Особые литературные тексты

Фаина Гримберг „Романтический богатырь“

  • часть 1
  • часть 2
  • кОмуфляж Андрея Орлова
  • „Полярный“
  • „Полигон“ 
  • „Интермальчик“
  • „Американская прослушка“
  • Авторские разделы

    Дмитрий Вересов

    Илья Масодов

    Данил Корецкий

    Евгений Кукаркин

    Владимир Кунин

    Брайан Ламли

    Авторские права принадлежат Андрею Орлову и охраняются международным Законом о защите авторского права.
    Данный текст оптимизирован и подготовлен к публикации в интернете в январе 2002 г., © верстка @ Elie

     

     Андрей Орлов. „Полигон“  интернет-пейджер автора

     оригинальная публикакия расположена на сайте „Комуфляж“…

    Небольшое предисловие автора

     

    Перед Вами, дорогие мои читатели, — третья редакция, так называемая final-edition, того самого „Полигона“, который был первым моим большим рассказом, опубликованным на сайте „Комуфляж“. Фактически, с него сайт и начался.

     

    Не ругал меня за него — только ленивый, а многие говорили даже (советовали) „вообще никому этот рассказ не показывать“. Однако, всем известна моя привычка делать всё по-своему, наперекор другим. Поэтому, проделав нелегкую работу и приведя рассказ в должный вид, — я вновь возвращаю его на место. На первое место… Туда, где он когда-то был и где он всегда будет.

     

    Думаю, что многие, читавшие „Полигон“ раньше, будут удивлены. Повезет больше тем из Вас, кто прочтет эту вещь впервые. И воспримет её цельно, сразу всю, не сравнивая с тем, прошлым вариантом. 

     

    Я не буду больше особо распространяться по поводу рассказа — он говорит сам за себя. Скажу лишь напоследок — написать этот рассказ я был должен

     

    И я его — написал…

     

    У меня  есть всего три неоплаченных долга перед дорогими мне людьми, которых уже нет на этом свете. Первый — перед Киром („Братишка“), второй — перед Славиком Шаховым (Полярный) и третий был этот, перед Сергеем Николаевым („Полигон“).

     

    Один из долгов — я оплатил. Осталось — два…

    Андрей Орлов. 

     

    Несмотря ни на что
    Сергею Николаеву
    посвящается…

     

     I

    Где-то там…
    Где кончается…Где кончается… Вся земля…
    На краю… Мы качаемся… Ты и я…Ты и я…
    На краю… Ноги свесили, и плюемся мы в никуда…
    Так смешно… Сердцу — весело… Чудеса! Чудеса…

    „Агата Кристи“, „Чудеса“

     

    На втором году службы на Флоте со мной произошла одна досадная неприятность.

    Как-то мы всем отделением копали траншею под новый силовой кабель. В то время я, честно сказать, немного обленился, и настоящая физическая нагрузка была для меня в радость. Я так увлёкся этим делом, что и не заметил, как стёр ноги в кровь. Странно, да? Ведь лопату-то я в руках держал! Но на самом деле — ничего странного. Все бы ничего, но в мои „боевые“ раны попала какая-то инфекция и через день ступни у меня опухли, началось что-то вроде заражения. Ходить я уже не мог, и мичман Сергачёв, наш „вечно паникующий доктор“, решил отправить меня в поселковую больницу на несколько дней, чтобы „там мной занялись профессионалы“. Это он так выразился. На самом же деле, он просто боялся ответственности. Боялся, что со мной случится что-нибудь серьезное и его будут за это дрючить. Я не стал возражать и молча поехал. Классно было вырваться из надоевшей до чертиков части хотя бы на несколько дней! И какая разница — по какому поводу?

    Первое время в больнице было для меня сущим адом — приходилось всё время лежать. Ноги мне забинтовали, стали делать уколы, заставляли глотать какие-то таблетки, причем горстями. Даже капельницу поставили! В первый же день я перечитал все потрепанные журналы, которые были в палате, и выспался, а потом начал просто-напросто потихоньку сходить с ума от безделья. Когда на третий день лечащий врач разрешил мне вставать не только в туалет — настроение моё заметно улучшилось. Вот она — свобода!

    Развлечений в маленькой поселковой больнице, где почти нет пациентов, не так уж много. Погода тогда стояла замечательная, полярное лето было в самом разгаре (это когда светло — всё время: и днем, и ночью). Мне нравилось проводить время на лавочке в больничном дворе. Во-первых, здесь разрешалось курить. Во-вторых, солнце и свежий воздух, без запаха лекарств — куда лучше, чем собственная палата, в которой мне уже в первый день всё обрыдло. И в-третьих, иногда кто-то, так же как и я, выходил сюда погулять и можно было завязать знакомства, поговорить, пообщаться на разные темы. У одного пожилого мужика, который всегда сидел в сторонке один, было радио: небольшой такой приемник на батарейках, и когда он его включал — я за компанию слушал последние известия, музыку, ну и всё такое… Вобщем, жизнь текла…

     

    Сергей появился в больнице на пятый день моего там пребывания. Его привезли ночью. Я спал (в то время в моей палате кроме меня никого больше не было), но проснулся от какого-то странного шума, возни. Продрав глаза, я увидел, что у соседней койки, до этого пустой, сосредоточенно склонились над каким-то новым пациентом две медсестры и врач. Они тихо переговаривались друг с другом, одна сестра делала парню внутривенно укол, другая сноровисто ставила капельницу.

    Глаза у парня были закрыты, он тихонько постанывал и шептал что-то вроде: „Мама, мама, мамочка…“

    Сон слетел с меня окончательно, и я приподнялся на постели.

    Никаких видимых повреждений и ран на парне не наблюдалось. Врач отошёл от кровати, чтобы не мешать сестрам делать свое дело и, увидев, что я не сплю, сказал: „Вот, соседа тебе привезли. Тоже матрос. Решил свести счёты с жизнью, наглотался убойных таблеток. Он нормальный, не чокнутый, просто, наверное, так вышло. Ты уж присмотри тут за ним. Помоги чем…“ Я молча кивнул головой в знак согласия.

    Тем временем парень перестал стонать и бормотать, затих — видимо, подействовал укол. Он просто спал, как-то неестественно раскинув руки. Сестры и врач молча покинули палату, затворив за собой прозрачную дверь.

    Я внимательно рассматривал своего нового соседа. Явно не „салабон“, скорее всего уже отслужил год или два. Здоровый, сильный, довольно симпатичный. Мужественное лицо, на котором всё ещё лежала лёгкая тень страдания, широкие скулы, волевой подбородок. Светлые, коротко остриженные волосы, как и у меня.

    „Наглотался убойных таблеток“… Эта странная фраза нашего лечащего врача абсолютно не вязались с внешним обликом того человека, что был передо мной… Разве такие как он травятся? Неужели такое бывает?

    Но кто знает, в конце концов? В людях ведь не разберёшься… Во всяком случае сразу…

     

    На следующее утро мой сосед проснулся как ни в чём не бывало. В ответ на его просьбу я позвал сестру, она сняла ему капельницу. Мы познакомились. Как я уже сказал, его звали Сергеем. Его часть находилась в сорока километрах восточнее от нашей — мы оказались практически соседи в этой заполярной тундре. Это сразу нас здорово сблизило. Вечером, с моей помощью, он уже смог потихоньку выйти на улицу. Я угостил его сигаретой…

    Что мне сразу понравилось в Сергее — коммуникабельность. Он казался совершенно нормальным парнем: слегка грубоватым, разговорчивым, улыбчивым. Эти противоречивые факты подливали масла в огонь моего извечного любопытства: „Как же всё-таки его угораздило попасть в наш госпиталь с таким диагнозом?“ Мы разговаривали на тысячи разных тем, не касаясь только одной — „что с ним случилось“. Внутреннее чувство подсказывало мне: ещё не время, нужно подождать, он сам скажет… Не хотелось лишний раз „бить ему по голове“.

    Через два дня мы уже стали друзьями „не разлей вода“ и проводили всё своё время вместе. Куда я, туда и он. Правда, этому способствовал больничный распорядок — всё же мы лежали в одной палате. Сергей быстро привязался ко мне, а я к нему, — взаимная симпатия между нами была видимой и естественной. Каким-то странным образом я понимал: он чувствует во мне „родную душу“, словно мы были друзьями по несчастью… Но ведь на самом деле так не было?… И все же, я искренне радовался, что подружился с ним.

    У Сергея не было с собой никаких личных вещей, денег тоже. Это не удивительно, с учётом того, „как“ и „с чем“ его сюда привезли. Поэтому я делился с ним сигаретами, давал пользоваться своей бритвой и кремом после бритья, еще какими-то мелочами… Он был благодарен мне, по-своему… Он всё видел, всё замечал. И порой — как-то странно, с полуулыбкой на лице поглядывал на меня своими выразительными, но всегда почему-то печальными глазами.

    Так прошло еще несколько дней. Мой вынужденный отпуск из „просто приятного“ превратился в „очень“ приятный… Полная лафа!…

     

    Я хорошо запомнил тот день, когда к Сергею приехали. Из его части… То ли их командир, то ли „замполит“. Капитан второго ранга, „кап два“, долго беседовал с ним во дворе на скамеечке (я видел обоих из окна как на ладони), а Серёга сидел, понурившись, опустив голову. Я примерно представлял себе, о чём шла речь…

    Когда Сергей вернулся, то не сказал мне ни слова — лёг на кровать и сразу отвернулся к стенке.

    Я почувствовал, что его сейчас лучше не тревожить.

    Он не пошёл обедать и пролежал так, лицом к стене, до самого вечера.

    Но всякому терпению есть предел — ближе к ужину меня начало угнетать это леденящее оцепенение, эта его отстранённость и безучастность ко всему. Я довольно резко спросил его, долго ли будет продолжаться эта „игра в молчанку“?

    Тогда он неожиданно повернулся ко мне и резко спросил, знаю ли я, почему он тут?

    Я спокойно ответил, что да, знаю.

    И ещё я сказал, что вовсе не заслужил такого отношения к себе — я ведь не враг ему, во всяком случае, до этого дня им не был… Мы ж братаны!

    Он всё сразу понял, извинился. И уже спокойнее сказал, что скорее всего его заберут отсюда завтра, что эта ночь — последняя. Он сказал, что „хочет мне все рассказать про себя“… Что „ему это нужно“… Но не сейчас, не здесь… Он предложил, чтобы после отбоя мы с ним смотались из больницы, нашли укромное место, где нам никто не будет мешать, где мы сможем спокойно поговорить. Как братаны… И там он расскажет мне свою историю. Вообще-то, делать этого нам, матросам, не полагалось, в смысле — сматываться, но ведь правила для того и существуют, чтобы кто-нибудь, когда-нибудь их нарушал… Не долго думая, я, естественно, согласился.

    Остаток вечера все равно прошел натянуто и скучно. Ужин, вечерний обход, отбой… Мы перебросились с Сергеем всего лишь несколькими, ничего не значащими фразами. Причем я отчетливо видел, как он старается всем своим видом показать, что я не виноват в его теперешнем состоянии, что я тут ни при чем. Но еще я видел — как ему плохо, как ему мучительно тяжело на душе… От меня-то это скрыть было невозможно.

    Мне было жалко Сергея. Хотелось как-то утешить его, согреть, ободрить, вытащить его из этой депрессии. Внушить ему мысль, что „как бы там оно ни было — всё равно, всё обойдется!“.

    Но я ничего не делал, я тоже —просто молчал.

    Это была игра… Дурацкая. И хуже всего, что мы оба понимали, что играем. И оба не находили в себе сил (или повода?) переломить эту неприятную ситуацию и повернуть её к лучшему.

     

    В половине двенадцатого, когда, наконец, больница заснула, а дежурные сёстры ушли в лабораторию гонять чаи, мы с Сергеем оделись, взяли сигарет, бутылку воды и украдкой, потихоньку выскользнули на улицу через окно (наша палата располагалась на первом этаже).

    На улице было сумрачно, тихо и светло, как днем — обычная летняя ночь за полярным кругом.

    Мы забрели в небольшой лесок, что сиротливо жался к самой больнице со стороны служебного входа. Там мы нашли уютную полянку, плотно закрытую от чужих глаз кустарником со всех сторон, и расположились на ней, постелив на землю свои темно-синие пижамные куртки.

    Закурили…

    — Ты, наверное, хочешь знать, почему я всё это сделал? — тихо спросил Сергей, выдыхая табачный дым.

    — Ты про таблетки?

    — Да.

    — Не так чтобы очень, но если тебе это нужно — расскажи.

    — Небось, думаешь, была какая-то особенная причина, — печально улыбнулся он, — типа, моя девушка на гражданке вышла замуж за другого или по службе неприятности задушили…

    — Ну, не знаю… Всегда ведь есть какая-то причина… Разве не так?..

    — Так. А вот у меня её не было.

    — Но так не бывает.

    — Бывает, — Сергей выбросил свою сигарету в траву и тут же закурил следующую. — Это ведь так просто: взять горсть маленьких жёлтых таблеток и засыпать себе в рот. Почти до смешного просто. Шагнуть с крыши, повеситься или полоснуть себя бритвой по рукам — куда сложнее. А таблетки… В них нет никакой явной угрозы. Они — как добрый доктор, который желает тебе помочь. Я заглотал целую упаковку этих сраных пилюль — штук пятьдесят, не меньше. Они были совсем крохотные, скользкие и безвкусные. Мне не понадобилось даже их запивать — так проскочили.

    — Но зачем? Почему ты так поступил? Ведь никто не делает этого просто так! Разве что…

    — Сумасшедшие? — закончил он за меня и усмехнулся.

    — Я не это хотел сказать.

    — Да ладно тебе, чего уж там…

    — Но ты ведь не сумасшедший?

    Сергей словно не услышал моего вопроса и продолжал:

    — Знаешь, это странное чувство. Когда машина смерти уже запущена… Ты ещё здесь, но уже одной ногой —там… Словно завис между двумя мирами… Восторженное было чувство! Никто ничего не знал до самого последнего момента. Всё в части шло своим чередом, и они даже не догадывались, что внутри у меня уже тикает бомба. Мне так нравилось это  — скользить вниз… Я так ясно всё запомнил! Уйти от рутины, бессмыслицы, отупения, освободиться… Я испытывал восторг в те мгновения. Ничего плохого не ощущал — ни дурноты, ни головокружения, ни слабости. В последний момент я просто вырубился, как будто что-то перегорело внутри. Щёлк —и нет меня… Дальше я ничего не помню. Что там было? Да и было ли что? Очнулся уже тут, в больнице. Тебя увидел с утра — думал, ангел, — Сергей широко улыбнулся. — Потом гляжу — крыльев нет. Значит, думаю, откачали. Не удалось мне…

    — Жалеешь? Ну, что не удалось?

    — Нет. Не жалею. И второй раз не стал бы пытаться. Глупости это все. Таблетки эти… Малодушие. Хотя, наверное, и в этой дури тоже был свой смысл.

    — Интересно, какой же?

    — Если бы не она, эта дурь — я бы не встретился с тобой. Не было бы этих дней… Этой ночи…

    — Вот как…

    — Да…

    Мы лежали друг напротив друга, совсем рядом. Так близко, что я чувствовал его дыхание, когда он говорил…

     

    Он поднял на меня взгляд. Странно… Мы уже несколько дней знакомы, а я совсем не замечал, как он смотрит на меня. Его глаза… Какими они были? Серые? Голубые? Зеленые? Всё вместе… Мои губы тронула едва заметная улыбка: ведь точно такие же глаза были и у меня! Никто и никогда не мог точно назвать, какого они цвета. То они казались другим людям малахитовыми, то бирюзовыми, то с прожилками летних небес — молочно-голубыми.

    Сергей не отводил взгляда и тогда я начал „тонуть“. Наверное, он был слишком близко от меня. Может быть, из-за этого. Какой-то странный магнетизм, власть, притяжение его глаз начали меня завораживать, гипнотизировать, манить…

    Я чувствовал странную силу. Его силу. Она перетекала в меня. Медленно, но настойчиво.

    Это было необъяснимо. Магия другого человека. Магия самой жизни, её сути, её основ. Что я знал раньше об этом? Ничего… Столько людей было вокруг меня! И все они лишь скользили мимо, а потом быстро скрывались где-то вдали, не желая остановиться и вот так, как сейчас Сергей, подарить мне часть самого себя, не закрываясь, не прячась, не надевая никаких масок. Предельно откровенный взгляд человека — это страшно! Это страшно, потому что хочется прыгнуть в него как в омут, вниз головой… И никогда больше не показываться на поверхности. Часто ли мы ощущаем это в обыденности? Почти никогда. Но может быть оно и к лучшему. Потому что каждый человек скрывает в себе тайну… И вовсе необязательно, что тайна эта окажется радостной, светлой, божественной. И чем страшнее эта тайна — тем сильнее она нас манит, зовет, тем сильнее она повелевает… И нет спасения от неё, нет защиты. Потому что ты вдруг понимаешь, что на свете существуют силы куда большие, чем человеческая мораль, законы общества, чем все твои внутренние „стоп-ы“ вместе взятые, чем вообще все человеческие силы…

    Сергей протянул руку и положил на меня, возле шеи. Щекотно тронул волосы. Рука так и осталась лежать на моём плече — сильная и нежная одновременно. В том месте, где она лежала, я кожей почувствовал его тепло. Это было так здорово! В глазах Сергея загорелся странный огонек. Он смотрел на меня так… так… Словно… Но тогда я еще боялся признаться себе, как именно он на меня смотрел.

    Я оказался застигнутым врасплох и испугался его взгляда. Я даже не понял сразу, что происходит.

    Его глаза просили, умоляли, требовали, приказывали… Я не мог оторваться от них, хотя какой-то едва слышимый внутренний голос пытался меня вразумить: „осторожно! ты играешь с огнем! вернись! вернись…“

    Сергей не дал мне времени опомниться — он легонько толкнул меня другой рукой и повалил на землю.

    Я вдруг начал вроде бы что-то соображать и попытался защищаться: мне показалось, что Сергей хочет меня ударить, избить или даже — убить, причинить мне какой-то страшный, непоправимый вред.

    Но нет… Я, конечно же, ошибался. Разве он мог? Он, кто смотрел на меня сейчас так, словно дороже меня у него никого не было. Никогда… Словно я был смыслом его жизни… Словно я был центром вселенной для него…

    Не знаю, как описать этот взгляд. Люди не придумали еще таких слов. Это можно только почувствовать

    В глазах у него теперь горел настоящий пожар! Сергей медленно потянулся ко мне… Ближе… Ближе…

    И тогда его тёплые, мягкие губы накрыли мои. Он целовал меня страстно, словно голодный юноша, но в то же время искусно, как опытный мужчина. Я сам умею целоваться, но чтобы так… Впрочем, в то мгновение я об этом не думал.

    Это его прикосновение вернуло меня к реальности и я вновь был тут, на поляне. Я не противился Сергею, я позволял ему делать то, что он хотел делать. Глаза мои закрылись сами собой и когда я освободился от странного взгляда Сергея — я вновь ощутил себя самим собой. Только самим собой, и никем более… По коже у меня побежали „мурашки“, я пытался лихорадочно соображать, пытался думать, хотя постоянно соскальзывал в какое-то „блаженное ничто“ (не знаю, как можно точнее сказать об этом), где не было не только моих мыслей — там не было меня самого

    О чем же я думал? Я вдруг вспомнил, как на гражданке, до призыва в армию, когда я ехал куда-то в битком набитом троллейбусе, ко мне плотно прижался подвыпивший мужик. Дыша винным перегаром мне в ключицы и шею, слегка склонив голову, будто стеснялся чего-то, он вдруг стал тихо тереться ногами о моё бедро, а затем вообще засунул руку туда, между моих ног. Я остолбенел: вокруг теснилась прорва народу, а этот придурок вёл себя так, будто ему трын-трава. Мне тогда показалось, что он не в себе: сбежал из сумасшедшего дома или просто шантажирует меня перед людьми. Несколько секунд я просто не знал как реагировать: побледнел, сжал зубы, но быстро овладел собой: с силой отодвинулся и глянул в его сальные, маленькие глазки с такой пронзительной ненавистью и решимостью, что мужик сразу пришёл в себя и тихонько отдёрнул руку. Я не знаю, заметили окружающие что-нибудь, или нет. Но, воспользовавшись первой же возможностью, я настойчиво продрался сквозь толпу подальше от него — несмотря на то, что придавленные мною пассажиры недовольно шикали и кряхтели со всех сторон.

    Все это воспоминание пробежало перед моим внутренним взором в одно мгновение.

     

    Что было в глазах того похотливого козла? Да, я хорошо помнил что…Я хорошо помнил, как они у него заблестели. Но это был совершенно другой взгляд, не как у Сергея. В чем же другой? Во всём! Не знаю, как это объяснить, мои столь противоречивые впечатления, да и нужно ли это делать.

    Тот случай (в общем-то, неприятный) сослужил мне сейчас хорошую службу. Это окончательно сдуло с меня весь налёт неизвестно откуда взявшегося мистицизма, очистило мою голову.

    Что-то родное и близкое было в Сережке, в этом его искреннем порыве, во всех его теперешних движениях. Даже в его запахе! И потом — эта его одуряющая близость… Никогда еще ни один мужчина не оказывался так близко от меня. Даже тот, в троллейбусе, был неизмеримо дальше! Может быть, это можно было назвать мгновением нашего с Сережкой абсолютного духовного единения, граничащего с отчаянием, пиковым моментом искренности и безраздельного, неизвестно откуда взявшегося, доверия друг другу? Может быть, именно это люди и называют высшим проявлением чувств? Может быть потому у меня и голова пошла кругом? Может быть…

    Я перестал вяло отбиваться от Сергея, открыл глаза, губы мои расслабились. Но лишь на мгновение. Я больше ничего не боялся. И не пытался придумать для нас никаких оправданий. Спустя миг я уже тонул в совершенно новых для меня чувствах и… первое, что я сделал — ответил на поцелуй Сергея… Ответил так, как должен был это сделать по всем законам земной любви, и не должен делать ни в коем случае по всем человеческим законам

    Ну а дальше…

     

    Тот, кто знает — поймёт меня… Нас „понесло“… Без руля и без ветрил… Словно на льду и под уклон…

    Мы ласкали и тискали друг друга так, словно только об этом и мечтали всё последнее время. Сережа гладил своими сильными руками моё лицо, лоб, волосы. Он буквально сходил по мне с ума! Я же, крепко обнимал его могучие плечи, неистово тянул к себе, впиваясь губами в его губы, вбирал в себя его запах, его тепло, его силу.

    Мы оба возбудились до крайности, до „точки плавления“. У меня в штанах предательски всё вздыбилось. Член Сережки тоже упирался мне в бедро — такой же как и мой, твёрдый и своенравный. Я его чувствовал. Слишком хорошо, чтобы не замечать…

    Сережа на миг отстранился, но лишь затем, чтобы резким движением стянуть с меня до колен пижамные штаны. Я ждал этого. Что-то внутри меня уже знало, что так оно и будет, что этим кончится… Поэтому я точно так же поступил и с ним.

    Нагота — сближает. Абсолютно… Или — пугает. Я, однозначно, падал в первое. Как в пропасть…

    Мы оба вошли в то самое состояние, когда ничего уже не соображаешь и когда обратной дороги нет. Ни для кого… Что-то ведет тебя, заставляет действовать. И уже невозможно остановиться!

    Сережка властно уложил меня на спину, ухватил в кулак мою „разгоряченную страсть“ и приблизил к нему свои пухлые, четко очерченные губы. От этого прикосновения я закатил глаза, запрокинул голову, изогнувшись всем телом, и непроизвольно застонал. Это было чувство на грани физической боли, хотя больно мне не было — скорее наоборот..

    И вновь реальность сделалась для меня несуществующей химерой. И опять — „по-другому“… Казалось, что оттенков может быть сколько угодно, бесконечное множество…

    Я куда-то летел, падал, потом опять взлетал… Время исчезло. Я слышал неистовое сопение Сергея, свои приглушённые стоны, чувствовал, как упруго бьётся пульс прямо внизу моего живота. Быстрее, настойчивей, глубже…

    И тут вся моя страсть выплеснулась. Прямо Сережке в рот! Сдержать этот напор, разрывающий меня изнутри, не было никакой возможности. Да я и не пытался…

    Он проглотил всё, что я мог дать ему, продолжая осторожно меня ласкать. Проделал он это так естественно, как будто делал это уже много-много раз, как будто для него это было привычным и желанным одновременно.

    Когда я немного „очухался“, Сережка поднялся на ноги, слегка пошатываясь.

    Его собственный член — толстый, прямой и длинный — смотрел точно в небо. Как ракета „земля-воздух“…

    Я сел на колени и подполз к нему вплотную. Я знал, что теперь „моя очередь“, но почему-то никак не мог решиться начать…

    Сережка терпеливо ждал, зажмурив глаза и как-то хищно полуобнажив зубы, почти оскалившись. Он не торопил меня. Его надутый член легонько подрагивал в такт его дыханию.

    У меня в голове все гудело. Я ощутил изнутри какой-то странный, упругий толчок. И тут я решился…

    Всё ещё плохо что-либо соображая, я медленно раскрыл губы и осторожно взял в рот его член.

    Я делал это ему!!!… Первый раз в жизни! От этой мысли у меня еще сильнее закружилась голова. Когда делаешь то, что всегда тебе запрещалось, начинаешь чувствовать, как внутри тебя зреет какой-то странный, беспредельный, всепоглощающий, какой-то дикий восторг… Так было и со мной.

    Ничего страшного со мной не случилось. Сережкин вкус не был неприятен или отвратителен. Он был естественен, ожидаем… Это придало мне силы. Сергей обхватил мою голову огромными ладонями и помогал мне. Пахло мускусом, возбуждением, чистым мужским телом — никогда ещё я не ощущал эти сложные, воинственные и  одновременно успокаивающие запахи так остро, отчетливо, резко, близко… в себе самом…

    Слишком долго трудиться мне не пришлось. Когда у меня уже начали уставать губы (делать это оказалось не так уж и легко!) я почувствовал, как Сережкин член у меня во рту вдруг надулся и напрягся ещё больше, стал как каменный. Горячая, терпкая сперма, ливанула из него. Так много! У неё был необычный вкус… Ни на что на свете не похожий. Живой…

    Я пытался решить, стоит ли мне глотать её или нет и смогу ли я это сделать, но тут Сережа властным рывком притянул меня к себе, как бы насаживая мою голову на свой член и проталкивая его глубоко в мое горло. Сперма потекла туда… У меня на мгновение перехватило дыхание, я вяло попытался освободиться. Не тут-то было! Сергей впился в меня мёртвой хваткой. Казалось, что он сам не понимает, что делает. Я даже не мог застонать. Сергей же тихо рычал…

    И тут я испугался. По-настоящему. По телу пробежал неприятный холодок. „Вот и всё, — сказал я сам себе, — теперь ты умрешь… Слишком далеко ты зашел с ним…“ Но страх лишь на мгновение сковал меня. Он тут же ушел, уступив место другому чувству — отрешенности. Я готов был согласиться с любым исходом. „Ну и пусть… Пусть… Я хочу этого… Пусть он возьмет мою жизнь тоже…“

    Однако очень скоро хватка Сергея ослабла и он отпустил меня, постепенно разжимая руки и вынимая член. Я хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь отдышаться. Удалось это мне на удивление быстро.

    Сережа опустился на колени передо мной и нежно обнял меня за плечи. Наши губы встретились…

    Поцелуй на этот раз был спокойным и долгим, а изо рта у нас обоих странно пахло терпким мускусом.

    Мы ещё какое-то время молча ласкались, только сопели. Он нежно гладил мое лицо своими огромными руками.

    Чуть позже, когда страсти улеглись окончательно, мы тихо встали, как по команде натянули штаны и поправили белые пижамные „распашонки“, заправляя их обратно за пояс. Словом, привели себя в порядок и улеглись опять на землю, „глазами в небо“ — курить.

    Никто из нас не пытался что-нибудь сказать. Я старался не встречаться с Сергеем взглядом, хотя не испытывал ни стыда, ни разочарования из-за всего, что произошло между нами. Это было так странно!

     

    Я чувствовал себя свободным, окрыленным каким-то. Флот, служба, больница, другие люди… Всё это было так далеко от меня! Словно не существовало вовсе… Существовали только МЫ — Сережка и я… И то „новое“, что мы с ним создали… То, что нас теперь связывало воедино, роднило, наполняло „до краёв“…

    Мне нужно было время, хоть немного времени, чтобы хоть как-то всё это „переварить“. Мне нужно… Нужно… Не знаю…

    Первым заговорил Сергей, спросив, всё ли у меня в порядке.

    Я ответил что „да“, что мне очень хорошо с ним, несмотря на то, что это произошло у меня в первый раз. С мужчиной — в первый. Я хотел, чтобы он знал… Что он у меня первый

    Сергей искренне удивился этому моему „откровению“ и сказал, что думал по-другому… Оказывается, он был уверен, что я уже „не девственник“ по этой части. Иначе бы не стал кончать мне в рот, не был бы так настойчив, нетерпелив. Я отмахнулся, ещё раз заверив его, что всё хорошо и что я ни о чём не жалею.

    Я не врал. В конце концов — что такого мы сделали? Совершили преступление против нравственности? Но какое мне было до этого дело, до какой-то там „нравственности“? Мне было двадцать лет!

    И еще я сказал ему, что „если бы он не был так настойчив“, то тогда вообще ничего бы не случилось. Я бы сам никогда не решился. Потому, наверное, что я даже представить себе не мог, что это такое… Какой это сладкий яд…

    Прибольничный лесок бережно укрыл собой эту нашу общую тайну — теперь одну на двоих. Никто в этом не был замешан, кроме нас. А мы… Мы сами как-нибудь разберемся друг с другом. Должны были, я так чувствовал…

    Сережа открыто улыбнулся мне. Он погладил меня по волосам и сказал, что сбылась его безумная мечта, которой он грезил все эти дни. Мечтой этой был я

    Мне пришлось немного шутливо упрекнул его в том, что к осуществлению своей мечты он мог бы подойти и пораньше, а не в последнюю ночь… Ведь завтра, возможно, всё кончится, нас разведут по разным сторонам обстоятельства, от нас обоих независящие, и мы больше никогда не увидимся…

    От этих слов у меня вдруг защемило сердце, а Сережа стал необычайно серьезным, буквально помрачнел на глазах.

    — Знаешь, — его голос звучал тихо и твердо, — Всё-таки, как важно иметь рядом человека, с которым можно вот так… до конца… Всё… Понимаешь ?

    — Понимаю, — эхом отозвался я и больше не нашелся, что сказать ему.

    Мы помолчали.

    Сергей о чем-то напряженно думал, я это видел. Интересно, о чем именно? Может, я сделал что-то не так? Может, я не должен был так вести себя? Но, что сделано, то сделано. Я ведь, действительно, ни о чем не жалел!

    — Андрюш, — тихо заговорил он и испытующе посмотрел на меня, — Я хочу спросить тебя… Пообещай, что ответишь мне честно…

    — Отвечу… — пожал я плечами. — Конечно, отвечу…

    — Скажи, почему ты так испугался?

    — Я?

    — Да, ты.

    — Мне нужно время, наверное… Не могу я так сразу… Я должен привыкнуть… Слишком много для одного обыкновенного человека…

    — Нет! — Сергей поднял руку и остановил мои признания, — Я не об этом… Тогда, в самом конце… Ты испугался… Когда я держал тебя… Почему? Что ты подумал? Скажи мне…

    Я понял, о чем он спрашивает и решил не „вилять“. Не должны мы теперь врать друг другу!

    — Я подумал, что ты хочешь убить меня. Мне нужно было дышать… Ты не давал…

    Сергей опустил голову, потупился. Лицо его побледнело.

    — Значит и ты…

    — Что „я“, Сереж?

    — И ты тоже чувствуешь во мне это

    — Ничего я в тебе не чувствую! О чём ты?

    — Ложь…

    — Нет… Просто я подумал… Даже не я, а что-то во мне… Но это тут же прошло… И я…

    — И ты решил, что „так хорошо было бы умереть“, да? — докончил за меня он.

    — Да, — теперь и я опустил голову.

    — Всё сходится…

    — Что сходится?

    — Для этого я должен тебе всё рассказать… О себе… Как и хотел… О том, что со мной приключилось. — Сергей сделал особый акцент на этом слове: „должен“, особое ударение, — Кто-то обязан узнать правду про меня, всю правду, до конца… И из всех, только ты подходишь для этого. Теперь — особенно…

     — Теперь? — переспросил я.

     — Да, теперь, когда мы стали ближе с тобой, чем раньше. Предельно близки… Ведь ближе уже некуда… Мы с тобой теперь — даже не друзья, много больше… Братья? Нет, и это не то слово. Слишком малозначащие слова… Ты сможешь понять меня, я почти уверен. Ты ведь чувствовал это, когда мы… Ну, ты понимаешь… Другие — нет, никогда. Потому — они не способны понять. Они — только осудят и всё. До них ничего не дойдет. И они не захотят разбираться… А ты… Ты — другой… Не такой, как они… И ты — прикоснулся к этому… Ты теперь часть меня. Странно, да? Но ведь так оно и есть! Поэтому, я тебе доверюсь… Как родному… Никто ведь не знает, что будет дальше… Пошли!

    Мы тихонько перебрались на край поляны, под деревья. Сергей вел меня.

    Уселись около старой осины, привалившись к ней спинами, вновь закурили.

    Сергей попросил, чтобы во время рассказа я не перебивал его, потому что тогда он обязательно собьётся и не сможет мне рассказать всё так, как надо.

    „Мне ведь и без того будет очень трудно“, —  сказал он.

    Я пообещал.

    Он предупредил, что это будет долгий и странный рассказ. Даже — страшный. Вернее — необычный. Нет, все-таки — страшный! Он и сам не мог определиться, каким будет его рассказ.

    И еще Сергей сказал, что, возможно, после всего я возненавижу его как лютого врага. Если не хуже…

    Я улыбнулся и сказал ему: „Этого никогда не будет!“

    Сережа как-то пронзительно, но в то же время болезненно поглядел на меня и ответил: „Не зарекайся…“

    Сейчас он был похож на человека, пережившего какое-то жуткое горе. Как будто он недавно похоронил всех своих близких и остался совсем один на всем белом свете, что-то типа этого. Но разве это было правдой?

    Я придвинулся к Сергею поближе и положил голову ему на плечо. Так-то оно лучше! Меня пьянило его тепло, твердость его мускулов, которую я ощущал даже через одежду, его дыхание…

    В то время, пока он говорил, пока он рассказывал мне всё, я не смотрел на него — я смотрел в небо. Мои глаза были открыты, но я словно не видел окружающего: мой взор был обращен внутрь меня самого. И его голос доходил до меня словно издалека, словно из другой жизни…

    Передо мной разворачивались картины и события, которые довелось пережить не мне, а другому человеку. Словно кинолента, словно видение…

    И разворачивались они так, будто я сам был в то время где-то рядом с Сережей и, как сторонний наблюдатель, как невидимый ангел-хранитель за плечами, не упуская ни единой детали, видел всё, слышал и во всём принимал непосредственное, негласное участие.


    * * *

     

    Голос Сергея звучал спокойно и уверенно. Бесконечно долго… А я курил и слушал его…


    * * *

     

    Прежде всего, „В ту ночь на вечернем разводе Сергея ждал неприятный сюрприз…“

     

     II

     

    Он тоже был объят и выжат
    И выброшен выдохом томным
    И на миокарде угольном выбит
    Твой профиль, зовущий и темный

    Не жди его смерти — она будет долгой
    Бескровная жизнь не знает срока
    Он станет жаждой давнего долга
    Инспектором выдохов-вдохов

    „Агата Кристи“, „Инспектор По“

     

    В ту ночь на вечернем разводе Сергея ждал неприятный сюрприз. Он получил наряд в ночной караул.

    Сегодня дежурным по части был старший лейтенант Петухов — именно он распределял наряды и вахты наиболее поганым образом. От этого чмыря в очках с огненно рыжими волосами Сергей ничего другого и не ждал, но всё-таки было обидно. Целый день пришлось возиться с ремонтом очередной электронной рухляди, не выпуская из рук паяльника, а теперь ещё и всю ночь „веселиться“. Обычно тех ребят, кто был занят днём на высокоточных работах, не ставили в караул… Но это — обычно… В их же части всё и всегда было не как у людей…

    Ну да, конечно, народу постоянно не хватает, кто же будет с этим спорить? А вот грязной и нудной работы —хоть отбавляй. Но ведь мог бы этот сукин сын Петухов хотя бы предупредить о ночной вахте заранее, как делали это другие командиры? Мог бы, конечно, но не предупредил. Кто угодно, только не „старлей“ Петухов. Самодовольная толстозадая сволочь, полная злорадства и дерьма!

    Когда Сергей узнал о наряде, внутри у него всё вскипело. Но протестовать он не стал. Протестовать было бессмысленно и глупо: когда живёшь в дурдоме — приходится со многим мириться…

    Сергей заступил на пост час назад, в десять. Уставший, с опухшими от паров канифоли глазами, одетый в черный бушлат и с автоматом АКМ на плече, в магазине которого притаились настоящие боевые патроны — в общем, всё как положено.

    Когда заряженный автомат оказался в руках у Сергея, он подумал: а не пойти ли в дежурку и не пристрелить ли гадюку Петухова? Но потом, усмехнувшись, оставил эту пустую идею — к слову сказать, идею весьма популярную в среде местной флотской молодёжи…

    В ночной караул их маленькая береговая часть, „Полигон-I“ Северного Флота, всегда выставляла шесть человек. Это не считая тех, кто дежурил в штабе. Двое — на КПП, остальные — на четырёх ключевых объектах, разбросанных по всему Полигону.

    Объекты — это, конечно, громко сказано: котельная-водокачка-кочегарка, маленькая дизельная электростанция, береговая линия и причал для катеров. Ну и еще огромный алюминиевый ангар, набитый чёрт-те чем, с низу до верху. Вот тебе и все „ключевые объекты“.

    Сергею, конечно же, досталось самое худшее из всего — береговая линия и причал. Всю ночь придется торчать на улице одному, и даже парой слов переброситься не с кем! А если ещё и дождь пойдёт — что здесь в конце лета не редкость — тогда вообще… Ни за что на свете козлина Петухов не снимет пост из-за плохой погоды — мокнуть тогда до утра. И хотя на небе не было ни облачка и погода стояла отличная, настроение у Сергея становилось паршивым…

    Существовало, правда, в этой ситуации одно утешение. Как бы там ни было, но ночной караул на берегу выставляли исключительно ради проформы и никто к этому особо серьёзно не относился. Петух, конечно, парень настырный и говнистый, но и ему одному за всеми не уследить, как бы он ни старался. Так что после полуночи все вахтенные могли позволить себе маленькие, невинные вольности…

    На Флоте, как и в Армии, вообще навалом всякой туфты, типа ночного караула. Было бы от кого охранять всё это добро! Разве что от себя самих? Но существовал и действовал „Клуб любителей этой туфты“, со своим ненаглядным Уставом, а раз так — значит туфта бессмертна! „Старлей“ Петухов как раз был одним из самых активных членов этого „Клуба“.

    Вокруг уже почти стемнело — осень всё-таки… Вместо того, чтобы, как предписано, прохаживаться вдоль берега, Сергей спокойно сидел на причальном кнехте. Кнехт — это такая чугунная штука, похожая на шляпку от гвоздя, торчащую из причала. Это к нему швартуют корабли и катера толстенными пеньковыми канатами — шпрингами, когда те встают на якорь. Невдалеке на берегу Сергей видел окна казармы, или, как её называют на Флоте, — команды, в которых уже горели синие ночные светильники.

    Все свободные от вахты братаны-матросы (везёт же людям!) уже наговорились вдоволь друг с другом и давно храпят в своих койках. „Старлей“ Петухов, всячески отравлявший этим матросам жизнь, тоже через часок-другой завалится дрыхнуть. Факт не особенно примечательный, и уж тем более не новый, однако весьма полезный. Как только дежурный Петух отрубится, на Полигоне наступит полная лафа! Всё же одна положительная черта была в этом гнусном „старлее“, надо отдать ему должное, — он любил поспать, спал крепко и редко при этом просыпался…

    Сергей постарался заставить себя больше не думать о Петухове. В самом деле, что за навязчивая идея? Заняться, что ли, больше нечем? Но в том-то и дело, что заняться действительно было нечем

    Сергей сидел на холодном кнехте спиной к морю и курил одну сигарету за другой. На вахте и в карауле все курили, хотя это было строжайше запрещено. Для таких случаев на Флоте есть один негласный закон — делай что хочешь, хоть дрочи-задрочись, только не попадайся. Иначе подведёшь и себя, и других. На Полигоне все матросы были связаны круговой порукой ответственности (вернее — безответственности) друг за друга. Они понимали это по-своему, командиры — по-своему. Научиться делать всё „шито-крыто“ не составляло особого труда. „Старлеи“ и мичманы кое о чём догадывались, конечно, и страшно бесились. Иногда они устраивали настоящую охоту за кем-нибудь, с ног до головы охваченные желанием „поймать за яйца“ нарушителя их спокойствия, их Устава и их туфты, — но им это редко удавалось. Чаще всего они просто закрывали на всё глаза и делали вид, что ничего не происходит — так ведь спокойнее. Но с матросами постоянно что-то происходило! Когда тебе совсем не дают свободы, бери её сам столько, сколько нужно, иначе позеленеешь от скуки. Еще один негласный флотский закон. На Полигоне никто ещё пока не позеленел…

    Сергея со всех сторон обступали глубокие сумерки, а на небе уже вовсю мерцали россыпи звёзд. Над лесом, который выглядел как сплошная стена мрака, ощетинившегося верхушками сосен, едва показался краешек золотистой луны.

    Сидеть на причале одному и курить, когда кругом раскинулась ночь, не самое весёлое занятие на свете. С непривычки от такого можно волком завыть. Но у Сергея привычка была. Полтора года службы — не шутка. Как-никак — половина срока… Ещё одно, чему быстро учат на Флоте — терпению, а вернее — терпимости. Если ты не научился „забивать на все большой и толстый“, — можешь считать, что ты пропал…

    Так прошёл ещё один долгий час. Сергей отмерял для себя время количеством выкуренных сигарет.

    Теперь луна уже полностью выкатилась из-за деревьев и безмолвно висела над чёрным лесом. Вся округа утопала в её странном, пепельном сиянии. Непроглядной темноте пришлось потесниться и уползти в самые дальние закоулки между постройками Полигона, скрыться в тех из них, где не горел свет, превратиться в чётко очерченные тени конструкций и зданий. Поверхность моря посеребрилась до самого горизонта…

    Сергею нравилась эта ночная картина. Она производила на него впечатление. Задёрганный, уставший, злой и обкурившийся, он ощутил нечто вроде мрачного вдохновения. Сам не зная почему, он вдруг тихо запел:

    Чёрные птицы слетают с луны
    чёрные птицы кошмарные сны
    кружатся, кружатся всю ночь
    ищут повсюду мою дочь…

    возьмите моё золото
    возьмите моё золото
    возьмите моё золото
    и улетайте обратно…

    Нам не нужно твоё золото
    нам не нужно твоё золото
    заржавело твоё золото
    и повсюду на нём пятна…

    Чёрные птицы из детских глаз
    выклюют чёрным клювом алмаз
    алмаз унесут в чёрных когтях
    оставив в глазах чёрный угольный страх…

     

    Странная все же песня, — промелькнула вдруг у Сергея мысль и он невесело усмехнулся, — так много „черного“, почти в каждой строчке…“
    Но напевать дальше он не перестал…

    возьмите мое царство
    возьмите мое царство
    возьмите мое царство
    и возьмите мою корону…

    Нам не нужно твоё царство
    нам не нужно твоё царство
    твоё царство — яма в земле сырой
    и корона твоя — из клёна…

    Так возьмите тогда глаза мои
    возьмите тогда глаза мои
    возьмите тогда глаза мои
    чтоб они вас век не видали…

    Нам уже не нужны глаза твои
    нам уже не нужны глаза твои
    побывали уже в глазах твоих
    и всё что нам нужно взяли…***


    * * *

     

    После полуночи поднялся неприятный порывистый ветер и сразу всё испортил. Хотя портить, особенно, было нечего. Ветер был прохладным, влажным и дул со стороны моря.

    Сергей окинул небо пристальным взглядом, пытаясь разглядеть надвигающиеся облака или тучи, но не нашёл их. Возможно, эти предвестники дождя появятся позже… Но время шло, а небо оставалось чистым…

    Вначале Сергей думал, что ветер утихнет — не фига! Наоборот, он усиливался и становился всё холоднее.

    Море растревожилось. Невысокие волны накатывались на причал и разбивались о его края. До Сергея стали долетать солёные мелкие брызги. Холодные капельки ударяли ему по щекам, в бритый затылок и шею, мгновенно высыхая на ветру. Сергей ощущал лёгкий озноб и думал, что если и дальше пойдёт в том же духе, то лучше сматывать отсюда удочки…

    В самом конце причала был пришвартован маленький дизельный катер — ветхая, но всё ещё шустрая посудина, которую не списывали только потому, что её не на что было заменить. Обычно спокойный, катер сейчас лихо подпрыгивал и раскачивался на волнах. На каждом судне есть небольшой медный колокол — рында, всегда начищенный до ослепительного блеска по желанию членов „Клуба любителей всякой туфты“. И вот эта самая рында теперь принялась пронзительно так позванивать — гадко, мерзко и даже зловеще… Будто звала беду…

    Катер всё чаще и чаще тыкался бортом в причал. Сергей всем телом ощущал эти упругие, тугие толчки. Хотя борта катера были обиты старыми автомобильными покрышками, что здорово смягчало удары, всё равно Сергей слышал странный, душераздирающий скрежет металла о бетон причала. Да ещё этот колокол-рында, заткнуть глотку которому было некому… Если только слазить самому?…

    Сергей бросил взгляд, полный ненависти, на постанывающий и поскрипывающий катер. Ну нет, он не собирался лезть на него в такую качку — запросто можно было загреметь за борт, а это не сулило ничего хорошего. Сергей вдруг представил, как он, раскинув руки, поскальзывается и падает в воду между катером и причалом, как борт катера неумолимо надвигается на него и расплющивает о железобетон будто муху, как лопается его голова, его тело разрывается и превращается в лохмотья, а в воду стекает багровое месиво из мозга, мяса, крови и костей…

    Сергей содрогнулся: „Черт!… Что еще за чушь лезет в голову?..“

    Он вновь закурил, но уже как-то нервно. Пропади пропадом этот катер!

    Но отмахнуться от монотонного звона-набата рынды было невозможно. Словно штопор, он ввинчивался в сознание — пронзительный, настойчивый, острый…

    Сергей ощутил, как на него неудержимо наваливается смертная, нечеловеческая тоска.

    Он зажмурился и зажал уши ладонями — и всё равно в него проникал этот жалобный плач металла. Какая-то вселенская скорбь! По нервам, по жилам и сосудам неумолимо растекалась и расползалась странная сила. Как мутное варево из колдовских поганок, оно сминало сознание, комкало его, извращало — и тогда, привычные четкие грани становились размытыми, окружающий мир опрокидывался, искажаясь через зелёное, мутное и волнистое стекло иллюзий. Это оцепенение было выше мускульной воли, и оно не предвещало ничего доброго. Транс, однако, увёл Сергея от мыслей об усталости, будто ему вдруг наглухо забило все рецепторы. Пропало ощущение и холода, и ветра. Он как бы отключился от реальности.

    И тут возникло видение…


    * * *

     

    Такое с Сергеем случалось и прежде. Про других он не знал, как там у них — бывает такое или нет. Но про себя то уж он знал все точно. И помнил, когда это началось. Ещё в детстве, бывало, жутко боялся темноты, собак и покойников. Страх перед собаками он переборол с возрастом (остерегаться не перестал, но это другое), а вот историям про всяких мертвяков внимал с содроганием. Специально, конечно, старался не слушать: слишком уж много рассказывали их в тех краях, где он вырос. Гоголя в школе читал запоем, с каким-то болезненным упоением, со странным даже для себя самого интересом, больше положенного. Всю его бесовщину хуторянскую: про Вия, панночек-утопленниц и как черти казачью грамоту в ад уволокли. Он себе живо это мерзкое козлоногое отродье представлял — будто бы сам видел. Может быть, в другой жизни? И сны ему снились, после которых хотелось лишь одного: мстить. Но кому?

    Однажды что-то ему приснилось. Что-то ужасно жуткое, но что именно — он не помнил. Орал он так, что перебудил всех, даже соседей. Мать за Серёгу перепугалась насмерть, к врачу на следующий же день поволокла. Серёга не сопротивлялся… Врач махнул рукой: мол, возрастное… Оно и отошло как-то со временем. И сны такие, чтоб до крику, больше не снились. И все-таки, что-то порой аукалось, особенно в тёмное время суток и когда он чем-нибудь был взвинчен. Начинали странные тени скакать поблизости. Всегда вдруг: то могло не быть ничего, а то — начиналось. И этому предшествовала ноющая головная боль, извечная его спутница. Мать не умела хранить тайны, а может устала таить, и как-то призналась, что он, младенцем ещё, из зыбки вывалился, больно стукнулся об пол и почти посинел, пока она увидела… Её рядом не было, отошла куда-то… Может, из-за этого „стряхнулась лампочка“ в башке, может, ещё по какой причине… Кто знает?..

    Классе в восьмом сцепились с приятелем: слово за слово, как обычно, — и покатились по полу в обнимку. Приятеля звали Вовка — он был шибздик, курил вовсю, водился со шпаной постарше, шестерил там, сыпал матом, девчонок всерьёз не интересовал, учился кое-как, — а Серёга уже развернулся в плечах, был видный, но ходил сам по себе… Он вообще слыл парнишкой „с приветом“, но к Вовке никакой неприязни не питал, а тот возьми и скажи походя, в запале: „Ты, — мол, — пидор двинутый!“ — обычно ведь у подростков такое без задней мысли, да и не слышал никто вокруг, кроме Серёги… Но от одного лишь взгляда бедный Вовка покрылся холодной испариной, попятился в ужасе и дал дёру со всей прыти. Серёга в момент его настиг, сбил Вовку с ног, быстро укрыл собой… И горло нащупал холодными пальцами: кадычок у Вовки слабый, прокуренный: недокормок, — а сам Вовка посинел вдруг… Техничка баба Лёля, сухая и кривая на левый глаз, одна уж в пустой школе, не пожалела казённой швабры — огрела Серёгу со всего маху — и только тем кое-как спасла Вовку. Иначе бы — всё, насмерть. Серёга не почувствовал боли, его остановил лишь холодный страх и мутное недоумение… Ведь не хотел он!!! И что всё это было? Бред, глюк, помрачительная судорога?..

    …На призывной медкомиссии пожилая толстая невропатологиня — в белом колпаке и с молоточком — нудно выпытывала для проформы: были ли травмы, сотрясения, то да сё… Но кому нужна репутация психа, даже с вожделенным „волчьим билетом“?.. В армию, то есть на Флот, Сергей шёл по принципу: надо — так надо. Раз мужик — иди служить. Ведь не на войну посылают? Какие уж тут особые потрясения, опасные для неустойчивой психики? Иди — и весь разговор.

    Во сне он порой чего-то пугался до ужаса, вскакивал на первых порах службы в холодном поту и долго не мог понять, где находится. Постепенно сознание возвращалось: начинал узнавать спальные ярусы, храпы, знакомый портяночный запах… Успокаивался он с трудом, засыпал снова. Утром его пинками поднимали грозные старшины — он был далеко-далеко… Но чаще будил его заранее Лёха, его сосед. Он лучше всех знал его ночные взбрыки… И помалкивал о них, не распространялся. Может, жалел?…


    * * *

     

    Видение было до жути четким, словно картинка на киноэкране. Оно и по сути было таким — ведь мозги-то у Сергея не отключились! Он помнил кто он, где находится, что делает… Но глаза видели то, что видели…

    Неужели опять? Как тогда, в детстве?

    Привиделась ему старая-старая, давно заброшенная церковь с ржавой маковкой, где жили только голуби, воронье племя и летучие мыши, а с облупившихся, запаутиненных стен с немым укором на живущих взирали строгие лики святых… Обычная вроде картина, земная, не из другого мира. Но что-то жуткое, неуловимое, было в ней… Окрест церкви уныло располагалось кладбище, такое же заброшенное и ветхое… Осевшие могилы были сплошь утыканы тёмными, покосившимися крестами… Деревянными, не металлическими… Ночь вокруг, и только полная луна светит сквозь прорези полуразрушенной колокольни, где гуляет безумный, шальной ветер и стонет одинокий Колокол… Монотонно и безучастно: БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…

    КОЛОКОЛ!!!

    Сергей резко зажмурился.

    Видение пропало так же неожиданно, как появилось.


    * * *

     

    Что-то изменилось вокруг, что-то стало не так. В голову впилась тупая иголка боли — левый висок заныл, как ноет дырявый, воспалившийся зуб.

    Окружающая темнота стала почему-то пугающей. Казалось, что кто-то притаился в ней и молча, терпеливо наблюдает. Невозможно было угадать, кто такой этот „кто-то“, что у него на уме и зачем он явился.

    Как странно, подумал тогда Сергей, что вещи в общем-то обыденные, давно привычные и совсем не страшные сами по себе, соединяясь воедино в нужное время и в нужном месте, способны нагнать страху на уставшего, измученного, одинокого человека.

    Но легче от этих мыслей не стало. Темнота оставалась зловещей, а убеждение, что кто-то смотрит оттуда — неистребимым, никуда не девшимся и разросшимся почти до паники.

    И тут Сергей увидел фигуру, не спеша приближавшуюся к нему. Она плыла, как в тумане… Одинокий черный силуэт бесшумно перемещался по берегу со стороны административных построек — оттуда, где темнота была самая непроглядная.

    В животе у Сергея всё сжалось и, несмотря на ветер, его прошиб холодный пот. Руки сами потянулись к автомату…

    Это был всего лишь матрос, в бушлате и бескозырке. только вот откуда он тут?! Тоже вахтенный? Возможно. Тогда где его автомат? АКМ-а у приближавшегося не было. Одна рука всунута за полу бушлата, другой он придерживал бескозырку, чтобы та не слетела. Сергей решил, что блуждающий призрак вышел откуда-то со стороны кочегарки — просто он не заметил его сначала, опутанный своими кошмарами.

    Матрос держал курс прямо на Сергея.

    Тут донёсся знакомый оклик — парень, видимо, решил подстраховаться:

    — Эй! Серёга!… Я это! Смотри, не пристрели меня с перепугу!

    Ну не блядская ли ночь!!! Лёху, того самого матроса из собственного отделения, соседа по койке, принять за нежить? С чего ж так глючит-то сегодня — с канифоли, что ли?..

    — Я чуть было не сделал это! — зло крикнул Сергей навстречу — Чего шатаешься?

    Лёха подошел, наконец, к причалу и легко запрыгнул на него. Здоровый, знакомый до чёртиков симпатяга-Лёха… Свой в доску… Как Сергей мог растеряться?

    — Ты куревом богат? — спросил Лёха, подходя к Сергею и поёживаясь. — А то мои все поскончались…

    — Богат, богат, — мрачно ответил Сергей и полез в карман. Достал пачку, уже пустую наполовину, молча протянул её Лёхе.

    — Не обидишься? — тот вытряс несколько штук и вернул пачку.

    Сергей убрал сигареты обратно.

    — Тоже в наряде? — спросил он Лёху.

    — Привет, ёбть! — Лёха стукнул его по бескозырке. — Не был на вечернем разводе, что ли? Я ж в кочегарке…

    — А-а, — Сергей поправил бескозырку: будто даже потеплело.

    — Тихо, вроде, сегодня… — огляделся Лёха, глубоко и зябко затянувшись сигаретой.

    — Я бы не сказал, — Сергей криво усмехнулся и кивнул в сторону катера. Потом высморкался в сердцах.

    Лёха глянул на него понимающе:

    — А, ты про это… Я имел в виду, что наши гаврики вроде как отъехали… Ты, я смотрю, совсем тут одичал… Киснешь?

    — Не то чтобы очень… Просто всякая хрень в башку лезет… Замёрз, и ветер какой-то: пиздец…

    Лёха от души рассмеялся, мотнул головой:

    — Ну ты как всегда, в своём репертуаре! Ветер как ветер. Чего особенного?

    Сергей прислушался к шуму прибоя — всё так же. Конечно, Лёха только что из тепла, ему прогуляться по берегу один кайф: сон развеять и прочее. Наряд наряду рознь, не повезло Серёге сегодня, вот и все дела… Но ветер…

    — А пойдём ко мне чай пить! — предложил Лёха, докуривая. — У тебя сигареты, а я сегодня в наряде один, никого не дали, суки… Скучно… Да ты не ссы, Петух уже не пойдёт караул проверять… Если до этого не выполз — теперь точно не жди…

    — Да знаю…

    — Завтра выходные, все „старлеи“ в посёлке… Вряд ли этот филин высунет свой поганый клюв на улицу.

    — Знаю, сказал…

    — Тогда тем более пошли, посидим вместе до утра. В пизду их всех, обойдутся без тебя! Может кто катер этот гремучий упрёт, пока тебя тут не будет…

    Сергей поежился: ему опять долбил по ушам растревоженный Колокол.

    БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…

    Нет, уносить надо жопу с этих похорон. Срочно!

    — Прямо как во время чумы, видал в кино? — откомментировал Лёха, словно прочитав мысли Сергея. — Ну что, уговорил я тебя? — он широко улыбнулся.

    „Улыбка у Лёхи, блин, ослепительная, — подумал Серёга, — сердце тает!“.

    — Если бы не уговорил, я бы сам тебя „уговорил“… Задолбался я уже тут торчать, не видишь? Крыша едет…

    — Тихо шифером шурша?…

    — Во-во…


    * * *

     

    Двинулись…


    * * *

     

    Ветер гудел, ночь дрожала, луна маячила голышом, как пленница зябких небес. Море неуютно толкалось и шипело за спиной, мучая катер и неугомонную рынду. Звук её удалялся, становился тише, но был неотступен…

    БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…

    Сергею никак не удавалось избавиться от недавних наваждений. Вот же бля!… И голова болела…

    Когда пришли на место, Лёха сразу же закрыл дверь на щеколду. Вахтенные в кочегарке всегда так делают по ночам. Из-за шума котлов здесь можно запросто не услышать, как кто-то входит. Если этот „кто-то“ свой, пусть лучше барабанит в дверь, чем как сюрприз со звездюлями неожиданно вырастает у тебя за спиной.

    В кочегарке было сухо, тепло и светло.

    Сергей глубоко вдохнул сухой, ядрёный воздух — ему всегда нравился специфический запах кочегарки.

    Другой мир!

    Лёха провел его в свою тесную дежурку, где было потише и где не так слепили потолочные тысячеваттные лампы; здесь царил приятный полумрак.

    Скинув бушлаты, они оба разлеглись на кожаных банкетках, друг напротив друга. Свой АКМ Сергей поставил в угол, рядом с банкеткой Лёхи. Начался „Его Величество ТРЁП“…

    Обычно в таких случаях разговоры на возвышенные или интеллектуальные темы не клеятся, поэтому матросы, — так сложилось, — начинали фильтровать жизнь Полигона. Часть маленькая, расположена на отшибе, до ближайшего поселка километров двадцать пять, а вокруг — только лес и море. Не разбежишься. Всё это и называлось „Полигон-I“ Северного Флота. И было их на этом сраном Полигоне никак не более шестидесяти человек. Так что, само собой, что все и вся на виду, а самые незначительные происшествия становились долгой темой для разговоров и обсуждений среди матросов, которые (хлебом не корми!) любили посплетничать. Эту дурацкую привычку приобретали все без исключения, кто прослужил на Полигоне больше половины года, а то даже и раньше.

    Сначала, как водится, потрепались на тему „из жизни местных знаменитостей“, потом Сергей решил напомнить Лёхе про обещанный чай. Лёха по-хозяйски хмыкнул, поднялся со своей банкетки и вышел из дежурки. Вернулся он быстро, держа в руках две кружки с дымящимся кипятком. Одну из них он протянул Сергею.

    Как всегда, напоследок, да ещё и под чаёк, приберегалась самая „животрепещущая“ тема суровых полигонных будней. Тема сексуальной жизни, а вернее — почти полного её отсутствия.

    „Почти“ — потому что иногда „кому-то“ и „что-то“ всё ж таки удавалось, хотя — как они умудрялись это делать — для остальных было тайной за семью печатями. Одно дело — закурить на посту или смотаться из караула на всю ночь в тёплую кочегарку, совсем другое дело — успеть ночью сгонять в „самоход“ до посёлка и обратно (25 км, как никак!), при этом совершить там сексуальные подвиги и, оставшись незамеченным, успеть к утру вернуться в свою коечку. Самое интересное, что это не было обыкновенным дешевым трёпом. Те счастливцы, кто знал, как это нужно делать, приносили с собой неопровержимые доказательства своих „половых побед“: губную помаду, женские трусики или бюстгальтеры, а иногда (совсем уж редко) — зажигательные фотографии своих неугомонных боевых подруг!

    Ни Сергей, ни Лёха не могли похвастаться подобными успехами. Они исправно несли свою службу на Полигоне, соблюдая видимость Устава, но отвергая „самоходы“, иногда поскрипывая зубами, когда становилось особенно невмоготу.

    Прихлёбывая чай, Лёха, как обычно, поведал Сергею одну из многочисленных историй своего „тёмного гражданского прошлого“. Как однажды он подцепил на дискотеке чумовую тёлку; как они, не в силах больше терпеть, закрылись в кабинке женского туалета; как он там её имел тысячью различных способов; какие у неё были сиськи-письки; как охуительно она брала в рот и даже глотала!

    Честно говоря, Сергею вся эта болтовня уже порядком наскучила. Каждый раз история Лёхи была иной, но все они мало чем отличались друг от друга… Как и его эфемерные „подруги“, у которых кроме хари всего по паре — сиськи, письки, две руки, два глаза и столько же ног, хотя и „от шеи“.

    Сергей иногда думал, что Лёха просто придумывает свои истории на ходу, таким образом развлекая себя и своих собеседников… Но не осуждал — просто обидно было, что у такого привлекательного парня такие однобокие сексуальные фантазии. Лёха был достоин куда большего!

    Сергей же подобных историй никогда и никому не рассказывал. Конечно, и у него были на гражданке подруги до того, как его призвали на службу. Аж целых две! С одной он нормально встречался месяц, пока та ему не надоела. Она была вдова, хоть и почти его ровесница, всего на год старше, — любила его, оказывается, со школы, а вышла за другого, причём быстро и неудачно: мужика посадили за аварию, погибли пассажиры, он был шофёр… На зоне его и кокнули за что-то — говорят: урки, за воровство у своих, там это последнее дело. Девка погоревала-погоревала и забыла. Эта Серёгина любовь сильно уважала две вещи: печь пирожки с повидлом и позицию сверху. Она вообще была сильная баба. Когда она раздула свою заботу о нём до омерзения, не давая ему и шагу ступить без всяких ЦУ, даже за сигаретами, Сергей положил ключ под её коврик и больше туда не заявлялся. Да и слухи про них всякие поползли, а он этого не любил. Зачем афишировать?

    Другая была продавщица в рыбном. Что это за „нектар любви“ — понять не сложно. Она и сама была какая-то скользкая, непроницаемая. Сергей, как ни странно, к ней потянулся. А она — кто знает? — возможно и любила, хотя и шутила сально, по-рыбьи, что, мол, есть за что парнягу любить: „ладно скроен, крепко сбит“ (прозрачно намекая, в том числе, на недюжинные Серёгины достоинства). Он вообще-то был неплохой любовник — когда не последние шалавы, а вполне самостоятельные молодухи отдавали ему себя чуть ли не жертвенно, не требуя ничего взамен, никаких „клятв верности“. Свою пахнущую рыбкой „русалку“ он „требушил“ по нескольку раз за ночь. Когда уходил на Флот, то она металась под ним, как последний раз в жизни. „Чтоб запомнить“… Потом писала письма сюда, на Полигон, толщиной в тетрадь: глупые и монотонные. Воспоминаниям предавалась, фантазировала… Потом вдруг умолкла… как в воду ушла! Может, отыскала кого поближе, да посильнее? Неизвестно… Обидно ли ему было? Обидно. Переживал ли он по этому поводу? Переживал… Но Серёге почему-то совсем не хотелось никому об этом рассказывать. Даже Лёхе. Порассуждать „в общем“ он, конечно, мог, но вдаваться в детали и смаковать подробности было не в его правилах, не в его духе. Скрытный он был…

    Тем временем Лёха закончил свою „сериальную“ историю и неожиданно, в лоб спросил:

    — Слышь, Серёг, а ты-то как справляешься, когда сперма на уши давит? Я ведь вижу, что каждое утро у тебя стоит как кол заборный…

    — Будто бы у тебя не стоит… — хмыкнул Сергей. — У половины команды стоит… Знаешь ведь!

    — Ну, и у меня, конечно тоже стоит…— согласился Лёха. — И не только утром…

    — Верю, — зевнул Сергей. От тепла и чая он разомлел. — На то и хуй, чтоб стоял. Хуже когда не стоит.

    — Эт точно.

    — Вот и я говорю…

    Сергей усмехнулся: он вдруг заметил, что у Лёхи весьма заметно топорщилось.

    Тот поймал Серёгин взгляд и, как ни в чём не бывало, по-хозяйски скользнул пятернёй по всей длине через синюю ткань робы.

    — А сейчас-то с чего? — кивнул насмешливо Сергей на выпирающее Лёхино достоинство. — Хотя: ну да, ты ж мне историю рассказывал… Воспоминания, и всё такое…

    Лёха улыбнулся туманно: мол, ну, может, и так.

    — Не хочешь — не говори… Оно мне надо?..

    — А может, не поэтому

    — А почему? — равнодушно спросил Сергей.

    — Всё-то тебе расскажи!..

    — Лёх, кончай хуеть… — понял это по-своему Сергей. И прикрыл веки: у него, дескать, невеликий интерес к этой загадке Лёхиных стоячек „не там и не тогда“.

    — Да ладно! — отозвался Лёха.

    Он сгруппировался „по-турецки“ и, держа ладонь между ног, пытливо уставился на полусонного Сергея.

    — Нравится?

    — Чего?..

    — Моё хозяйство. Нравится?

    — Ну хорош уже! Придурок… — пнул Сергей в Лёхину банкетку.

    — Мебель не ломай, — сказал Лёха с улыбкой.

    Лёха смотрел на полулежащего Сергея, а казалось — пялился, и стояк у него не проходил. Казалось, Лёха сверлил Серёгу взглядом более чем дружеским и мягче чем надо бы парню с флота, толкующему про бабские молоки и влагалища взахлёб и не по разу, при любом случае.

    БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…

    Ночь, ветер, недавние глюки, рыдающая рында на причале… Озноб от видений и сумрачность воспоминаний… Партизанский рейд луны над взволнованным морем… Брожения ума и крови… И голод, тоска и голод, норма несправедливости в рамках долга, и молодость лет, и провал этих лет в никуда… И Петухов, падла и гад, конопато-рыжемордое военно-морское уёбище, загнавшее в наряд свою бесправную единицу… И вот — назло ему и всем: кочегарка, Лёха-приятель, истомлённое и страждущее воплощение парадокса, и этот гнилой базар, опасный уклон в давнем знакомстве, намёк или провокация, слабость или сила, случай или закономерность, едва-едва или давным-давно, дни и месяцы… Вокруг да около, пока не эта ночь, ветер, нужда в куреве, одиночество в наряде, неразделённый чай и страх уснуть и попасться, но главное — уснуть одному или куковать до утра — одному, наедине со своими мыслями… О чём, интересно, эти вот сейчас Лёхины мысли? О нём, о Сергее?..

    БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…

    Что ж за ночь-то, блин, такая… Достанется сегодня бедной рынде. Или так ноет сердце?

    Психозы надо лечить. Вовремя. Крыша едет помаленьку, но уехать может безвозвратно. Так о чём ты там, Лёха? Стоит у тебя между ног как вопрос ребром: сегодня или никогда. Ну, посмотрим на это как-нибудь лояльно.

    — Все мы люди… Так что — валяй дальше. Мне-то что? — отозвался Сергей хмуро.

    — Как „что“? — наигранно изумился Лёха. — Хочешь бросить меня одного? Так вот и должен я перед тобой сидеть, как дерево, да?

    — Я не поклонник коллективных дрочек. — Сергей положил на глаза руку. — Лёх, отъебись, а… Лучше попасись, а я покемарю минуточек …дцать.

    — Ни хуя себе! — возмутился Лёха. — Нашёл денщика!

    — Сам знаешь, я из наряда. Пиздец как спать хочу.

    — А мне дрочкой развлекаться в одиночестве? Хер тебе!

    — Ладно, тогда пизди о чём-нибудь. Только не ори громко, я уже засыпаю…

    И тут Лёха громко и отчетливо, чуть ли не по буквам, произнес:

    — СЕРЁГА, Я ТЕБЯ ХОЧУ.

    — Охуел, что ли, с горя?!

    — А если и так? — провокационно глянул Лёха. — Иногда парни трахаются. Система отработана. У меня, например, трещит и дымится. Наружу тянется.

    — Мне уйти?

    — Не хотелось бы…

    — Тогда кончай хуйню пороть.

    — Не могу.

    — Ты серьёзно, что ли? — Сергею расхотелось блаженствовать. Захотелось чем-нибудь в Лёху запустить. — Тебя куда понесло, братан? Я кто по-твоему?

    — А я кто?

    — Тогда завязывай свою тошниловку. А то меня вывернет…

    — Жаль, — вздохнул Лёха. — Я не думал, что тебе это так безразлично.

    — Нехуй думать. И считай, что этого трёпа не было. Тебе же лучше, — категорично заявил Сергей.

    Лёха помолчал.

    — Договорить можно? — осторожно подал он голос.

    Сергей не ответил.

    — Ты боишься, Серёг?

    — Кого? Тебя, что ли?

    — Себя.

    Сергей задумался. Было отчего…

    — Ты чё, Лёх, хочешь? — наконец произнёс он напряжённо. — Тебе слить некуда? Только я не тот случай. Это я тебе как другу говорю. Понял?

    — Не злись, Серёг… Между друзьями нет запретных тем.

    — Не еби мозги. Мы корешa — и всё. Точка.

    — Я что, виноват, что у меня хуй на тебя дыбом?

    — Да ш-што ты говоришь?

    — Да то!

    — Пройдёт, не ссы.

    — Не ссу. Не проходит.

    — Тогда иди поссы. Может, пройдёт.

    — От этого не пройдёт. Ты знаешь.

    — И давно у тебя это?

    — Давно.

    — Тогда тебе в санчасть надо, а не ко мне. Заебал, Лёх… честно.

    — Ты мне нравишься, Серёга. Теперь я могу сказать. Это тебе, таёжный моряк — сухопутный мореход, понятно? — снова резануло Сергея признание Лёхи.

    БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…
     — колотилась в стены сумасшедшая ночь.

    — Мне это так и таскать в себе до дембеля? Или за это тоже морду бьют? — не унимался Лёха.

    Его тон стал воинственным, требовательным. Лёха хотел ясности.

    — Бьют. И ты знаешь, — сказал Сергей жёстко.

    Что-то опасное царапнуло внутри, и потеплело, как растекшаяся по стылому снегу кровь.

    Лёха вздохнул как-то обречённо. Как ребёнок, не получивший свой подарок в силу понятных причин. И обижаться глупо, если так.

    — Смейся, злись, я хотел как лучше, — припечатал Лёха. — Думал, ты проще на это смотришь. Без твоих тараканов в башке…

    Про тараканов Лёха сболтнул зря, уж лучше б не сегодня. У Сергея озноб ворохнулся от воспоминаний: церковь, фрески, погост, ветер… И КОЛОКОЛ… Скорей бы утро!

    — Ты не раскочегарился, случайно? Чифиря перепил? — охладил Лёхин пыл Сергей. — Охуел от жара?

    Но ему стало даже интересно как-то… Надо же! Во забирает-то братишку сегодня…

    — Смейся, паяц, смейся… Только не захлебнись. Я серьёзно говорю, а ты…

    — Лёха, очнись, бля! — раздельно произнёс Сергей. Он пытался придать голосу какую-то убедительность, чувствуя, что надо бы сгладить это противоречие без ущерба для обоих. — Ты забыл, кто мы и где мы? Какая, бля, любовь!? Я — мужик! С каких это пор у тебя на мужиков стоять стало?

    Лёха медлил с ответом.

    — Да, Серёга. Ты — мужик. И я — мужик. Вижу, не слепой.

    — Вот именно! — напомнил он Лёхе с иронией. — У меня же нет пизды, вот те крест!.. И буферов пятого размера тоже нет. Ну нету, и всё.

    — Ой, Серый, не надо „ля-ля“, — злобно прищурился Лёха. — Всё ты прекрасно знаешь… ведь так? — Отступать Лёха, видимо, не собирался, да и дело это такое: затягивает… Назвался груздём… полезай, стало быть!

    — Ну, пусть, ладно, — с ледяным спокойствием сказал Сергей. — Даже если я понимаю твоё состояние… И что?.. Мне теперь — раздеться тут перед тобой, а ты покажешь чудеса дрочки?

    — Сомневаюсь, — усмехнулся Лёха.

    Сергей вновь прикрыл веки:

    — Тогда нахуя долгие и мутные базары? Подрочи вон в уголочке — и полегчает. Даже баба — и та без мужика дрочит… А то развыёбывался: „я тебя хочу, я тебя желаю“! По-человечески нельзя сказать?..

    Лёха глядел на Сергея, как на сволочь. Тот подумал: не треснули бы их отношения бесповоротно. Половые противоречия — вещь опасная. И с чего Лёха завел базар именно сегодня, приспичило ему… Сергей в жизнь не имел дела с пидарами.

    — Ладно, — выдохнул он обречённо. Видно было, что Лёха задет, что жутко волнуется, ищет выход из неловкой ситуации. — Расскажи, что за плесень у тебя в голове завелась. Может, вместе разберёмся.

    — Только ты не спи хотя бы, — попросил Лёха.

    — Не беспокойся, не усну. Давай…

    — Понимаешь, Серёга… — Лёха замялся, но лишь на миг. Он потупил глаза. — Ты — красивый, сильный, хуястый… — тут Лёха совсем смутился, но договорил: — И задница у тебя… класс. Ты помнишь, мы уголёк грузили, потом купались в море, голые… Вот тогда я как-то иначе увидел тебя, не как обычно, — и пошло… Но сначала в бане, ещё на карантине…

    — Когда спину, что ли, мне тёр? — вспомнил Сергей. — Ты из-за этого, выходит? Ну ты, Лёх, бля, даешь! Кто бы знал…

    — Не забыл, значит, — порадовался Лёха. — Ну, мне же легче. Вот ты меня и распалил, на хуй. Я давно тебя заценил, вот как на духу, без обид. Ты манишь, бля, ты мне мозги жрёшь. Не веришь? Глаза закрою — ты, и хуй растёт, аж яйца ломит. И почти каждый день. Стояки заебли, дрочи не дрочи. А жизнь бежит, кровь киснет. И что мне — кончать втихаря, в одиночку, когда ты где-то рядом шляешься и тоже, как мудак, дрочишь поблизости безо всякого смысла? Или, ещё хуже, не дрочишь. Обидно, Серый! Бля буду, обидно!.. Называй это как хочешь, но если говорить до конца — давно уже я положил на тебя глаз, ох как давно!… Понял?!

    Сергей рассеянно усмехнулся:

    — И глаз этот — на хую… Или на жопе… Ну ты мастак, братан, по ушам ездить.

    — Да при чём тут хуй?!! — разозлился Лёха.

    — Не ори. Ну а чего ты-то гонишь? Тебя послушать, так это что же, мы с тобой тут откроем филиал пидер-клуба?!

    Лёха хмыкнул, насупился:

    — Я тебя не на панель тащу… И не за жопу лапаю. Может, зря я тебе открылся, ведь думал — поймёшь как мужик… Я с тобой по душам, а тебе по херу!

    Сергей закинул руки за голову:

    — Да не по херу мне… Только не могу я представить, чтобы мы тут трахаться начали, — он даже поёжился, как при очередном наваждении.

    — Зачем представлять? Да и не вижу ничего такого…

    — Лёх, я не вафлёр. Может, ты вафлёр? Или ты в жопу тайно долбишься? Душу он вывалил… Как сиську с молоком! Х-ха! Ну раз ты меня так видишь, то, может, и раком встанешь? Или слабо?!

    Лёха хмуро молчал, играя желваками. Сергей сразу понял, что сморозил лишнего. Может, Лёха и не голубой вовсе, а так — особый случай. Жизнь довела, разбудила в нём это. Кто его знает?..

     — Ну ладно, Лёх… — он ткнул ногой в его банкетку. — Просто я базаров таких не понимаю. Не то настроение. Не злись. Давай лучше замнём… для ясности…

    Лёха погрузился в себя, как-то ехидно, уязвлённо.

    Сергей виновато поднялся, подошел и крепко, без задней мысли, по-дружески обнял его за плечи:

    — Лёх, ну всё… Всё… Не обижайся на меня. Такой я дурак. Или мудак. Неисправимый. Ну хули надулся? Я же ничего плохого не сказал. Этот разговор — мужской, только между нами. Я не трепло, ты знаешь. Проехали?

    У Лёхи во взгляде теперь читалась почти ненависть, до слез:

    — Ну ты и козёл! Говорили мне, что все такие — все козлы, а я, дурак, не верил…

    Сергей воспринял это как должное.

    — Ты бы поосторожней, — предупредил он так, по флотской привычке, всё ещё стоя рядом, но уже остолопом.

    — Только не надо, ладно? — оттолкнул его в пояс Лёха. — Я тебе не салабон зелёный… Трахать и сам умею, если не веришь — есть чем. А ты… Ни себе ни людям… Моралист, бля… А внутри — весь гнилой…

    Сергей плюнул, круто развернувшись, и стал нервно мерить шагами периметр дежурки. Он почувствовал, что устал — смертельно, неимоверно. Да и разговор попёр такой — непростой. Лёха делал ровно столько, сколько он сам позволял ему всем своим видом. Это походило на игру в поддавки: драка понарошку, но с элементами ощутимой боли. Чтоб не было совсем уж голой туфтой. „Пидер-клуб“ ведь должен чем-то отличаться от „Клуба любителей всякой туфты“. Что ещё ему скажет бравый дружбан в порыве саморазоблачения при жарком гудении кочегарки? И как сорвёт его, Серёгину, маску мужской незапятнанности, добропорядочности? Чем прикупит окончательно, пусть на разок, под сурдинку тоски-одиночества: телом, характером, искренностью, доверием, простотой… Или необычностью происходящего, всем золотом мира в безденежной тундре, неистовым порывом души и сердца, жертвенностью и безоглядным риском на грани безумия. Чем же?..

    Нетоскливый получался караул, это точно… Сергей в ярости швырнул оземь какую-то подвернувшуюся под руку тряпку и в припадке отчаянья подскочил к Лёхе, глядя ему прямо в глаза:

    — Ты же не гомик, Лёх, я знаю!! Ты нормальный пацан!!! Что за игру ты со мной завёл? Братан, зачем??!

    — Я хочу быть сегодня с тобой, вот и всё, — тихо сказал Лёха. — Так просто, Серёга. У нас ещё есть время. Попытка не пытка… — он изо всех сил старался держать взгляд на Сергее. — Хоть раз в жизни. Если ты не понимаешь, что такое любить парня, то уж это-то слово ты точно поймёшь: пе-ре-пих-ну-ться!!! Тебя это устроит?

    Сергей терпеливо внимал, также не отводя глаз и дыша Лёхе в лицо.

    — Я и так сильно подставился, — продолжал Лёха. — Что не продашь — знаю, но презрения тоже не хочу. Я не чмо, и не подстава, у меня всё всерьёз. О любви уж не будем, — разве такого как ты пробьёшь? — а в трахе какая разница — парень, девушка… Я хуже последней бляди, что ли?.. Я даже не хуже тебя, красавчик, и цену себе тоже знаю!!!

    Сергей не проронил ни звука. Он терпел. Пусть Лёха выговорится…

    — Вот я — бабник, а хочу парня. Кто мне указ? Хуй с яйцами всё равно при мне, никуда они не денутся. И бабы никуда не уйдут. А ты тут сидишь и с умным видом мораль размазываешь по жопе. А после этого побежишь дрочить, чтоб только никто не видел. Это нормально? Я столько ждал, момента искал. Думал — вот оно, так всё удачно, мы вдвоём, вся ночь наша… — Лёха со всей силы, наотмашь, вмазал кулаком по стене дежурки, да так, что посыпалась штукатурка: — Ещё немного — и я возненавижу всё на свете! И себя, и тебя, и стоеросину свою глупую, и твой драгоценный недосягаемый, Ваше величество Хуй, и эту долбанную кочегарку, которая мне без тебя на хрен не нужна!

    Сергей свирепо безмолвствовал, сверля Лёху глазами.

    — Ну? Чего молчишь?!!

    — Слушаю.

    — Боишься? Не боись, не замараешься. Чё ссышь-то?.. От тебя что — баб убудет? Хотя, как говорят знающие люди, жопа — не пизда… Затягивает…

    — Жопа лучше?..

    — Да, бля, лучше!!! Но только одна — твоя! Мудак ты хренов!

    — Ё-моё… — в отчаянии выдохнул Сергей.

    Серенад ему сроду никто не пел, а тут — Лёха, ПАЦАН! Как вдохновенный соловей… Соседушка! Вот те хрен!..

    — Чем рассуждать тут, канитель свою разводить, мог бы давно уже и попробовать… Неужели я такой урод, что у тебя на меня даже НЕ ВСТАНЕТ? — в отчаянии почти взмолился Лёха.

    „От таких признаний и у мёртвого встанет“ — безнадежно подумал Серёга. И промолвил, глубоко вздохнув:

    — КАК ТЫ МЕНЯ ЗАЕБАЛ, БРАТАН!..


    * * *

     

    По-настоящему, Лёха его вовсе не удивил. Не на луне рос Серёга и при желании давно бы вычислил Лёхин интерес. Но дело было не в этом. Не то чтобы про Лёху говорили, будто он был слаб до мужского пола… Где та прозорливая тварь, которая его бы заподозрила в столь мерзком непотребстве и попрании мужских догм?

    Напротив: широкоскулая и широкоплечая морская душа с портрета на музейном стенде — например, про легендарные конвои союзников в войну, про героев Балтики и Кронштадта и прочую славную летопись нашего Отечества, овеянную красивыми смертями моряков и десантников на фоне грозной пучины и роковых девятых валов.

    Лёха ведь правда был неотразим в форме и по-человечески обаятелен, и сам чёрт знает, кто запихнул его, как и Серёгу, в жуткую безбабью глухомань (матросская ты, бля, доля!) — подальше от противоположного пола, на душу населения которого так не хватает нормальных, производительных самцов? Можно бы сказать „война“, да ведь не война, — а так, суровая псевдонеобходимость плюс тотальный похуизм руководства, которому половой вопрос по обе стороны этой проблемы — до глубокой генеральской задницы. Сука-жизнь и сука-ебля!..

    В таком коллективе, какой сложился на Полигоне — маленьком, замкнутом на себя и с аскетичным укладом внутренней жизни — у каждого рано или поздно в голове заводятся тараканы. Тут можно и замуж друг за друга повыходить, и почти ничего удивительного в этом не будет! Но маются парни в самом расцвете сил, неся этот незаслуженный крест, который и не кара божья, а так — недоразумение, нонсенс и обычное земное блядство во всей его полномасштабности.

    Сергею, по совести, ни изворачиваться, ни мучить несчастного Лёху-братишку не хотелось: все-таки симпатизировал, что бы он тут ни плёл, ёбарь оголтелый, любовничек флотский из глубокого подполья, маразм в тельняшке, юная ясноглазая блядь с яйцами, позор нации и христопродавец всех краснофлотских знамён и вымпелов разом!

    — Как ты меня заебал! — выдохнул опять Сергей в лицо Лёхе, и медленно, нехотя стал расстегивать штаны с обеих сторон.


    * * *

     

    Лёха оторопел… Сначала он даже не поверил… Его начало поколачивать, трясти. С чифиря или так?

    Он сидел на банкетке ни жив, ни мёртв, белый, как полотно, под пристальным взглядом Сергея, с этой предательски нарастающей дрожью.

    Сергей тоже запутался и сейчас мало что понимал. В глубине души ему польстило, что именно Лёха нарисовался в этой неизбежной ситуации, предложив ему такие вот отношения, обычно не задающиеся у нормальных парней да и не нужные большинству из них на гражданке. Но тут уже был не природный позыв, а какой-то надрыв, когда всё сложнее, путанее, стыдливее. Лёха, который был в полном порядке, с низу до верху, даже по-своему влёк. Но по-другому, совсем. Умел же он снимать напряги и согревать душу в минуты Серёгиной слабости! Рядом с Лёхой можно было забыть о чёрной меланхолии и посмеяться над всеми видениями, что рождались в недрах воспалённой от вечного недосыпа и прибрежной скучищи Серегиной головы…

    Сергей, говоря честно и до конца, мог бы вернуть Лёхе его собственные слова: „ты красивый, сильный, хуястый“, ещё бы он мог добавить от себя, уж если совсем начистоту, не притворяясь: „Мне нравится твоё открытое лицо, честная улыбка, умение дружить, жизнерадостность… и преданные, то грустные до боли, то лучистые до безумия глаза…“

    Блин! И угораздило же Лёху втюхаться в него так, по-бабьи, по самые помидоры! Ну как это так может быть?.. Похуй?! Никак нет: похуй это может быть только последней свинье на их полигонной подсобке…

    А Лёха, Лёха меж тем разволновался не на шутку… Боясь и вздохнуть, он молча наблюдал, как Сергей медленно, стоя вплотную над ним, приспускает брюки вместе с трусами и неторопливо достаёт на свет божий всё своё хозяйство, которым он нераздельно владел вот уже двадцать лет и которое однозначно отличало его от женщины.

    — Барсучий бог!.. — восторженно пролепетал Лёха. У него мгновенно закружилась голова, отпала челюсть и вдруг ничего больше не осталось внутри, кроме безбрежного, как небо над океаном, неприкрытого вожделения.

    Он сам преклонил колена, предварительно достав из своих штанов Серёгиного кровного побратима, и начал делать то, что среди простых парней называется разухабистым, но простым и точным словом — “отсосать“…

    Тут пахло не только теорией. Попутно Лёха доставлял удовольствие себе самому — и это странным образом ещё больше стало заводить Сергея. Заводить всерьёз… Вскоре Сергей настолько был охвачен жаждой полного обладания, что, обхватив Лёхину голову за стриженый затылок, начал двигать свое орудие в режиме хорошо смазанного поршня, стремясь затолкнуть его как можно глубже. Лёха, спазматически морщась, терпеливо вбирал в себя этот ствол… Казалось, теперь он был готов вытерпеть всё что угодно!

    Откуда Лёха понабрался мастерства, можно было только гадать. Но ведь Сергей ничего не знал о его прежней жизни. А если и не было там ничего подобного, то интуиция, видно, имеет свойство вести человека, добывая из тайников сокровенные залежи, или же всякая наука обретает плоть на практике так же споро, как мудрость приходит на переломе добра и зла, в их смертельном поединке… Словом, Лёха делал своё дело весьма искусно. Вскоре Сергей почувствовал, что возбуждение в нём перевалило за ту черту, где кончается разум и начинается чистое биение обезумевшей плоти:

    — Лёх, слышь, тормозни, — шёпотом скомандовал он, — не хочу так сразу…

    Лёха искусно пригасил Сергеево перевозбуждение, слегка поглаживая его напряжённые ноги и скользнув пару раз ладонями по ягодицам.

    — Говоришь, пизда не жопа? — поднял Лёхину голову на себя Сергей, опустив свою пятерню на его макушку. — Надо проверить…

    Его глаза хищно сверкнули.

    — Ну наконец-то!… — простонал с благодарной улыбкой Лёха и сбросил свой бушлат на пол между банкетками. Он быстро встал на четвереньки, свесив голову вниз, слегка расставил ноги и оттопырил назад свою округлую, накачанную задницу… Выглядело это всё как в сюрреалистическом сне или в одном из тех видений наяву, что лишь два часа назад порождала паскудная караульная ночь, сатанински вытанцовывая зловещими тенями ног вокруг кнехта на причале…

    Сильный и отнюдь не робкий Лёха на четвереньках, в этой совершенно нелепой позе добавил Сергею возбуждения. Его инстинкт зверел. О нежности и ласке думать не приходилось, — лишь бы утолить плотоядный порыв, смять, раздавить и сделать частью самого себя это молодое и во всём подвластное тело, в котором был заточён дух Лёхи, его славного матросского кореша и его теперешнего верноподданного раба. Сергей приблизился вплотную к нему, и медленно стал погружать свой мокрый, нетерпеливый член в горячий, сжатый будто в ужасе расстрела (и оттого похожий на сомкнутый рот партизана, преданного в самый неожиданный момент) Лёхин зад.

    Вначале преграда казалась неприступной, но постепенно плоть сдалась и расступилась, осторожно пропуская внутрь гигантский ствол Сергея.

    Лёха застонал и вздрогнул всем туловищем. От удовольствия или от боли? Сергею некогда было думать об этом…

    Внутри Лёхи было тесно и жарко, очень жарко. Ощущения были действительно необычные: Сергей чувствовал, как Лёха судорожно обхватывает его изнутри, вздрагивая и покрываясь мурашками, как они оба напрягаются, только каждый — на свой лад, как увеличивается в объёме то, что и без того раздулось неимоверно, рискуя „сорвать все гайки“ в своем неистовом порыве двигаться дальше.

    — Ну-ка расслабься… — приказал Сергей, облизывая пересохшие губы. — Обоим больно… Терпи, матрос! Распусти мышцы, я уже там, чё ты сжался-то…

    И надавил уже посильнее.

    Превозмогая стон, Лёха ответил:

    — Не дрейфь… Ты всё делаешь здорово… Мне хорошо… Даже слишком… Это потому, что у тебя большой…

    В этом месте Сергей медленно, но верно въехал в Лёху до конца, по самые „не балуйся“.

    Тот в открытую застонал:

    — М-м-м-м!.. Я думал не войдёт. Отрастил елдень… — Лёха попытался обернуться: — Ну, давай, двигай уже куда-нибудь!! Чего ждёшь, бля?!!

    И беспомощно уронил свою голову на сомкнутые запястья собственных рук.

    Сергей обнял Лёху за пояс и начал двигаться. Вначале потихоньку, потом сильней и сильней…

    Через несколько минут он уже толкал его под ягодицы что есть силы, придерживая руками под рёбра.

    Лёха совсем обезумел. Сквозь зубы он не то орал, не то хрипел всякую ерунду, типа: „Ну!.. Ну же! Сделай меня! Сделай! Давай ещё! Задвинь мне на всю, чтобы я почувствовал! Я так ждал тебя, с твоим жеребячьим хуем… Так хотел! Трахай сколько сможешь, а потом кончи, прямо в меня, не вынимая! Ну что ж ты, бля, братан, давай, двигай резче! Жестче, я сказал!.. Не бойся, не порвешь! Я хочу тебя, всего до конца! До конца, слышишь? Всего!!!“

    Этот неожиданный мазохизм взвинтил Сергея до предела. Он смотрел, как его член выходит из Лёхи и снова входит в него, будто протыкая его насквозь, он хлестал упругие Лёхины ягодицы ладонями до появления ярко-розовых клякс, расплывавшихся на глазах, ещё яростнее раздирал их пальцами в разные стороны, как апельсиновые половины, чтобы вогнать член по корень, в самые недра Лёхи, хотя глубже уже было некуда, — глубже было бы просто не совместимо с Лёхиной жизнью…

     

    Лёха отдавался неистово. Сергей уже проваливался в это чувство, которое не испытывал очень давно. Оно стремительно приближалось, рождаясь где-то глубоко внизу живота и пронзая бедра сладким, сжимающим все естество, спазмом.

    Лёха перестал самоуничижаться и уже просто глухо подвывал в такт движениям Сергея, будто хныкал. Внутри его задницы стало свободнее, но всё равно теснее, чем у женщины во влагалище… И горячо, как в печке…

    Сергей изогнулся в последнем рывке, и оргазм накрыл его с головой… Он кончил страшно — прямо внутрь Лёхиной задницы, прямо в её жгучую глубину… Волны пенились, бурлили и бились о борт одна за другой… Почему-то именно в этот момент он вспомнил ещё раз: „Да, жопа это не пизда… Это совсем по-другому…“

    Сергей бессильно навалился на широкую Лёхину спину и шумно выдохнул из груди остатки воздуха. Член сам собой выполз из жгучего естества и, постепенно расслабляясь, улегся как змея на мошонке между растерзанных Лёхиных ягодиц. С него всё ещё струились последние млечные капельки.

    — Серый!.. — подал голос измученный Лёха.

    — А? — отозвался Сергей. — Ты ещё жив?

    — Не-а, — простонал Лёха, — я там… Но щас спущусь. Уф-ф-ф… Ну ты и продрал! Я же сидеть теперь не смогу!

    — Сам хотел. Орал как резаный. Давай, давай…

    — Задницы — твой конёк. Понял?

    — Ну что ты, бля, несёшь? Заладил! — простонал уже Сергей. — Нужны мне эти говённые задницы! С меня твоей надолго хватит…

    — Как это „хватит“? — испугался Лёха и чуть не сбросил с себя Сергея. — Уже всё?

    — Шутки понимать надо, Лёх. Я хотел сказать, что если буду скучать, то по одной заднице — твоей.

    — А-а, — Лёха успокоился. — Спасибо…

    — Служу Отечеству! А если конкретней: на здоровье, приходите ещё.

    — Конечно приду, — и Лёха странно рассмеялся.

    — Ты чего? — вяло проворчал Сергей.

    — Ничего! Отечество-то у нас с другой стороны, а мы с тобой пиздопредатели. Представил себе? Давай-ка встанем с пола и отдохнём немного… — предложил Лёха. — Чайку попьём, покурим. Слазь отсюда, я тебе не койка.

    — Ох и злыдень, — покачал сокрушённо головой Сергей, чувствуя себя опустошённым. Но по всему телу разливалась приятная ломотная истома. Впервые за последние полтора года службы он был „сыт“, действительно „сыт“, по-настоящему! Это вам не в туалете, сам с собою, правою рукою…

    — Лучше быть пиздопредателем, чем пиздострадателем, — резюмировал Сергей, когда нехотя поднявшись с пола, оба расползлись по своим банкеткам.

    — Ну как, тебе хоть понравилось? — робко спросил Лёха.

    Сергей закрыл глаза, чуток подумал:

    — Давно такого не было…

    — Правда?

    — Кривда. Тебя кто сосать научил, пиздёныш? — поддел его Сергей.

    — Никто, — Лёха стушевался, исподлобья глянул на Сергея.

    — Ещё скажи, что в первый раз.

    — В общем, да.

    — Не звезди.

    — Просто я видел, — уклончиво ответил Лёха. — Я же не всё сочиняю про баб.

    — Да ладно, нравится — соси. Но для меня это открытие.

    — И чинарик из моего рта не добьёшь теперь?

    — Да нет, я не о том…

    — Я ж хотел, чтоб тебе понравилось.

    — А если бы я в рот кончил…

    — Проглотил бы.

    — Серьёзно?!! — Сергея аж перекосило. — И не западло тебе?

    — От тебя — нет.

    — А чего во мне такого особенного? Всё ж горькое, да чмошное.

    — Я это не могу объяснить, я это просто чувствую, — улыбнулся Лёха.

    — Жопа — не пизда, — скосив глаза, брезгливо тронул мокрый липкий член Сергей. — Надо же… (Он будто привыкал к этому обстоятельству).

    — Я говорил: не пожалеешь…

    Сергей мечтательно вздохнул, уже почти подрёмывая:

    — Надо будет написать эти слова золотой краской в Красном уголке…

    — Ладно, писатель, я сейчас… — Лёха поднялся со своей банкетки и с полуспущенными штанами заковылял к выходу из дежурки.

    — Ты куда? В Красный уголок? — приоткрыл глаза Сергей.

    — Сейчас приду, сказал… Должен же я привести нас в порядок…

    Лёха вернулся через минуту с мокрым полотенцем и бережно обтёр им сначала, член Сергея, потом, с двух сторон, себя.

    — Ну вот, теперь порядок, — и, сложив полотенце, присел рядом. — Слышь, Серёг, я хотел спросить тебя…

    — Спрашивай…

    — А мне бы ты позволил сделать с тобой то же самое?..

    Сергею на миг показалось, что это издевка, однако все было похоже на неожиданно нахлынувшее чувство пионерского стыда. Это так же быстро ушло, как и пришло…

    Лёха тем временем протянул руку и легонько пощекотал им Серёгину задницу. Сергей тихонько ударил его по руке. Но Лёху это не смутило: он криво хихикнул и начал медленно имитировать пальцем движения члена — туда-сюда…

    Сергею надоело — он перехватил кисть и больно крутанул её. У Лёхи на глазах навернулись слёзы. Но он стерпел и даже улыбнулся:

    — Отпусти. Значит, никого ещё не было.

    Теперь Сергей дал ему по шее:

    — Убери руку!

    — Ты чё размахался-то, больно же, — пожаловался Лёха. Но больше, на всякий случай, не лез.

     

    Сергей с решимостью подтянул штаны, стал застёгивать.

    Для Лёхи это было равносильно подлому предательству.

    — Понятно! — он быстро соображал. — Наигрался, мальчик… Ну что ж… Я сам того хотел. Получил, так сказать, отвали… Ладно, не части так, пуговицы оторвешь…

    Лёха отвернулся от Сергея и с досады что есть силы пнул его автомат, что стоял у стены. Автомат с жутким грохотом отлетел в угол и остался лежать там.

    Сергей помялся. Хуй знает что такое! Это уже слишком…

    — Лёх, — обратился он как-то задумчиво.

    Лёха не отзывался.

    — Я по-твоему уже пидор?

    — Дурак ты, а не пидор! Вот ты кто…

    — И на хрена мне это всё, а?

    — Да лучше бы ты пидором был! Может, не задавал бы столько вопросов! — в сердцах выпалил Лёха.

    Сергей вспылил, заиграл желваками, и мягко, без особой, правда, силы въехал кулаком Лёхе под дых: Лёха согнулся, хватая беспомощно воздух.

    — А вот это профилактика, — сказал Сергей. — Надеюсь, понял?

    Лёха с трудом разогнулся, вид он имел жалкий: не от боли даже, от внезапного унижения.

    Сергей нервно сдёрнул свой бушлат. Уже у двери добавил:

    — Спасибо за гостеприимство, Лёх! Счастливой вахты!

    — Стой, — с трудом выдохнул вслед Лёха. — Ты ничего не понял! Подожди…

    — Я понял, сосёшь ты классно. Продолжай в том же духе.

    И резко захлопнул за собой дверь.


    * * *

     

    Ночь кинулась Сергею на грудь, как заждавшаяся, хоть и не любимая жена. Куда идти? Известно куда — на причал, к ненавистному катеру, на кнехт?

     

    Сергей закурил полувыпотрошенную сигарету: мятая пачка была почти пуста, одни табачные крошки. Без курева к концу вахты он с ума сойдёт.

    Ноги никуда не несли, в башке был вакуум. Вдалеке урчало море и настырно пела свою песню упрямая рында… Чернели силуэты полигонных построек. Луна свирепо пялилась на Сергея своим дьявольским бельмом…

    Какого хуя он ударил Лёху? Что он вообще за фрукт, кто с ним будет дружить?! Взял и всё испортил, сволочь, плюнул, можно сказать, в лицо парню. Думал, наверное, себе, что лицо это будет ангельским, с венчиком из лавра, а оно оказалось бритым, матросским… Оно хуи сосёт, матерится и воняет табаком. Сергею захотелось пойти и повеситься от такого горького разочарования в жизни.

    БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…
     — гудело вдали…

    Он не заметил, как сзади появился Лёха. Блин, оказывается, Сергей так и не сделал ни шага от кочегарки… Даже не воспринял полосы света, упавшей на него из раскрытой двери.

    — Пойдём в тепло, дурак, — Лёха стал лицом к лицу, не боясь очередного удара.

    Сергей вдруг ощутил едкий спазм в горле. За что ему всё это? Он же мразь, свинья, насквозь правильная и трижды вонючая. Он как то бельмо на глазу мира, одинокое, холодное и инородное тело в пустом небе своей промозглой жизни.

    — Лёх, — он изо всей силы сдерживал непрошеные слёзы, но глаза предали его и заблестели. — Прости, Лёх, — и он так же, изо всей силы, обнял вахтенного, чувствуя, как сразу облегчённо, позорно намокли щёки.

    — Ну, пойдём, — выждав, тихо сказал Лёха. — Пойдём отсюда… Увидит ещё кто…


    * * *

     

    Сергей молчал, чувствуя в невозможном, грязном, низком, противном, постыдном, соглашательском, кошмарном, коварном, самом безумном изо всех безумств, как в нарастающем блаженстве, как Лёха смелее смелого, словно дело решённое, разминает пальцем вход в его девственную железобетонную задницу.

    — Ты правда этого хочешь? — в который раз повторял он.

    — Лёх, не задавай вопросов, прошу. Как человека прошу…

    — Если ты скажешь мне „стоп“, я тут же выну… Но мне кажется, что ты не хочешь… Просто уступаешь мне… Но почему, а? Почему? Это важно…

    — Отстань, сказал. Делай что делал, и не базарь. Мужик ты, „или где“?

    Сергей уже видел, как член Лёхи снова торчит столбом. Его же собственный пока оставался безучастным к происходящему.

    — Ладно, — велел Сергей, — ну чего ты там ковыряешься столько времени?.. Давай уже!

    — Я буду осторожно, — пообещал Лёха. И улыбнулся: — Буду как со знаменем полка!

    — Терять всё равно нечего. Я сам хочу пройти весь этот путь до конца и не говорить тебе никаких „стопов“.

    — Смелость, Серёга, города берёт. Скоро мы услышим, как с боями и без боёв оставлены Мурманск, Северодвинск, Архангельск, Полярный и многие мелкие населённые пункты. И никто не скажет, что мы — береговые крысы. Нас ждёт великая кругосветка, чудак! Настоящий „дальний поход“! Не дрейфь…

    — Ладно трепаться, — буркнул Сергей. Он лежал на спине, задрав вверх абсолютно голые ноги, которые время от времени касались плеч Лёхи. — Ты ещё докажи, какой ты боцман-лоцман и шкипер-триппер…

    — Типун тебе на морскую болезнь, салага! А остальное ты сейчас узнаешь, — и Лёха бережно подхватил ноги Сергея, одновременно разводя их в стороны. Его член трепетно, благоговейно проник в Серёгино заповедное отверстие, как самая деликатная из торпед в брюхо эскадренного миноносца…

    Нет, не больно, не больно, не больно…“ — внушал себе Сергей.

    Малость ощущался дискомфорт, но это с непривычки… Лучше б и его, конечно, не было… — „Не больно, не больно, не больно… Первый блин — в жопу…А, чёрт! Ладно уж… А кровь будет? Должна же быть…“

    — Хуй не скальпель, а трах не аборт, — словно прочёл его мысли Лёха. — Всё будет как по маслу, надо просто привыкнуть малость…

    Лёха осторожно вводил член всё дальше и дальше, а Сергеем всецело завладевало странное чувство.

    Он ощущал слабость, истому и незнакомое состояние наполненности изнутри… Изнутри!… Это была колдовская смесь: боль, переходящая в сладостный кайф и вожделение.

    „Ё-моё, кто бы только знал, а…“ — упорно билось в мозгу у Серёги.

    Нравилось ли ему то, что сейчас с ним происходило? Да, пожалуй, что нравилось…

    И тут он понял, наконец, что значит „Отдаться“… Это не имело абсолютно ничего общего с тем, что он представлял себе прежде по этому поводу. И уж тем более с тем, что он об этом слышал!

    Ничего не хотелось делать, ничего не хотелось говорить… Хотелось просто позволять проникать в себя глубже и глубже… Только это и больше ничего…

    В этот момент Лёха имел над Сергеем какую-то странную, роковую власть… Сергей думал, что, оказывается, как просто полностью подчинить себе, своей воле другого парня! Для этого всего лишь достаточно сунуть свой член ему в задницу… Как просто!.. И как сложно…

    Да, теперь Сергей в полной мере ощутил всю парадоксальность и сумасшедшую силу этого особого, запретного наслаждения. Он разгадал эту тайну на собственной шкуре. И вот теперь-то он знал наверняка, что значит не только „обладать“, но и „принадлежать“. И глубины у этого „принадлежать“, какого-то предела, где следует остановиться — просто не существовало. Туда можно было падать и падать…. Бесконечно…

    Сергей не мог догадаться лишь об одном: как много зависело сейчас от Лёхи, от его жертвенности, от его умения и его такта. Сергей довольствовался лишь тем, что ему сейчас дарят: поэтому он поддался непроизвольному желанию и сам расставил ноги как можно шире. Он чувствовал себя слабым существом, обращённым в рабство, и в этом не было стыда. Он принадлежал мужику… Впервые в жизни… Другому мужику, матросу с большим хуем…Своему соседу по койке… Которого он полчаса назад драл точно так же, в то же место…

    Лёха медленно раскачивался над ним, зажмурив глаза, и сопел, а Сергей с любопытством наблюдал, как он двигается. В его душе родилось в этот момент странное встречное движение — благодарности, любования и доверия к своему другу. Он вдруг пронзительно осознал, что ближе Лёхи у него никого нет, ни вчера, ни сегодня, и, возможно, вот так уже не будет.

    — Я почти приплыл… Терпи, родной… — доложил Лёха как вахтенному, и на его лице задрожала болезненно-сладостная гримаса. — Напрягись-ка, ну, Серёжа, милый, ну… — он словно жутко мучился от того, что ему приходилось делать. Но Сергей знал, что это не так. Он что есть силы сжал мышцы и напрягся, хотя это почему-то теперь стало трудно сделать.

    Лёха вскрикнул, хищно и сладострастно оскалился, напрягшись всем телом. Мускулы под его кожей вспухли округлыми буграми, на лбу болезненно нависли крупные зернистые капли пота…

    — Аааааа…. — уже протяжно и безвольно выдохнул он и замер на последнем издыхании…

    Чуть позже он медленно, боязливо вытащил член из Сергея. Он старался не смотреть ему в глаза, когда спрашивал его с несколько наигранной веселостью:

    — Ты живой? Не истёк кровью? Ходить сможешь? Ну! Как оно?..

    Сергей не стал ему ничего говорить о своих чувствах. Между ног у него было мокро и тепло, а в животе кругами разбегались приятные волны пульса. Почему-то сейчас он их чувствовал…

    Он потянулся за дежурным полотенцем и сам привёл в порядок и себя, и отстрелявшегося Лёху…

    Только теперь он ощутил, как откуда-то сверху, едва уловимо, начала постепенно наваливаться прежняя болезненная пустота.

    Они лежали рядом, думая каждый о своём.

    — С тобой так хорошо, — признался Лёха каким-то глуховатым голосом, положив руку на грудь Сергея. — Теперь ты мой караул, да? Мой клей „БФ“. Так?..

    — „БФ-2“,— улыбнулся Сергей. Ему не хотелось разговаривать — с ощущением надвигающейся пустоты опять заныл проклятый левый висок: как тогда, на причале.

    — Давай будем вместе…— это было последнее, что пробормотал Лёха. Он мирно устроился у Сергея на плече и засопел.

    — Будем… — погладил его руку Сергей, и его слова породили тёмное гулкое эхо в тесной дежурке. Но он не заметил этого…

    Он немного полежал, а затем осторожно поднялся и стал одеваться.

    Лёха что-то пробормотал во сне, перевернулся на живот. Сергей скользнул взглядом по его тугим ягодицам, которые его сейчас уже не возбуждали, и достал из кармана бушлата предпоследнюю сигарету.

    Голова ныла всё сильнее. Опять… Ну зачем всплыла на поверхность эта странная боль!! Сергей не знал зачем: он не хотел её. Мысли взбунтовались и посыпались одна за другой, словно хлопья сажи: непонятные, странные, беспокойные… Кончилась недолгая ребяческая расслабуха и она уступила место тревожному, беспричинному ожиданию Страха.

    Что-то копилось у Сергея внутри, просыпaлось, и ему хотелось в этом разобраться наедине.

    Лёха — славный малый, бесспорно. Происшедшее с ними перелистнулось, как яркая страница в скучной и серой книге с названием „Полигон“.

    Между ними не было любви, тут Сергей не строил иллюзий. Их с Лёхой отношения нельзя было назвать даже проверенной дружбой. Просто обоюдная симпатия, привязанность, породившая красивый, но непрочный союз, голодную сиюминутную жажду обладать и принадлежать… Они сблизились потому, что их молодые тела потянулись друг к другу. Не дyши, не сердца — а плоть, слепая и властная, как пещерная древняя мгла. Энергия боли, тоски и унижения должна была выплеснуться — вот так… Другого не дано. Или?..

    Но почему именно сегодня и почему — так?

    А, какая, блин, разница! Всё уже произошло… Они переступили черту и путь назад был для них отрезан.

    Навсегда…

    Навсегда?

    Навсегда?!!

    Два молодых самца с нехилыми каменными бицепсами и бойцовскими плечами, преданно ласкающие друг друга… И что? А то, что ни одна сволочь на свете так и не разобралась, что здесь истина и что ложь. Значит, здесь нет ничего определённо постыдного, противоестественного? Большой вопрос. Судий тьма, но устыдить может только тот, кто сам никогда не пил из этой реки.

    Что же тогда жгло Сергея изнутри — мутное, досадливое, мучительное? Чувство, которое он не мог назвать и как-то весомо определить. Оно росло вместе с угнездившейся внутри, тикающей как маятник, головной болью…

    Это никак не было связано с Лёхой и с тем, что между ними произошло… Но оно, это чувство, отравляло Сергею всю отчерпнутую от этой вначале мрачной, а потом просветлённой ночи радость. Радость от нечаянной близости с хорошим парнем, радость от примирения, радость от новых ощущений и нового понимания своего места в неясном, многолюдном и многосложном мире. Оно перечёркивало всё лучшее, заслоняло светлое… И непостижимым образом было связано с вязкой темнотой на улице, обступавшей кочегарку со всех сторон, с ветром, с морем и с призрачным светом вечно странствующей, вечно одинокой и безнадежно мертвой луны.

    И тут Сергей будто споткнулся: стоп! — он понял, почему вернулась эта назойливая, растущая боль в висках.

    ОН СЛЫШАЛ ВНОВЬ КОЛОКОЛ!!!… Удары спятившей рынды на катере!

    БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…

    Ещё полчаса назад этот звук не проникал сюда, в кочегарку, так неистово. Но теперь он ввинчивался в мозг словно здоровенный шуруп. Звал, плакал, требовал, манил…

    „Что ему нужно?“ — твердил Сергей, руками сжимая голову, которую разрывало на куски.

    „По ком звонит колокол?“ — вспыхнуло вдруг в его воспалённом мозгу. Где-то он уже читал про это…


    * * *

     

    „Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе“.


    * * *

     

    Сергей взял ещё мокрое полотенце и туго стянул на голове. Он был готов сделать что угодно, лишь бы унять эту дьявольскую колокольную мигрень. И ещё — не слышать этого изнурительного набата, не ощущать всем телом ритмичные удары, металлом о металл, молотом по наковальне…


    * * *

     

    И тут Сергей услышал странный смех, хихиканье. Отчётливо, совсем рядом с собой…

    Перепугано заозирался — как в детстве, когда остаешься один на один с темнотой в своей комнате, без взрослых, когда мир вокруг вдруг становится полон чудовищ и монстров. Но ничего особенного Сергей не заметил. Он почти успокоился. Лёха крепко спал, больше здесь никого быть не могло. И не было…

    Смех повторился через несколько минут, ещё более омерзительный — как гримаса маленького, тщедушного, полного ненависти существа с огромными торчащими из пасти зубами и хлипкими ручонками…

    „Откуда я его знаю? Откуда это всё берется? Этот звук…“

    Никто, конечно, не ответил ему.

    Безобразный карлик, чудовище… Он подобрался совсем близко… И торжествовал! Теперь ему уже не было нужды прятаться в темноте углов, с нетерпением и злобой наблюдая оттуда за происходящим, ожидая своего верного часа — “часа теней“. Теперь оно здесь, это существо… Ведь это оно смотрело на Сергея, когда тот сидел на причале и когда из ветреной ночи неожиданно появился Лёха… Оно!!!…

    „Что же делать? Что же, блин, делать?!! — Сергей был близок к панике, настолько вновь оказался застигнут врасплох и намертво придавлен этим многотонным, неостановимым страхом, буквально отравлен им — Может, это просто болезнь? Может, я — „того“? Но ведь не существует болезней, которые за один день сводят человека с ума! Их просто нет!“

    Сергей почувствовал, как злоба и ненависть маленькой твари, безобразного демона страха впиваются в него, льются, словно мутная вода из болота, текут, наполняя все его душевные сосуды и вытесняя все остальные — человеческие — чувства…

    „Я не хочу, не хочу!!!… — как заклинание прохрипел Сергей, хватаясь руками за горло и остатки собственной воли. — Не надо! Не надо…Нет…“

    Противостоять злобному, ядовитому напору тьмы было невозможно. Воли и сил не хватало, они были раздавлены и смяты, скручены и раскиданы по сторонам. А вместе с ними и сам Сергей…

    Он отчаянно попытался собраться. В последний раз… Тщетно…

    А не верь, — услышал он в себе чужой, отчетливый голос. — Что за вера насилием? Притом же в вере никакие доказательства не помогают, особенно материальные… Фома поверил не потому, что увидел воскресшего Христа, а потому, что ещё прежде желал поверить…“

    „Что? Что?!!!“ —  Сергей не спрашивал. Он уже ничего, почти ничего не соображал…


    * * *

     

    В Сергея безудержно втекала иная реальность, и ему в ней становилось блаженно, что ли… Его сопротивление походило больше на бесплодный спор и бездействие, в нём перерождалась душа, открывались её потаенные, невообразимые и неожиданные грани…

    Он опять слышал навязчивое и разумное, но теперь — более чем убедительное: „Если хочешь, я одной с тобой философии… Остальное же всё, бог, все эти миры… есть только моя эманация…“

    И Сергей уже не знал, кто в нём и сколько их, и где его собственный голос — по сути тот же, со своим лукавым двойником из преисподней, вышедшим по-старомодному, из зеркала, и усевшимся за столом напротив. Проклятие Сергея вышло из ночи, его принес ветер, полоумный лунный свет, оно выбурились из волн колокольной панихиды (а ещё говорят, что нечисть боится колокольного звона!)…

    „А душа? — подумал Сергей в просвете чужих голосов. — Душа — от Бога… И где же тогда Бог? Спит, что ли, по-стариковски, ни хрена не слышит?..“ И тут же он вспомнил про понятие „душевная болезнь“, „сдвиг по фазе“ и окончательно запутался… Завертела его карусель, забила ему разум — и исчез он, как будто кто-то спустил его в унитаз… Не было больше страха, сомнений… Ничего этого больше не было…

    Когда б в кочегарке было зеркало, он увидел бы, что взгляд его сделался острым, как опасная бритва. Губы сжались в узкую щель, а уголки рта сардонически опустились вниз. Зрачки превратились в крошечные булавочные точки, через которые в реальность заглядывала сама Тьма, а белки глаз зловеще покрылись красными прожилками кровеносных сосудов…

    Разум больше не цеплялся за спасительную соломинку и не боролся с надвигающимся безумьем, потому что никакого разума в Сергее не осталось. Тьма нагло и по-хозяйски властно сбросила его со своего места. Так, словно имела на это право…

    Сергей вроде бы всё помнил: себя, кто он такой и где он находится, — но он стал совершенно другим

    Голова больше не болела. Надрывный стон Колокола теперь не мучил его.

    Тяжелые руки налились свинцовой, убойной силой, словно были сделаны из металла, а не из плоти и крови.

    Он сорвал с головы ненужную больше повязку и медленно принялся сворачивать полотенце в тугой жгут.

    Он уже знал — зачем

    Его сосредоточенный взгляд не сходил со спящего Лёхи. Он буквально пожирал его глазами, похотливо лапал его, терзал… И чем больше он ненавидел Лёху, тем животнее он его хотел

    Рот Сергея скривился в маниакальном, беззвучно-диком оскале. Он поднялся с банкетки, расстегнул штаны и решительно двинулся на Лёху…

    В одно мгновение оседлав спящего товарища, Сергей вогнал в Лёху член — безжалостно и весь сразу. Он сделал это с необъяснимой лёгкостью и быстротой. В ту же секунду Сергей набросил влажное ещё полотенце Лёхе на шею.

    Тот тут же проснулся и, ничего ещё не понимая, инстинктивно вцепился пальцами в жгут, который не давал ему дышать. Лёха захрипел, постарался вывернуться, но ему это не удалось. Вены у него на лбу и висках вспухли, лицо побагровело. Он был бессилен что-либо изменить и бился в агонии, как затравленное, насмерть перепуганное живое существо.

    Сергей вошел в ритм и уже не обращал внимания на эти хрипы. Оно бешено двигал членом вкривь и вкось, сознательно стараясь причинить как можно большие страдания Лёхе, и всё никак не могла насытиться, остановиться… Тьма торжествовала!

    — За что?.. — просипел Лёха, когда на секунду хватка Сергея ослабла и тот успел глотнуть немного воздуха.

    — Ты что сказал?!! — страшным голосом прокричал Сергей. — Что ты сказал, ублюдок?!! Повтори!!!

    — Отпусти… Ты… меня… убиваешь… Пожалуйста!

    — Да! УБИВАЮ!!! — Теперь голос Сергея звучал злорадно, упоённо. — УБИВАЮ, что же ещё?!! Помолись своему вонючему богу, если ты веришь в него! Потому что скоро ты увидишься с ним лично! Понял, гнида?!!

    Стон Лёхи захлёбывался от страха, недоумения и боли.

    — Се-рё-жаааа

    И тут бешеные телодвижения Сергея достигли цели — он кончил. Но не так, как всегда… Никакой спермы не было, оргазма — тоже… Это были странные, а точнее сказать страшные для обычного человека ощущения, замешанные на жажде убийства, жажде крови и боли, на необъяснимой ненависти и насилии, причём всё это — помноженное в сто, тысячу раз….

    — Ну что?!! — прокричал Лёхе в самое ухо Сергей. — Ты готов отчалить в лучший из миров? Лучше тебе быть готовым, потому что пришло время умирать!!!

    И он что есть силы стянул полотенце на Лёхиной шее… И замер, как статуя. Он ждал…

    Но Лёха оказался необычайно живучим. Наперекор всему он продолжал жить и все ещё бился, пытаясь освободиться из удушающего плена.

    — Надоело мне это! — заорал Сергей. — ХВАТИТ!!! — и, отбросив полотенце в сторону, тут же ловко крутанул голову Лёхи вокруг собственной оси. Позвоночник хрустнул, Лёха резко дёрнулся и тут же ослаб в руках Сергея. Тот отпустил его и он упал на банкетку, словно тряпичная кукла.

    — ВОТ ТАК! ВОТ ТАК!!! — Сергей медленно вытянул член из неподвижного Лёхи. Затем поднялся на ноги и спокойно застегнул штаны.

    — Всё!.. — прошептал он и, закатив свои страшные, бело-красные глаза, поднял вверх руки с победно сжатыми кулаками. Сжатыми так сильно, что заныли суставы, а ногти впились в ладони до крови…

    На улице глухо пророкотало, словно в небе собиралась гроза… Но только один раз…

    Сергей посмотрел на бездыханного, раскинувшегося лицом вниз Лёху и улыбнулся. Ни сострадания, ни раскаяния он не испытывал. Он даже не попытался объяснить себе, зачем он всё это сделал, почему

    Злоба и ненависть потихоньку отступали, но им на смену пришли нечеловеческая хитрость, изворотливость и расчётливость настоящего, опытного убийцы. Все изменения, так неожиданно происшедшие с Сергеем, медленно и тягуче покатились назад…

    Глаза постепенно вновь становились ясными, взгляд — рассеянным и уставшим, выражение лица — скорбным и болезненным… Опять заныл левый висок, но теперь не сильно, а еле-еле… Теперь эта боль не доставляла мучительных страданий…

    Всё убрать… быстро!

    Сергей наклонился над телом Лёхи и натянул на него трусы вместе со штанами робы. Потом перевернул его, усадил на банкетке — словно живого, только уснувшего — и напялил на него фланку с гюйсом. Он старался не смотреть ему в лицо…

    Дело дошло до бушлата. Вдев безжизненные, но ещё тёплые и гибкие руки Лёхи в рукава, Сергей уложил его на спину и застегнул бушлат наглухо, до ворота.

    Всё

    Нет, не всё…“

    Он сложил Лёхины руки так, как складывают их у покойников, и только тогда присел рядом.

    Теперь — Всё…“

    Внутри у Сергея разливалась пустота и слабость. Он уже начал понимать своим умом, что именно произошло, что он сделал, но в нем не было сейчас сил на эмоции. Он знал, что все слёзы и вопли раскаяния он оставляет на потом, а сейчас ему предстоит закончить то, что не он начал… Не он?

    Сергей знал, что он — это снова он, что он — вернулся и что за время его отсутствия произошло что-то ужасное, непонятное и непоправимое…

    Убийство…

    Это слово резануло как хорошо отточенный нож — стало неприятно, но боли не было.

    Сергей посмотрел на свои руки. На них не алела Лёхина кровь. Просто чистая кожа, и всё…

    Но кровь ещё проступит, потом… И её будет с избытком!

    И это Сергей тоже знал и принимал с какой-то тихой отрешённостью…

    Он сидел и долго смотрел перед собой… Один в звенящей тишине кочегарки… стеклянной тишине

    Потом он поднялся и подхватил тело ещё тёплого Лёхи на руки так, как берут маленького ребёнка. Лёха был огромным бугаём, но Сергею казалась вовсе не тяжёлой эта ноша. Он должен был вынести Лёху на улицу, прочь из этого страшного, мрачного склепа… Его руки словно бы поддерживал кто-то ещё…


    * * *

     

    Он притащил Лёху на причал.

    Ветер свистел, луна теперь мертвенно и ослепительно зияла над морем. Катер всё так же безвольно прыгал на волнах, только волны теперь стали выше и мощнее. Настоящий шторм! А на небе по прежнему не было ни облачка — только игольчатые россыпи до отвращения равнодушных звёзд.

    Колокол надрывался, но его ошалевший звон совсем теперь не трогал Сергея, который исподлобья смотрел на весь окружающий мир: на луну, на звёзды, на море, на ветер…

    Смотрел жёстко, чувствуя их немую враждебность…

    И прижимал к груди своего Лёху: самое дорогое, что у него было и что он должен был отдать теперь им — луне, звёздам, морю, ветру… и Тьме

    Из глаз Сергея сами собой покатились горячие слёзы. Они текли по его щекам и падали Лёхе на лицо…

    Слишком поздно… Как всегда… Но почему?!!

    Горечь утраты навалилась на Сергея всей своей тяжестью и пригвоздила его к причалу.

    Он плакал о том, что случилось, о том, что могло бы случиться и не случится теперь никогда… Жизнь открыла ему свои страшные тайны, а потом бросила одного, предназначенного лишь самому себе…

    Безжалостно!.. Несправедливо!.. Подло!..

     

    Сергей медленно разжал руки, и тело Алексея полетело в воду… Послышался глухой удар о волны, и холодные брызги окатили Сергея с ног до головы. Море приняло свою новую тайнуМоре?

    — Вот то, что вы хотели! — будто пьяный, покачиваясь, крикнул Сергей, обращаясь ни к кому. — Довольны? А теперь оставьте меня в покое! Все! Ясно вам?! — прокричал он в ещё большей ярости и бессилии. — Оставьте! Меня! Все! Слыши-те-е-е-е, вы-ы?!

    Ответом ему был только надсадный свист ветра, да голос поминального колокола:

    БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ-БОМ…

    …Сергей вернулся в кочегарку за своим АКМ и быстро привел там всё в порядок. Пустая дежурка действовала на него угнетающе, поэтому он поспешил покинуть её как можно быстрее… Краем глаза он вдруг заметил у стены то самое их с Лёхой мокрое полотенце и забрал его с собой.

    Он вернулся на причал, выбросил полотенце в море и, как раньше, уселся на кнехте, обхватив руками холодный автомат.


    * * *

     

    Безумная вахта продолжалась…


    * * *

     

    Он знал, что Алексея будут искать…

    Он знал, что они ничего не найдут…

    Он знал, что темная бездна разверзлась и закрылась, и что больше она, скорее всего, не откроется…

    Он знал, что Тьма получила то, что хотела…

    Он знал, что скоро эта ужасная ночь закончится и над морем поднимется солнце…  

    Всё это он знал…  

    Единственное, что он не знал — как он будет теперь со всем этим жить

    *** И. Кормильцев, В. Бутусов — „Чёрные птицы“.

     

     III

    А я оставляю себе
    Право на страшные сны
    Право гореть от весны
    И к небу идти по золе

    Если ты сможешь — возьми
    Если боишься — убей
    Все что я взял от любви
    Право на то, что больней

    „Агата Кристи“, „Сны“

     

    Очнулся я от рассказа Сергея только тогда, когда понял, что он безутешно плачет. Тихо, без слов и проклятий самому себе… Всё его тело сотрясалось, огромными руками он стыдливо закрывал своё лицо…

    Мы сидели у той же старой осины, недалеко от больницы. Нас окружала привычная, абсолютно равнодушная ко всему реальность… Летняя полярная ночь…

    — Что же мне делать, Андрюх, скажи? — он изо всех сил пытался подавить всхлипы. — Что мне теперь делать? Как я смогу теперь жить со всем этим? Ведь ничего уже не поправишь… ничего!… Что же мне остаётся? Что же остаётся такому как я? Что?..

    — Эх, Сережка, Сережка… Если бы я знал… — серьёзно ответил я ему, вздыхая и мотая головой, — Не знаю я. И никто не знает… А если скажет, что знает, то это будет ложь… Наверное, знает только Он… Он один, — и я показал глазами на безучастное небо. — И Лёшка твой там, с Ним вместе… И ему, наверное, хорошо… И, может быть, он уже не судит тебя, потому что знает всю правду, как и я… Но ни Бог, ни Лёшка-ангел ничего нам с тобой не скажут. Они никогда ничего не говорят… Мы — одни…Так было, есть и будет…

    Сергей в отчаянии крепко сжал виски руками и зажмурился. Прозрачная солёная капля дрожала на его длинных ресницах, но всё никак не могла упасть.

    Я крепко обнял его за плечи и притянул к себе. Сергей беспомощно уткнулся мне в грудь и стал постепенно успокаиваться. Я прижался щекой к его коротко стриженной голове. От него пахло чем-то родным, близким… Домом?..

    В душе у меня всё перепуталось. Я ничего не мог ему сказать, ничего дельного. Я ведь просто обыкновенный человек!.. И не мне было прощать его, осуждать и уж тем более — казнить… Никто не давал мне такого права… И сам я себе его тоже не давал…

    Я сжимал Сережкины сильные плечи в своих объятиях, старался как мог утешить, поддержать его, уничтожить его боль в своей нежности, в своих прикосновениях. В моей голове кружился хоровод мыслей, ощущений, переживаний… Подобные истории, какую довелось узнать мне, слышишь не каждый день!..

    Я „сжимал в своих руках“ душу безнадёжно заблудившегося в себе человека и бесконечно жалел его… Я чувствовал его боль, его страдание и его отчаяние, как свои… И ещё — я чувствовал ответственность за него

    Хотя, может быть, это и глупо… Но только не для меня!

    Сергей почти совсем затих. Было видно, что ему легче от того, что мы сидим вот так, обнявшись, а над нами шумят деревья… И мы могли так просидеть целую вечность!.. Если бы мы могли… Если бы у нас была эта вечность… Хотя бы —  одна на двоих!..

    Я достал две сигареты и осторожно подкурил их.

    — Послушай меня, ладно? Хватит на сегодня откровений, — свободной рукой я гладил Сережку по спине, —Мы сейчас покурим с тобой и вернёмся в нашу палату. Я уложу тебя спать и буду сидеть с тобой, пока ты не заснёшь. А завтра — всё будет по-другому. Всё будет не так плохо, как сегодня, ты уж поверь мне… Я знаю

    — Верю, — отозвался он и, вытащив у меня изо рта сигарету, прикоснулся к моим губам своими… Совсем легко… благодарно…


    * * *

     

    Мы вернулись в больницу тем же путём, каким покинули её — через окно. Никто не заметил нашего отсутствия. Никто вообще ничего не заметил…

    Как и обещал, я уложил Сергея в постель и сел рядом с ним. Он бережно взял мою руку в свои сильные ладони и прижал её к своей щеке.

    — Я так благодарен тебе, за то, что ты смог меня выслушать, — тихо сказал он.

    — Я знаю, Серёжа, всё я знаю, — свободной рукой я погладил его по жесткому ёжику волос.

    — Но мне придётся сказать тебе ещё кое-что… Последнее…

    — Ты можешь говорить что угодно… Мне — можешь… Только если ты опять будешь страдать от этого… Тогда, может, не надо? …

    — Нет-нет… Ведь это наша последняя ночь… А для главного всегда не хватает времени…

    — Всегда… — тяжело вздохнул я.

    Он закрыл глаза и под сводами нашей палаты зазвучал его полусонный, уставший, но уверенный голос.

    — Знаешь, с тех пор я кое-что понял… Про бездну небытия… Она зовёт меня, зовёт… Я слышу её… Она открылась той ночью и она не закроется, пока не проглотит всё, что ей принадлежит… А ведь я тоже принадлежу ей… Поэтому — она меня хочет… И она — ненасытна! Она хочет сожрать всех нас!… Ей всегда будет мало, всегда… Потому-то она зовёт, зовёт, зовёт… Как плохая мать, которая бросила однажды своего ребёнка, она льёт слёзы по нашим душам и призывает нас… Зачем мы ей? Думаю, она и сама не знает… Она просто зовёт и плачет, зовёт и плачет… Она приглашает нас в небытие, потому что не знает другой вечности… Но ведь мы знаем, а? Ведь мы-то знаем? Так почему же мы идём в бездну, почему слушаем только её голос, откликаемся только на её зов? Если бы я знал, почему… Если бы я знал, почему мы так бессильны перед ней!.. Я боялся… Раньше… Да, мне было страшно… Ведь я был совсем один, совсем… Я наглотался этих таблеток, потому что бездна обещала мне покой и избавление… Я хотел искупить… И я поддался на её пустые обещания… Остановить меня было некому, ведь я принадлежал только самому себе… Никто не протянул мне руки, никто не согрел меня, никто не понял и не полюбил… Даже не попытался… Словно бы мне это совсем не нужно… Но ведь это не так! Если завтра я исчезну, уйду за порог вечного мрака и ненависти, никто даже не заметит, что меня больше нет… Никто, понимаешь? Так обидно!.. Со мной случилась странная вещь… Я словно бы застыл между двумя мирами… Одной ногой здесь, на земле, а другой — там, очень и очень далеко отсюда… Раньше я был только здесь, а теперь — где-то между… Где-то между

    Странный это был монолог… Я молча обдумывал то, что услышал.

    Вскоре Сережа заснул, тихо-тихо, мирно-мирно. И на его лице был покой… Я ещё долго смотрел, как он спит… И никак не мог насмотреться… А он всё держал и держал мою руку в своих ладонях… И не отпускал…


    * * *

     

    На следующее утро за Сергеем пришла машина, чтобы забрать его обратно в часть.

    Расставаться было грустно. Эти несколько дней (не говоря уже о последней ночи) странным образом сроднили нас, посеяли в наших душах ростки какого-то нового, большого, настоящего чувства… Дружбы? Привязанности? Любви? Я не знаю…

    Но росткам этим не суждено было дать плоды… Мы расставались, и каждый из нас понимал, что — навсегда… Это было написано на наших лицах… Это легко мог прочитать кто угодно в наших глазах… Глупо? Может быть…

    Сергей, одетый теперь в матросскую форму, а не в больничную пижаму, ещё более мужественный и привлекательный, стоял рядом со мной посреди нашей палаты и сжимал мою руку в своей. Крепко… Мне было больно, но так и нужно было, потому что в душе было намного больней…

    „Не люблю долго прощаться, — сказал он мне, — это как ножом по сердцу…“

    „Да, — кивнул я, — Ты иди… Иначе я плюну на них на всех и ты уже никуда не уйдёшь!“.

    „Нет-нет, Андрей, не надо… Я пойду, а ты останешься. И всё у тебя будет хорошо, да?“

    „Да…“ — я опять кивнул, а в носу у меня уже предательски закололо и защипало.

    „Адрес я тебе дал, твой тоже у меня есть… Так что — будем писать письма, да?“

    „Да…“ — это уже становилось невыносимым!

    „А потом… Не сейчас… Может быть, когда-нибудь… Мы… Ты мне веришь? Веришь? Ты хотел бы?…“

    Я вырвал свою руку из его, ухватил Сережку за затылок, быстро притянул к себе и поцеловал. Я вложил в этот поцелуй всю свою силу, всю свою боль, всё свое отчаяние… всего себя!!!

    На этот раз он не ожидал… Не думал, что я это сделаю… Сам… Здесь и сейчас… Он был растроган этим…

    „Ну, всё… Прощай, родной…“ — он отвёл взгляд, потому что в его глазах так же, как в моих, уже блестели слезы, и очертя голову бросился вон из палаты.

    „Прощай…“ — это даже не шёпот, а так просто — вздох…

     

    Я, двигаясь медленно, словно во сне, подошёл к окну и смотрел, как он выбегает к машине, как открывает дверь кабины, как запрыгивает внутрь… Высокий, сильный, крепкий… мой Сережка

    Последний прощальный взгляд через открытое стекло — мне! И рука, сжатая в кулак и поднятая в ободряющем нездешнем приветствии „No pasaran!“…

    Машина развернулась и быстро уехала прочь, унося его от меня. Навсегда

    Мы это знали. Оба

     

    Я долго глядел ей вслед, хотя её уже давно не было видно… Ещё очень долго…

    А через два дня меня самого выписали. И за мной прислали такую же машину. Точно такую же…

    Только меня никто не провожал… Провожать меня было некому…

    И слава Богу!!!


    * * *

     

    Три последующих месяца пролетели для меня в родной части словно неделя.

    Служба, дела, вахты, караулы, наряды, беготня и беспробудный сон из-за вечных недосыпов…

    Я хорошо помню то утро, когда ко мне в баталерку влетел наш связист, матрос Антоничев, и прямо с порога бахнул „сногсшибательную новость“:

    — Слыхал, в соседней части парень застрелился!

    — Чего?

    — Да говорю тебе — матрос застрелился в соседней части. Прямо в сердце! Врубился?

    — Как? — я ещё ни о чем не хотел догадываться.

    — В том-то и дело — „как“! Стянул у дежурного „старлея“ ствол, пошёл на причал для катеров, сел на кнехте и — застрелился! Многие слышали звук, прибежали туда, а он уже — того…

    — А с чего это он?

    — Кто ж его знает? Разбираться будут! „Особиста“ пришлют из Мурманска… Вот чокнутый, да? На хрена стреляться было?

    — А ты-то откуда узнал?

    — Да только что по спецсвязи в штаб Флота передавали „секретку“…

    — Тэээкс!… А ты, значит, разглашаешь? — поддел я угрюмо Антоничева (надо признаться, я любил поддеть Антоничева при любом удобном случае).

    — Да ты чего! Я ж тебе только! Ты ж свой! Ничего я не разглашаю! — моя мрачная шутка была не понята.

    Я улыбнулся ему по-акульи и прищурил один глаз, состроив Антоничеву „морду“.

    — Да ты издеваешься! — дошло до него. — Иди ты!… Всё, некогда мне тут с тобой! Лучше другим пойду расскажу …

    — Ага, лети… „Аннушка“ по прозвищу „чума“… Секретный агент национальной безопасности…

    Он бросил на меня испепеляющий взгляд и выбежал прочь. Обиделся… Но не на „Аннушку“, её он пропустил мимо ушей. Откуда ему было знать про сплетницу-Аннушку из „Мастера и Маргариты“, с которой я его сравнивал и на которую он был действительно чем-то похож по повадкам? Он ведь, чудак, не читал этой великой книги…

    Новость, принесённая „на сорочьем хвосте“ связистом Антоничевым, конечно, была мрачная, но она вроде бы не касалась меня лично, поэтому и воспринялась мной с циничной иронией. Как обычно…

    Однако вскоре от этого моего „благодушия“ не осталось и следа…


    * * *

     

    Через четыре дня я получил письмо. Странное, без обратного адреса. По штемпелю выходило, что пришло оно через почтовое отделение нашего посёлка. 

    Местное? Мне? От кого? 

    В конверте лежал сложенный пополам маленький тетрадный листок в клетку. На нём — несколько фраз, написанных торопливым почерком.

    Когда я прочел их, слёзы проступили сами собой, помимо моей воли, а все события сплелись для меня, наконец, в один ужасный клубок пугающих противоречий… 

    На листке было написано:


    * * *

     

    „Андрей! Я делаю это ради нас всех. Так будет лучше, потому что так будет правильней. Когда будешь в церкви, поставь за меня свечку и ещё одну — ты знаешь за кого… Может быть, он простит меня? Очень жаль, что нет другой жизни в запасе, что нет возможности прожить жизнь заново, набело, так как надо… А то, что было в этой — добралось до меня…

     

    Последнее, чего мне хотелось бы сейчас — это увидеть тебя, побыть вместе, как тогда… Но это невозможно, а жаль…

     

    Обидно за то, что мы не властны над судьбой… Мы — как полигон, как арена, на которой происходит чья-то чужая, ненужная нам битва… Но летят —наши головы… За это обидно вдвойне!

     

    Твой С…“ 


    * * *

     

    Мои губы беззвучно шептали: „Дурак! Дурак… Ну зачем, зачем? Зачем ты это сделал?…“

    А предательские слёзы всё текли и текли из моих немигающих, застывших глаз и капали на письмо, которое я держал в дрожащих руках… Хорошо, что тогда меня никто не видел!…


    * * *

     

    С тех пор прошло больше десяти лет. Но я до сих пор не знаю, как ко всему этому относиться…

    Не знаю, какие уроки можно извлечь из всего этого, кому их нужно извлечь и для чего…

     Я не знаю, какая часть правды была в рассказе Сережи о той страшной ночи, но, я думаю, правдой было всё.

    Не спрашивайте меня, почему я так уверен в этом — просто я так чувствую. И — точка!

     Человеческая память милосердна. Она притупляет боль потерь, она стирает из наших душ скорбь и печаль по вечно утраченному. Она дает нам возможность жить дальше, пережив горе, пережив даже самое страшное…

     Так было и со мной…

     Но я до сих пор не знаю, что мне делать с последними словами Сережки. Они всё звучат и звучат у меня в голове… Через года, наперекор времени!..

     Звучат как жестокое Откровение, как тот Колокол на катере, в ту безумную, не мою, ночь…

     Звучат как голос Того, Кто однажды, дал нам всем жизнь… И Кто когда-нибудь пошлет за нами смерть


    * * *

     

    „…Обидно за то, что мы не властны над судьбой… Мы — как полигон, как арена, на которой происходит чья-то чужая, ненужная нам битва… но летят — наши головы… за это обидно вдвойне!…“

     

    Конец


     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.    В библиотеку