчайшее мгновение он понял, что смутная его тревога была не напрасна, но дальше все в голове спуталось, мысли стали вязкими, словно мозг заменили на густой гороховый кисель, и в отрывочных картинках, пока агонизирующее тело рефлекторно сводило в предсмертных конвульсиях конечности, последним впечатлением полковника в земной жизни стало видение здоровенного узбека, целящегося в него из ручного пулемета системы «Кольт» в далеком тысяча девятьсот тридцать третьем году у кишлака Кюрюкесен…

    — Ты вызывай, кого у вас там положено, пусть зачистят. — Дед обошел стол и брезгливо посмотрел на мертвое тело бывшего соратника. — Хороший был мужик, но помягчал с годами. Ладно, внучек, созвонимся и по старшему Маркову в другой раз все решим. — Подхватив дипломат, стоявший подле стула убитого, он еще раз, на несколько прощальных секунд, замер над телом и, тряхнув седой лобастой головой, словно отгоняя некий морок, вышел из комнаты.


    * * *

    Глава 3

    Эмоциональная холодность Кирилла Маркова и хитросплетения человеческих судеб

    Выписка из клиники Института Бехтерева, где Кириллу пришлось проходить полный курс по оригинальной восстановительной методике лучших в стране специалистов-психиатров, приблизилась незаметно. Оставались лишь три последних дня, отведенные, согласно регламенту клиники, для четкой формулировки оперативного анамнеза, расчетов с библиотекой, а также с ликвидацией прочих задолженностей по выданному при поступлении на курс казенному имуществу.

    Попрощавшись с томиками Бунина, Гаршина и Фейхтвангера, пребывая в ожидании окончательного расставания с коричневым байковым халатом и синей бесформенной пижамой, он бродил по залитым солнцем аллейкам бехтеревского садика, и размеренные шаги практически здорового пациента задавали размеренный же ритм его мыслям.

    Размышления Кирилла развивались в следующих направлениях: возможно ли возвращение на съемную площадь, поскольку к родителям возвращаться он по-прежнему не хотел; как привести в порядок одежду, целый год пролежавшую в кладовках психиатрических сестер-хозяек и, пожалуй, самый главный вопрос из насущных — чем заниматься и каким образом и где добывать средства к существованию.

    Почти годовая зависимость от строгостей больничного режима приучила некогда вольномыслящего юношу к порядку и неспешной последовательности в рассмотрении существующих проблем.

    Кирилл вспомнил последний приезд матери. После перевода в Бехтеревку она несколько раз в неделю навещала сына, доставляя всевозможные деликатесы, исправно попадавшие в желудки соседей Кирилла по палате. Это совсем не значило, что Кириллу были неприятны ее визиты. Он просто отвык от домашней еды и стал абсолютно равнодушен к румяным корочкам и дразнящим запахам, испытывая брезгливость при одном только виде доброго куска парного мяса или застывшего желеобразного сока запеченной курицы. Зная, что его равнодушие обидит мать, он терпеливо присутствовал при демонстрации принесенной снеди, односложно нахваливал предыдущие кулинарные дары и, видя, как смущающейся маме хочется поговорить с ним о чем-то серьезном, надолго замолкал, предоставляя ей возможность первой начать разговор на беспокоящую тему.

    Отличительная черта его нового восприятия действительности заключалась в том, что он не знал и знать не хотел, о чем же так хочет заговорить с ним мать и столько времени не может решиться. Он всегда был рад ее видеть, но внешне распознать эту его радость было невозможно. Их контакт, или, точнее, контакты, носили в плане эмоциональном и информационном характер односторонний. Мать говорила, спрашивала и часто сама же отвечала на свои вопросы, и было видно, что такое положение вещей ее угнетает, в последнее время даже раздражает, но сын словно не замечал ее состояния.

    Кирилл не задавал вопросов, не интересовался отцом и даже про деда с бабушкой спросил только однажды, когда мать привезла ему банку выращенных дедом ягод. В душе молодого человека не было ни жалости к самому себе, ни обиды за грубо прерванную самостоятельную жизнь, ни малейшего намека на скорбь по утраченной любви. Он никого не винил за все произошедшее не потому, что это стало осознанным решением, оформившимся в результате некоего процесса умозаключений, а по простой причине полного своего равнодушия к прошлой жизни и к людям, населявшим ее. Эта ситуация будто бы подразумевала выработку в поведении и сознании Кирилла некоего нового условного рефлекса, который отказывал всему, абсолютно всему, что было раньше, в праве присутствовать в продолжающейся физической жизни юноши.

    Прежде улыбчивый обладатель замечательных «девичьих» ямочек на людях прекратил улыбаться вообще, и это «на людях» распространялось на весь внешний мир и его представителей, за исключением лечащего врача — к. м. н. Курилина А. Г. — именно так представляла эскулапа-душеведа табличка на дверях рабочего кабинета.

    Анатолий Григорьевич, весельчак и балагур, стал своеобразным толмачом между матерью и сыном и, изменяя своей постоянной привычке тонко подтрунивать над временем, пациентами и собой, без-эмоционально транслировал перед Кириллом материнские опасения, предложения и заботы во время их ежедневных встреч. О многом мать просила по телефону, находя предлог обратиться к добрейшему доктору с очередной просьбой довести до сведения сына что-то невысказанное при личной встрече. Набор этих сообщений не отличался особым разнообразием, и о чем бы в начале ни заходила речь, все это в конечном итоге сводилось к одному — матушка желала примирения между отцом и сыном, супругом и ребенком, а ее заветной мечтой стало возвращение блудного отпрыска в отчий дом.

    Ни доктор, ни пациент не заостряли внимания на столь странной манере мамы-Марковой общаться с сыном. Просто сложился своего рода ритуал начала их встреч, в котором Курилов принимал участие из-за широкого трактования знаменитой клятвы Гиппократа, а его подопечный Марков — в силу новообретенной привычки выслушивать абсолютно все, что желает озвучить любая обращающаяся к его вниманию особа. Грустное своеобразие момента заключалось в полном понимании Анатолием Григорьевичем простейшей истины: все, что он так старательно пересказывал Кириллу, родительница могла бы сообщить самостоятельно. И даже напрямую обратиться к его пациенту с просьбой о примирении и возращении. Но…

    Апатичная и равнодушная реакция Кирилла на любую просьбу матери была предопределена. То, о чем Маркова-мама лишь интуитивно догадывалась, для него, практика со стажем, было очевидно. Он прекрасно понимал: женщина, находящаяся в трудной ситуации, мать, разлученная со своим ребенком, совершила единственно верный в создавшейся ситуации поступок, прибегнув к его посредничеству. В то же время он с грустью исполнял свою печальную обязанность, поскольку, опять же в силу профессионального опыта, видел в поведении мадам Марковой неблаговидную сочетаемость природного эгоизма и инфантильности в той ее разновидности, что так свойственна женам больших начальников, вынужденным все время пребывать в тени своих мужей.

    Лишь слабенький лучик скромно мерцающей надежды, которую профессионалы от психологии и психиатрии относят на погост жизненных разочарований, светил Курилову в кромешности конкретной ситуации вокруг семейства Марковых. В глубине души доктор надеялся на пробуждение неулыбчивого принца, резонно полагая, что сделанный именно Кириллом шаг навстречу способен скорректировать поведение его родителей и водворить благостную атмосферу мирного сосуществования, в которой уже никогда не найдется места идеологическому противостоянию и репрессивным мерам, что бы ни происходило с членами этого самого семейства.

    И, поскольку открыться в этих своих чаяниях он не мог ни пациенту, ни родительнице, он терпеливо выполнял свой добровольный долг, часто повторяясь при пересказе родительских предложений.

    Вот эта самая частота и натолкнула в конечном итоге Кирилла на размышления о месте будущего его проживания, состоянии его гардероба и добыче средств к существованию. Чем ближе подходил день выписки, тем больше юноша сосредоточивался на этих вопросах, но без сколько-нибудь заметного волнения и беспокойства. Успокоенный Анатолием Григорьевичем, что находившиеся при нем двести одиннадцать рублей купюрами различного достоинства и семьдесят восемь копеек мелкой монетой будут возвращены законному владельцу, Кирилл больше уделял внимания правильному распоряжению этой суммой на первых порах, нежели каким-то другим проектам.

    К тому же, подобное настроение отвлекло Кирилла от его первичного состояния, в которое он был погружен по обретении здравого ума. Юношу перестали беспокоить его впечатления от перемещений во времени и пространстве, а также все, что против воли принуждало сравнивать его пребывание в этом мире с альтернативными вариантами существования. Несмотря на медикаментозную составляющую курса, на более серьезные и радикальные вмешательства в деятельность центров головного мозга, которые и составляли суть прогрессивной бехтеревской методики, все пережитое и увиденное вне рамок второй половины двадцатого столетия полностью сохранилось в памяти Кирилла.

    По природному наитию Кирилл ни разу не обнаружил этого в беседах с Куриловым, удивительно трезво решив, что, кроме него самого, об этом знать никому не стоит. К тому же, путешествия его не прекратились. Они стали лишь более редкими и менее четкими. Менее четкими во всем, что касалось сюжетной связности событий, яркости красок и полноты ощущений. В прежней силе осталась лишь связь с Женькой, и опять же — интуитивно, в этом сохранившемся временном ручейке Кирилл увидел свой дар, в чем-то схожий с возможностями медиума. Он на физическом уровне ощущал свои обретенные способности и свою принадлежность к тому явлению, о котором так много слышал или читал и в реальное существование которого не верил. Определенный парадокс: не верил до сих пор, несмотря на полученные доказательства и на непрекращающиеся контакты с Невским. Он даже выводил Проспекта на разговоры об этом, но тот, как всегда, уклонялся от прямого обсуждения, а описанная свидетелями и литературой медиумная реальность, противореча конкретным ситуациям его перемещений, только усугубляла это неверие.


    * * *

    Кирилл не вел счет времени, но по противной дрожи в коленках понял, что настала пора отдохнуть. Он поднял голову, огляделся. Метрах в пятнадцати по направлению его движения аллея сворачивала налево. Юноша удовлетворенно улыбнулся и поспешил вперед. Там, за поворотом, в тени пышных кустов стояла самая уединенная скамейка бехтеревского садика. У большинства гуляющих пациентов клиники она популярностью не пользовалась как раз по этой самой причине — плотно обступившие скамейку кусты создавали нечто вроде зеленого грота, с достаточно низким, вечно шелестящим сводом и стенами, что для большинства здешних обитателей, испытывающих в массе своей тревожные состояния, было необсуждаемым негативным моментом.

    Он резко свернул налево и остановился. Скамейка, против обыкновения, была занята. На ней, вальяжно развалясь и картинно выставив вперед распрямленную правую ногу, сидел один из самых известных драматических актеров Ленинграда. Достаточно молодой человек, едва ли полных тридцати лет, он внешне совершенно не соответствовал своим годам. Одутловатое лицо с рано обозначившимися брылами — признак устойчивого алкоголизма, желтоватого цвета кожа — свидетельство неважной работы печени, и мелкий тремор в красивых, нервных, как у музыканта, руках…

    Кирилл не раз встречал его на прогулках и, зная знаменитость в лицо, равнодушно проходил мимо. Таковы были здешние правила, оставлявшие популярность человека, сколь бы велика она ни была, там, за периметром больничной ограды. Но актеру это было либо не известно, либо задевало его честолюбие. Каждый раз, когда во время прогулки он оказывался рядом с кем-нибудь, он вздрагивал всем телом, обращая испуганный и одновременно выжидательный взгляд к встреченному. Кирилл помнил об актерской реакции на посторонних, он сам несколько раз становился причиной трепетного колыхания этого рано обрюзгшего тела.

    Предвкушение приятного отдыха моментально испарилось, а на поиск альтернативного решения требовалось некоторое время.

    — Я, вообще-то, не кусаюсь! — обратился актер к Кириллу своим отменно поставленным голосом. Вышло это у него вальяжно, по-барски, как у персонажа из пьес Островского в традиционной для русской театральной школы трактовке образа.

    — Присаживайтесь, мой юный друг! — он сменил позу на более скромную и жестом указал на свободное место.

    Кирилл нерешительно сделал несколько шагов в сторону скамейки.

    — Сомнения — удел людей действительно несчастных. Неужели вы несчастны?

    — Это из какой-то пьесы? — для Кирилла, общавшегося в последнее время только с матерью и Куриловым, театральные модуляции актера были резковаты на слух, казались ненатуральными, вычурными и вызывали откровенное раздражение.

    — Отнюдь, захотелось живого разговора. Ну же, смелее!

    Кирилл присел на скамейку.

    — Вы давно здесь? — интерес сценической звезды казался искренним. Но тщательная, театральная мелодичность интонации смутила Маркова.

    — А вы?

    Актер конфузливо промолчал.

    — Вы не похожи на душевнобольного, — спустя минуту констатировал актер.

    — И вы не похожи.

    — Правильно, актеры не бывают душевнобольными, они бывают сумасшедшими, — задумчиво проговорил сосед и добавил: — Если они настоящие актеры. Не желаете? — он жестом фокусника извлек из такого же, как и у Кирилла, халата плоскую фляжку с коньяком. — Правда, ни закусить, ни чего другого — не имеется. Только если занюхать этой замечательной ботаникой, — он эффектным жестом сорвал веточку сирени, растер в пальцах листья и смачно нюхнул зеленую кашицу. — Ар-р-р-ромат! Так не желаете?

    Кирилл отрицательно покачал головой.

    — Жалко. Не привык я, человек публичный, к одинокому распитию. Впрочем, если вы не будете возражать, то я… — и он встряхнул фляжкой.

    Коньяк весело булькнул. Звук вышел забавный, и Кирилл улыбнулся.

    — Итак, отказываетесь?

    Кирилл кивнул.

    — Окончательно и бесповоротно?

    — Да! — Марков буквально выдохнул это короткое слово.

    И тут же молниеносное движение актерской руки обезглавило фляжку, раздался все тот же веселый булькающий звук. Через мгновение содержимое фляжки исчезло в драматической утробе.

    — Надеюсь, пациент Марков воздержался от коньячного соблазна?

    Голос Курилова прозвучал неожиданно близко. Кирилл вздрогнул и поднял глаза. В метре от скамейки стоял Анатолий Григорьевич, одетый в безукоризненно белый халат, а рядом с ним — гость из прошлого, Вадим Иволгин, покачивал одной рукой высокую детскую коляску на белых шинах.

    — Вы, уважаемый нарушитель режима, будьте добры, следуйте за мной, а вас, молодые люди, оставляю наедине. И знаете, Кирилл, если у вас сегодня не появится охоты для вечернего нашего разговора, не беспокойтесь. Просто не приходите, и все. Я пойму.

    Курилов бережно подхватил под руку быстро охмелевшего лицедея и, поддерживая шатающуюся фигуру, увлек его в направлении больничного корпуса.

    Улыбающийся Иволгин подкатил свое сокровище к самой скамейке.

    — Здравствуй, Кирилл!

    Выздоравливающий приветственно кивнул головой и тихо ответил:

    — Привет… Вадим.

    — Я ненадолго, нам с Верочкой еще домой добираться. — Домовой привстал и заглянул в коляску. Удостоверившись, что дочь спокойно спит, он понизил голос до полушепота, удачно попав в интонацию Кирилла: — Посмотреть не хочешь? — короткий кивок головой в сторону коляски.

    — Красивая, — равнодушно, не поднимая головы, ответил Кирилл.

    — Кто? — классическое недоумение Иволгина: удивленный взгляд и часто моргающие ресницы.

    — Коляска…

    — Ты не хочешь разговаривать? Извини. Твой врач сказал мне, что без предупреждения приходить не стоило, но видишь, — Вадим вновь кивнул на коляску, — пошли на прогулку и — увлеклись.

    В этот момент Иволгина-младшая недовольно и капризно проплакала некую просьбу.

    Заботливый папаша тут же склонился над коляской, отработанным жестом служителя таможни ревизовал состояние пеленок и, убедившись в неверности своего предположения, приступил к успокоительному покачиванию гэдээровского чуда на пружинных рессорах.

    — Бубу-бубу-бу-бу-бу! — в исполнении Домового даже немудреная колыбельная классика звучала как «смерть меломанам».

    Кирилл поднял голову. Противостоящее солнце слепило глаза до слез, и даже низкий свод зеленого грота их нисколько не защищал. Видимая узнаваемость Вадима растворилась в подвижном и струящемся золоте солнечных лучей, на чьем фоне его фигура трансформировалась в черный силуэт, увенчанный стрельчатым готическим нимбом, свечение которого и было нестерпимым.

    Кирилл плотно смежил веки. Его внутреннее зрение без труда распознало знакомые виды перемещения: мириады крохотных фосфоресцирующих звезд-огоньков, рассыпающихся и уносящихся в абсолютную густую темноту; вязкое сопротивление встречного эфира, указывающее на происходящее движение; ставшее привычным ощущение невесомости собственного тела.

    Внезапно возникли мир и свет, лишенные предметной наполненности, четких контуров и красок. Неясный гул, слитый из огромного количества механических шумов и звуков, полностью блокировал слух, и только тело, продолжавшее ощущать свою невесомость, указывало на продолжение процесса перемещения.

    Резкая вспышка ярчайшего белого цвета и медленное, словно специально заторможенное, сравнение — огонь — возникли одновременно и полностью переключили внимание Кирилла на внешние процессы. Огонь становился менее ярким, на глазах превращаясь в шелковое, радужно переливающееся полотнище, заполняющее собой все видимое пространство. Но и это видение просуществовало недолго. Яркие цветовые растяжки стали сливаться в насыщенные краски существующей реальности, в бесчисленные, хаотически движущиеся цветные пятна, которые вскоре стали обретать узнаваемые формы. В постепенно сложившемся пазле Кирилл увидел перед собой залитый солнечным светом немощеный дворик провинциального городка. Юноша осмотрелся.

    Он стоял у раскрытого слухового окошка на чердаке трех— или четырехэтажного дома, и летнее солнце, проникающее через оконный проем, освещало сохнущее на веревках белье. И справа, и слева от Кирилла уходили в окна чердачного помещения шпалеры белоснежных простыней. Он посмотрел на лежащий внизу дворик. Свежая зелень лип, бешено промчавшаяся наискосок двора кошка. И… Ни единого звука. Как в немом кино — только пленка цветная, да полное отсутствие публики, фоно, тапера и экранных титров. Распахнувшаяся, окрашенная зеленой краской дверь домового подъезда привлекла его внимание. Показалась широкая спина человека в черной, перетянутой кожаными ремнями форме, и буквально через мгновение он увидел, как двое светловолосых крепышей выводят в залитый солнцем дворик Дим-Вадима. Иволгин с понурой головой и заведенными за спину руками покорно следует за конвоирами.

    Ботинки на толстой подошве, трикотажные гетры и суконные штаны до колен — странный наряд — привлекли внимание Кирилла. Отсюда, с высоты чердака, невозможно рассмотреть выражение лица, но темные пятна — это, несомненно, следы побоев. К группе вышедших подъезжает камуфлированный смешной автомобиль, в котором Кирилл узнает знаменитый армейский вариант первого «Фольксвагена», а дальше…

    Внезапно один из крепышей странно вскидывает руки и снопом валится на пятнистый, круто обрезанный автомобильный капот. И тут же, сначала чуть слышно, но с каждым мгновением нарастая все более и более, в этот странный мир солнечного провинциального дня, костюмированного Домового и клонированных эсэсовцев врываются звуки. Уши закладывает от близких снарядных разрывов, минного воя, сухого стрекота автоматных очередей. Вот водитель смешного автомобильчика ткнулся высоким арийским лбом в пластмассовую баранку руля, и визгливая нота клаксона добавилась к звукам невидимого боя.

    Вот уцелевший эсэсманн, не успевший добежать до спасительного дровяного штабеля, валится на охристую бархатистую землю двора, и желтые фонтанчики рикошетов отмечают пустую работу невидимого Кириллу ствола.

    Он видит, как некто, одетый как Домовой, перекинул за спину диковинный автомат с горизонтальной планкой магазина и помогает Вадиму освободить связанные руки. По их широко раскрывающимся ртам, нервным и торопливым движениям Кирилл понимает — они спешат, но куда, зачем, о чем перекрикиваются между собой эти двое — это остается неизвестным. Все покрывает шум ближнего боя. Наконец Иволгин свободен, растирает затекшие запястья и поднимает счастливо улыбающееся лицо к солнцу. Но залетная очередь вспарывает пиджак на освободителе Вадима, вырывая куски ткани и окровавленной ваты, и обладатель странного автомата кулем оседает у ног Домового.

    Лицо Вадима искажается гневной гримасой, он суетливо озирается и, сняв с завалившегося на капот убитого эсэсовца автомат, начинает длинными очередями строчить, выкрикивая нечто, по-прежнему неслышное, Кириллу в этой разнокалиберной какофонии. В тяжелом, подпрыгивающем и неуклюжем беге продолжающего строчить из автомата друга Кирилл внезапно обнаруживает сходство со знаменитыми бондарчуковскими кадрами, когда сам маэстро в роли Безухова мечется по полю брани с замковым пистолетом в руке…

    И Кириллу становится спокойно. Он закрывает глаза, лицо приятно холодит свежий поток воздуха. Это ощущение — предупреждение, сигнал, знак. И он это не столько знает, сколько чувствует. Кирилл мысленно собирается и, готовый ничему не удивляться, поднимает веки.

    Они стоят лицом к лицу, Марков и Невский.

    — Кирилл, ты знаешь этого человека?

    — Да.

    — Если сможешь, там, в вашем времени, огради его от участия в поисках, обещаешь?

    — Ты уже говоришь «в вашем»?

    — Сейчас речь идет не обо мне, а о твоем знакомом.

    — Ему грозит опасность?

    — Нет, только испытания, которых он не заслужил.

    — Вадима бывает порой очень сложно вести и контролировать, он по-своему непростой и упрямый человек. Я не совсем уверен, что найду возможности и силы удержать его. Женька, со мной сейчас происходят странные вещи. Я стал другим, абсолютно другим человеком. Во всем, в каждой мелочи, в каждом ощущении я чувствую новизну и необычность, даже тело будто заново привыкает к своему существованию. Но самое удивительное — это знание, что пока не окончатся эти изменения, мне придется избегать и сторониться общения с людьми. Дурацкое получилось объяснение, но другого нет. И если с Иволгиным у меня ничего не получится, то, сам понимаешь…

    — Прошу тебя, постарайся…


    * * *

    — …Постарайся, очень тебя прошу! — просил, почти умолял Домовой. — Сейчас для всех нас самое главное — понять, что все происходящее вокруг нас не является частным случаем конца света. Человеку свойственно ошибаться и заблуждаться, таков он от природы и в силу своих природных особенностей другим никогда не будет. Именно этим он выше всего остального.

    Начало пламенного пассажа Кирилл не слышал. Но, судя по виду оратора, по его алеющим щекам и горящему взору, Домовой о чем-то его очень просил.

    — Я же прекрасно понимаю, ты не пойдешь к своим, — страдальческая гримаска Вадима подсказала какую-то мысль. Что-то смутно связанное с визитами матери, грустными разговорами Курилова и не удивившем Кирилла внезапностью посещением друга. Но сосредоточиваться на этом, думать об этом продолжительное время не было ни малейшего желания. — А не пойдешь к своим, куда же ты пойдешь? Подумай, Кира! Двухкомнатная квартира и мы с Верочкой в качестве соседей — далеко не худший вариант. И что самое важное: ни нас, ни тебя никто не будет беспокоить. Мои после Натальиного финта с Англией отреклись от меня и внучки, собрали пожитки и переместились к тетке Станиславе навсегда. — Домовой осекся, встретив пристальный, тяжелый и немигающий взгляд Кирилла. — По крайней мере, так мне сказал отец. Так что, согласен?

    — Я правильно понял, ты приглашаешь меня к себе жить?

    — Ну да! Прямо отсюда ты приедешь ко мне и живи сколько угодно, пока все не образуется!

    Кирилл задумался:

    — Вадим, я не уверен еще окончательно, но мне кажется, что я сильно изменился. Стал совсем другим человеком, которого ты не знаешь, и неизвестно, сможешь ли ты принять меня такого, каким я стал.

    — И это все?!

    — Разве этого недостаточно?

    — Кирилл! — на секунду даже показалось, что жизни Домового угрожает опасность от переполняющих его чувств. — Неужели ты такого невысокого мнения обо мне? Я ведь прекрасно понимаю, каким тяжелым для тебя стал этот год. Я много думал и думаю про тебя. Столько перенести, столько выдержать. Ты… Ты… — от волнения Иволгин не находил слов и достаточного количества превосходных степеней. — Ты — настоящий герой! Мы все: Костик, Кисс, другие ребята, все гордимся тобой!

    — Извини, Вадим, — Марков поднялся со скамейки, — я устал и пойду в палату. До свидания.

    — До свидания… — изумленный Домовой протянул руку, но Кирилл уже повернулся к нему спиной и зашагал в сторону клиники.

    — Кира! — но никакой реакции не последовало. Марков ровными шагами подходил к повороту аллеи.

    — Кира! — повторное обращение так же повисло в воздухе. — Запомни, я жду тебя. В любое время!

    Но выздоравливающий уже скрылся за поворотом.

    Заплакала Верочка, разбуженная родительскими криками. Вадим поспешил к дочке, поправил сбившиеся пинетки на пухлых ножках, укоризненно закудахтал, поправляя одеяльце и подстилку:

    — Да-да, и у нас характер! И у нас потребность в заботе и внимании! — Ребенок притих. — О, папа так и знал. Но ничего, у нас на этот случай найдется запасная пеленка, так что до дома — ни-ни! Только терпеть, — он устроил Верочку на согнутой в локте левой руке и принялся ловко менять пеленку в коляске. — Договорились?

    Забавная, как игрушечный пупс, Вера загукала в ответ на родительское обращение и розовыми ручонками, широко расставив пальцы, ухватила папашу за волосы.

    — Ох, — эмоциональной глубине вздоха, что в тот момент издал Домовой, позавидовал бы любой крепкий деревенский хозяин. — И что же мне со всеми вами делать?


    * * *

    Выписка, как и ожидалось всеми, прошла спокойно и без задержек. Анатолий Григорьевич собрался было проводить бывшего пациента до ближайшей остановки, но в проходной Бехтеревки Кирилл, сначала согласившийся на предложение врача, переменил свое решение:

    — Спасибо, дальше я сам справлюсь.

    Курилов молча пожал юноше руку, ободряюще улыбнулся и ограничился кратким напутствием:

    — Если что, Кирилл, не стесняйтесь.

    За воротами клиники юношу встречала Большая Вольная Жизнь.

    Словно желая проверить готовность Кирилла к встрече с нею, она сразу же, как только мощная гидравлика вернула окованную железом дверь проходной на привычное место, обрушила на него учащенный ритм городских улиц, заполненных техногенными звуками и запахами строительства развитого социализма. Оценив обстановку и не найдя в хорошо знакомых видах улицы Седова особых изменений, он свернул направо и направился к метро.

    Через несколько шагов Кирилл остановился. Противоположная сторона улицы, укрытая спасительной тенью нарядных домиков, построенных пленными немецко-фашистскими захватчиками, притягивала к себе, как магнит, и казалась оазисом, полным прохладного блаженства, в отличие от залитой солнцем и заставленной пыльными тополями, на которой он стоял.

    Кирилл подошел к ближнему переходу и замер у светофора.

    Он улыбался, узнавая вроде бы привычные и одновременно новые для его восприятия модели грузовиков и легковушек, автобусов и прочих обитателей автомобильного мира. Юркий «Москвичонок-каблук» с эмблемой почтового ведомства на борту, хлебный фургон, блестящий новой краской, апельсиновая «Татра». Сколько же времени он не видел обыкновенного такси? Юноша ухмыльнулся. Средневековая Англия, битвы и погони, сухие и вязкие ветры коридоров времени — вот они, привычные картинки его новой жизни. А обыкновенный ленинградский таксомотор, набитый пестрыми цыганками так, что задние рессоры основательно просели, — для него диковинка.

    Чуден, чуден белый свет.

    — Сын!

    Прямо на белых полосах пешеходной зебры остановилась черная «Волга». В первое мгновение Кирилл не узнал отца. Помолодевший, загорелый чуть ли не до угольной черноты, в модных импортных очках — солнцезащитных «хамелеонах» — Марков-старший больше походил на персонаж из заграничной жизни, чем на «красного» директора.

    — Кирилл, мы задерживаем движение. — Отец обернулся через спинку своего сиденья и распахнул заднюю дверь. — Мне кажется, нам есть о чем поговорить.

    Машинально отметив, что отец сменил шофера, Кирилл занял место в салоне «Волги». В машине было душно, приспущенные стекла не спасали положения.

    — Мать приготовила окрошку и еще чего-то там разэтакое, — отец заговорил быстро и нарочито бодро. — Ты ведь не откажешься пообедать с нами?

    Кирилл промолчал. В этой поспешной ссылке на мать, на окрошку, которую он действительно любил, проявился не прежний отец — категоричный, властный, привыкший принимать решения за других, — а новый, уставший и неуверенный в себе человек. Внутренне, как это стало ясно с первых же слов, совершенно противоположный своей «упакованной», эффектной внешности.

    — Ладно, не хочешь говорить… Я понимаю. Целый год по больницам — это не шутка. Но пока мы одни… — отец посмотрел на Кирилла через обзорное зеркало. — Ты же понимаешь, при матери разговора не получится, так вот: пока мы одни, я скажу тебе, сын, как мужчина мужчине… Так было нужно. Ты еще не совсем понимаешь правила большой жизни, но они просты — сначала думай о Родине. Вот такое, брат, самое главное правило. Потому что Родина — всегда права, даже когда и не права. Поверь, все, что произошло, — только к лучшему. Конечно, твои друзья совершенно зря устроили всю эту шумиху с западными голосами и газетами, но, как говорится… Надо жить, и мы будем жить! — он обернулся к Кириллу. В салоне машины линзы его «хамелеонов» стали немного прозрачнее, но все равно рассмотреть выражение отцовского взгляда Кирилл не смог. Он просто отвернулся.

    — Я надеюсь, — голос отца стал тверже, отдаленно напоминая прежний, категоричный и непреклонный. Но едва уловимая нота обиды, что оттенила шипящее «юссь», предательски выдала ощущаемый отцом конфуз. — Я надеюсь, — еще раз, уже громче, повторил он, — что при матери ты будешь вести себя по-человечески, без больничных закидонов?

    В этот момент Кириллу стало ясно, почему отец сменил шофера и поменял стиль в одежде. Отец пытался бежать от себя прошлого, он как бы отрекался от себя как от человека, поступившего так лишь потому, что тот, прежний, директор Марков не мог поступить иначе.

    В этот момент черная «Волга» судостроительного начальника остановилась перед светофором. Юноша спокойно открыл дверь и вышел из машины. Под клаксонную истерику крайнего левого ряда Кирилл добрался до тротуара и, не оборачиваясь, пошел вперед.


    * * *

    Впоследствии Иволгин много раз заново прокручивал в памяти события того дня, когда Кирилл появился на пороге его квартиры. С самого утра Домовой испытывал тревожное беспокойство. Почти уверенный в отказе Кирилла принять его предложение, он ни о чем другом просто не мог думать, прикидывая то так, то эдак, где сейчас находится друг и какие проблемы сейчас встают перед ним. Минорный настрой его представлений плохо влиял на исполнение ритуальных отцовских обязанностей, а упрямая обыденная жизнь папаши-одиночки жестоко и упрямо напоминала о своей приоритетности. Для начала предательски лопнули ручки полиэтиленового пакета, «фирменного», но ветхого. Лопнули в самый неподходящий момент, на улице, в трех шагах от дома, под тяжестью утренней ноши из молочной кухни. Осматривая место катастрофы, Иволгин с удивлением обнаружил, что по рассеянности загрузил в пакет чуть ли не тройную норму вместо положенной, и подобный результат в общем-то был легко прогнозируем. Следом за потерей витаминов и минералов показала свое пренебрежение к Домовому ранее дисциплинированная пшенная каша, изловчившаяся сначала загасить газ убежавшим молоком, а потом и вовсе — намертво пригореть к кастрюле. Заливая злаковые угольки водой, Вадим, опять же с удивлением, обнаружил, что против обыкновения взял для каши эмалированную кастрюльку, что в корне подрывало его авторитет как серьезного кулинара. Когда же он замешкался с ползунками и, разнервничавшись, обнаружил, что вместо цветастых панталончиков пытается натянуть на ребенка аналогичной расцветки распашонку, то решительно потребовал от себя выбросить из головы все, не относящееся к дочери и быту, сосредоточиться и — в его формулировке это звучало очень гордо — «наконец зажить своей жизнью».

    Достав из дальних углов обширной памяти некую медитативную присказку, что-то вроде: «На берегу Годэ мы сидим и провожаем желтые волны. Сначала одну, за ней — другую, за другой — следующую…», он сидел в знаменитом кресле и рассеянно наблюдал, как дочь пытается позавтракать полимерной жирафой. Внезапный звонок, короткий и резкий, вывел Вадима из состояния организованной прострации, и он, категорично заступившись за жирафу, пошел открывать дверь.

    Бывают такие встречи старых друзей, в которых есть нечто знаковое, заметное сразу, что указывает на необычную, повышенную, выражаясь современным языком, «душевность» момента.

    Встреча ставшего свободным человеком Кирилла Маркова и готового предоставить ему кров Вадима Иволгина относилась к событиям именно такого рода.

    Хозяин удивленно хлопал глазами, сжимая в руке безжалостно изгрызенную режущимися зубами Верочки жирафу, а гость прижимал к груди обеими руками пакет с покупками. Наполненный всевозможными продуктами до самого верха, пакет был увенчан абсолютным двойником истерзанной жирафы, сразу приковавшим внимание Домового. «Такая же неубедительно желтая, но, в отличие от лишенной рожек нашей страдалицы, заключена в прозрачный полиэтиленовый пакет, как знаменитая пушкинская царевна в…» Додумать Вадим не успел.

    — Привет, — Марков улыбался, и на его щеках отчетливо были видны знаменитые «девичьи» ямочки.

    Что касается знакомства с малолетней обитательницей нового жилища Кирилла, то оно состоялось через непродолжительное время и заставило молодых людей изрядно призадуматься, правда, каждого о своем.

    Когда Марков молчаливо изучал пируэты

    чаинок, кружащих в чашке чая, заваренного

    Домовым, и выслушивал пространные рассуждения о роковой природе нынешнего дня, ополчившегося на независимого родителя, девочка напомнила о себе капризным плачем. Вынесенная к гостю и представленная ему по всем правилам этикета, она утвердительно гугукнула после «Веры Вадимовны Иволгиной», а будучи представлена Кириллу — «прошу любить и жаловать» — призывно протянула ручки к гостю.

    Пока смущенный своей забывчивостью родитель готовил второй, более удачный, завтрак, ребенок спокойно сидел на руках у Кирилла, время от времени поднимая крохотное личико и внимательно всматриваясь в его глаза.

    Кириллу хватило одной мимолетной встречи с удивительно серьезным детским взглядом, чтобы увидеть и узнать знакомое выражение. Так смотрят люди там, за коридорами времени, сосредоточенно и чуточку вопросительно. Будто бы не столько используют зрение для визуальной ориентировки в пространстве, сколько с помощью волшебно мерцающих в отраженном свете хрусталиков, буквально прожигающих своим свечением глазную радужку, передают и получают некую информацию и непременно хотят убедиться в ее получении и верном понимании. Так всегда смотрит на Кирилла Женька, такой взгляд был у Элис Рифы, когда она стояла на эшафоте в Кентербери.

    Даже у Домового, когда он, сжав в руках оружие, пошел в атаку на невидимого врага, был такой же взгляд. Верочка, словно прочитав мысли Кирилла и убедившись в получении своего послания, прислонила малюсенькую, покрытую нежнейшим шелком волос головку к груди гостя и тихонечко засопела во сне.

    — А как же… — Вадим с обреченным видом библейского Иова поставил на стол тарелку творожно-сметанной вкуснятины и, тяжело вздохнув, опустился на табурет. — Странно. Ты первый из посторонних, к кому она пошла на руки вот так, самостоятельно и без воплей. Даже к бабушке она так… — Домовой осекся. — Впрочем, это не интересно. Кира, давай я сейчас переложу Верушку в постель и, пока она спит, быстренько сгоняю в аптеку. Ты покараулишь прекрасную сопящую царевну?

    Марков кивнул.

    Они вместе уложили ребенка, и Иволгин, шепотом дав несколько ценных советов на всякий экстренный случай, на цыпочках выбрался из комнаты. Оставшись один, Кирилл просмотрел книги, стоящие на полках, выбрал кожаный томик «Спасение затонувших кораблей» и погрузился в чтение. Коллектив британских авторов отличался не только образностью литературного изложения, но и несколько странной для сугубо технической темы склонностью к смакованию садистских подробностей в умозрительном воссоздании обстоятельств случившихся кораблекрушений. С таких, небольшого объема, описаний начиналась каждая глава. Прочитав один из подобных пассажей, Кирилл почувствовал все признаки приближения очередного вояжа во времени. Он отложил книгу, закрыл глаза и стал ждать.

    …В пронзительно апельсиновой робе спасателя он метался по юту небольшого портового судна под огромными, как дома, ледяными волнами. Меж волн, будто испуганные овцы, сбивались в кучки клочья тяжелого, грязно-серого тумана, и он с трудом различал происходящее вокруг.

    — Йоринсенн, — раздался рядом простуженный сиплый голос, — мы не сможем подойти к парому под борт. Спускайтесь к Пер-Олафу и выволакивайте все плоты, какие есть. Сейчас главное — скорость, скидывайте их за борт, а я все же попробую подобраться к нему! — говоривший кивком указал через плечо, и в секундном разрыве туманных ошметков туч Кирилл увидел громаду судового борта. Она под неестественным углом высилась над водой, но этот страшный крен был различим только по косой строчке бортовых иллюминаторов, настолько большим было тонущее судно.

    — В темпе, Йоринсенн, в темпе! Аврал! Слыхал такое слово?!

    Кирилл бросился по скользкому и крутому трапу вниз, в теплое, пахнущее соляркой чрево суденышка…

    Потом был берег, где люди в таких же ярких прорезиненных куртках стаскивали выловленные на акватории аварийные плотики и помогали бригадам «скорой помощи» извлекать тех пассажиров, кто смог или догадался воспользоваться ими, то есть тех, кому просто повезло. В паре с Пер-Олафом они отбуксировали три плотика к берегу. Сейчас они вытащили на мокрую обледенелую гальку последний, третий по счету. Напарник побежал звать медиков, а Кирилл остался на месте. Он осторожно приблизился к последней находке и, отогнув клапан шатра, заглянул внутрь. Под низким куполом плотика, прижав к груди маленького, тихо скулящего ребенка, без движения лежала молодая женщина. Йоренсенн, вернее Кирилл Марков, принял решение моментально. Он распахнул ветровку, поддетую под нее куртку и, решительно отняв ребенка от материнской груди, поместил малыша за пазуху. Потом осторожно присел на круглый борт плотика и попытался определить состояние женщины. Увидев лицо несчастной, Кирилл замер. Оно было на удивление знакомым, неоднократно виденным… Он напряг память, и единственное, что смог выдать соответствующий отдел его мозга, было: зима, вокзал, девушка в красных сапожках и ее прохладный поцелуй. Кирилл еще раз вгляделся в лицо молодой женщины. Нет, это была не Наташа. Но очень, очень на нее похожая особа. Сестра? Но, кажется, у Натальи не было сестры. Простое совпадение или…

    И здесь вновь приблизилось ставшее уже таким привычным и обыкновенным сопротивление неживого воздуха временных коридоров, а вместе с этим — мириады мерцающих огней, увлекавшие его в полет сквозь счастливые и не очень миры.

    Кирилл ощутил полноту своего веса, рука почувствовала кожаный томик «Спасения затонувших кораблей», а вспотевшая спина — пружинные подушки кресла. Кирилл открыл глаза, и первое, что он увидел, — Верочка, внимательно и сосредоточенно смотрящая прямо на него. «Это была она, я видел взрослую Веру и ее ребенка…» В этот момент девчушка тихонько перекатилась на бок, и мгновение спустя в комнате послышалось уже знакомое тихое сопение.


    * * *

    Так уж устроены чадолюбивые родители: возбужденно успокоив случившуюся с оказией подмену, скороговоркой сообщив: «Я быстренько, до аптеки, туда и обратно», в большинстве случаев они совершенно против своей воли вводят добровольных помощников в заблуждение. И первая, ближняя к дому, аптека, и вторая, и третья не удовлетворяли своим ассортиментом отца-одиночку, поскольку отсутствовал в них самый что ни на есть тривиальный перманганат калия. Вместе с провизорами Дим-Вадим качал головой и сокрушался, что существует ажиотажный спрос на копеечный товар, вызванный летним сезоном. Спешно чередуя троллейбусы с пешей ходьбой и не всегда вспоминая об обязательных пятачках за проезд, Вадим добрался до Московского проспекта, где недалеко от станции метро «Электросила» была расположена очередная аптека.

    Быстро закупив необходимые пурпурные кристаллы, Иволгин поспешил в обратном направлении. От троллейбуса, с разворота подходившего к кольцевой остановке, удачливого добытчика отделяли какие-то сто пятьдесят метров. Оперативно оценив ситуацию — троллейбус, расстояние, Кирилл, ждущий его подле Верочки, и свое обещание — Домовой решил поднажать и успеть на подъезжающий электротранспорт. Он прямо через газон выскочил на проезжую часть проспекта, резонно решив реализовать свои спринтерские качества на открытой дорожке, лишенной препятствий в виде отдельных пешеходов, мешающих стихийному бегуну. Тяжелая рысь Иволгина, прижимающего к груди пузырек с марганцовкой, была зрелищем привлекательным для тех немногих прохожих, кто понимал толк в лошадях для тяжелой кавалерии.

    Но Иволгин не успел на троллейбус. Двери последнего злорадно закрылись перед самым носом бегуна, и рогатый аквариум на колесах медленно отвалил от остановки.

    Раздосадованный Домовой замер на полушаге с высоко поднятым бедром, его нижняя челюсть медленно и удивленно отвисла, и наш спринтер, напуганный внезапным клаксоном какого-то шутника на легковушке, потерял равновесие и рухнул на асфальт.

    Раздался визг тормозов, и мгновение спустя над поверженным жизненными обстоятельствами Вадимом склонились парень и девушка, буквально выпрыгнувшие из красных «Жигулей» третьей модели.

    — Вам плохо?! — с искренней тревогой спросила девушка.

    — Вроде бы живой, — отметил ее спутник. — Товарищ, вы самостоятельно сможете подняться?

    Иволгину было стыдно. Стыдно, что бежал и не догнал; стыдно, что развалился на асфальте, действительно напуганный внезапным сигналом; стыдно, что такая симпатичная девушка и ее спутник переживают за его состояние, которое… А что, собственно, такое его состояние? Ну, упал молодой человек, с кем не бывает! А отчего, да почему — это, извините, мое дело!

    — Ничего, все в порядке. Я сейчас, сам… — Вадим оперся на локоть, разобрался в спутанных ногах и только сейчас заметил лихие и разлетистые усы шнурка на правом ботинке. Лавина дурацких, совершенно неуместных сейчас, соображений заблокировала позитивный мыслительный процесс. Сосуществование великого и смешного как вариант пожизненного соседства в современных мегаполисах; внимание к мелочам как важнейший элемент науки выживать; середина неудачного дня как естественное продолжение такого же утра и периферийные боли над копчиком. Что это, ушиб? Более серьезная травма?

    — Давайте руку!

    Один вид протянутой незнакомцем руки заставил Домового смутиться еще больше. Жгуты загорелых мышц, скульптурное запястье и крупная кисть. Но помощь он принял, поднялся на ноги и смущенно забормотал слова благодарности. Симпатичная спутница атлета-спасителя о чем-то коротко спросила его, настолько тихо, что Вадим не смог разобрать ее слов, и тут же предложила незадачливому бегуну:

    — Если вам не очень далеко, то мы с удовольствием подкинем вас до дома.

    Первая мысль — благородно и снисходительно отказаться — довольно быстро уступила место великодушному согласию, оправдывавшему Иволгина по всем статьям, как присяжный поверенный Кони революционерку Засулич. Ожидающие его возвращения Кирилл и Верочка — это похлеще светлого будущего для народных масс, и он был просто обязан спешить.

    Сообщив адрес своего местожительства, Иволгин узнал, что для автолюбителя, воспитанного родиной и ДОСААФ, это считается «недалеко», а также выслушал дружеский совет не пренебречь визитом в травматологический пункт.

    — Понимаете, — смущенно объяснял Вадим с заднего сиденья «Жигулей», — меня дома ждет товарищ, согласившийся посидеть с моей маленькой дочерью, и мне не совсем удобно оставлять их одних надолго…

    — У вас дочь? — у пассажирки «Жигуленка» было открытое, располагающее к беседе лицо. — И сколько же ей лет? — «Жигули» миновали границу Московского и Невского районов.

    — Лет еще нисколько, всего девять месяцев, десятый пошел, — Вадим пытался шутить, не очень уверенный в своем успехе.

    Но девушка рассмеялась:

    — Нисколько лет! Олег, ты слышал? Представляешь, а ведь нам всем когда-то тоже было «нисколько лет»! Прекрасное было время!

    — Ты его, что, до сих пор помнишь? — богатырь-водитель с деланной ленцой в голосе подыграл девушке.

    — Как сейчас! Все обо мне заботятся, все для меня делают, прямо, как вы, — она повернулась к Вадиму. — Извините, мы же забыли познакомиться! Меня зовут Альбина, а капитана и штурмана этого экипажа величают Олегом. А вас?

    — Вадим. Вадим Иволгин.

    — А, официальничаете?! Хорошо! У нас с Олегом тоже есть фамилии. Я — Вихорева, а он — Швецов. Теперь мы знакомы?

    Смутившийся Домовой кивнул.

    — Подъезжаем, Вадим Иволгин. Командуйте, как здесь лучше заходить на швартовку…

    Красный «Жигуленок» совершил положенное количество маневров, поскольку в заветный купчинский тупичок вел лишь один разрешенный госавтоинспекцией поворот, и устремился к конечной цели.

    — Постойте, остановитесь, пожалуйста, Олег!

    — Что-то случилось?

    — Нет, просто меня не дождались и вышли на прогулку.

    — О, товарищ Иволгин! — Альбина обратилась к нему с шутливой мольбой. — Неужели вы не познакомите своих спасителей с дочерью?

    Домовой растерялся:

    — Да… Конечно же, конечно же… Как-то сразу и не сообразил. Может быть, вы не откажетесь и от чашки чаю?

    — Может быть, и не откажемся. Ты как, Олег? Я так точно не откажусь, особенно если чай со льдом и лимоном.

    — Тогда милости прошу! Кирилл! — выбравшись из машины, крикнул Дим-Вадим и поспешил навстречу Маркову. — Я так долго прокатался, да?

    — Да нет, просто…

    — Как Верочка?

    — Да нормально…

    — Ты сообразил, что к чему? — Домовой энергично ревизовал ребенка — подстилку, подгузник и прочее. — Слушай, Марков, а ты опытный специалист, никогда бы не подумал.

    Но Кирилл не обращал на суетящегося папашу никакого внимания. В подходившей к ним паре он без труда узнал Альбину Вихореву и сейчас, по мере сближения, находил девушку сильно изменившейся. Он помнил встречу с Альбиной в первые дни ее новой, трудовой, жизни — уставшую, задумчивую, гордую своей принадлежностью к таинствам производства элегантной одежды. Так он сам, дурачась и шутя, определил ее состояние тогда, в аллейке у Николы Морского. Девушки набросились на него, укоряя за неуместную иронию, и ему пришлось пространно оправдываться перед ними, но и Джейн, и Альбина были сурово непреклонны: «На колени, негодяй, на колени!»

    Джейн… Думать о ней у него не получалось. Со времени перевода в клинику Бехтерева она лишь на минуту возникала в памяти, как персонаж второго плана, и не более того. К тому же пришлось отметить удивительную странность происходящего — в нем полностью отсутствовало обретенное в последний год равнодушие к встречаемым людям. Он с интересом наблюдал за приближающейся Альбиной, отчетливо видел, насколько она стала женственней, насколько изменились ее походка, жесты и даже посадка головы. Но, несмотря на все это, по купчинскому тупичку шла легко узнаваемая Альбина Вихорева. И Кирилл понял: нынешняя встреча — это знак. Знак быстро меняющегося времени, и изменения, наблюдаемые со стороны, как в случае с Альбиной, ставшей за прошедший период элегантной и уверенной в себе женщиной, своим масштабом и глубиной указывают на изменения, одновременно произошедшие и в нем самом. Это напоминало некую игру — посмотри, насколько изменился симпатичный тебе человек, и ты поймешь, насколько изменился ты сам.

    — Кирилл?!

    — Да, это я…

    — Неожиданно…

    — Как есть…

    А Олег и Иволгин, пока старые знакомые приходили в себя от неожиданной встречи, играли массовку из гоголевского «Ревизора».


    * * *

    Основа самостоятельности Маркова — двести одиннадцать рублей в купюрах различного достоинства и семьдесят восемь копеек мелкой монетой — вполне серьезная по ленинградским меркам сумма, была частично истрачена на гостинцы, и остаток ее не гарантировал безмятежного будущего.

    И хотя добрейший Домовой утверждал, что его финансы, формировавшиеся из так до конца и не израсходованного свадебного подарка, а также из систематических пополнений со стороны дальневосточной родни, всегда к услугам Кирилла, всерьез воспринимать слова друга не хотелось. Не оттого, что Вадим первым заговорил о деньгах, а по причине более серьезной. Располагая в избытке свободным временем, Кирилл как-то незаметно для себя самого стал равноправным участником воспитательного процесса. Упрекнуть Домового было не в чем. Он не перекладывал на друга ни многочасовых прогулок, ни походов в магазины или аптеки. Просто объединенный быт требовал от хозяина большего внимания в связи с появлением за обеденным столом еще одного едока. К тому же извечная склонность Вадима к столу не простому, а кулинарно неординарному, добавляла к традиционному времени хозяйской занятости еще пару часов. Так что Кириллу ничего другого не оставалось, как проводить в компании с ребенком большую часть дня.

    За какие-то три неполные недели контакт Кирилла с ребенком стал настолько плотным, что девочка охотнее принимала немудреные знаки внимания от гостя, нежели от родителя. Особенно заметным это становилось в моменты присутствия при Верочке обоих воспитателей. Оказавшись на руках у отца, она тянула ручонки к Кириллу, беспокойно ерзала на родительских коленях, а добившись желаемого, увлекалась чем-нибудь посторонним, никак не реагируя на заигрывания отца. Иволгин, следовало отдать ему должное, никак не показывал, что его это расстраивает и беспокоит, но про себя глубоко переживал такие изменения. Кирилл видел это — ведь они были знакомы достаточно долго, чтобы чувствовать подобные вещи — и понимал: долго так продолжаться не может.

    Самое простое — переехать на другое место, но финансы сократились до ста сорока с чем-то там рублей, к тому же требовалось совершить ряд усилий над собой, чтобы начать долгий и беспокойный поиск нового пристанища. Прежде чем отважиться на смену жилища, стоило поговорить об этом с Вадимом. Обыкновенная вежливость, не более того.

    Он несколько раз уже собирался начать подобный разговор, но Домовой, не то в силу собственных размышлений, не то еще по каким-то иным причинам, именно в такие моменты всегда оказывался занят, спешил, и весь его вид как бы говорил: «Не время сейчас для серьезного разговора». Кирилл откладывал беседу на неопределенное «другое» время, а потом сам же досадовал на свою нерешительность.

    Но подобная досада не являлась обязательным атрибутом его и Верочкиных прогулок. Разнообразие выбираемых для прогулки маршрутов, въедливая придирчивость в выборе места гуляний, творческое уклонение от досужих разговоров с праздными прохожими и коллегами по прогулочному цеху, а также исполнение хозяйственных поручений — вот далеко не полный круг вопросов, которые приходилось решать Кириллу практически ежедневно по семь-восемь часов кряду. Помимо этого, каждый раз сознание юноши выбирало новую тему для размышлений, отчего прогулки становились «тематическими», как мысленно Кирилл определил для себя это их свойство. Иногда тему подсказывали какие-то внешние события, иногда она спонтанно приходила на ум, как сегодня, когда, провожая друга и дочь на прогулку, Вадим напомнил, что вечером у них будут гости — Альбина и Олег, с памятного дня посещавшие коммуну холостяков.

    Ставшие ритуальными визиты молодой пары вносили необходимое разнообразие в монастырский уклад этого социально-педагогического эксперимента.

    Кирилл легко общался с Олегом, как оказалось, знакомым со многими людьми из его прошлой, дискотечной жизни. Швецов вообще был интересен Кириллу. Внешне открытый, спокойный, излучающий уверенность Олег производил первое впечатление не очень хитро устроенного человека, довольствующегося в этом мире общепринятыми внешними символами мужского достатка и успеха — машиной, достаточным количеством денег, красивой спутницей из приличной семьи. Но Кирилл, глядя на внешне невозмутимого спутника Альбины, все же физически ощущал беспокойство последнего. И вот здесь, на этом самом месте, обрывалась его всегда присутствующая логика. Он чувствовал, что двойственное состояние Олега каким-то образом связано с ним, Кириллом, и с Альбиной. Именно так, именно в такой очередности. Хотя, и в этом Кирилл был предельно честен с самим собой, поводов к подобному беспокойству абсолютно не существовало. Ему было приятно общество Альбины, он по достоинству мог оценить продуманность ее туалета, ухоженную, несмотря на тяжелый ручной труд закройщицы, внешность, но не более того. Женщиной, способной смутить его вынужденный сексуальный покой, он Альбину себе просто не представлял. Впрочем, его вообще не интересовало сейчас все, что так или иначе было связано с сексом. Это не доставляло никаких неудобств, не вызывало никаких тревог, но оттого, что в стройной картине нынешней жизни могло появиться нечто дискомфортное, относящееся к возможной ревности Олега Швецова, и этот дискомфорт мог быть связан с его персоной, Кириллу становилось досадно.

    Прогулки позволяли ему вот так, долго и обстоятельно, взвешивать все шаги и поступки, которые приходилось сейчас совершать, и эта обстоятельность, впервые в жизни ставшая свойственной его отношению к людям, буквально бунтовала против незамысловатой треугольной интрижки. Гораздо большую уверенность Кирилл испытывал от смутного, но допустимого предположения, что Альбине как существу, тонко чувствующему малейшую материальность мыслей и идей, как человеку творческому, свойственно по наитию предполагать в общении с ним, с Кириллом, некую возможность соприкосновения с более высокими сферами бытия, недоступную простому обывательскому сознанию.

    И то, и другое объяснение юношу одинаково не устраивало. В первом случае потенциальная ревность Олега суммировалась с невысказанными переживаниями Домового по поводу Верочки и ничего иного, кроме дополнительного стимула к смене места проживания, собой не представляла. Относиться к этому в новом своем свойстве — обстоятельно и серьезно — значило развивать в себе излишнюю мнительность. Это Кирилл прекрасно понимал и потому старался об этом не думать. Важен был вывод, а не его причина. Как раз об этом он сегодня и думал, услышав напоминание Вадима о гостях. К тому же, сменив место жительства, он одновременно убивал двух зайцев — дистанцировал себя и от Иволгина, и от Альбины. От Альбины не как от женщины, способной смутить его гормональный покой — в этом месте Кирилл улыбнулся, — а как от внешнего раздражителя в его величайшем искусе последних трех недель. Ведь ему огромных усилий стоило удерживать себя от желания поделиться с девушкой своим знанием о продолжающейся жизни Женьки! Особенно трудно это стало делать после Альбининого рассказа про встречу с Флорой Алексеевной, получение письма и Справедливое Возмездие, настигнувшее-таки негодяйку Муранец.

    Верочка, словно почувствовав, что Кирилл изрядно углубился в дремучее самокопание, загукала. Кирилл отвлекся и, как оказалось, в самое время. Еще немного, и проснувшийся ребенок выпал бы из синей гэдээровский коляски, поскольку внимание девочки привлекли парковые аттракционы. Незаметно они добрались до парка имени Бабушкина. Зрелище огромных качелей — кружащих в небе лебедей, которые жужжали, как стадо взбесившихся «Запорожцев», крики и визг посетителей, недоступные слуху сосредоточенного Кирилла, возбудили девочку чрезвычайно. Она встала в коляске, протянула ручки в направлении ярких механических развлечений и вся была устремлена туда, в обманчивый мир платного аттракционного приключения.

    — Ну что же, просьбы на то и существуют, чтобы их удовлетворять. — Кирилл спокойно усадил ребенка и бодро скомандовал: — Поехали!

    Покупка билета и переговоры с бабушкой-служительницей не заняли много времени. Гораздо дольше пришлось ожидать момента взлета механической стаи лебедей.

    Верочка, впервые в жизни действительно «оторванная» от земли, была сама серьезность и сосредоточенность, от недавнего возбуждения не осталось и следа. Кириллу было забавно наблюдать за распахнутыми глазенками, бесстрашно устремленными вперед, за пухлыми ручками, которые держались за поручень. Когда они вновь оказались на земле, Верочка, глядя на лебедей, разочарованно произнесла: «Гу-у-у!»

    — О, собрат по несчастью, вы ли это?

    Кирилл оглянулся и увидел своего знакомца по Бехтеревке — театрально-звездного нарушителя больничного режима. Юноша вежливо кивнул.

    — Н-нет, уважаемый, так дело не пойдет! — мгновение спустя актер тоже покинул лебединое чрево и оказался рядом с Кириллом. Легкий аромат хорошего коньяка выдавал его привычное состояние. — Не обращайте внимания, это дальше не продолжится, сегодня спектакль. Вы так неожиданно пропали из клиники, а ведь мне хотелось сойтись с вами поближе. Верите ли, вы единственный из всех… тамошних постояльцев, кто вызывал у меня интерес. Я даже специально выслеживал вас по дороге к той скамейке, — он обаятельно и смущенно улыбнулся. — Вы уж извините. Впрочем, какие извинения, вы ничего не знали, да и все дело осталось там, — он плавно помахал высоко поднятой кистью. — Там, за облаками, там, там-тарам, там-тарам! Ваше чадо? — рука актера легла на ручку коляски.

    Кирилл отрицательно покачал головой.

    — Сразу заметно, — неожиданно продолжил актер. — Обычно собственные дети показательно капризны рядом с родителями. — Он выдержал некоторую паузу и добавил: — В любом возрасте.

    — Юра! Ты задерживаешь взлет! — капризно сказала какая-то из сопровождавших звезду дам.

    — Летите, лебеди, без меня! — не оборачиваясь, отозвался тот. — Вы не против, если я немного прогуляюсь в компании с вами и этим очаровательным юным созданием?

    — Нет.

    — Тогда — прошу! — И вельможным жестом актер указал на широкую аллею.

    Они разговорились как-то сразу. Кирилл увидел совсем другого человека, во многом отличного от того, которого встречал на прогулках в клинике. Возможно, это было обусловлено отсутствием больничной одежды, возможно, у Кирилла уже созрела потребность к продолжительному разговору, обмену репликами и мнениями с неглупым собеседником, не обремененным различными обстоятельствами близости с Кириллом. Они достаточно живо обсудили всевозможные достоинства периодического впадания в детство, причем и с той, и с другой стороны были высказаны довольно остроумные замечания по этому поводу.

    — Послушайте, Кирилл. Не сочтите меня чрезмерно любопытным, но если это допустимо… Чем вы в нашей бренной занимаетесь?

    — Пока ничем, — ответил Марков.

    — Это не связано с этим? — собеседник указал на засыпающую Верочку. Вопрос сопровождался богатой мимикой лицедея, и Кирилл рассмеялся.

    — Нисколько. Но начинаю над этим думать.

    — Так это же прекрасно! Мой друг, извините, что так быстро называю вас другом, но, поверьте, у меня дар дружить. Хоть это и нескромно. Так вот, когда я в первый раз увидел ваше лицо, меня сразу посетила мысль: «Вот тот, кто просто обязан стать моим партнером в спектакле!» По этой-то причине я и пытался с вами познакомиться. Что вы скажете о работе в театре?

    — Я — в актеры? Честно сказать, даже не представляю, как это возможно. Ведь у меня ни образования, ни талантов…

    — Таланты! Образование! Все вздор! Театр — это мир! Мир, в котором способны существовать не специально обученные люди — это к семейству Дуровых, извините за резкость, — а только немногие избранные, рожденные для существования, нет, для настоящей жизни в этом загадочном мире, вы уж простите мне эту невольную выспренность. Ну так что, пойдете ко мне в партнеры?

    Кириллу это предложение показалось интересным.

    — И кого я должен буду представлять на сцене? Так, кажется, нужно правильно говорить о профессии актера?

    — Именно так! А играть мы с вами будем знаменитого Гамлета. Я — его земную ипостась, а вы — инфернальную, параллельно существующую в невидимом эфире. Согласны?

    — Сразу не ответишь. Насколько я понял, мне придется исполнять роль без слов? Что-то вроде театрального эксперимента?

    — Совершенно верно!

    — Но ведь мы не похожи внешне, чтобы в восприятии зрителя оставаться частями одного целого — человека.

    — Театр, Кирилл, — искусство условное. Впрочем, как и любой другой род искусства. Но мыслите вы верно и в нужном направлении, я не ошибся и просто уверен, что все у нас получится. Но сейчас, — актер посмотрел на часы, — к сожалению, мне нужно спешить. Хотя с большим удовольствием я провел бы остаток дня с вами. Однако спектакль — дело святое! Давайте договоримся так, — он протянул Кириллу визитную карточку. — Звоните в любой удобный для вас день, и мы встретимся, обсудим все более детально. Договорились?

    — Да.

    — Обещаете? Впрочем, я не имею права брать с вас слово. Просто позвоните мне в любом случае, хорошо?

    — Обещаю…

    Провожая торопливо уходящего актера взглядом, Кирилл понял: во время этого разговора были решены все его проблемы. Когда и как расплетутся узелки пестрых нитей его жизни, он сейчас не смог бы объяснить четко, с точностью до конкретных сроков и форм, которые должно принять его грядущее существование, но в том, что это обязательно произойдет, он уже не сомневался.


    * * *

    Глава 4

    Про «С Темзы выдачи нет!» и многое, многое другое из международной жизни

    — Итак, господа, подведем итоги… — Госпожа премьер-министр была по обыкновению деловита, улыбчива, но в нарочито ровно выговариваемых словах звучал «викторианский металл». — Наша первоочередная задача — не допустить распространения информации об утерянных ядерных зарядах. В конфликте мы выступили стороной победившей и, как следует из освященного историей права сильного, неподсудны. Но… — леди Тэтчер оторвалась от бумаг, разложенных на кожаном бюваре, — уязвленное самолюбие побежденных и естественный страх слабых держав заставляет нас быть особенно собранными и последовательными. Все, что касается проверки со стороны МАГАТЭ, особенно индивидуальной работы с назначенными инспекторами, мы возлагаем на службу внешней разведки. «Форин офис» нейтрализует дипломатическую активность аргентинцев, особенно в контактах с Советами и прочими записными сторонниками торжества идей мирного сосуществования. Адмиралтейство…

    С самого раннего детства сэр Арчибальд Сэсил Кроу не выносил длинных монологов, какими бы конструктивными и важными они ни были. В монотонном выступлении госпожи премьер-министра ему слышалась заунывная колыбельная мелодия, содержание которой при такой форме изложения становилось совершенно несущественным. С его точки зрения, все можно было донести до аудитории короче и яснее — наступив на фолклендскую мозоль аргентинцам, Британия не должна останавливаться на совершенном, а должна с удвоенной энергией продолжать славное дело уязвления своих врагов на всех фронтах. Только таким образом можно заткнуть глотки недовольным и обиженным, боящимся и сомневающимся. И, как бы ни было это печально и прискорбно, монотонные установки главы правительства противоречат его, Арчибальда Сэсила Кроу, планам и желаниям.

    В первую очередь это касается перебежчика Курбатова. Изящный пируэт — выдачу русским их бывшего спортивного бонзы — придется отменить. Шумный скандал с участием советского бюрократа-уголовника, руководившего у большевиков бандой рэкетиров, не состоится. И коль так — уйдет господин Курбатов не только от советского закона, но и от справедливого возмездия за гибель Норвежца и за испорченную жизнь девочки-гимнастки, с которой, кстати, надо тоже что-то решать. Роль обличающей свидетельницы — теперь не ее роль. А жаль… Через верного посредника из румынской контрразведки Кроу знал, что заинтересованный русский чин был готов обменять на Курбатова информацию об обстоятельствах засветки Джейн. Он усмехнулся: «Британия! Британия — превыше всего!» Так сосуществуют в вечном антагонизме «личное» и «общественное».

    — Не стоит испытывать терпение русских и во второстепенных вопросах, особенно с перебежчиками и внешнеторговыми контрактами. Это в первую очередь относится к ткацким станкам «Ниттинг Луттона». Я думаю, что далее препятствовать этой сделке не стоит. А шум в прессе вокруг гимнастки и ее тренера должен немедленно утихнуть. Сэр Арчибальд, — леди Тэтчер взглядом отыскала Кроу среди собравшихся, — если потребуются дополнительные ресурсы, можете рассчитывать на мои личные фонды. Далее…

    Вот так так! Уже и деньги предлагают ему, сэру Арчибальду Сэсилу Кроу, душителю свободной британской прессы! Он с тоской посмотрел на соседа — Виктора Брэдли, черт его знает, какого по счету барона Веруламского. Алчный соседский взгляд красноречив: личные премьерские фонды! Вы только вспомните, господа, что этот деятель — потомок самого Фрэнсиса Бэкона, великого философа. Обратите внимание на это печальное явление, и вы поймете, по каким именно причинам стала возможной история с потерей тактических ядерных зарядов, предназначенных для бомбардировки Фолклендов, а весь этот героический сыр-бор вокруг прискорбного факта разгильдяйства — традиционная буря в мелкой посуде.

    Мысли сэра Арчибальда вновь вернулись к Джейн и ее русским знакомцам. Сами по себе многочисленные накладки и совпадения, что возникали в этой истории на каждом шагу, не вызывали у него любопытства. Даже подробности гибели Норвежца, открытые его последним контактом в России — подпольным миллионером Дахьей, Кроу принял хладнокровно. Правда, сам прискорбный факт — гибель разведчика от случайной уголовной финки — несколько отдавал фарсом. Особенно в свете тех открытий, что убийца входил в шайку курбатовских молодцов.

    Он слишком много времени провел на разведывательной работе и в подобного рода обстоятельствах усматривал лишь характерные признаки изощренной интриги, очевидные доказательства существования некоей многоходовой комбинации. И здесь интересы Кроу-разведчика и Кроу — единственного родственника — пересекались. Кто и, самое главное, зачем стал перекидывать коклюшки, сплетая зловещий кружевной узор паутины для Джейн Болтон? Кто тот таинственный мастер-виртуоз, что смог растянуть шелковинки от советского Ленинграда до тэтчеровского Лондона? Нынешний вечер должен ответить на многие вопросы. «Должен» или «должен был»? Сегодня на вечер запланирована встреча с румыном. Ничего существенного, необходимая формальность — посмотреть предлагаемый для обмена товар. Вернее — некую его часть, позволяющую объективно судить о содержании целого. Подразумевается, что далее все произойдет согласно предварительным договоренностям. Но сейчас так считают только посредник и неизвестный русский партнер. Госпожа премьер-министр и высшие государственные интересы походя амнистировали Курбатова, спасая бывшего функционера от неизбежной выдачи Советам и лишив Кроу единственной козырной карты в намечавшейся было партии…

    — В завершение нашей встречи, джентльмены, я попрошу всех в трехдневный срок предоставить в распоряжение моего секретариата докладные записки, включающие оперативные планы и перечень лиц, ответственных за их реализацию. У меня все, господа. Все свободны…

    До встречи с посредником оставалось почти два часа. Сэр Арчибальд несколько задержался в вестибюле, наблюдая за разъездом коллег, и последним покинул резиденцию премьера. Рассеянно кивнул козырнувшему констеблю на воротах, не торопясь вышел на Даунинг-стрит и, не оглядываясь, пошел вверх по улице. Служебную машину он отпустил, а такси в этой части города, да еще в это время найти довольно трудно. К тому же пешая прогулка и имеющийся запас времени как нельзя лучше способствовали нахождению верного решения в создавшейся ситуации.

    Он еще раз вспомнил свою последнюю встречу с Курбатовым. Именно тогда он счел нужным показать, что знает всю подноготную предпринимательской деятельности перебежчика, а внезапностью, с которой была представлена эта осведомленность, он попытался выбить Курбатова из колеи, лишить его нагловатой уверенности в собственной безопасности. Он со злорадным удовлетворением вспомнил нервное волнение русского:

    — Я могу только повторить сказанное ранее: я не знаю никакого вашего человека и не имею никакого отношения к его гибели.

    — Товарищ Курбатов! Про белого бычка будете рассказывать на Лубянке. Вам что-нибудь говорят фамилии Дахья и Нудилин, человек по кличке Толя Мурманский?

    — Да. Дахья — один из самых известных деловых людей в Ленинграде, но лично мы знакомы не были. Боксер Анатолий Нудилин работал у меня помощником, неофициальным, как вы понимаете. Спортсмену нужно много денег на специальные диеты, поэтому я давал парню возможность подзаработать, давал кое-какие разовые поручения.

    — Например, прирезать английского разведчика в кабаре «Тройка»?

    — Этого не может…

    — Может, товарищ Курбатов, еще как может! Факты — упрямая вещь! Ознакомьтесь, любопытное сообщение.

    — Что это?

    — Показания того самого, «одного из самых известных деловых людей в Ленинграде», записанные верным человеком. В них подробно сообщается, как вы пытались обложить его налогом, неофициальным, разумеется. Как ваши люди в течение долгого времени преследовали его. Там же изложен и печальный итог этого преследования: гибель нашего человека, помешавшего вашим дуболомам и вступившегося за Дахью. Ведь он был его агентом и партнером…

    — Дахья — английский шпион?! Вы шутите! — от недавних курбатовских переживаний не осталось и следа.

    — Нисколько. Послушайте, Курбатов, настоящая беседа начинает меня утомлять. Вы улыбаетесь?! Прекрасно! Может быть, поделитесь причиной своего тихого веселья?

    — Вы говорите, как советский чиновник, мистер Кроу.

    — Сэр. Я предпочитаю, чтобы ко мне обращались именно так.

    — Сэр… — русский словно попробовал слово на вкус. — Звучит.

    — Еще как звучит! Так что вы говорили про советских чиновников?

    — Ваш оборот — «настоящая беседа». Так говорят канцеляристы, привыкшие к бумажным бюрократическим штампам.

    — М-да… Чем больше мне приходится с вами общаться, товарищ Курбатов, — Кроу сделал ударение на слове «товарищ», — тем сильнее хочется поступить по отношению к вам так: в официальном порядке конфисковать ваши капиталы как ввезенные на территорию королевства с нарушением положений валютного регулирования, а вас выдать советской власти, снабдив полной информацией о ваших уголовных подвигах. Заметьте, самолично рассказанных представителям британских властей. Как вам такой оборот дела? Это, как мне помнится, тоже из репертуара советских канцеляристов и должно быть смешно?

    — Сэр, мы с вами взрослые люди и прекрасно понимаем, что из СССР легально вывезти большие деньги невозможно. Так же невозможно, как и заработать их легальным путем. Любое предпринимательство — незаконно. Там нет свободы и нет настоящей демократии, поэтому люди из-за «железного занавеса» и бегут к вам, на Запад. Конфискация моих денег и выдача меня Советам — самая плохая реклама, какую только можно придумать. Ваши вездесущие газеты поднимут такой крик, что всем тошно станет. И никому не будет никакого дела до тонкостей — занимался Курбатов рэкетом, как вы это называете, или же был компаньоном у цеховиков и получал свою долю прибыли. Документальных доказательств нет.

    — Замечательная логика. Вы, товарищ Курбатов, модное явление. Сейчас весь Лондон с ума сходит от аналогичных штучек. Чиновник от спорта, уголовный лидер, перебежчик и одновременно пламенный борец за свободу предпринимательства! Только я — не доверчивая девочка-гимнастка, а лицо, представляющее интересы короны и нации. Меня на… — сэр Арчибальд с видимым усилием поискал необходимые слова, — на подобную туфту не купишь. Да! — Довольный собой и произведенным впечатлением, он поудобнее устроился в своем знаменитом кресле. — Так что давайте, коротко и ясно излагайте обстоятельства, при которых погиб наш человек, и постарайтесь убедить меня, что КГБ не имел к этому никакого отношения. Иначе, вы же сам старый аппаратчик и понимаете, — демократия, не демократия, все это слова. Существует система, а у нее свои правила. Незваным гостям в ней места нет, а вы, к вашему недальновидному сожалению, персона незваная, да еще с явной склонностью к асоциальному авантюризму. Убедил?

    Курбатов сник:

    — Сэр, даже принимая во внимание этот неожиданный поворот с Дахьей, я все равно не могу добавить никаких значимых подробностей. Я никогда не сотрудничал с КГБ вне формальных рамок, ограниченных процедурами оформления заграничных поездок.

    — Значимые подробности, процедуры, формальные рамки… Чем вы думали заниматься на Западе, Курбатов?

    Русский неопределенно пожал плечами.

    — Впрочем, это не важно. Даже самые скромные ваши планы выглядят сейчас практически неосуществимыми. Слишком много совпадений. Но вот что самое удивительное, Курбатов… Ваша активность вокруг капиталов Дахьи поразительно возросла летом прошлого года. Не объясните ли, по какой такой причине?..

    Случайная истерика автомобильного клаксона прервала воспоминания Кроу. Сэр Арчибальд посмотрел на часы. До встречи оставалось еще целых полтора часа, а четкого плана действий как не было, так и нет. Блефовать с посредником он не собирается — это недостойно джентльмена, да и по-человечески недальновидно. Что интересует русских в Курбатове? Он сам или вывезенные им деньги? Согласятся ли они передать информацию о провале Джейн, если Курбатов окажется на Западе без прикрытия английской разведки? Какое-то смутное и тревожное чувство принудило его ускорить шаг и покинуть Бейсуотерское шоссе. Незаметно он оказался здесь, возле мраморной арки, и, для того чтобы двигаться в нужном направлении, ему было необходимо пройти по Парк-Лейн в сторону Пикадилли, повернуть направо к Веллингтон-плейс и Конститьюшн-хилл, а затем проследовать к Мэйлу мимо Букингемского дворца.

    Осилив сложную трассу намеченного маршрута, сэр Арчибальд направился к Темзе. До него уже доносился запах соли и илистой маслянистой грязи, смешанный с выхлопными газами автомобилей. Упорядоченные мысли покинули его, и разведчик Ее Величества, отбросив тщетные попытки найти красивое решение проблемы, просто мерил шагами лондонские мостовые. Маршрут вывел его на Нортумберленд-авеню и, пройдя положенное, Кроу повернул к реке. В опустившихся на город сумерках было что-то театральное, нарочито и неожиданно ноябрьское: небо, нависшее над головой, было сердитым, как называют его шотландцы, и темнота быстро затягивала окружающий город-ской пейзаж. Серебристые вспышки автомобильных фар на Хангерфордском мосту мелькали непрерывно, одна за другой. Кроу вышел на набережную Виктории, свернул налево. Достигнув Замковой лестницы, остановился и, облокотившись о перила, начал разглядывать оживленную гладь реки. Он находился в месте, которое называлось Королевский плес. Этакий праздный наблюдатель за буксирами, толкающими баржи вверх и вниз по течению.

    — Извините, — обратился к нему голос с заметным акцентом, — вы, случайно, не обратили внимания: не пробегал ли тут карликовый пинчер в красной шлейке?

    — Послушайте, Рару, это экспромт или заимствование из какой-нибудь оперетки?

    — Не обижайтесь, сэр Арчибальд. Так действует ваша погода на мою натуру. Не хватает солнца, красок, экспрессии.

    — А у вашего Чаушеску, надо понимать, всего этого добра в изрядных количествах припасено?

    Румын облокотился на перила рядом с Кроу. Широкая улыбка, открывающая безупречно белоснежные зубы, не сходила с его смуглого лица.

    — Эх, дорогой Кроу! Если бы вы только представляли себе румынское лето! Бухарест, утопающий в зелени, наливающийся солнечным светом виноград Тарнавы и освежающую прохладу Трансильванских Альп!

    — По которым бродит неприкаянный граф Дракула, — мрачно перебил собеседника Кроу.

    — Господарь Влад если где и бродит, то только по съемочным площадкам ваших друзей-американцев, дорогой Арчибальд. И раз уж речь зашла о них, держите. — Рару достал из кармана небольшой конверт.

    — Что здесь?

    — Всего лишь фотография, но говорящая понимающему человеку о многом.

    Сэр Арчибальд нерешительно повертел конверт в руках.

    — Что-то не так, сэр?

    — Видите ли, Рару… Мне нет нужды вводить вас в заблуждение. Но изменившиеся обстоятельства не оставляют мне возможности выполнять обязательства, которые открываются после моего ознакомления с содержимым этого конверта. Мне очень жаль, дорогой Рару, но получается, что я совершенно зря беспокоил и вас, и себя.

    — Неужели господин Курбатов стал ценным приобретением для английского правительства?

    — Мы не станем это обсуждать, дорогой Рару. Если это в какой-то степени сможет утешить вас и извинить меня, то считайте, что личный интерес Арчибальда Кроу вошел в противоречие с интересами короны и нации. Можете так и передать своему московскому другу.

    — Нечто подобное допускалось изначально. Поэтому мои полномочия позволяют… — Рару решительно взял конверт из рук англичанина и столь же энергичным жестом профессионального фокусника извлек из конверта фотоснимок. В неверных огнях лондонского вечера глянцевая поверхность сверкнула, как драгоценность сомнительного качества. — Узнаете, сэр Арчибальд?

    Одного мимолетного взгляда было достаточно. Все подозрения и сомнения, что в течение последних трех лет отравляли покой его души, разом получили почти документальное подтверждение. «Почти»… Кроу был профессиональным разведчиком и прекрасно понимал, насколько выгодно «красным» вбить клин между англичанами и американцами. Тем более, что запечатленный на снимке мистер Болтон являлся для него не совсем посторонним человеком. Но сейчас важным было не откровение сделанного где-то на Востоке снимка, а сам факт снисходительной щедрости, с которой русские руками Рару подставляли Болтона.

    — Вы правильно оценили мои слова, Рару? Я не считаю себя обязанным выполнять какие-либо обещания, связанные с Курбатовым…

    — Этого совершенно не требуется, сэр Арчибальд. Считайте, что это просто жест доброй воли.

    Кроу задумчиво посмотрел на реку. Мимо Королевского плеса проходила древняя на вид крутобокая баржа с голландским торговым флагом на корме. По палубе, заливаясь тонким лаем, метался карликовый пинчер в еле различимой с берега, но, несомненно, алой шлейке. Сэр Арчибальд усмехнулся:

    — Не ваша ли пропажа, Рару?

    Румын звонко цокнул языком:

    — Что наша жизнь, дорогой Кроу? Череда бесконечных совпадений и парадоксальных случайностей.

    — А жизнь этого песика? Что вы скажете о ней?

    — А что особенного можно сказать о собачьей жизни?


    * * *

    Требовательный сигнал будильника возвестил о наступлении очередного английского утра. Джейн с трудом открыла глаза. Наступивший день встретил ее косой серебряной сеткой дождя. Живое полотно из капель завесило снаружи окна квартиры, а тихий ритм, отбиваемый теми же каплями, навевал непроизвольную дремоту.

    Это был первый лондонский дождь после возвращения Джейн из России. Она улыбнулась и вспомнила себя, прежнюю Джейн Болтон. Дисциплинированную резвушку, покидавшую уютную и теплую постель по первому требованию механического Цербера, маленького и стойкого солдатика из рода Глазго-Фаррагутов, искренне верившего в необходимость строгого соблюдения режима с самого раннего детства. Так было заведено в пыльном викторианском позавчера, так продолжается в приличных домах и по сей день… Джейн хмыкнула, на мгновение открыла глаза и обвела взглядом комнату. Смешанная обстановка: колониальная мебель красного дерева и модные шведские трансформеры из полиэфира, фарфоровая антикварная мелочь и космический на вид автоответчик, электрическая печатная машинка и футуристическая настольная лампа никак не подходили девушке, воспитанной в лучших традициях. Слишком быстро меняется жизнь, и человек пытается изменяться вместе с ней. Раньше… При чем тут раньше?! Теперь! Теперь умудренная непродолжительным, но серьезным жизненным опытом Джейн Болтон не торопится покидать тепло одинокой постели, пусть хоть все королевские службы мира в нетерпении ожидают ее присутствия! Она будет слушать музыку дождя, грустить о вещах, известных только ей одной, и никуда, совершенно никуда не будет торопиться!

    Гонг на входной двери и телефонный звонок раздались одновременно. Джейн замерла, даже придержала дыхание. «Если никого в доме нет, то кто тогда разговаривает со мной?» — строчка из милновского Пуха пришла на память мгновенно. А никто ни с кем и не разговаривает! Девушка закрыла глаза, но телефон был удивительно настойчив, а гонг у дверей повторился.

    Джейн рывком села на постели. Ручной шелк пижамы мгновенно стал холодным. Халат! Халатик! Стеганое чудо, усыпанное, как горохом, крошечными мишками, согрел моментально, а вот домашние меховые тапки подвели. Так что к телефону пришлось прямо-таки «подскочить»:

    — Хелло, это Джейн Болтон, которая проснулась!

    — Джейн, это я, Наташа! Представляешь…

    Гонг у входных дверей вновь напомнил о раннем посетителе.

    — Наташа, мне нужно открыть дверь, ты сможешь подождать или перезвонишь?

    — Если недолго, то подожду.

    — Быстро, я обещаю.

    Джейн быстро спустилась по узкой лестнице вниз. В холле, вытянутом двусветном пенале, обшитом панелями из канадского клена, было сумрачно, влажно и прохладно. Звуки дождя здесь были слышны громче, а общее их звучание было менее стройным.

    — Гуд монинг, мисс Болтон!

    — Гроций? Проходите, у меня телефонный звонок, так что сами, сами. Мне некогда вас провожать в комнаты. — Джейн белкой взлетела на второй этаж и с площадки крикнула гостю: — Мистер Эймс, если будете делать чай, позаботьтесь и обо мне!.. Наташа?

    — Да, я здесь. Ты представляешь, — голос русской звучал возбужденно, — они меня отпустили! Отпустили на все четыре стороны! Убрали надзирательницу, дали кучу денег и британский паспорт!

    — Я рада за тебя, поздравляю с началом новой жизни!

    — Джейн, все произошло так внезапно, неожиданно… Мне просто не верится! И я совершенно не знаю, что мне делать! Куда идти, чем заняться? Я не знаю Лондона, у меня здесь никого нет, кроме тебя! Может быть, мы смогли бы встретиться?

    — Мне сложно сказать что-то определенное. У меня работа, сама понимаешь. Но я обещаю, как только станет известным дневное расписание, я обязательно тебе позвоню. Ты в «Далайле» или в другом месте?

    — Конечно, в «Далайле»! Куда же я денусь?!

    — Тебе нужно поискать другое место, Наташа, в «Далайле» очень дорого…

    — Но они мне дали кучу денег!

    Джейн рассмеялась:

    — Наташа, не сочти мой вопрос нескромным, но «куча», это сколько?

    — Двадцать тысяч фунтов!

    — В купюрах?

    — Да! Да-да-да! В самых настоящих ваших паундах!

    — Хорошо, тогда будем считать, что мы обо всем договорились. Жди моего звонка.

    — А это долго?

    — Я еще дома, и чем дольше мы говорим по телефону…

    — Все-все-все! Я закругляюсь! Пока!

    Джейн медленно положила трубку на рычаги. Двадцать тысяч фунтов! Цифра впечатляющая, но с чего бы это правительству быть таким щедрым? Тихий стук в дверь прервал ход ее мыслей.

    — Мисс Болтон, чай готов.

    — Эймс, вы просто прелесть! Я не нарушу ваше душевное равновесие, если выйду к чаю прямо так, в пижаме и халате?

    — Нисколько, мисс Болтон. К тому же наш разговор будет сугубо деловым.

    Чай был накрыт в крохотной столовой, отделенной от такой же крохотной кухоньки П-образной аркой.

    — Вы выбрали зеленый, мистер Эймс? Попробуем. Кажется, будто целых сто лет не пила зеленого чаю. М-м! Чудесный напиток, Гроций, правда, несколько необычный.

    — Это китайский сорт «Пороховая смесь», мисс Джейн. Что же касается его необычности, это настоящий чай для буднего утра, бодрит лучше любого кофе.

    — Никогда не думала, что в моих запасах найдется настоящая «Пороховая смесь». Где вы ее раскопали?

    — У себя в кармане, мисс Болтон. Я всегда ношу с собой этот сорт, на всякий пожарный случай.

    — Вы просто Гай Фокс какой-то! «Пороховая смесь» на всякий пожарный случай! — они весело рассмеялись.

    — Мисс Джейн, меня ждут на службе, поэтому позвольте… — Эймс отставил чашку и поднял на колени небольшой коричневый дипломат.

    Джейн сосредоточенно наблюдала за его действиями. Слова гостя четко указали: «Из нас двоих, присутствующих в этой комнате, только одного ждет служба». Он сказал это просто так или же существует нечто, о чем она еще не знает?.. И это неизвестное «нечто», как всегда, связано с тайнами разведывательной работы и касается именно ее? «А зеленый на люстре качается. Ничего себе — день начинается»!» — любимый стишок Кирилла выплыл из мгновенно сгустившегося тумана смутных недоразумений и внезапных тревог. Джейн замерла с поднесенной ко рту чашкой, и ее сознание словно раздвоилось. Она видела Эймса и его чемоданчик, стол, сервированный к завтраку, но изображение не было четким, а цвета — насыщенными. «Красный сын сидит в графине, по буфету скачет синий, а зеленый…» — рефреном звучал голос Кирилла, и портрет юноши чудесным образом спроецировался на расплывчатом заднике стены, за спиной Эймса и высокой спинкой колониального стула. Так же, как и все, что окружало ее в данный момент, портрет был лишен четких линий и верных красок, но оставался узнаваемым и неожиданным.

    — Это временный, но необходимый перевод в резерв, мисс Болтон. Сэр Арчибальд, к сожалению, нынешней ночью покинул Лондон, поэтому с вами разговариваю я. С сего дня вам нет необходимости посещать службу, вплоть до особых распоряжений. Единственная просьба, которую можно трактовать как служебное задание, заключается в следующем. — Эймс сделал многозначительную паузу и раскрыл кейс. — Мы были вынуждены отпустить Курбатова и Иволгину, что совершенно не означает умаления нашего интереса к этим персонам. Курбатову, для его же безопасности и спокойствия, было рекомендовано покинуть Лондон и поселиться в более тихом месте, а также пожертвовать половину капитала в пользу русской гимнастки и отказаться от малейших попыток поддерживать с ней какие бы то ни было контакты. Это он исполнил и сейчас пребывает в состоянии относительного душевного равновесия в одном из уютнейших уголков Девоншира. С девушкой все несколько сложнее. Поэтому мы просим вас, мисс Джейн, в ближайшее время взять ее под свою опеку. К тому же вы единственный ее знакомый человек в Лондоне. Мисс Джейн?

    — Да… Что?

    — Вы слушаете меня?

    Джейн с большим трудом удалось собраться с мыслями. Рифмованное наваждение упрямо цеплялось за малейшие выступы памяти и неровности сознания.

    — Да. Курбатов, Наташа, деньги…

    — Все так. В конверте, — он положил на стол плотный голубой конверт и матовое черное портмоне, — вы найдете инструкции, связанные с этим поручением. Мы не исключаем нештатных ситуаций и постарались кое-что предусмотреть. Оперативные расходы прилагаются, а это, — Эймс добавил к выложенным на стол предметам небольших размеров пистолет, — необходимое средство самообороны.

    — Обороны? — Джейн окончательно пришла в себя. — Угроза касается Наташи?

    Эймс отвел взгляд и сделал вид, что сосредоточенно проверяет содержимое дипломата.

    — Самообороны. В последнее время Лондон стал очень беспокойным местом, мисс Болтон. Все, что касается пистолета, рекомендовано сэром Арчибальдом, и, я думаю, он более полно удовлетворит ваше любопытство, когда вернется.

    — Дядя уехал надолго?

    — Нет. Думаю, завтра он вновь будет с нами. А теперь, извините, мне нужно спешить. Не провожайте…


    * * *

    Маршрут, или обзорная экскурсия по Лондону, как, ностальгируя по советской организованности, назвала свою первую прогулку по городу Наташа, не имел конкретной цели и четкого плана. Они встретились с Джейн в кофейне при книжном магазине издательства «Темз энд Гудзон» и за фруктовым десертом договорились о стихийной природе предстоящей прогулки. Русская идиома «куда глаза глядят» очень понравилась англичанке, и некоторое время девушки просто болтали о тонкостях русской устной речи, искренне забавляясь обескураженным видом соседа по столику — тихого очкарика, изумленно слушающего диковинную русскую речь.

    — Русский язык для англичан — темный лес! — нараспев проговорила Джейн, с выражением притворного призыва и приторной нежности глядя на соседа.

    — Еще бы, он дальше Киева не водит! — поддержала ее Наташа и медленным, эротичным движением языка сняла с губ пушинки взбитых сливок.

    Очкарик, окончательно сбитый с толку поведением симпатичных незнакомок, привстал и пробормотал нечто неразборчивое. Девушки прыснули в кулачки, и Джейн, первой поднявшись с места, увлекла подругу за собой:

    — Пойдем скорее, пока тебе не предложили руку и сердце!

    — Мне?! Он же на тебя глаз положил!

    — О! Положить глаз! Как это романтично!

    Некоторая заминка после выхода из кофейни была обусловлена непременным желанием Наташи взять такси, и Джейн стоило огромного труда объяснить несовместимость их целей с перманентными пробками на лондонских улицах. Сломив сопротивление русской приятельницы, она повела ее в сторону Пэлл-Мэлл, правда, так и не сумев убедить Наташу воздержаться от посещения самых дорогих магазинов английской столицы.

    — Наташа, там астрономические цены.

    По дороге Джейн не оставляла попыток образумить новоиспеченную британскую подданную, но подобные резоны оказались несущественными:

    — А это что?! — Наташа выхватила из сумочки толстую пачку кредиток и, потрясая ею в воздухе, остановилась посреди уличной толпы. — Это же мои деньги, с которыми я могу делать все, что хочу, так? А вокруг, — она изящным жестом развела обеими руками, задев при этом какого-то долговязого типа в пальто, надетом на голое тело, — самый настоящий свободный мир, так?

    Джейн не оставалось ничего другого, как согласно кивнуть.

    — Вот видишь, — Наташа убрала деньги, показала язык двум старушкам у киоска с газетами, неодобрительно наблюдавшим за ней, и пай-девочкой засеменила рядом с провожатой. — Значит, я могу идти, куда хочу, и тратить свои деньги, как хочу!

    — Нас просто могут не обслужить или, что не менее вероятно, могут даже не впустить в бутик.

    Джейн не желала сдаваться лишь из чистого упрямства. Дурацкий день продолжался так же, как и начался. Она физически ощущала свое непонятное раздвоение: вот она вместе с Натальей смеется над очкариком в кофейне и понимает, как отменно хороши и свежи они обе в глазах любого постороннего наблюдателя. Ей самой нравится эта сценка, и оставаться равнодушной к ее незатейливому сюжету — значит просто не быть живым человеком. Но в то же время она видит себя сотрудником разведки, который выполняет очередное задание. Параграфы, отпечатанные на казенной машинке, четко предписывают избегать людных мест, где возможен незаметный подход к опекаемой персоне, а также всех мест, где возможно продолжительное уединение той же персоны. Все это бесконечно удаляет Джейн от желания побыть в одиночестве. Неожиданные и сильные воспоминания о Кирилле — такого с ней еще ни разу не случалось. Она чувствовала необходимость освоиться с новым состоянием, привыкнуть к нему, понять и осознать, что это: случайная разновидность сплина, вызванная нервным напряжением последних недель, или же неотъемлемая часть изменившейся Джейн Болтон? Изменившейся или действительно полюбившей?

    — Так ты не желаешь отвечать или что-то случилось?

    Они остановились у перехода, и вопрос словно пробудил Джейн ото сна. Она рассеянно посмотрела на спутницу: «Кажется, я увлеклась…»

    — Извини, Наташа…

    — С каждым бывает. Так ответь, почему же они нас могут не пустить?

    — Фэйс-контроль и внутренние требования компаний. Мы достаточно скромно одеты и не производим впечатления завзятых посетительниц дорогих магазинов и состоятельных покупательниц.

    — И это все? Я же показывала тебе…

    — Умоляю, Наташа! Я видела деньги, и этого достаточно.

    — А что это такое — фэйс-контроль?

    — Это он и есть — внешне ты должна соответствовать содержанию своего бумажника или кредитной карточки.

    — Ни фига себе, свободный мир! Слушай, ну про деньги там — это понятно. А вот остального, ты хоть убей меня, не понимаю! Молодые, красивые, — Наталья состроила глазки толстому индусу в чалме, и тот сразу включился в игру, зашлепав масляными губами, — интересные девушки желают ознакомиться с модными новинками. Что в этом плохого?

    Джейн рассмеялась:

    — Молодые, красивые, интересные девушки, скромно одетые, с утра пораньше знакомятся с новинками мира моды! Замечательно! А потом, ближе к вечеру, из этого магазина террористы похищают супругу какого-нибудь политического деятеля или бизнесмена. Как вариант — просто подрывают.

    — Подрывают? Не поняла.

    — Закладывают взрывное устройство, и в назначенное время бам-м-м!

    — Зачем им это нужно?

    — Средство политического давления, обратная сторона демократии. Но это я так, сгущаю краски, ты не бойся. Чаще всего в бутиках веселятся зеленые, антиглобалисты и противники общества тотального потребления. Эти просто прыскают на вещи, особенно на меховые, из баллончиков с автомобильной краской, режут их бритвами и тому подобное…

    — Здорово! И часто у вас такое происходит?

    — Не каждый день, конечно, но случается. Так что будь готова к неожиданностям. Мы пришли.

    — Всегда готова, — бесцветно ответила Наташа.

    Пропустив Джейн вперед, она быстро достала из сумочки пачку кредиток и обеими ладонями прижала ее к груди.

    — М-да, это не «Пассаж»! — в голосе Наташи звучали скрытые гордость и превосходство. — Это все, что у них есть, или они, бедненькие, запуганы твоими супостатами и боятся весь товар выкладывать? — Ни разу в жизни не посещавшая бутик Наталья разочарованно бродила по огромному, наполненному светом и воздухом залу лондонского дома «Шанель».

    Предводительница стайки вышколенных продавщиц, дама неопределенного возраста и такой же неопределенной внешности, настороженно наблюдала за ее перемещениями. Джейн, присевшей на «мужнино место» и наблюдавшей за приятельницей и ее маленьким шоу, в какой-то момент стало интересно: действительно ли «русское чудо» — простая деревенская девчонка или же она просто играет в наивную и недалекую дикарку? Играет грубовато, но расчетливо верно, находя в выбранной маске средство изначально польстить любому покровительствующему самолюбию и используя созданное впечатление в качестве универсальной отмычки к чужим душам?

    Однако далее Джейн не стала утруждать себя подобными вопросами, настолько увлекло ее устроенное Натальей шоу. Небрежно и грациозно русская девушка бродила среди витрин с аксессуарами и немногих манекенов. Наталья настолько чутко двигалась в ритме тихой музыки, ниспадавшей на посетителей из скрытых под потолком динамиков, что топорные и угловатые движения сопровождавшей ее мадам воспринимались как дурная пародия на умение владеть собственным телом. Но, видит Бог, злой Джейн не была и совершенно искренне считала, что мадам получает по заслугам. Она встретила вошедших девушек настолько презрительным и холодным взглядом, что Джейн упрекнула было себя за длинный язык, напророчивший неприятности. Ее несколько сбила с толку внезапная перемена в поведении обслуги, но, обернувшись к Наташе, она все поняла сразу. «Русское чудо» с таким непосредственным и по-сиротски жалостливым видом прижимало к груди толстую пачку фунтов-стерлингов, что дрогнуло бы самое бдительное каменное сердце. Джейн еле сдержалась, чтобы не рассмеяться: искушенная в обслуживании многих богатых и знаменитых людей мадам, наверняка знающая про себя все и вся и не обольщающаяся насчет этой странной покупательницы, принужденно следовала по бесцельному и капризному маршруту за девицей, которую еще десять минут назад собиралась выставить вон из этого храма моды.

    — Хау матч? — Наташин интерес вызвала простая белая блузка в несколько утрированном стиле «апаш», с планками, скрывавшими пуговицы. Произношение у нее было неважное, и резкая интонация вопроса вызвала недовольную гримаску на лице продавщицы.

    — Фри хандрит паундс, — неожиданным контральто ответила мадам. Даже не ответила, а скорее — пропела, виртуозно попав в каждую ноту, что посылали в эфир скрытые динамики.

    Удивленная гимнастка чуть было не раскрыла рот, но спохватилась и взглядом стала искать подругу. Джейн сама была потрясена моментом и очередным, в нынешний непонятный день, быстрым изменением своего настроения. Оперная тетя, выступив коротко, но емко, перечеркнула все внешнее изящество Наташи и, если уж говорить начистоту, попросту утерла молодым девицам нос. И ведь ни один мускул на лице не дрогнул! Джейн стало стыдно за свои полуулыбочки и снисходительные рожицы. Стараясь не сбиваться на мелкий суетливый ритм, она помогла спутнице рассчитаться, и с чувством глубокого облегчения девушки выскочили на мостовую Пэлл.

    — Уф! Ну и голосина! Моща! — выпалила одним духом Наталья. — Век живи — век удивляйся!

    Они так стремительно двигались по улице, удаляясь от бутика, что Джейн показалось, будто бы им приходится спасаться бегством. Но ведь это и было самое настоящее бегство! Без примерки, без обязательных бутичных ритуалов! Джейн стало не по себе, волна раздражения и недовольства буквально обрушилась на нее.

    — Как тебе блузка? — Наташа беззаботно рассматривала фирменный пакет от «Шанель».

    — Триста фунтов — большие деньги. Боюсь, что с такими темпами тебе ненадолго хватит двадцати тысяч, — Джейн не считала нужным скрывать своего раздражения.

    — Ха, триста фунтов! Да это самая дешевая вещь в этой лавочке! Я и так не надеялась найти там что-нибудь приемлемое!

    — Значит, нужно было разворачиваться и уходить.

    — Уходить?! Да я бы со стыда сгорела: прийти, покрасоваться, наделать столько шуму и уйти с пустыми руками! Не-е-ет, такое не по мне.

    — Получилось не лучше. — Наташины слова откровенно разозлили Джейн.

    — Что значит — «получилось»?

    — Ты сама как считаешь, что ты сейчас купила: блузку в одном из самых дорогих магазинов на планете или пакет картошки на колхозном рынке?!

    — При чем здесь картошка?

    — Да при том, — Джейн в раздражении повысила голос: — Существуют неписаные правила поведения. Одно дело — толкаться на распродажах и хватать, что дают, и совсем другое — прийти в солидное заведение, а вести себя так же!

    — Ты поэтому не хотела идти со мной в дорогие магазины? — смирение и покаяние русской были настолько трогательны и убедительны, что Джейн в недолгий миг отошла сердцем.

    — Нет! — коротко отрезала она и улыбнулась.

    — Тогда мир? — Наташа протянула руку.

    — Мир… — согласилась Джейн, отвечая на рукопожатие под быструю русскую скороговорку:

    — Я теперь всегда-всегда буду слушаться твоих советов! Честное слово!

    Торжественное закрепление достигнутых мирных договоренностей произошло в небольшом итальянском ресторанчике в районе Стрэнда. Креветочное суфле, настоящие спагетти-болоньезе и бутылка «Кьянти» появились на столе в результате компромиссного решения — Джейн пришлось уступить желанию подопечной. И дело было не столько в отсутствии у Джейн привычки брать вино целыми бутылками, к тому же в месте, где подача винных порций — дело обыкновенное, сколько в абсолютном нежелании портить себе нервы в пустых препирательствах на почве насаждения цивилизованных нравов. «Всего и сразу не переделаешь», — запоздало посетила ее голову фатальная житейская мудрость, так что пусть все идет, как идет.

    За дружеским обедом последовал визит в кинематограф, в темном зале которого русская девушка впала в состояние полной прострации, ошеломленная количеством голливудских спецэффектов. На экране полыхали звездные войны, далекие миры сотрясались от взрывов, а отважные джедаи невозмутимо бились на лучевых мечах.

    После сеанса девушки вновь почувствовали себя голодными, но, к великому облегчению Джейн, все обошлось малой кровью. Китайский ресторанчик на самой границе Сохо атаковал девичьи аппетиты разнообразием своего ассортимента, и гостеприимный шеф, много и с удовольствием готовивший в зале на глазах у изумленных посетителей, лишил странниц возможности свободного выбора и, щебеча что-то на своем птичьем языке, увел их в увлекательное путешествие по необъятным просторам китайской кулинарии.

    Выйдя на улицу, Наталья обнаружила в рекламной витринке плакат, с которого смотрела на прохожих чуть лукавая улыбка «самого Криса Нормана». Джейн, правда, не испытывала столь восторженного отношения к «мужу самой Сюзи Кваттро», но клуб «Орго», где девушки намечали провести вечер, был ей хорошо знаком и вполне удовлетворял требованиям строгих инструкций, полученных от Эймса. Решено было разъехаться по домам, надеть вечерние туалеты, и в двадцать часов ровно Джейн заедет за Натальей в «Далайлу», поскольку от отеля добираться до «Орго» ближе, чем от квартиры Джейн.

    Впечатления от путешествия по вечернему Лондону, возбужденное ожидание предстоящей встречи с кумиром изрядно подняли настроение участниц культпохода, и у дверей «Орго» из такси вышли две молодые, вполне светские дамы, готовые к сюрпризам и блеску вечерней жизни одной из крупнейших европейских столиц.

    Наташа с восторгом впитывала необычную для себя атмосферу ночного клуба: свободное перемещение людей, резкую смену интимного приглушенного освещения барных стоек безостановочным бегом разноцветных огней и непривычно громкое, по сравнению с ленинградскими дискотеками, звучание музыки. На разогреве публики работала смешная команда смуглых молодых людей, успевавших не только воспроизводить заводной регги, но и жонглировать инструментами, микрофонами и даже предметами собственного гардероба. Наталья освоилась довольно быстро, с ходу вошла в общее настроение вечера и передвигалась только в легком ритмичном танцевальном шаге, вызывая восхищенные взгляды и восторженные приветствия. Для Джейн, не любившей шумных сборищ, совершенно неожиданной оказалась собственная заторможенная реакция на обилие молодых людей, наполнявших залы «Орго» шумными компаниями или просто в одиночестве глазевших по сторонам. Флер чувственного поиска царил здесь повсеместно, и неготовность встретить вполне прогнозируемую, но полностью упущенную из внимания, специфику клубной обстановки несколько изменила расслабленное состояние Джейн. Наташа, по-женски верно угадав причину напряжения подруги, весело предложила, пренебрежительно махнув рукой в сторону зала:

    — Не обращай внимания, это же клуб! Давай лучше закажем коктейли, а все остальное образуется само собой.

    Все дальнейшее — выступление Нормана, коктейли, которые с исполнительностью артиллерий-ской прислуги подносили официанты, бесконечные знакомства с молодыми людьми, предлагавшими составить компанию, — слилось в представлении Джейн в один бесконечный фейерверк огней и лиц, сопровождаемый полифоническим водопадом звуков.

    В этом же круговороте пропало ощущение времени, и внезапно Джейн обнаружила себя на темном тротуаре, слабо освещенном недалекими огнями клубного входа. Свежий воздух не облегчал, а только подчеркивал степень ее опьянения, а дремлющая, положив голову ей на плечо Наталья, зыбко волнующаяся на высоких каблуках, иллюстрировала возможную неприглядность внешнего вида их обеих. Джейн почувствовала мышечные боли в плече, свободном от горячей Натальиной щеки, и с удивлением обнаружила, что ее собственная рука вытянута в голосующем жесте.

    Разбираться что к чему не было ни малейшего желания. Хотелось только одного — домой, как можно скорее, и спать, спать, спать! Редкие водители равнодушно проезжали мимо, будто бы весь шоферский Лондон решил нынешним вечером бойкотировать клубный разъезд в «Орго». Некоторые притормаживали, но тут же срывались с места. Джейн начинала тихо ругаться, но быстро оставляла это занятие — сил хватало только поддерживать спутницу, которая все глубже погружалась в состояние сна и норовила сползти с плеча подруги на тротуар.

    Джейн, в очередной раз собрав все свои невеликие силы, подхватила оседающую на неверных ногах Наташу, когда в уличной темноте послышался звук приближающегося автомобиля. Но тут Наталья, как нарочно, неожиданно покачнулась и резко устремилась вниз, навстречу асфальту. Джейн в отчаянии бросила сумочку на мостовую, попыталась нагнуться, чтобы снова подхватить падающую приятельницу, но высокие каблуки предали ее. Она потеряла равновесие и, даже не успев приготовить тело к падению, как это положено тренированной разведчице Ее Величества, кулем рухнула на мирно сопящую Наталью.

    Наверное, именно это и спасло Джейн. Огромный черный автомобиль с ревом пронесся буквально в миллиметре от ее ног, и спавшие с них в момент падения туфли были расплющены под его широкими колесами.

    Джейн моментально отрезвела, но тело ее оставалось абсолютно безвольным и вялым. Она полными ужаса глазами наблюдала, как огромный, идущий без огней автомобиль съехал с тротуара, погасил скорость, как он замер метрах в двадцати от нее и Натальи, как широко распахнулась дверь машины и черный силуэт отделился от мрачного кузова автоубийцы.

    Убийцы? С чего ты взяла, что это убийство? Но ощущение опасности только нарастало по мере приближения таинственного незнакомца, и волна холодной агрессии, что шла с его стороны, не оставляла Джейн никаких сомнений — это покушение. Она слишком поздно вспомнила про пистолет. Красный кожаный бок сумочки всего лишь в полуметре от ее руки. Но… Она не помнит — НЕ ПОМНИТ! — взяла ли оружие с собой. Шаги незнакомца стали слышны. Джейн подняла голову и увидела жирный блеск вороненой стали. Удлиненное глушителем пистолетное дуло, словно изготовившаяся к атаке змея, медленно искало цель и жертву. В этот момент адреналин ударил по жилам, и Джейн молнией метнулась к сумочке.

    На фоне отдаленных уличных шумов шипящие плевки выстрелов прозвучали как-то отдельно и очень громко. В том, что это были выстрелы, Джейн нисколько не сомневалась. Звуки были знакомыми, только непривычно громкими. У нее сжалось сердце, но никаких болезненных ощущений не последовало. Джейн тут же подумала о Наталье и быстрым, тренированным движением перекатилась на спину.

    Незнакомец в длинном черном плаще уткнулся лицом в асфальт. Он лежал, широко раскинув руки, а в метре от его тела по-прежнему жирно блестел отлетевший к старой водосточной трубе пистолет. Джейн испуганно огляделась.

    — Страховка, мисс Болтон, в нашей работе — всенепременное условие, — из темноты, с противоположной стороны улицы, к ней подходил Эймс. Обстоятельно, не спеша Гроций стал свинчивать глушитель со своего пистолета и ровным голосом продолжал успокаивать Джейн: — Наши люди займутся и водителем, и автомобилем. А я тем временем доставлю домой вас и миссис Иволгину. Вы не против? — он протянул Джейн руку и помог подняться.

    В служебном автомобиле было тепло и спокойно. Правда, пришедшая в себя Наташа закричала, обнаружив за рулем Эймса. В ее короткой истерике заключалось категоричное утверждение, что она ни за что не вернется обратно под его опеку. Пришлось рассказать о произошедшем, и, к удивлению уже успокоившейся Джейн, на Иволгину-Забугу страшилка не произвела особого впечатления. Лишь у самой «Далайлы» Наталья тихо спросила у Гроция:

    — Мистер Эймс, как вы думаете, это КГБ? Это по мою душу приходили?

    — Зачем вы им нужны, миссис Иволгина?

    — Ну… Мало ли зачем! Запугать, заставить вернуться или сделать так, чтобы вы сами отправили меня обратно…

    — Сомнительные заключения. Поводов для тревоги я не нахожу. По крайней мере здесь, — он кивнул на фасад отеля. — И позвольте мне на прощание успокоить ваши страхи одним несколько видоизмененным старым девизом, который должен быть вам, как природной русской, хорошо известен: «С Темзы выдачи нет!»


    * * *

    Автомобиль Эймса остановился перед домом Джейн.

    — Гроций…

    — Да, мисс Болтон?

    — Скажите, можно ли организовать доставку письма в Ленинград, но… лично адресату?

    — Мисс Болтон, если вы обращаетесь ко мне как к лицу официальному, то я скажу вам категорическое «нет». И в этом случае вам лучше обратиться за помощью к сэру Арчибальду. Но если ваш вопрос адресован Гроцию Эймсу как человеку, испытывающему по отношению к вам дружеские чувства, то я отвечаю «да».

    — Спасибо…

    — Погодите с благодарностями, Джейн. Проблема не в моих возможностях, а в том, насколько целесообразно и необходимо посылать письмо. Не кажется ли вам, что для всех участников ленинградских событий было бы лучше оставить все на своих местах?

    — Хорошо, Гроций, я отвечу вам по-дружески откровенно. Дело не в том, что лучше, а что хуже. Мне это просто НАДО!

    Джейн выскочила из машины и на цыпочках, чуть касаясь остывающего асфальта пальцами босых ног, взбежала на крыльцо. У освещенных дверей она обернулась и послала провожатому изящный воздушный поцелуй…

    — Как себя чувствует мисс Болтон, Гроций?

    — Я прямо от нее, сэр. Все в порядке, — Эймс выложил перед шефом пачку поляроидных снимков.

    — А русская?

    — Легкая истерика, сэр. Но все уже позади, и я думаю, что миссис Иволгина преспокойно досматривает второй сон.

    — Второй, не третий? — Кроу внимательно рассматривал глянцевые фотографии и не обратил внимания на оставленный без ответа вопрос. — Идентификация, Гроций?

    — Это простые уголовники, сэр. Как мы и предполагали. Мистер Болтон играет свою игру, как всегда, в дурной компании. Убитый, — он выбрал один из снимков, еще не знакомый Кроу, — вот здесь, сэр, он выглядит получше. Так вот, убитый — некто Перси Одун, гаитянец, бывший торговец живым товаром. Что-то там не поделил с тонтон-макутами, поставлявшими ему девушек, и был вынужден бежать в Америку. Водитель — наш, из бывших торговцев наркотиками, Эрик Палп, двадцати восьми лет, готов сотрудничать.

    — Кто работает с Палпом?

    — Элис, сэр.

    — Показания против Болтона получены?

    — Извините, я провожал мисс Болтон и русскую.

    — Тогда едем в контору. — Сэр Арчибальд тяжело поднялся с места и достал из выдвижного ящика стола вороненый полицейский «питон». — Поедем на моей машине, — он ловко выкинул револьверный барабан, удовлетворенно хмыкнул и с грохотом задвинул ящик. — Но за руль сядете вы, Гроций…

    Китообразный «Бентли» Кроу остановился неподалеку от офиса «Восточно-индийской компании», на Трендниддл-стрит, в том месте, где Барт-Лейн пересекает Лоудберри. Буквально в тот же момент дверь конторы беззвучно отворилась и выпустила в ночную тишину спящего Сити фигурку-призрак с развевающимися на бегу пышными волосами цвета меди. Ночная фея быстро добежала до машины, вспыхнули фары, и «Бентли», утробно рыкнув мотором, сорвался с места.

    — Куда? — коротко спросил Эймс, лишь только Элис захлопнула за собой дверь авто.

    — Загородная ферма «Джигзз», что-то вроде мотеля на шоссе между Эшли и Мюрреем, он там единственный постоялец, хозяева на ночь уезжают.

    — Как высоко вы оцениваете мистера Палпа в качестве рассказчика, Элис?

    — Не Чосер, но кое-что поведал.

    — Про себя или про Болтона?

    — Про всех. В Англию они прибыли неделю назад из Марокко. В Рабате мистер Болтон закупает все необходимое для своих кочевых друзей и с караванами отправляет в Сахару. Одун и Палп были у него на подхвате — черный сопровождал грузы до места на территории Африки, а наш говорун был сюрвейером на судах, доставлявших оружие в Марокко.

    — Странный человек этот Дэннис Болтон. — Кроу обернулся к Элис. — Никогда не ищет легких путей! Впрочем, он известный любитель экзотики и не нам оценивать его профессиональные качества. План операции прост. Вы, Элис, пойдете первой и изобразите что-нибудь в духе «ночь застала в дороге, нуждаюсь в пристанище». Чем проще и безыскусней, тем лучше. Эймс и я находимся снаружи. Машина Палпа должна подъехать через двенадцать минут после проникновения Элис на ферму, а там, господа, действуем по обстановке. В любом случае будем надеяться на возбужденное состояние мистера Болтона и его природную нетерпеливость. И самое главное — при первой же возможности стреляйте, не раздумывая. Эймс, свяжитесь с оперативной группой…

    Дэннис Болтон курил на крыльце главного здания фермы «Джигзз» и наблюдал за безлюдным шоссе. Со стороны Лондона показались огни большой машины, и американец, быстро потушив сигарету, вошел в дом. Слева от входных дверей имелось простое, но верное укрытие — французское окно, занавешенное плотными гардинами и сеткой из органзы. Это был идеальный вариант оставаться не замеченным в вестибюле фермы.

    Звук автомобильного мотора был незнакомым. Болтон скрылся в своем убежище и весь превратился в напряженное ожидание. Вот машина остановилась на парковочной площадке. Хлопнула дверца, раздались одинокие шаги. Болтон немного расслабился и через воздушную органзу попытался рассмотреть визитера. Что-то смутно знакомое привиделось ему в женской фигуре, медленно поднимавшейся на крыльцо фермы. Но вот что именно? Быстрого ответа не находилось.

    Женщина прошла в дом и громко позвала хозяев. Может быть, голос? Но никаких особенностей или знакомых интонаций он разобрать не смог. И все же… Рост — сто семьдесят, плюс-минус три сантиметра, размер — сорок восьмой, волосы… Волосы! Тицианова медь! Эта сучка Элис, подстилка дражайшего сэра Арчибальда Сэсила Кроу! Значит, и сам старый котяра укрылся где-то поблизости. Неужели эти остолопы провалили все дело? Болтон усилил контроль за дыханием.

    Ночная посетительница тем временем отыскала лампу, и холл заведения залил уютный, приглушенный свет. Болтон, боясь пошевелиться, с досады кусал губы. А если это не она? Но ни малейшей возможности вести наблюдение за гостьей! Как же он не предусмотрел такой поворот дела?! Трогать же гардину — чревато. Послышались женские шаги на лестнице, ведущей на второй этаж. Восемнадцать ступенек — девятнадцать шагов. Болтон мысленно фиксировал их счет. Семнадцать, восемнадцать…

    Увлеченный счетом он чуть было не пропустил подъезжающий автомобиль. Судя по звуку мотора — приехали его люди. Он немного расслабился. Мало ли в Англии рыжих девок! Сейчас все разъяснится, но он все равно готов к любому повороту событий.

    — Смотри-ка, Перси, кто-то еще приехал!

    Через молочную сетку легкой занавески Болтон видел только Палпа. Что касается Одуна, скрытого за углом здания, то здесь зрение Болтона было бессильно. А на слух… Проклятые кафры были для него все на один манер — и по тяжелым, резким запахам тела, и по старательному выговору английских слов.

    — Крутая тачка, брат! Мне бы такую!

    — Да ты знаешь, сколько она стоит?!

    — Наплевать, главное, чтобы Болтон заплатил положенное, а машинку эту и угнать можно!

    Дегенераты! Болтона перекосило от гнева. Выходить или подождать? Что они там застряли у этой машины и что там за машина такая?

    — Как ты думаешь, Болтон сегодня заплатит или, как всегда, растянет удовольствие?

    — Не выйдет с рассрочками, мокруха — это святое!

    Дэннис медленно отвел полу пиджака и, стараясь не касаться гардины, переместился поближе к входу. Сейчас будет вам полный расчет. А девка? Если спустится, то и ей не повезет. Звук шагов на крыльце. Открываемая дверь.

    — Свет горит, значит, нас ждут. Наверное, и выпивка приготовлена для славных тружеников, а, как ты думаешь?

    Дэннис аккуратно прихватил край гардины двумя пальцами. Свинчатка в нижний угол была зашита заранее, и он был уверен, что тяжелое полотно послушно отойдет в сторону не хуже деревянной двери. Потом быстрый поиск цели, два контрольных, и всё, Дэннис Болтон растворится в синем космосе английской ночи.

    Дыхание чуть сбилось, и он замешкался на несколько мгновений, чтобы его восстановить. Раз, два, три!

    Рука резко отмахнула штапельную завесь и с одновременным полушагом вперед он поднял пистолет.

    Но чужая пуля первой ударила Болтона в плечо. Он вскрикнул, отвлекая противника и запоминая, куда упал пистолет, и сразу же нырнул за гардину.

    Одновременно с этим огромный негр, исполнявший роль Одуна, закрыл собой предателя Палпа и оттеснил опекаемого в дальний сумрак холла.

    Элис, Эймс и Кроу в наступившей секундной тишине увидели, как из-под украшенного бахромой гардинного среза показалась смуглая мужская кисть и потянулась к лежащему на полу оружию.

    — Господа, — тихий, сухой голос Кроу нарушил молчание, и тут же, словно по команде, громкая работа трех пистолетных стволов наполнила батальными звуками холл фермы «Джигзз». Едкий пороховой дым казенных боеприпасов резал глаза и першил в носоглотке.

    Стрельба стихла так же дружно, как и началась. Вхолостую цокнули бойки, и стрелки выщелкнули пустые магазины. Сэр Арчибальд положил свой «питон» на стойку портье и медленно подошел к изорванной пулями занавеси.

    Он аккуратно разобрал окровавленные обрывки ткани и увидел белое лицо тяжело, с хрипом, дышащего Болтона.

    — Это была жадность, Дэннис, только жадность. Джейн я тебе не отдал бы ни за что…

    Американец конвульсивно задергал головой, в уголках его рта выступили кровавые пузыри.

    — У меня есть… Я куплю… Жизнь… Ключи… Перстни…

    Но предсмертные хрипы мешали ему говорить. Болтон попытался ухватить Кроу за штанину, но смуглая рука с широко расставленными пальцами не нашла намеченной цели. Он в последний раз дернул головой и затих.


    * * *

    Глава 5

    …когда небо дышит осенью

    — И совершенно не забивайте себе голову этой ерундой! Подумаешь, второй разряд! Вы, Альбиночка, руками собираетесь работать или этим самым разрядом? — Моисей Наппельбаум кружил вокруг кроильного стола, недоуменно вскидывая руки. Альбина, с зареванным лицом, сидела прямо поверх наваленного на столешницу кроя и часто, нервически-мелко, вздрагивала всем телом.

    — Вы работаете с людьми, детка, и это им решать, стали вы мастером, проведя год у старого Наппельбаума, или нет. Людям, а не комиссии! Заказчик пойдет к вам, как он ходит на Богданову-Чеснокову в Музкомедию или на Пиэху в «Октябрьский»! К вам, а не к вашему разряду! Да, только так и не иначе! — Старик остановился и положил сухую руку на плечо девушки. — Ох-хо-хо! Альбиночка, вы разрываете мне сердце! Думаете, старому Моисею приятно наблюдать, как тускнеет светлейший венец его наставнической деятельности? — Закройщик пристально посмотрел в лицо ученицы. — Немедленно утрите слезы и улыбнитесь!

    Альбина попыталась выполнить его просьбу, но у нее ничего не получилось — лишь только на покрасневшем от переживаний лице девушки появилась хорошо знакомая ближним улыбка, силы оставили ее, и улыбка сменилась мученической гримасой. Альбина вновь, закрыв лицо руками, разрыдалась.

    — Тихо, тихо, — пришептывал Наппельбаум, поглаживая Альбинино плечо. — Я сейчас пойду в кондитерскую и принесу что-нибудь сладкое из того, что вы любите. Жизнь продолжается, и окончание вашей науки необходимо отметить. Иначе… Иначе это будет не по-людски… Итак, Альбина, быстро сознавайтесь, какое лакомство вам больше всего нравится? Помните, Наппельбауму в этом деле доверять нельзя, он, кроме весовой подсолнечной халвы, ничего другого не признает.

    — Торт, — тихо проговорила Альбина, не отнимая рук от лица.

    — Шикарно! Какой же?

    — «Полярный» — мой любимый…


    * * *

    Второй год подряд лето становилось наиболее событийным периодом в семействе Вихоревых. К завершению периода белых ночей подходили первые поминальные годовщины Эльжбеты Станиславовны и Ванды, а сразу за ними последовало окончание Альбининого ученичества и совпавшее с ним по времени официальное сватовство Олега Швецова. Это были события из тех, что вносятся семейными биографами в фамильные летописи и далее передаются из поколения в поколение.

    Что касается памятных траурных дат, то и отец, и дочь одинаково готовились к их приближению, временно отложив все прочие дела и обязательства. Хлопоты, связанные с капитальным обустройством места семейного захоронения, требовали постоянного пребывания Вихоревых на кладбище, поскольку основные работы проводились нанятыми работниками, что подразумевало большой расход времени, душевных сил на надзор за качеством исполняемых работ и наличных денег. В основном эта часть забот легла на Альбину, поскольку Марлену Андреевичу досталось в скорбный удел обивание высоких порогов, за которыми только и можно было разрешить все бюрократические препоны, связанные с кладбищенскими правилами. Параллельная с тем снабженческая деятельность, при всеобщем дефиците качественных стройматериалов и природного камня, также находилась в ведении Марлена Андреевича и также требовала нанесения визитов к высоким порогам, но уже иных советских ведомств. Коллеги, круг знакомых и прочие окружающие с пониманием отнеслись к заботам Вихоревых, и если и напоминали о себе и своих соболезнованиях, то только вечерами, по телефону.

    Единственное исключение составлял Олег Швецов. На правах близкого друга Альбины и ее «официального молодого человека» он постоянно сопровождал девушку на кладбище, что в большей степени способствовало эффективной работе небритых строителей, аккредитованных при кладбищенской конторе. Много времени проводя в дороге, поскольку на кладбище молодые люди добирались на автомобиле Олега, Альбина однажды почувствовала себя готовой к самостоятельному управлению автотранспортным средством, а ее друг и спутник охотно предложил свои услуги в качестве первого инструктора и свой автомобиль — в качестве учебной машины.

    Для уроков вождения молодые использовали не только вечера, но и утренние часы, особенно в те дни, когда ночевали за городом, на даче Олега, расположенной в живописной излучине Оредежи. Как раз по окончании одного из первых занятий «Жигули» Швецова уткнулись бампером в лежавшего на асфальте Иволгина, что повлекло за собой известное знакомство и встречу Альбины с бывшим одноклассником. Девушка в разговорах с Олегом стала часто вспоминать школьные годы и подолгу рассказывать всевозможные случаи из своего детства. Затрагивалась и тема Жени Невского. Но не по инициативе Альбины, а как ответная реакция на вопрос Олега о первой школьной любви. Несколько позднее, во время повторного визита в коммуну имени Отцовского подвига Вадима Иволгина, Альбина, слегка возбужденная поданным к обеду «Саперави», поведала собравшимся об обстоятельствах своего частного расследования и в красках живописала сцену с Муранец. Больше этот вопрос не обсуждался, но рассказчица несколько дней подряд была против обыкновения задумчива и рассеянна.

    Во время очередного урока вождения на пригородной дороге, ведущей к кладбищу, когда в светлых летних сумерках растворялись без остатка все треволнения дня, Олег попросил Альбину стать его женой. Предложение Олега не являлось для девушки полной неожиданностью, но время, выбранное им для обращения с просьбой руки и сердца, позволило Альбине уйти от прямого ответа, а также сослаться на туманную и неопределенную необходимость обсудить столь серьезный вопрос с отцом. На настойчивые расспросы молодого человека, когда же произойдет этот разговор и когда ему ожидать ответа на свое предложение, Альбина также отвечала уклончиво и неопределенно. Обыкновенно спокойный и уравновешенный Швецов после такого поворота событий быстро сделался легко раздражимым и беспокойным, но с расспросами и разговорами о жениховстве к Альбине больше не обращался. Марлен Андреевич первым отметил измененное состояние Олега и, искренне обеспокоенный, обратился за разъяснениями к дочери. Она коротко рассказала отцу о своем отношении к предложению потенциального жениха, где основными моментами были: отложенное прохождение квалификационной комиссии при Управлении бытового обслуживания населения, отсутствие настроения в данный момент серьезно говорить о замужестве и в качестве решающего аргумента — неуверенность в глубине своих чувств к Олегу.

    — Мне, конечно, трудно говорить о любви, это очень интимное и индивидуальное дело, но… Дочь, ты уверена в существенности всех этих рассуждений про глубину испытываемых чувств и так далее?

    Разговор отца и дочери традиционно проходил за завтраком. Марлен Андреевич выглядел усталым, что всегда случалось с ним в дни, следовавшие за бессонными ночами, когда воспоминания о покойной жене целиком овладевали им.

    — Пап, ну о чем ты говоришь?!

    — Гм, как о чем? О самых простых вещах. Всем известно, что молодым девушкам свойственно впадать в крайности — либо все, либо ничего, и так далее. А потом оказывается: гонялся человек всю жизнь за призраками, а своего, простого и доступного, счастья разглядеть не смог.

    — Это ты серьезно говоришь?

    — В каком смысле — «серьезно»?

    — В самом прямом! Ты пойми, прошел целый год, как мы стали встречаться с Олегом. И ни разу за все это время с его стороны не было ни единого намека на возможную семейную жизнь! Ни единого! И вдруг — нате, хочу жениться!

    — Это вполне естественно, человек проверил свои чувства и…

    — То есть он свои чувства проверил, и к нему у тебя претензий нет. Замечательно! Но я-то такой же живой человек, как и ты, и он. И если мне не дают даже намека на возможные перспективы, то как я могу думать о ком-то как о будущем муже? А, пап? Мне, наверное, также необходимо время, чтобы проверить свои чувства? Или я не права?

    — Ну-у… с формальной стороны все выглядит справедливым. Хотя, как мне казалось…

    — Что тебе казалось?

    — Только не нужно повышать голос, очень тебя прошу. Ну… А что мне может казаться, когда дочь не приходит домой ночевать или ее молодой человек утром, как ни в чем не бывало, выходит из ее комнаты и преспокойно проходит в ванную?

    — Ты об этом! Папа, какой век на дворе?

    — Не самый лучший. Ты знаешь, я тебе не враг, не строгая дуэнья, но если тебе по-прежнему важно мое мнение, то я считаю, что Олег вполне достойный молодой человек. По крайней мере его несомненное преимущество в том, что, если со мной что-нибудь случится, он сможет о тебе позаботиться.

    — Папуль, ты ли это? Откуда все эти миноры?

    — Не хотелось говорить раньше времени, но вопрос о моей отправке с полевым госпиталем в Афганистан практически решен. Поверь, после того, как Олег побывал у меня с просьбой оказать на тебя воздействие…

    — Олег? Просил тебя?

    — Извини, кажется, я проговорился. Но ничего дурного я в этом не вижу.

    — Зато я вижу!

    — Альбина, сейчас в тебе говорит дух противоречия и отчасти — неосознанная ревность. Это естественная реакция на вторжение в нашу с тобой, подчеркиваю, в нашу жизнь постороннего человека. Но пойми, дочь, даже твоя самостоятельная жизнь не является полностью самостоятельной. Есть огромное количество вопросов, о существовании которых ты даже не догадываешься. Не перебивай, это не быт, не количество денег и способы их добычи. Просто мы живем в такое время, когда существование человека вне определенной системы — невозможно. Это определенные связи, иерархия, защищенность в некоторых ситуациях и многое другое. Ты только начинаешь жизнь, и у тебя ничего этого нет. А у Олега есть и мне было бы спокойней знать, что даже в мое отсутствие с тобой не произойдет ничего непоправимого.

    — Папа, это же… Это…

    — Не говори ничего и не пытайся меня ни в чем обвинять. Я не давлю на тебя, а просто высказываю свою точку зрения. Скажу больше, может быть, именно я сейчас не прав и вся правда на твоей стороне, но все равно прошу тебя, подумай о замужестве поскорее.

    — Папа, но ты даже не знаешь, чем занимается Олег, а возлагаешь на него такие надежды!

    — Я все знаю, с его же слов. И не вижу в его деятельности ничего из ряда вон выходящего. Деловые люди были всегда, во все времена и при всех режимах. Не их вина, что общество в основной массе думает иначе и сомневается в их полезности. Ты же сама участвуешь в подобных делах и должна все понимать.

    — Да, я участница, но я ничего не понимаю! Если ты хочешь всю правду, то я скажу тебе просто: даже Наппельбаум, с которым Олег давно ведет дела, не советовал мне строить жизнь в расчете на Олега! Что ты на это скажешь?

    — Тогда я скажу тебе, что ты совершила большую ошибку, допустив этого человека так близко. Еще скажу, что не смог верно оценить ситуацию раньше, когда у вас все только начиналось. Так было бы лучше. Я же помню твои счастливые глаза, помню, сколько веселой энергии проснулось в тебе, когда появился Олег. Не мне судить про его дела с Наппельбаумом, но если ты считаешь, что это все так серьезно, я готов навести справки.

    — Не нужно. Я во всем разберусь сама.

    — Уверена?

    — Да.

    — Хорошо. Но обещай мне, дочь, что впредь всегда будешь ставить меня в известность о своих непростых делах раньше, чем это сделают другие. Договорились?

    — Договорились…

    — А теперь извини, но мне нужно спешить. Сегодня в городе проездом Глебов, главный кадровый инспектор из министерства, и мне назначено ровно на десять ноль-ноль…

    Каждый из Вихоревых остался недоволен утренним разговором. И в обоих случаях реакция, обнаружившая это недовольство, была запоздалой.

    Совещание у Глебова началось с капитального разноса и, вместо ожидаемых кадровых вопросов и утверждения в должностях подобранных Марленом Андреевичем специалистов, касалось абсолютной неготовности материально-технической базы госпиталя, предполагаемого к отправке в Афганистан. Московские гости, которых оказалось гораздо больше ожидаемого количества, давили авторитетом своих больших звезд и откровенно хамским отношением к представителям Военно-медицинской академии. Генерал-майор Вихорев попытался отключиться от происходящего в кабинете окружного начмеда и с удивлением поймал себя на мысли, что дочь поразительно равнодушно отнеслась к известию о его афганской командировке. Он попытался припомнить подробности утренней беседы, и настроение у него окончательно испортилось. Марлен Андреевич достаточно резонно укорил себя за то, что такое важное известие, как свой отъезд, довел до дочери между делом, и она, что вполне справедливо, могла даже и не заметить столь существенной новости, находясь в возбужденном состоянии. Далее недовольство собою стало расти, как снежный ком. Досадный факт саморазоблачения придал всей ретроспективе усугубленное самоуничижительное направление. Все сказанное казалось ему эгоистическим, смешным и нелепым. В каждом своем утверждении он находил малодушное желание уклониться от важности дочерних проблем, ловил себя на преувеличенно пафосных, а от этого совершенно неискренних фразах, прикрывающих его нежелание участвовать в жизни Альбины.

    С совещания Марлен Андреевич вышел полностью готовый бросить все дела и, немедленно разыскав дочь, повиниться перед ней, а все, о чем было говорено с утра на кухне, обстоятельно и подробно обсудить вновь. Однако сделанные московскими гостями оргвыводы не потерпели возможного уклонения генерал-майора Вихорева от исполнения служебных обязанностей, и ему пришлось вместе с коллегами выехать в Сертоловский автомобильный батальон, где, собственно, и происходило формирование госпитальной колонны. Из Сертолова Марлен Андреевич несколько раз пытался дозвониться до дочери по домашнему и рабочему телефонам, но, к его досаде, оба номера не отвечали.

    Что же касается Альбины, то и ее день, начавшийся с сюрпризов, продолжался в том же ключе. Выездное заседание квалификационной комиссии по случаю летнего сезона отпусков в очередной раз было перенесено. Старый Наппельбаум встретил девушку перед входом в ателье и поведал ей об этом нарочито веселым голосом, всем своим видом показывая, что именно искренняя забота о душевном покое ученицы выгнала его на улицу.

    — Чтобы так жили все советские люди и уходили только в июльские отпуска! Но это, — он устремил в небо свой палец, — совершенно не повод плохо проводить время, и без того не предназначенное для работы. Что я имею сказать вам, Альбиночка, так это о моем желании угостить вас мороженым. Что вы мне ответите?

    Альбина не решилась обидеть старика:

    — Конечно, «да»! Куда же мы пойдем?

    — О, мы пойдем в сквер на Тургеневской площади! И пойдем с таким видом, будто, кроме нас, никто в этом городе не знает, что там, — старик указал в сторону пышной зелени в обрамлении сверкающих трамвайных рельсов, — находится лучшее место, в котором можно наслаждаться пломбиром!

    — Но я больше люблю крем-брюле!

    — Пусть будет так! Тогда я скажу по-другому — наслаждаться пломбиром и крем-брюле!

    Скамейка, выбранная ими, предоставляла всем желающим возможность полюбоваться солнечной перспективой Садовой улицы, выходящей к Калинкину мосту. Старик и девушка расположились на нагретых солнцем рейках, и каждый приступил к поеданию выбранного лакомства.

    — Эй, жидяра, канай в свой Израиль!

    Старик от неожиданности выронил стаканчик пломбира из рук. Тут же тусклый ботинок на толстой подошве лихим футбольным ударом послал мороженое в кусты. Альбина привстала со своего места, но чьи-то грубые руки толчком, предательски, со спины, усадили ее на место.

    — Сиди, жидовская подстилка, — раздалось у самого уха зловещее шипение.

    Старик и девушка испуганно оглядывались. Со всех сторон скамейку плотно обступила компания подвыпивших юнцов крайне небрежного внешнего вида. Предводительствовал, судя по всему, приземистый крепыш в широченных техасских клешах, это он первым подал голос, оскорбляя Наппельбаума.

    — Ах ты падло! Мусорить в Ленинграде! — продолжал гнусавить предводитель. — Ты видишь, я об твой мусор ботинки испачкал! — Подонок резким взмахом поднял ногу, и измазанный пломбиром ботинок ткнулся старику прямо в лицо. — И кто рабочему человеку будет теперь этот ботинок чистить? — Нестройный хохот компании придал говорившему куража. — А, я тибе испрашиваю, жидов-ская морда!

    Старый закройщик ссутулился, и все его тело содрогалось от беззвучных рыданий. Альбина ощущала тяжелое давление на плечи сильных и грубых рук, лихорадочно соображая, чем она может помочь старику

    — Подонок! — крикнула она изо всех сил, искренне надеясь, что таким образом сможет привлечь внимание прохожих. — Ты не смеешь оскорблять старого человека!

    — Оскор… чего там дальше? Выражаться нехорошо, вас в школе этому не учили? — Главарь дышал Альбине прямо в лицо. Дух от него шел тяжелый, спертый и гнилостный. — Или вы желаете получить урок хороших манер в отдельном кабинете, а?

    И вся кодла вновь заржала.

    Гнев переполнил все естество девушки. Альбина удивительно метко плюнула главарю в лицо, тут же ящеркой вывернулась из стального зажима, предварительно со всей силы вцепившись зубами в волосатую грязную кисть, сжимавшую правое плечо. Рев и отборные матюги сопровождали ее легкий прыжок на скамейку и истошное «Помогите!», с которым она обратилась в сторону находящихся в сквере людей.

    Кто-то из гуляющих мужчин тяжелой рысцой устремился на ее призыв, и компания хулиганов прыснула в разные стороны, увлеченная чьим-то визгливым криком: «Атас, пацаны!»

    Альбина, успокоенная видом приближающейся подмоги, резко повернулась, чтобы спуститься со скамейки, и оказалась лицом к яркому солнцу, мгновенно ослепившему ее. Страшной силы удар обрушился прямо в лицо девушки, сознание сразу затуманилось, и единственным звуком, который достигал ее слуха, было раскатистое эхо:

    — Жидовская курва-рва-рва-рва…

    Сотрясение мозга было диагностировано неподалеку от места происшествия, во флотском госпитале имени Чудновского, тем самым грузным мужчиной, что первым устремился на призыв о помощи. Наппельбаума Альбина увидела в дверях ординаторской, куда старик протиснулся бочком, облаченный в огромную белую хламиду, в которой девушка с трудом узнала штатный медицинский халат.

    Она улыбнулась мастеру. И улыбка, давшаяся ей с таким трудом, поскольку непроходившее головокружение сопровождалось сильными шумами и мышечной болью, произвела настоящее чудо. Скорбное и посеревшее лицо Наппельбаума прямо на глазах обретало привычный вид, и губы старика складывались в его вечную, чуть лукавую улыбку.

    — Вы очень отважный человек, Альбина, — сухая и жилистая ладонь крепко сжала горячие пальцы девушки. — Я знаю, что сейчас не время и не место говорить высокие слова, но вы должны знать, что Моисей Наппельбаум отныне — ваш вечный должник и что не существует такой вашей просьбы, на которую бы он ответил отказом.

    — Моисей Сол…

    — Тихо, тихо! Этот замечательный военный врач сказал, что вам трудно разговаривать и что, вообще, некоторое время вас нельзя беспокоить. Но, — старый закройщик широко развел руками, и великанские рукава халата хлопнули как исполинские крылья, — приехал Олег и очень сильно переживает. К сожалению, они, — он кивком указал в сторону суетящихся у процедурного поста сестер, — его не пускают. А вот мне, как это ни странно, удалось проникнуть к вам. Вы нуждаетесь в чем-нибудь прямо сейчас? Говорите, я все исполню.

    — Помогите мне подняться.

    — Что вы, что вы!

    — Я хочу к Олегу…

    — Дедушка! Я же просил вас, — полное, загорелое лицо морского медика появилось перед Альбиной на одном уровне с седой головой Наппельбаума.

    — Я только на минуточку, — засуетился старик, но не двинулся со своего места на прикроватной банкетке.

    — Ладно уж, сидите. Ну-с, находчивая и отважная барышня, как мы себя чувствуем?

    — Доктор, мне нужно идти…

    — А голосочек тихонький-тихонький! Неужели так невтерпеж? Или новые приключения зовут?

    Наппельбаум потянул медика за рукав и что-то быстро зашептал ему на ухо. Выражение лица доктора стало меняться и из благодушно-улыбчивого сделалось сосредоточенно-серьезным.

    — Хорошо. Но только под личную ответственность молодого человека и с обязательным условием, — он строго взглянул на Альбину: — Завтра, не позднее десяти утра вы вновь покажетесь мне. — И, вновь вернув своему лицу благодушное выражение, добавил: — Договорились?

    Альбина согласно кивнула.

    Олег в сопровождении Моисея Соломоновича поднялся на отделение, где сестры передали ему с рук на руки ослабевшую Альбину. Старый наставник откуда-то раздобыл две казенные подушки с чернильными штампами и, помогая Альбининому устройству в автомобиле Швецова, всячески превозносил достоинства мягкой езды. Наконец со сборами было покончено, и Олег, так и не уговорив старика воспользоваться транспортной оказией, осторожно вывел «Жигуленок» с чудновского подворья на Фонтанку.

    Дома Альбина уснула мгновенно, лишь только шумящая голова коснулась подушки.

    Самостоятельно определить, какое количество времени она провела во сне, Альбина не смогла. Будильник стоял на письменном столе, повернувшись в ее сторону винтовым тылом, а Олег, устроившийся по соседству в кресле, крепко спал. Она чуть повернула голову, чтобы получше рассмотреть спящего Швецова, и щека коснулась какого-то твердого предмета. Девушка попыталась приподняться на согнутой в локте руке. Слабость в теле ощущалась чрезвычайная, и несложный в иное время маневр дался ей с изрядным трудом. Предмет, привлекший ее внимание, оказался ювелирной коробочкой под приподнятую крышку которой, будто талон в компостер, был вложен белый бумажный листок. Альбина с осторожностью и любопытством потянула листок на себя, стараясь не раскрыть раньше времени тайну бархатного темно-синего футляра. Как и ожидалось, листок оказался посланием:

    «Альбина!

    Я не знаю, какой силы и убедительности нужно привести аргументы, чтобы ты согласилась стать моей женой. Но я точно знаю, насколько сильно люблю тебя и насколько велико мое желание быть всегда только с тобою. И еще я знаю, что нет такой силы и таких обстоятельств, которые заставили бы меня изменить принятое решение.

    Олег»

    Альбина положила матерчатую коробочку на ладонь и осторожно подняла крышку. Мерцающий зеленый огонь старинного изумруда в какое-то мгновение заворожил ее взгляд. Но слабые пальцы не смогли удержать крышки футляра, она самопроизвольно и тихонько опустилась на место, после чего волшебный огонек погас. Альбина устало закрыла глаза и прислонилась к изголовью кровати.

    Она вспомнила утренний разговор, который в свете последующих событий дня выглядел более убедительным и резонным. Это все, что касается слов отца, его доводов. Но что касается самой Альбины… Да, она очень хорошо относится к Олегу, и он пока единственный настоящий мужчина в ее жизни. Пока? Это словцо самостоятельно влезло в ее рассуждения, она хотела выразить свою мысль иначе. Или же все обстоит именно так — «пока»? Ведь она же искренне убеждена, что где-то в глубине физически ощущаемой ею плоти скрыта еще одна Альбина, знающая про эту жизнь гораздо больше и чувствующая ритмы бытия намного тоньше, чем эта взбалмошная девчонка, способная нападать в подъездах на медсестер и плевать в лицо подонкам. Как ей правильнее поступить сейчас, когда все вокруг толкает ее к принятию решения, которое повлияет на всю ее дальнейшую жизнь? Поддаться? Сопротивляться? И, если решение, то или иное, будет принято, все равно непонятно: поддаваться чужой воле сразу или же медленно сдавать свои позиции? А если сопротивляться, то как долго и как яростно? Она раскрыла глаза и тут же вновь смежила веки. Вопросы, вопросы! Опять она чувствует себя маленькой девочкой, не способной обойтись без постороннего совета. Стоп! Постороннего — это неправильное слово. Нет, не постороннего, а правильного совета и непременно полученного от человека, мнение которого для нее неоспоримо. Но таких людей рядом с ней нет. Даже папа, и тот, поглощенный своими заботами, находится в плену истертых клише и необходимости принятия оперативных решений. За-му-жест-во. Как ей не хочется понимать это слово буквально! Как ей хочется знать, чем, какими изменениями и жертвами придется платить за принятое под давлением решение!

    Альбина открыла глаза. Лучики июльского солнца весело бликовали на рамочных стеклах фотографий, развешанных над столом. Она ищет взглядом одну фотографию и не находит ее. Беспокойный взгляд снова проходит по стене и натыкается на небольшой выцветший прямоугольник, в самой середине нижнего ряда. Как же она могла забыть, что сама сняла эту фотографию в тот вечер, когда Олег впервые остался у нее ночевать! Альбина почувствовала в себе силы подняться и на удивление легко покинула постель. Она сразу вспомнила, куда убрала снимок. Верхний ящик, старый альбом с марками. Быстрые движения рук, обретших былую силу, и вот она, фотография из далекого детства — шестиклашки Вихорева и Невский, в школьном дворе, на кипованном кирпиче старых газет…

    Альбина осторожно выскользнула из комнаты и прошла в гостиную. Она сидела и смотрела на этот старый снимок. Без единой четко оформленной мысли, без единого конкретного воспоминания. Девушка даже не старалась упорядочить хаотическое движение ярких лоскутков-изображений, обрывков фраз и всевозможных звуков, тяготевших, несмотря ни на что, к воссозданию неких картин. Или картины? Это была первая отчетливая мысль. И пришла она не со стороны, а именно от… От кого, Альбина?! Все мучившие ее вопросы оставались без ответов. Альбина усталым взглядом обвела комнату. Телевизор, торшер, телефон.

    И тут, словно кто-то подсказал ей: Марков! Она сразу почувствовала, встретившись с Кириллом, что у него имеется некое знание, необходимое ей, как воздух. Что именно Кирилл обладает некоей информацией, которая способна в корне изменить все ее существование. Вернее, не так. Только сейчас ее смутные и неясные, почти тревожные ощущения, которые и влекли ее в последнее время к общению с Кириллом, окончательно оформились надлежащим образом и указывают на Маркова как на возможного избавителя от мучительных сомнений. ТЕЛЕФОН. Сейчас она позвонит ему… И что будет дальше? Телефонный разговор? В несусветную рань она будет лепетать неизвестно что? Ведь она не может даже самой себе объяснить, какие слова ей сейчас необходимы. Кирилл просто посчитает ее сумасшедшей. Ехать к нему самой? Увидеть его глаза и попытаться прочитать в них то, что, как ей казалось, заключено в этом темном и малоподвижном после больниц взгляде бывшего одноклассника? Все это бред и не то! Тихая истерика…

    Голова девушки склонилась к плечу, веки медленно сомкнулись, и, измученная треволнениями белой ночи, она заснула…

    Марлен Андреевич на все лады костерил организационный уровень АХО и строевиков, а кое-кого из коллег по академии — персонально, за то, что было устроено ему в прошедшие вечер и ночь. Он спешил домой, тер красные от бессонной ночи глаза и молил всех военных богов, чтобы помогли ему успеть застать дочь дома. Он уже все решил и знал, с чего начнет разговор и какими словами объяснит Альбине, что торопиться с замужеством действительно не стоит. Подлый лифт предавался летнему отдыху, и наверх пришлось подниматься своим ходом. Стараясь особо не шуметь, он отпер дверь и сразу увидел белые кроссовки Олега с синим медведем-карху на заднике. Некая пружина, ответственная за решимость и последовательность, с противным визгом лопнула, и Вихорев понял, что от недавней его решительности не осталось и следа. Только усталость. Обыкновенная человеческая усталость. Хотелось только одного — спать. Он, скорее для проформы, нежели по необходимости или надобности, заглянул в гостиную и увидел дочь, спящую в финском кресле-раковине. Изменившееся состояние увлекало его прочь, в кабинет, к дивану, отсутствовало малейшее желание беспокоить Альбину, поскольку все слова, которые он так старательно приготавливал по дороге домой, остались там, в коридоре, подле белых кроссовок. Но, сопротивляясь собственному малодушию и усталости, он все же захотел подойти и просто дотронуться до своей девочки. Просто так, легонько-легонько, чтобы убедиться — с ней все в порядке. Марлен Андреевич тихо подошел к креслу и осторожно, практически невесомым движением, погладил дочернее плечо.

    — Папка?!

    Видавшего те еще виды военного хирурга кинуло в холодный пот. Сонная дочь, улыбаясь, смотрела на блудного родителя, а вокруг ее правого глаза лиловел огромный, упруго налитой, жирный синячище.

    — А-а… — только и смог промычать Марлен Андреевич, пальцем указывая на дочернее лицо. Но Альбина продолжала улыбаться и часто моргать. — Э-эт-то что?

    Счастливый и не понимающий отца ребенок смущенно пошевелил выступающими ключицами:

    — Пап, я все решила. Я выйду за Олега…


    * * *

    Репетиции, на которые был приглашен Кирилл, устраивались на огромнейшей даче в Комарово, принадлежащей одному из самых известных и маститых литераторов страны.

    Дом был открытым и шумным, там собиралось ежевечерне, особенно по летнему времени, чрезвычайное количество народу. У ворот, увенчанных замысловатой геральдической фигурой из кованого железа, и вдоль высокого, выкрашенного в защитно-зеленый цвет забора парковалось чуть не до полусотни автомобилей, среди которых частенько отдыхали ведомственные и театральные микроавтобусы, доставлявшие компании по десять человек и более.

    В бесчисленных зальцах, комнатах и клетушках, на всех верандах и верандочках, в мезонинах и беседках, предусмотренных архитектурным замыслом для всех трех жилых зданий литературной усадьбы, круглосуточно звучала музыка, живая и воспроизводимая всевозможными устройствами, слышались возбужденные, веселые голоса, взрывы дружного смеха, а вокруг курящихся дымками мангалов, рассредоточенных по немалой территории, сновали знатоки шашлычных дел.

    Все это нисколько не мешало глухому перестуку ракеток на рыжих теннисных кортах, скрипу уключин подле древней пристани в усадебной рукотворной заводи, соединенной с Маркизовой лужей кривой протокой, поросшей тростником. Отдельно, но уже ближе к сумеркам, звучало над усадебными просторами костяное клацанье бильярдных баталий, и стук шаров, подхваченный восходящими потоками ночного воздуха, отчетливым эхом зависал над прибрежной водой, окутанной легкой туманной дымкой.

    Точно определить, что же влекло в этот уголок Карельского перешейка многочисленных гостей и посетителей, не взялся бы никто. И уж сам хозяин — совершенно точно. Его фигура возникала то тут, то там, он разнообразно всех приветствовал, но подолгу не оставался ни в одной компании и никого не приближал к своей персоне в приватных комнатах. Так родоначальник, основоположник и живой классик удовлетворял свой интерес в проходящей жизни — «наблюдение за живыми человеками», совершенно трезво рассуждая, что отнюдь не желание стать прототипом очередного литературного персонажа, а вещи более приземленные, а оттого лично ему безразличные, привлекали сюда каждого из этих людей.

    — Юра-Юрочка-Юрашка! — приятным баском распевал хозяин, встретив на дорожке, ведущей к главному дому, молодую звезду ленинградской сцены в компании с Кириллом. — Все же собрался! Молодчина, дай на тебя посмотреть! Посвежел, посвежел, орлом стал! — Льняная холстинка на долговязой фигуре классика в положенных местах замялась гармошечкой, в прочих же — стояла, как шкура на барабане.

    — А ведь сколько нам с Фаней, с Григорьевной твоей, пришлось бехтеревцев упрашивать, чтобы приступили к тебе, приняли под свою лекарскую руку! Даже иконостас пришлось надевать. Но, видно, не зря старались, приятно видеть! Почто пожаловал и кто сей вьюнош скромный подле тебя?

    Актер с некоторым напряжением в голосе представил Кирилла и в двух словах напомнил хозяину о ранее существовавшей договоренности, которая предусматривала предоставление сцены здешнего домашнего театра в качестве репетиционной базы для небывалого после триумфа рецепторовских моноспектаклей театрального эксперимента.

    — Как же, как же, — прямоходящий монумент эпохе крепко пожал руку Кириллу и коротко представился по фамилии. — Так, надо понимать, ты сразу к делам норовишь, без чаев-кофеев и прочего? — и на утвердительный кивок экспериментатора совсем другим, помягчевшим, голосом добавил: — Тогда прошу!

    Домашний театр оказался старинным, финской постройки, лодочным сараем с немудреной сценой и рамповыми огнями шекспировских времен.

    Громоздившиеся вдоль стен плоские примитивные декорации, исполненные, однако, с изрядным живописным мастерством: лоскутный занавес на немудреных блоках и разнокалиберные причудливые стулья — все напрашивалось на сравнение с земскими театрами начала века, хорошо знакомыми Кириллу по книгам Чехова, Бунина и Куприна.

    Хозяин в скором времени оставил экспериментаторов наедине, предварительно взяв с них слово, что по окончании первого репетиционного дня они всенепременно будут к ужину в его личных апартаментах.

    Первое знакомство Кирилла со сценическим движением и первичным замыслом предполагающейся постановки породило в нем твердую уверенность в собственной неспособности справиться с возлагаемой на него задачей.

    — Понимаете, Юрий, — Кирилл с удивлением прислушивался к собственным словам, настолько неожиданно для себя самого, теперешнего, легко, находились они, убедительно складываясь в монолог, — я уверен, что никакой неловкости или смущения у меня от присутствия на сцене в качестве актера-мима не возникнет. Но отсутствие привычки к лицедейству, отсутствие школы сценического движения и многого другого из профессионального актерского арсенала наверняка поставит всю затею с моим участием на грань заведомого провала.

    — У вас, Кирилл, есть какое-нибудь более краткое и более конкретное объяснение своему скепсису? — вблизи пусть и скромной, но сцены актер выглядел совершенно непривычно. Казалось, что тут, в непосредственной близости от исходной и бесхитростной театральной атрибутики, современность, а вместе с тем его плоть и кровь чудесным образом испарились, оставив на месте лишь освобожденный дух, энергетический сгусток, готовый принять любую форму. — Отважитесь озвучить?

    — Мне кажется, что мой дилетантизм на фоне ваших уверенных действий будет выглядеть как пародия. К тому же наша разница во внешности… И это только усугубит комический эффект. Тем более, что «Гамлет», особенно после экранизации Козинцева, стал вещью, породившей очень много высоких, но устойчивых стереотипов. И то, что, как мне кажется, получится у нас, будет больше походить на ярмарочные фарсы.

    — Ого! Вы тонко понимаете мир театра, но… Вот вы упомянули ярмарочные фарсы. Замечательно! Ведь это именно то, что необходимо для, пускай это и прозвучит кощунственно, реалистичного представления пьесы, написанной в шестнадцатом столетии. Ведь театр времен Шекспира и Марло, — тут актер смущенно улыбнулся, — простите, правильнее Марло и Шекспира, это ведь самый настоящий раешник, где мужчины часто вынуждены исполнять женские роли и тому подобное! Настоящее пиршество дилетантизма, голый энтузиазм и полное отсутствие мертвой формы. Мой замысел как раз в том и заключается, что ваш образ — в меньшей степени образ души Гамлета, его инферно-сопроводителя. Это выполнит программка, объясняющая ваше присутствие на сцене на параллельных курсах со мной. Фактическое содержание вашей роли — оно все там, в театре этого времени, — он по-балетному легко переместился к пахнущим керосином плошкам рампы. — Вы не столько драматический персонаж, заявленный автором, сколько вновь поступивший в труппу молодой человек, скажем, из приличной семьи, в силу неких обстоятельств вынужденный порвать со своим кругом и искать пристанища среди гаерской и шумной актерской среды. Это типичная ситуация для того времени, да и сами Марло и Шекспир недалеки от подобного рода пути на сцену… Позвольте, я покажу несколько ваших проходов, какими я их вижу, и после мы обсудим все еще раз…

    Они провели в пыльном и нагретом чухонским солнцем театральном сарае почти пять часов и к назначенному ужину не вышли бы совсем, продолжая скорее не репетицию, а удивительно захвативший обоих диспут. Но сначала многочисленные гонцы сбили партнеров с вольного диалогового ритма, а потом и «сам», брюзжа деланно-недовольно, явился по их души:

    — Гм, — раздался из темноты знакомый басок. — Я тут послушал за стеночкой — аз грешен, каюсь. Любопытно рассуждаете, но, Юра, уважить хозяина — долг гостя. К тому же спутник твой заинтересовал меня изрядно, просто горю желанием узнать его покороче, как нетипичного младшего современника. Так что не испытывайте моего терпения, молодые люди…

    В представлении Кирилла намечавшийся ужин в апартаментах хозяина должен был стать своего рода продолжением того эстетического азимута, что задавал направление всем впечатлениям от пребывания на территории усадьбы. Нечто среднее между дворцовым приемом и описанным у Михаила Афанасьевича Булгакова дружеским ужином за гостеприимным столом Воланда. Но, вопреки ожиданиям, ничего помпезного, по-русски обильного и по-барски хлебосольного в зале, куда провел живой классик своих гостей, не наблюдалось. Да и само помещение мало подходило под статус загородной трапезной в состоятельном доме. Барная стойка протянулась от стены до стены по меньшей стороне периметра, и сочетание дикого камня, мореного дерева и тусклой бронзы придавало помещению вид, скорее напоминающий рижское «Под дубом» или таллинскую «Лисью нору». Личных гостей хозяина здесь собралось человек пятнадцать, и все они в ожидании первоприсутствующего лица оживленно переговаривались подле трех шведских столов, стоявших вдоль стен.

    Ужин состоял исключительно из всевозможных канапе, или «канапешек», как называл их сам хозяин, а также тарталеток с брусникой и дичиным ассорти, изготовляемым специально прибывающим для этой цели шефом знаменитого ленинградского ресторана «Лесной». Из напитков, отпускаемых очаровательной барышней в кружевной наколке, присутствовали удивительного вкуса чай, аромат которого распространялся довольно широко, несмотря на раскрытые окна, и рекомендованный хозяином коктейль из сухого вина, вишневого сока и содовой воды, производимой уже упомянутой барышней в высоких сифонах казенно-общепитовского вида.

    Появление хозяина и его громкое: «На сон грядущий хороша только легкая еда», обращенное к театральной звезде, стало сигналом к дружной атаке присутствующих на фуршетные столы. В недолгом времени основоположник составил центр небольшого кружка, в который также вошли Кирилл и его партнер по эксперименту. Говорил в основном хозяин, пространно рассуждавший о преждевременности театральных экспериментов, но не забывавший при этом отдавать должное тарталеткам, «канапушкам» и чаю в стоявшем подле него стакане с вычурным серебряным подстаканником. Под преждевременностью он понимал главным образом обнародование выбранных форм и полученных результатов, а не собственно факт творческого поиска, а также остроумно аргументировал ситуацию в целом верно подмеченными примерами из реальной жизни, каковые указывали на всеядную готовность театральной публики принимать за творческий эксперимент любую халтуру.

    — Но! Прошу учитывать, что именно такая форма поиска наиболее благосклонно принимается недремлющим оком партийной цензуры и обеспечивает горе-новаторам устойчивый успех. И в этом, — он выдержал некоторую паузу, — я вижу главное доказательство своей мысли о преждевременности театральных новаций. Не публика, не парткомы и управления культуры, а коллеги-халтурщики задушат любое доброе и неординарное начинание в зародыше. Правда, посредством всех выше упомянутых органов, в чем они изрядно поднаторели в последнее время. — Он громко и заразительно рассмеялся. Ближний круг тут же подхватил его смех.

    Единственным человеком, не поддержавшим всеобщий приступ веселья, оказался Кирилл, потерявший нить хозяйских рассуждений практически сразу вслед за их началом. В соседнем кружке, небольшой группе молодых людей, стоявших непосредственно у барной стойки, где верховодила одна из известных центровых девиц Ленинграда, поэтесса, эпатажная модница и просто бесшабашная сорвиголова, он с удивлением обнаружил Альбину и Швецова. Задумчивый вид Вихоревой диссонировал с всеобщим возбужденным поведением окружающей ее молодежи, а если уж говорить начистоту, то девушка была откровенно грустна и задумчива. Ее спутник, наоборот, был оживлен и весел и чаще всех первым реагировал на некий юморной рассказ в исполнении звезды Невского проспекта.

    Кириллу удалось незамеченным выскользнуть за пределы своего кружка, и когда он, пристроив тарелку и стакан, направился в сторону Альбины, то увидел, что та сама спешит навстречу.

    — Привет, никак не ожидал встретить тебя тут, — Кириллу пришлось говорить громче обыкновенного, окружающие голоса создавали слишком шумный фон, — почти две недели о вас ни слуху, ни духу. А я со своими проблемами вконец закрутился. Вспоминаю, что мог бы позвонить, да на часы посмотрю и понимаю — порядочные люди в такое время не звонят.

    — Да?! — вопрос-восклицание, коротко произнесенный Альбиной, показался юноше странным. Обрадованным? Ожидаемым? Он не смог сразу определиться с искомым словом, настолько весь вид Альбины говорил о том, что девушка сейчас находится в состоянии, требующем дружеского участия. Какого именно — не ясно, но то, что оно действительно необходимо, сомнений не вызывало.

    — Что-то случилось? — Кирилл, будто от зубной боли, скривил лицо, настолько вылетевшие слова показались ему неестественными. Почему-то сразу вспомнилось странное поведение Швецова, его мрачная реакция на общение Альбины и Кирилла, отчего он окончательно почувствовал себя смущенным. — Извини, я совсем не это хотел сказать…

    — Кирилл, может быть, мы сможем выйти отсюда на воздух и поговорить спокойно? — Альбина произнесла эту фразу ровным, лишенным эмоциональной окраски тоном. — Это очень важно.

    Марков поднял голову и украдкой бросил взгляд в ту сторону, где, по его расчетам, должен был находиться Швецов. Затем он посмотрел на девушку. Выражение ее лица красноречиво говорило о том, что смысл промедления с ответом и нарочитая случайность направленности взгляда досконально понятны и восприняты ею с сокрушительным сожалением. Это заставило юношу испытать стыд и одновременно придало ему решимости:

    — Да, конечно. — Он вдруг разозлился на самого себя: «Черт! Не стоило так резко и сразу нырять в большую жизнь. Это ты стал другим человеком, а все остальные живут в продолжении своих прежних событий и связей».

    — Тогда пойдем… — Альбина энергично взяла юношу за руку. Вся ее фигура выражала готовность к поступку. Кирилл на минуту ощутил прохладу девичьей ладони, быстро увлекавшей его вон из шумного зала.

    Они уединились в беседке, составленной из куртин диковинного для этих широт кизила, несколько удаленной от освещенных дорожек усадьбы.

    — Кирилл, дело в том, что я выхожу замуж, — девушка присела на прикрытое тощим матрасом решетчатое сиденье шезлонга.

    — Поздравляю, — Кирилл плохо понимал происходящее, в голове роились отрывочные мысли: «При чем здесь я, необходимость серьезного разговора и это неожиданное заявление… Неожиданное?». Но Альбина прервала нестройный ход его мыслей:

    — Я давно собиралась поговорить с тобой, Кирилл. Но поговорить без свидетелей, а там, у Вадима, это невозможно. — Ее голос был по-прежнему ровным и без малейшей тени эмоций. — Понимаешь, мне очень нелегко сейчас…

    — Ты не хочешь выходить за Швецова? — спросил он и в тот же момент испугался сказанного. Но не оттого, что услышал себя как будто со стороны, его поразила мгновенная реакция Альбины: девушка вздрогнула, как от удара, и в упор, не мигая, тяжелым пристальным взглядом посмотрела на собеседника.

    — Ты почти угадал. Инициатива исходит не от меня, и мое мнение — мнение меньшинства. Вопрос «хочу — не хочу» не стоит. Мне просто кажется, что, принимая сейчас решение выйти за Олега, я лишаю себя каких-то других, не известных мне возможностей устроить свою жизнь.

    — Я не совсем понимаю… Вернее — мне понятно твое сомнение, но я не понимаю, при чем тут я?

    — Кирилл, скажи честно… — взгляд девушки был беззащитным и почти умоляющим. — Мне все последнее время, с той поры, как мы встретились в этом году, кажется, что ты знаешь нечто… Нет, наверное, я не смогу объяснить этого.

    Кирилл с замершим сердцем слушал Альбину. «Она чувствует, она все чувствует! И все эти невысказанные вопросы — ее догадки, ее ощущения и сомнения касаются только Женьки…» Имеет ли право он, недавний выпускник «дурки», смутить сейчас эту девушку еще в большей степени, чем это уже произошло без его участия?

    — Вы ничего не хотите мне объяснить? — Кирилл и Альбина вздрогнули почти одновременно от неожиданно прозвучавшего вопроса. На пороге беседки стоял Швецов. Весь его вид говорил о крайней степени раздражения и уязвленном самолюбии.

    Альбина полными слез глазами посмотрела на молчащего Кирилла, избегавшего ее взгляда, затем медленно поднялась и подошла к Олегу:

    — Пойдем, поедем домой…

    — Вот так просто «пойдем»? Без каких-либо объяснений?

    — Кирилл здесь ни при чем, все дело во мне, — под легким ветерком, набегающим с залива, слезинки быстро высохли, от них не осталось и следа. — И если тебе завтра все еще будут нужны объяснения, то ты их получишь. — Не дожидаясь Швецова, девушка двинулась в сторону дома.

    Олег некоторое время постоял в нерешительности, но потом бегом бросился догонять Альбину. Кирилл слышал его удаляющийся голос:

    — Альбина, сразу мы уехать не сможем. У меня есть незаконченные дела с хозяином…

    — Тогда я поеду одна, на электричке, — слова Альбины были едва слышны, но возмущенный голос Швецова звучал громко и четко:

    — Какая электричка?! Ты, может быть, посмотришь на часы?

    И дальше их разговор слился с карнавальной какофонией бессонной усадьбы.

    Марков покинул беседку и медленно побрел к старой заводи, где на приколе стояли неуклюжие деревянные лодки, рассчитанные на усилия пары гребцов. Он занял место на корме самого дальнего суденышка, практически неразличимого с ветхого скрипучего пирса в низко стелющейся молочной дымке тумана.

    Взгляд Кирилла рассеянно блуждал вокруг, не находя ни одного четко узнаваемого предмета, если не считать уключин, весельных лопастей и противовесов, а также ближней банки, до блеска отполированной многочисленными седалищами гребцов. Мысли вольно перескакивали с Альбины на Женьку и далее, на кровавые сцены кентерберийской свадьбы, на отношения Вадима и Натальи, на Джейн, способность вспоминать про которую он обрел только сейчас, вспоминать не просто как о ярком, жизненном, но все-таки эпизоде, как, например, мгновение назад он вспомнил о рыдавшей у него на груди Кисе, а как о неотъемлемой частичке себя самого… До полного физического ощущения сердечных спазмов и дикой, невыносимой, щемящей тоски…

    Диск встающего на покатом северном небе солнца был хорошо виден, когда Кирилл, пошатываясь после бессонной ночи, опустошенный ночными, изнуряющими своей глубиной и четкостью воспоминаниями, шел по мощеной дорожке к главному зданию усадьбы.

    — Господин Марков? — незнакомый человек с холеной и безупречной внешностью иностранного гостя, выдававшей его возможную принадлежность к дипкорпусу, внезапно возник рядом. — Вас непросто было разыскать на борту этого «Ковчега», — у незнакомца была не только безупречная внешность, но и обаятельнейшая улыбка. Только сейчас, отметив ее открытость, Кирилл обратил внимание и на покрасневшие, видно, так же, как и у него, от бессонной ночи глаза иностранца. — Но я все-таки разыскал вас. Мои друзья в Лондоне, — последовала небольшая пауза, в течение которой человек явно пытался оценить реакцию Кирилла на сказанные слова. — Так вот, — продолжил он, по всей видимости, удовлетворенный своими наблюдениями, — мои друзья в Лондоне просили передать вам письмо…

    Кирилл стоял посреди прохладной утренней аллеи, и лучи летнего солнца, стремительно набиравшие жар, согревали его иззябшее за ночь тело. Он улыбался, разглядывая необычный, узкий и длинный, конверт из непривычно голубой бумаги, кратко надписанный таким знакомым ему почерком: «Кириллу М.». Его состояние было сравнимо с состоянием человека, обретшего полное блаженство.

    «О чем бы ни говорилось в этом письме — это настоящее чудо! Дома… читать только дома!» — в тот момент это была единственная мысль. Он улыбнулся: «Альба, утренняя песнь трубадуров, воспевающая красоту возлюбленных и благородных дам! Встреча с Альбиной стала добрым знаком!» Юноша убрал письмо за пазуху и поспешил к дому.

    У парадного крыльца величественный хозяин разговаривал с Олегом:

    — И вы уверены, что такие большие деньги будут потрачены не зря?

    — Абсолютно. Это лучший котел, все финские коттеджи оборудованы именно этой системой, и монтаж производится всего за несколько часов.

    Живой классик протянул Швецову конверт:

    — Ну что же, положусь на ваши рекомендации и вашу репутацию. Когда прикажете ждать?

    — Примерно через неделю.

    — Отлично! Позвоните предварительно и, — он широким жестом указал на перспективу подъездной аллеи, — не смею вас задерживать.

    Олег поспешил к своему «Жигуленку», в котором Кирилл различил сидящую Альбину. «Значит, она оставалась здесь…» — и легкое напряжение, возникшее одновременно с появлением Олега Швецова в этом безмятежном и счастливом дне, отпустило.

    — О, мой юный друг! — Кирилл вздрогнул. — Простите, я, кажется, нарушил ваши утренние размышления? А мы вас вчера в ночи просто-таки обыскались. Юрий уехал в Ленинград. А каковы ваши планы?


    * * *

    ЭПИЛОГ

    Проводы белой ночи

    Небо было ослепительно белым. Нереально белым. Будто бы над Манхэттеном расстелили исполинский лист гознаковской бумаги. И ему, русскому мальчишке, увлеченному бесконечно изменяющимися архитектурными формами, казалось, что именно в этой точке планеты невидимый искуситель предлагает любому желающему продолжить, увеличить до бесконечности стремительные вертикали островных башен.

    Вова Вертлиб стоял перед знаменитыми на весь мир небоскребами Всемирного торгового центра и завороженно впитывал волшебный отблеск исполинских стеклянных граней.

    Спешащие прохожие с улыбкой обходили непредвиденное препятствие — удивленно застывшего элегантного молодого человека.

    — Эй, парень! — доставивший Вертлиба пожилой таксист выразительно постучал прокуренным пальцем по огромному циферблату наручных часов. — Как земляк — земляку: здесь время — деньги! Сделай свое дело и пялься на эти красоты сколько угодно. Они тебе еще надоедят хуже горькой редьки! — Он выдал на прощанье ослепительный брайтоновский «чи-и-из!», и его крутобокий «таккер» отъехал от тротуара.

    «Сбылась-ась-ась-ась, сбылась-ась-ась-ась идиота мечта-та-та-та!» — напевал про себя будущий известный американский архитектор русского происхождения по фамилии Вертлиб. Вибрирующий сигнал тысячного «GLOBO» удачно попал в ритм его песенки:

    — Хэллоу! — «Ну не адвокат дьявола, но все равно Манхэттен кругом, понимашь…».

    — Ты нормально добрался?

    — Итс олл райт, дарлинг!

    — Вовка, не дурачься! Ты знаешь, что будет, если ты провалишь это интервью? — он ловко протиснулся между двумя арабками, пискнув: «Пардон, мадам!». — Я серьезно! Дядя Слава очень беспокоится. Этот Коралис — большая шишка, и дяде Славе стоило большого труда…

    — Нинуль, я взрослый мальчик! Я уже в холле и в самом боевом настроении…

    — Остается надеяться. Мы все очень волнуемся за тебя! Обязательно позвони сразу после интервью!

    — Обязательно!

    Юноша быстро миновал справочное и оперативно сориентировался в холле у многочисленных лифтов. Ожидание кабины затягивалось. «И кто-о-о ска-а-зал-ал, что лифты скоростны-ы-ы-е?» — ожидание не совпадало с его возбужденным состоянием, и песенка обрела печальный фольклорный мотив. «Нужно… Нужно-нужно-нужно нам кому-то позвонить! Едь же ты скорее!» — и тут же, отвечая на его просьбу, музыкально брякнули сигнальные колокольцы лифтов. Несмотря на кондиционированный воздух, путешествие оказалось так себе, как в родном питерском «Отисе». Время тянулось подобно изрядно пережеванному «Диролу». Возникшее было желание позвонить кому-нибудь прямо отсюда, из кабины скоростного лифта Всемирного торгового центра, вместе с ощущаемой перегрузкой перемещалось все ниже по телу и вовсе ушло в виниловый пол кабины. А еще слишком серьезные лица попутчиков. «М-да, это явно не голливудская массовка…» — но несмотря ни на что, ощущение Большой Жизни присутствовало.

    Присутствовало даже тогда, когда блеклая крыска, сидящая за офисным пультом, обнажая несоразмерные с кукольным личиком резцы, сообщила «мистеру Вертлибу», что «мистер Коралис задерживается, но, помня о назначенной встрече, просил извиниться и подождать его в холле. Не более четверти часа».

    Русский мелко кивал головой, выслушивая скороговорку американского офисного зверька. Эти «кивочки» — жест, подсмотренный у Тома Круза в моменты, когда тот косил «под вникающего», — были отработаны заранее. По-настоящему, по-голливудски: перед зеркалом во время бритья.

    — Сорри, мистер Вертлиб! — в последний раз пискнула «крыска Холли», кокетливо оправляя именной бейдж.

    — Владимир, — по-своему понял ее юноша и протянул руку через стойку. Лапка Холли полностью соответствовала первому впечатлению. «Может, там, за стойкой, еще и хвост имеется?» — он попытался перегнуться через барьер, но росту не хватило.

    — Вам что-нибудь предложить? Чай, кофе, вода?

    — Воды, если можно.

    — Справа по коридору — аппарат, — коготок грызуна указал направление движения. «Нет, прав был дед: Америка — страна не совсем вменяемая».

    Вова Вертлиб быстро освоился в гостевом предбаннике «М. Дж. Коралис Девелопмент инк» и с пластиковым стаканчиком ледяной воды в руке расположился перед огромным панорамным окном холла. Внизу лежал самый настоящий Нью-Йорк. Он медленно и с нарочитым достоинством поставил воду на стеклянную столешницу комнаты для гостей, так же не торопясь извлек из кармана свадебный подарок новой «американской» родни — спутниковый телефон «GLOBO» и, разыскав в памяти номер Макса Парецкого, небрежно нажал на вызов.

    — Парецкий экут-ву!

    — Здорово, Макс, ты как, ты где?

    — А, мсье Вертлиб! Я — нормально. Вокруг меня бульвар Круазетт, передо мной тащится в открытой «альфе» дедушка Бельмондо и собирает улыбки поклонниц. Мне не перестроиться, а у него тщеславие заело! Ладно, продолжаю: рядом со мной какая-то испаноговорящая телка, от которой мне не отделаться уже вторые сутки, поэтому торчу с ней здесь, нарезаю круги по набережной и выслушиваю папашины матюги из Монако по телефону. Думал, это опять он звонит.

    — Круто! А что, бабец-то хороша?

    — Вы — женатый человек, мсье Вертлиб! Ай-яй-яй! Но, по старой дружбе, так уж и быть, доложу: клевая бабешка, прыткая и гибкая. Только вот не понимает текущего исторического момента.

    — А может, это любовь?

    — Скорее, к моей машине. Ладно, ты лучше про себя расскажи. Как вы там с Нинкой устроились?

    — Почти. Сейчас сижу в холле на сорок седьмом этаже Всемирного торгового центра и дожидаюсь встречи с мистером Коралисом.

    — Серьезный мальчик! Про центр знаю, слышал, а что за перец твой мистер Коралис?

    — Крутой делец, по всему миру строит торговую недвижимость.

    — Ну ты даешь! Слушай, ладно. Коралис, он уже строит, а ты-то ему на кой сдался со своим первым курсом?

    — Рекомендации, Максик! Америка — страна рекомендаций! Если я ему понравлюсь и произведу должное впечатление, то мистер Коралис станет моим будущим боссом и спонсором на весь период обучения. Опа!

    — Н-да, брат, это не в казинушке у папаши на подхвате бухать в чушки! Завидую! Ну, а как там вообще?

    — Где именно?

    — Ну где, где, на сорок седьмом этаже! Веришь-нет, но еще ни разу на такой верхотуре не был.

    — Мечта идиота, Макс! Внизу — Нью-Йорк, вокруг — небоскребы, все сверкает, все блестит! Оба-на! Даже кино снимают!

    — Какое кино?

    — Черт его знает, но прямо на меня летит самолет! Самый настоящий «Боинг»!

    — Как это, прямо на тебя?

    — …

    — Алло! Вовка, так что там с «Боингом»? Алло! Алло! — но наушники не выдавали ничего, кроме эфирных шумов, а потом и вовсе замолчали.

    — Нью-Йорк, Нью-Йорк… — Парецкий передразнил Синатру, — а связи человеческой наладить не могут!

    Он с досадой ударил обеими руками по рулю. Наушники хэнд-фри неожиданно не то просипели, не то прохрипели, но очень коротко и невнятно. И снова — тишина. Спутница вопросительно смотрела на Макса.

    — Ну, чего ты пялишься, Кармен-сюита?! У них там, — он выразительно махнул рукой в сторону моря, — в Нью-Йорке, кино снимают!

    — О, Нью-Йорк! — и иберийская шалава, встав во весь рост в белоснежном «Мерседесе» Парецкого-младшего, удивительно сильным и чистым голосом запела знаменитую песенку. Макс восхищенно смотрел на нее.

    — Ну ты даешь, Кармен! Минелли отдыхает! — а про себя подумал: «Может, прихватить ее с собой? Затереть родителю, что таланты для нашего кабаре искал?»


    * * *

    С самого раннего утра Сима Иванцова ощущала беспокойство. Оно появилось сразу, стоило только солнечному лучу прервать сладкий утренний сон. Поначалу смутное и непонятное, это состояние все четче проявляло свой тревожный характер, и Симочка мучительно искала объяснений.

    Прибирая локоны под резинку купальной шапочки, она набралась мужества и спросила себя: «Вовка?» Задумалась и, не обращая внимания на брызги холодного душа, обжигавшие плечи и острые лопатки, медленно присела на краешек ванны. «Нет, прошло еще очень мало времени. Он же такой восторженный и открытый для новых впечатлений, да и Нинка совсем не дура, не будет она с самого начала давить чугунным прессом на молодого мужа. Все, это не мое дело, пусть будут счастливы! Америка — страна для счастливых людей!» Симочка резко поднялась и смело вступила под холодный утренний душ.

    Но и под обжигающими струями воды, и потом, когда растиралась мохнатым полотенцем, она все равно думала о Вертлибе. Не в развитие неких своих рассуждений, а просто так. Даже не столько думала, сколько вспоминала: Вовкину улыбку, походку, те словечки, из которых состоял тайный язык их общения. Повесив махровое чудо сушиться и закутавшись в халат, Симочка решила, что беспокойство ушло, но стоило ей только покинуть ванную, как тысячи невидимых игл кольнули внутри, под левой грудью, и она бессильно прислонилась к стене. «Нет, нет, нет! С ним ничего не может произойти! Ни-че-го!» Симочка глубоко вздохнула, собралась и вышла на кухню.

    — Тебе нездоровится или что-то не так с учебой? — спросила мама обеспокоенно, подавая завтрак. Сама будучи натурой впечатлительной, она обладала удивительной способностью улавливать чужие тревоги и беспокойства и активно сопереживать им.

    — Нет, нет, мам… Все нормально. Просто… — и серьезная девушка Серафима Иванцова, будущая звезда отечественной культурологии, совсем было решила ввести любимую маму в заблуждение, но не смогла найти необходимых слов.

    — Серафима! Я тебя прошу, не скрывай ничего! Мы живем в такое время! — и мама решила ограничиться подобным кратким внушением. — Все, Симка, мне пора бежать, целую! — Иванцова-старшая мягко чмокнула любимое чадо в щечку и, передвинув на ходу красный бегунок настенного календаря, растворилась в полусумраке коридора и шуме наступившего дня.

    Завтрак у Иванцовых был традиционно плотный — народ в семье работящий и большую часть суток проводит вне дома. Оттого перед Симой стояла традиционная утренняя задача: креветочно-творожный мусс, пара «утомленных» в духовке бутербродов с чеддером и две длинные венские сосиски. Против обыкновения Симочка не стала задумываться над вечным вопросом: «С чего начнем трапезу?» и машинально, в силу привычки и недавнего холодного душа, энергично принялась за первое попавшееся блюдо. Мысли ее витали где-то далеко от семейной гастрономии — между обидой на себя за неуклюжую попытку соврать и семейством молодых Вертлибов в далекой Америке.

    Серафима очень уважала себя за спокойствие, с которым приняла окончательное и бесповоротное решение Володьки жениться на другой. Сейчас она чаще всего вспоминала, как согласилась прийти на свадьбу только из упрямой и наивной уверенности, что именно сегодня ее любовь поможет ей найти те самые слова, услышав которые Вовка изменит свой выбор. Но, увидев удивительно счастливого, даже необыкновенно просветленного в своем счастье жениха, Серафима отложила последнюю попытку и постаралась вместе со всеми гостями разделить радость праздника. Что самое удивительное — все получилось без мучительной и все уничижающей ревности, без досадной и бессильной злости, даже без глупых двусмысленностей, на которые ее так и подбивали одноклассницы, заранее подготовив для Симы специальный тост — «со смыслом».

    Но сегодня все было одновременно так и не так. И возникло это «не так» буквально в последние минуты, после душа, а сейчас окончательно оформилось в понимание: ей плохо, ей очень плохо, грустно и одиноко без Вовки. Как бы она ни храбрилась и в какие бы спартанские режимы себя ни загоняла.

    Сима нахмурилась, но изменить хода своих мыслей не могла — прямо за этим столом, напротив, будто настоящий, сидел Вовка и широко улыбался. Симочка резко встряхнула головой, отгоняя прочь мечтательный мираж.

    «Бывают же у человека не его дни. Может быть, все беспокойство от этого? Или, как назло, нынче выдался какой-нибудь коварный лунный денек…» Со своего места Сима не видела календаря, заботливо предупреждавшего в числе прочего и о лунных обстоятельствах наступившего дня. Она торопливо отпила кофе и подошла к настеннику. «Одиннадцатое сентября. Обыкновенный лунный день. Мимо, подружка, мимо…» Симочка вернулась к столу. Большая белая тарелка, на ней две «венские» сосиски лежали параллельно, вытянувшиеся, как барабанные палочки. «Барабанные палочки! Одиннадцать — барабанные палочки!» — ей сразу вспомнились вечерние посиделки за бочоночками русского лото на бабушкиной веранде в Тайцах. Огромный абажур, покрытый шалью, взрослые и дети за необъятно круглым столом, веселые выкрики и шуточные вопросы: «Барабанные палочки! Кочережечка! Лебединые шейки! Дед, дед, сколько тебе лет?»

    Взгляд случайно упал на наручные часы: «Боже! Прозавтракалась!» Симочка решительно сунула сосиски в холодильник и, на ходу снимая халат, кинулась собираться.


    * * *

    Лекции на основной университетской площадке заканчивались в половине четвертого. Потом было сорокаминутное «окно», и учеба продолжалась дальше, но уже в другом месте — в запасниках Музея этнографии. Студентка Иванцова медленно спускалась по парадным маршам старинной лестницы и всячески корила себя за неспособность сосредоточиться.

    — О, Симка-дымка-невидимка! Слыхала про Америку? Раскрутилася веревочка, показался ей конец! — прыщавый Губкин, прибывший учиться из далекого Забайкалья чуть ли не с рыбным обозом, был записным патриотом и чего-только-возможно-фобом: от нацизма и сионизма до трусиков-танго и стриптиза включительно. Идеалистке-скромняге Иванцовой он пытался покровительствовать.

    — Какая веревочка, ты о чем?!

    — Гы! Тайга в твоей голове! — он по-простецки ткнул потными пальцами прямо в лоб чистоплотной Симочке. — Как в старом анекдоте: «Мистер, у нас в Америке… Америке! Капец твоей Америке! Кто, гады, ботинок на пульт бросил?!» А, не слыхала, что ли? — и Губкин оторопело замолчал.

    Непривычно взволнованная Сима, такой он ее никогда не видел, раскрасневшаяся, с крепко сжатыми кулачками явно хотела ему возразить. Но решительность сокурсницы выглядела странно: вся ее ладная, собранная фигурка, готовая к физическому отпору, контрастировала с растерянностью и тревогой, ясно читавшихся в смятенном взгляде.

    — Ты чё, Иванцова?!

    — Через плечо, придурок! — и острый Симочкин кулачок больно ткнул Губкина в прыщавую бурят-монгольскую скулу. — Еще раз дотронешься до меня своими лапами — всю морду разворочу! — Серафима половчей перехватила лямки рюкзака и, дробно стуча каблучками, устремилась вниз.

    — Симка! Вот ужас-то, ты слыхала?! — через старинный холл университета к девушке спешила еще школьная подруга — Саша Ратнер. Поняв по Симочкиному виду, что она не обладает всей полнотой информации, Саня затараторила:

    — Короче, как там наши, я не знаю, но в Нью-Йорке и еще где-то, не запомнила где, арабы самолеты рейсовые направили прямо на небоскребы! Прикинь, да?! С пассажирами! А там же люди!

    — Где там? — непонимающе спросила Сима и все тревоги утра, до сего момента тлевшие в ее сердечке, моментально увеличились многократно.

    — Хо! Подруга, в небоскребах, где! Ты представляешь, если бы Нинка с твоим Вовкой там оказались, а?

    Побледневшая Симочка замерла, крепко ухватив Саню за руку. Все звуки и краски мгновенно померкли, уступив место хаотическому движению цветовых пятен и тишине…

    — Иванцова, отпусти, говорю, и так синяки останутся! — Сима очнулась и разжала руку.

    — Ну ты глянь, а?! — близорукая Ратнер рассматривала места будущих синяков. Симочкины пальцы четко отпечатались на ее руке чуть выше запястья. — Да успокойся ты, чума! Нинка с Вовкой в Атлантик-Сити, там, где дядюшка Нинкин дерьмо качает, им до этого Нью-Йорка, как нам с тобой сейчас до Парижа. Правду тебе говорю, подружка! Сама прикинь! Да расслабься ты!

    Но Симочка, казалось, совсем не слышала грубоватых ратнеровских утешений. Она сомнамбулой вышла на набережную, свернула направо, к Лебяжьей канавке, и медленно двинулась навстречу сверкающему потоку автомобилей, полностью погруженная в свои мысли.

    Все они были обрывочны и больше представляли собою картинки из прошлого. Школа и знакомство с Володей; какие-то загородные поездки всем классом; тяжело гриппующая Серафима и рядом с ней улыбающийся Вертлиб с дурманящей мимозой и бананово-лимонно-апельсинным Сингапуром в руках… Потом — наоборот: Вовка в больнице, загипсованная нога на растяжке; Сима, скромно не решающаяся войти в палату, и пожилая медсестра, подталкивающая ее в двери с замазанными белой краской стеклами. Их первый и последний поцелуй на новогодней «дискотеке» в девятом классе, а потом сразу же — свадьба. Огромный американский дядюшка, руководящий жилкомхозом Атлантик-Сити, сверкает золотом, словно новогодняя елка, находясь в изрядном подпитии, приглашает всех на первую годовщину к молодым в Америку…

    И где-то вокруг всего этого кромешный мрак уверенности: Володьку она больше не увидит. Никогда.

    На этом фоне — абсолютной пустоты — и кружили свой бешеный хоровод Симочкины воспоминания. Но все-таки маленькая отважная душа не желала этого внезапного и сокрушительного поражения своих надежд. Тонюсенький, самый последний золотой лучик, Серафима ясно и четко разглядела его стремительный полет в абсолютном мраке вселенской неотвратимости, ринулся отстаивать ее последнее желание: «Только не с ним! Пусть лучше несчастье случится со мною…»

    — Проходите, проходите быстрее! — громкий шепот вывел Симочку из состояния транса. Она, не выбирая дороги и совершенно не стремясь туда, добралась до входа в Летний сад. Реальность медленно, но все же — возвращалась: ворота со стороны Пантелеймоновского моста, плакат, предупреждающий о пятирублевой плате за вход, и опрятная пожилая женщина рядом с кассовой конуркой.

    — Проходите же скорее, — повторяет женщина, и ничего не понимающая Симочка ступает сначала на мощеный булыжником скат, а затем — на шуршащий гравийный круг. Она достает кошелек, но женщина, сдвинув брови домиком, дает понять, что у Серафимы денег не возьмет: — Без вас найдется кому заплатить…

    Это несколько отвлекает девушку от собственных невеселых размышлений, и она полностью сосредотачивается на личности и фигуре садовой привратницы. Эта пожилая опрятная женщина кажется Серафиме очень знакомой, и она пытается припомнить: где и при каких обстоятельствах могла произойти их встреча?

    Под неспокойной и тенистой листвой липовой аллеи, когда напряженное сознание перебрало в памяти сотни, если не тысячи женских лиц, вдруг приходит озарение: «Капельдинерша!»

    Сима отчетливо вспоминает свой первый самостоятельный поход в театр и досаднейшую утрату билета по дороге. Она стояла и беззвучно рыдала перед ступеньками, ведущими в фойе и… Да, это была та самая женщина-капельдинер из областного театра. Та самая, что, не сказав ни слова, спустилась в вестибюль, взяла несчастную, плачущую растеряшку за руку и, проведя в шумящий зал, усадила в огромное, тяжело и непривычно пахнущее плюшевое кресло.

    В уголочках глаз выступили слезы, что-то предательски потекло из ноздрей, и Серафима резко подняла голову, желая предотвратить возможный конфуз.

    Прямо перед ней стояла статуя из их выпускной ночи — трагичная фигура женщины, опирающейся на мраморный резной посох. И так же, как в ту давнюю белую ночь, на руке статуи, резко выделяясь на фоне серого мрамора, покрытого трещинами, горит темным рубиновым светом старинное кольцо.

    Серафима медленно подняла руку и кончиками пальцев дотронулась до мерцающего камня. Он был холоден, как лед. В одно мгновение все вокруг изменилось, липы исчезли. Прямо перед собой Серафима увидела Вовку, оживленно общающегося с кем-то по трубе. В то же самое мгновение там, впереди, за тонированной панорамой стекла появился огромный, стремительно приближающийся фюзеляж самолета. Серафима кинулась к Володьке, желая только одного — быть сейчас рядом с ним, чем бы все ни закончилось, но натолкнулась на невидимое препятствие. Оно спружинило под напором Симочкиных рук и властно отбросило девушку назад…

    — Симка! Симка, вставай!

    Серафима сидела на шершавом песке аллеи, и ее правую руку изо всех сил тянула на себя Саша Ратнер.

    — Ну же! Ну ты, подруга, и коровища! А с виду и не скажешь! — Сашкины усилия наконец увенчались успехом, и она деловито принялась отряхивать костюмчик подруги. — Хорошо не в траву, тогда бы так уделалась… Я почему-то сразу поняла, куда ты двинешь. На Неву выскочила, а тебя уже нет. Ну, думаю, направо пошла… Вон оно, колечко треклятое! Блестит-мерцает. Ладно, бери пример с меня, потомственной материалистки, которая тебе ясно скажет: «Стоит статуя, на ней кольцо. Ты его надевала? Не надевала. Значит, гуляй себе, девушка, мимо и не лезь, куда не просят, на твой век заморочечек припасено еще утютюшеньки сколько! — обыкновенная Сашкина скороговорка слышалась Симочке далекими-далекими звуками, схожими с «шумом волн» в опустевшей раковине. — А догнать тебя на моих каблуках, прикинь, да? — Ратнер в подтверждение своих слов высоко вскинула ногу. — Сама понимаешь. Хорошо, бабка на входе подсказала, куда ты двинулась.

    — Женщина, — слабо возразила подруге Сима.

    — Что?! Кто?! Говори яснее!

    — Там, на входе… Женщина…

    — Как скажешь, подруга. Ну, а в аллее уже смотрю, а ты рукой за статую держишься, и в том месте, прикинь, где твоя рука, яркий огонек горит. Опаньки, думаю, рулить нужно энергичней. Вдруг — стоп-ин! — подругу как отшвырнуло от статуйки! У меня аж мурашки по телу…

    …Серафима позволила Александре увлечь себя прочь от статуи. На ближайшей скамейке, куда подруга усадила ее для окончательного возвращения в сознательное состояние, Симочка, утомленная ратнеровским бубнежом, на секунду опустила пушистые ресницы и во второй раз увидела, как тает в оранжево-чадных клубах взрывной вспышки элегантная фигура молодого человека в светло-сером костюме с рогатым мобильником в руке…


    Published: Thursday, 23-Jun-2011 17:33:25 MSK © Elie Tikhomirov → 564K

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку