Некроскоп

Но если смотреть на Кларка, не зная обо всем этом, нельзя было и подумать о том, что он способен выполнять какую‑то ответственную работу, и уж во всяком случае — не в самом засекреченном подразделении секретной службы. Так Гарри и подумал: «Вот самый непримечательный из всех людей, кого можно представить!». Среднего роста — примерно пять футов пять дюймов, с волосами неопределенного серого оттенка, слегка сутулый, с небольшим животиком, но никак не склонный к ожирению, — он был во всех отношениях заурядным человечком. А через несколько лет он достигнет и среднего возраста!

Светло‑карие глаза глядели на Гарри с лица, готового улыбнуться, хотя, похоже, улыбалось оно нечасто. Несмотря на то, что Кларк был хорошенько укутан в пальто с капюшоном и шарф, ему, казалось, было холодно. Но не столько физически, сколько психологически.

— Ладно, — ответил наконец некроскоп. — Я действительно не нашел их, и у меня опустились руки. Ты прибыл сюда по этому поводу? Придать мне чувство цели, направить на какой‑то иной путь?

— Что‑то вроде этого, — кивнул Кларк. — Я, конечно, на это надеюсь.

Они прошли через калитку в неухоженный сад Гарри, куда выходили обшарпанные слуховые окна и облупленный задний фронтон; верхние же окна выглядели недобро прищурившимися глазами. Все здесь годами приходило в упадок — ежевика и крапива разрослись так, что перегородили дорожку, и мужчинам пришлось не без труда пробираться к замощенному патио, куда выходила незапертая стеклянная дверь кабинета Гарри.

Само помещение было каким‑то мрачным, неприбранным, запущенным. Кларк с сомнением остановился на пороге.

— Располагайся так, как тебе удобно, Дарси, — сказал Гарри. Кларк бросил на него резкий взгляд. Способности Кларка, однако, подсказывали ему, что все здесь в порядке: ничто не отталкивало его от этого места, никакого неожиданного желания покинуть его не ощущалось. Некроскоп слабо улыбнулся.

— Просто шутка, — сказал он. — Вкусы и отношения со временем меняются.

Кларк не ответил, но подумал: «Ну, твои вкусы я никогда не назвал бы кричащими. Наверняка это место очень соответствует твоим талантам!».

Гарри указал в сторону плетеного кресла, а сам уселся за старинный дубовый стол. Кларк осмотрелся, попытавшись составить общее впечатление о комнате. Сумерки в ней были искусственного происхождения — комната должна была быть светлой, но Гарри задернул шторы и лишил ее освещения — за исключением того, что пробивалось сквозь стеклянные двери, ведущие в коридор. Наконец Кларк не выдержал:

— Немножко похоронная обстановочка, а? — сказал он. Гарри согласно кивнул.

— Это комната моего отчима, этого ублюдка‑убийцы Шукшина! Знаешь, он ведь и меня пытался убить. Он был определителем, но особого рода. Он не просто вынюхивал экстрасенсов — он ненавидел их! В действительности, ему хотелось бы, чтобы и их духу не было в округе! От ощущения их присутствия у него шкура топорщилась на загривке, он просто с ума сходил от этого. В конце концов, это заставило его убить мою мать и попытаться убить меня.

— Я знаю об этом не меньше других, Гарри, — сказал Кларк. — Он ведь покоится в этой реке, не так ли? Шукшин? Так что, если это беспокоит тебя, не вижу смысла продолжать жить здесь, у реки.

Некоторое время Гарри смотрел в сторону.

— Да, он лежит здесь, в реке — там, куда пытался пристроить меня. А то, что он лежит здесь, меня не беспокоит. Здесь же лежит и моя мать, как тебе известно. Среди мертвых у меня всего лишь кучка врагов. Остальные — мои друзья, и это верные друзья. У них нет никаких запросов, у этих мертвых… — некоторое время он помолчал, а затем продолжил:

— Во всяком случае, Шукшин сделал свое дело. Если бы не он, я никогда не попал бы в отдел и, возможно, не сидел бы здесь, беседуя с тобой. Вероятно, посиживал бы где‑нибудь и пописывал истории про мертвецов.

Кларку, как и матери Гарри, не нравилось его упадническое настроение.

— Так ты больше не пишешь?

— Это все были не мои истории. Как и все остальное, они служили средством для достижения цели. Я больше не пишу. Я вообще мало чем занимаюсь. — Неожиданно он сменил тему разговора.

— Знаешь, я не люблю ее больше.

— Кого?

— Бренду, — и Гарри пожал плечами. — Наверное, я любил малыша, но не его мать. Видишь ли, я хорошо помню, что она собой представляла в те времена, когда я действительно любил ее — конечно же, ведь как личность я не изменился, но с физической точки зрения — другое дело. У меня совершенно изменилась биохимия организма. У нас с Брендой никогда не было особенно интимных отношений. Нет, дело не в этом. Не это донимает меня, а невозможность узнать, где они пребывают. Знать, что они существуют, но не знать — где. В этом‑то и вся проблема. В свое время я подолгу не разлучался с ними, а уж в особенности — с ним. Был период времени, когда я был с ним единым целым. Пусть, вопреки своему желанию и убеждениям, я многому научил его. Он получил знания прямо из моего сознания, и мне было бы любопытно узнать, как он ими воспользовался. В то же время я понимаю, что если бы они не исчезли, мы с ней давно расстались бы. Даже если бы она полностью оправилась. И иногда мне кажется, что их уход был к лучшему — и не только для нее, но и для него.

Все это Гарри проговорил без пауз, практически на одном дыхании. Кларк был доволен; он решил, что заметил трещинку в стене. Возможно, Гарри показалось, что время от времени стоит поговорить и с кем‑то из живых.

— Не зная, где они находятся, ты решил, что это лучшее место для них? Почему?

Гарри сел попрямее, и когда заговорил, голос его был вновь тверд.

— А какую жизнь он вел бы в отделе экстрасенсорики? Чем бы он занимался сейчас, став на девять лет старше? Гарри Киф‑младший, некроскоп и исследователь бесконечности Мёбиуса?

— Ты так считаешь? — Кларк заговорил уверенней. — За кого ты нас принимаешь? — Возможно, Гарри был и прав, однако Кларку хотелось думать иначе. — Он вел бы жизнь по собственному выбору. Здесь не СССР, Гарри. Его никто ни к чему не принуждал бы. Разве мы пытались как‑то нажимать на тебя? Тебя принуждали, на тебя давили, тебя заставляли работать на нас? Несомненно, ты был самым ценным нашим приобретением, однако когда восемь лет назад ты решил, что хватит… Разве мы в чем‑то препятствовали? Мы просили остаться — вот и все. Никто не оказывал никакого давления.

Кларк помотал головой, как бы физически стараясь стряхнуть с себя настроение другого человека, начинающее липнуть к нему. Частично он выполнил задачу, с которой прибыл сюда: он заставил Гарри Кифа заговорить о своих проблемах. Теперь он должен заставить его задуматься и заговорить о более важных проблемах — ив особенности об одной из них.

— Гарри, — начал он очень осторожно, — мы прекратили поиски Бренды и ребенка шесть лет назад. Мы бросили бы это дело еще раньше, если бы не уважение к тебе — хотя ты ясно демонстрировал, что не имеешь больше с нами ничего общего. В то время мы действительно считали их мертвыми — иначе мы отыскали бы их. Но это было тогда, а сейчас кое‑что изменилось…

Кое‑что изменилось? Слова Кларка медленно доходили до сознания Гарри. Он почувствовал, как бледнеет. Тогда они считали их мертвыми, но с тех пор кое‑что изменилось. Гарри склонился над столом и смотрел на Кларка в упор своими широко раскрывшимися глазами.

— Вы нашли какой‑то ключ? Кларк предупредительно поднял руки ладонями вперед, прося о сдержанности. Он слегка пожал плечами.

— Возможно, мы напали на параллельный случай.., а может быть, на что‑то совсем иное. Видишь ли, у нас нет средств проверить это. Они есть лишь у тебя, Гарри.

Гарри нахмурился. Он чувствовал, что его заманили в ловушку, что он подобен ослу, послушно следующему за морковкой, но не ощущал гнева. Если у отдела есть что‑то — пусть вроде морковки — это лучше, чем сено, которое он без толку пережевывал. Он встал, обошел вокруг стола и начал разгуливать по комнате. Наконец он остановился и пристально взглянул на сидевшего Кларка.

— Тогда тебе придется рассказать мне все, — сказал он. — Не обязательно я после этого на что‑то соглашусь. Кларк кивнул.

— Я — тоже, — сказал он. С неодобрением он оглядел комнату. — Может быть, мы добавим немного света и воздуха? А то сидим здесь, как в тумане!

И вновь Гарри нахмурился. Неужели Кларк так легко и быстро добивался своего? Тем не менее, он открыв стеклянную дверь и раздернул шторы. Затем, аккуратно усевшись за своим столом, он бросил:

— Говори!

Теперь в комнате стало светлее, и Кларку свободнее дышалось. Он глубоко вздохнул, устроился поудобнее и положил руки на колени.

— Есть такое местечко в Уральских горах, под названием Печорск, — начал он. — Там‑то все и началось…

* * *

Глава 7 ↑

СТРАННИКИ ПО МЁБИУС

Дарси Кларк сумел добраться до «Пилюли» — таинственного объекта, сбитого над Гудзонским заливом — хотя не успел рассказать о сути этого объекта, когда Гарри впервые прервал его:

— Пока все это выглядит страшно интересно, однако я не вижу, как все это может соотноситься со мной, с Брендой или Гарри‑младшим.

Кларк сказал:

— Тебе еще предстоит это увидеть. Понимаешь, это не из тех вещей, которые можно рассказывать частично или выделять только лакомые кусочки. Если ты не увидишь картину в целом, остальную ее часть тебе будет еще более сложно понять. Во всяком случае, к вещам наиболее интересным я перейду позже. Гарри кивнул.

— Ладно, но давай перейдем в кухню. Не хочешь ли кофе? Боюсь, у меня только растворимый — на натуральный не хватает терпения.

— Кофе — это чудесно, — согласился Гарри, — а насчет растворимого — не беспокойся. После того пойла, которым нас угощают в отделе, все что угодно покажется нектаром!

Следуя по мрачному коридору полуосвещенного дома за Гарри, он улыбался. Ведь несмотря на совершенно негативную реакцию некроскопа, тот, похоже, поддавался.

В кухне, дожидаясь, пока Гарри подаст кофе, Кларк уселся и вновь приступил к рассказу:

— Как я уже говорил, эту штуковину сбили над Гудзонским заливом. Так вот…

— Подожди, — сказал Гарри. — Ладно, я верю всему, что ты рассказываешь. Мне бы просто хотелось узнать кое‑какие подробности. Например, как вам удалось проникнуть в этот Печорск?

— Собственно, по случайности, — ответил Кларк. — Ты же знаешь, что нас не привлекают по любому поводу. Мы до сих пор так и остаемся «молчаливым партнером» — в интересах государственной безопасности. Не более дюжины ребят Ее Величества в Уайтхолле — ну, и еще одна дама, естественно — знают о нашем существовании. Нас это тоже устраивает. Хотя возникают сложности с субсидированием и получением этих новых технологических игрушек, но мы справляемся. Хитроумные штучки и привидения — это всегда лежало где‑то рядом. Мы являемся стыковочным пунктом между сверхтехнологией и так называемым сверхъестественным — и именно такое положение вещей нас до поры до времени устраивает.

Так вот, со времени дела Бодеску все обстояло относительно спокойно. Наши экстрасенсы все чаще стали помогать полиции — они действительно полагаются на нас все больше и больше — кражи золота, контрабанда предметов антиквариата, нелегальные склады оружия… Мы даже предупредили их заранее об этой заварушке в Брайтоне, и пара наших ребят уже спешила туда, когда все началось. Но в основном мы держимся тихо, не рассказываем все, о чем знаем. И нам тоже далеко не все рассказывают. Даже люди, сотрудничающие с нами, не очень понимают, как компьютеризированные расчеты вероятностей могут сочетаться с предсказанием будущего. Мы проделали долгий путь, но, скажем прямо, телепатия пока работает не надежнее телефона!

— Неужто?

— Да, при условии, что противная сторона знает об используемых методах.

— Но демонстрация таких знаний еще больший секрет, — сказал Гарри, и Кларк почувствовал в его голосе язвительность. — Так как же вы «случайно» узнали об этом Печорске?

— Нам удалось узнать о нем, потому что наши «товарищи» в Печорске не хотели этого. Я объясню. Ты помнишь Кена Лэйрда?

— Локатора? Конечно, помню, — подтвердил Гарри.

— Так вот, все получилось очень просто. Кен следил за кое‑какими военными мероприятиями на Урале — скрытные передвижения войск и тому подобное — и встретил в своей работе сопротивление. Ему противостояло сознание советских экстрасенсов, умышленно прикрывавших этот регион ментальным туманом.

Теперь на бледном лице Гарри появилось некоторое оживление, в особенности заблестели глаза. Значит, его старые знакомые, русские экстрасенсы, перегруппировались. Он угрюмо кивнул.

— Советский отдел снова взялся за дело, так?

— Очевидно, — сказал Кларк. — Ну, с некоторых пор мы о них кое‑что знали. Но после того, что ты сотворил с их особняком в Бронницах, они притихли. Они вели себя даже тише, чем мы! Теперь у них два центра: один в Москве, прямо рядышком с биологическим исследовательским центром, а другой — в Могоче, возле китайской границы, чтобы было удобнее присматривать за Желтой Угрозой.

— И еще этот, в Печорске, — напомнил ему Гарри.

— Небольшое подразделение, — кивнул Кларк, — созданное только для обороны от нас. Во всяком случае, мы так полагаем. Но что могут там делать Советы со столь высокими приоритетами секретности, а? После «Пилюли» мы решили выяснить это. Кое‑кто из коллег оказал нам любезность. Мы узнали, что они пытаются внедрить туда одного из своих агентов — некоего Майкла Дж. Симмонса — и решили.., ну, сесть ему на хвост.

— Вы вступили в контакт с ним? — Гарри удивленно приподнял брови. — Каким образом? И, что еще важнее — зачем, если он и так наш человек?

— Очень просто — мы не хотели, чтобы он вообще знал об этом! — Кларк, похоже, был удивлен тем, что это не пришло в голову самому Гарри. — Мы должны были, по‑твоему, установить с ним открытый телепатический контакт или что‑нибудь в этом роде в гнезде, кишащем советскими экстрасенсами? Нет, на это нельзя было пойти, поскольку их экстрасенсы мгновенно выловили бы его. Мы вместо этого немножко «зарядили» его. А поскольку он сам не знал об этом, мы не стали информировать и руководство. Давай посмотрим на это так: человек не может рассказать о том, чего не знает, верно?

Гарри фыркнул:

— Ну, уж, конечно, не может! И, в конце концов, неужто правая рука всегда должна ведать о том, что творит левая?

— Они в любом случае не поверили бы в нашу методику подслушивания, — пожал плечами в ответ на фырканье Гарри Кларк. — Они верят только в электронных жучков и вряд ли поняли бы наши методы. Мы просто позаимствовали на время кое‑что из вещей Симмонса, вот и все. А над ними поработал один из наших ребят, Дэвид Чен.

— Китаец? — приподнял бровь Гарри.

— Да, китаец, но, вообще‑то, родом из кокни, — хмыкнул Кларк. — Рожден и воспитан в Лондоне. Он и локатор, и наблюдатель высшего класса. В общем, мы взяли нательный крест Симмонса и передали его Чену. Симмонс решил, что потерял его, но мы помогли ему найти реликвию. За это время Чен сумел установить «симпатический контакт» с крестом, так что теперь может в любое время установить его местонахождение и даже «смотреть» сквозь него — как через хрустальный шар. Это действовало — в течение некоторого времени, во всяком случае.

— О..? — интерес Гарри постепенно вновь стал угасать. Он всегда не слишком ценил шпионаж, а экстрасенсорный шпионаж полагал его низшей формой. Это было одной из причин его ухода из отдела. С другой стороны, он понимал, что лучше, если экстрасенсы будут работать на благо общества, а не против него. Что же касалось его таланта — он был из иной области. Мертвецы считали его не бесстыдником, подглядывающим в щелочку, а своим другом и уважали его в этом качестве.

— Следующее, что мы сделали, — продолжил Кларк, — убедили боссов Симмонса в том, что у него не должно быть D‑капсулы.

— Чего? — наморщил нос Гарри. — Это мне напоминает что‑то вроде противозачаточных пилюль!

— Ах, виноват! — воскликнул Кларк. — Ты ведь так давно не имел с нами дела, что совершенно позабыл о подобных вещах, да? D‑капсула позволяет быстро и безболезненно избавиться от долгих и неприятных процедур. Человек может оказаться в ситуации, когда ему будет гораздо лучше умереть. К примеру, под пытками или когда он сознает, что один не правильный (или правильный) ответ принесет кучу неприятностей многим его друзьям. У Симмонса была миссия именно такого рода. У нас есть свои «сони» у красных. Точно так же, как здесь есть их ребята; твой отчим был одним из них. Так вот, Симмонс должен был работать с группой активированных «сонь».

Если бы его поймали.., возможно, он не захотел бы ставить под угрозу их жизнь. Инициатива использования капсулы с ядом должна была принадлежать, естественно, самому Симмонсу. Такая капсула монтируется внутрь зуба; все, что нужно сделать ее владельцу — это хорошенько прикусить ее, и… Гарри надулся.

— Как будто мало было смертей! Кларк почувствовал, что теряет контакт с Гарри, слишком далеко уклонившись от темы. Он заспешил:

— В любом случае мы сумели убедить его руководство в необходимости дать ему фальшивую капсулу, содержащую сложное, но довольно безвредное соединение, в крайнем случае вызывающее потерю сознания.

Гарри нахмурился.

— Так зачем ему это дали?

— Для вдохновения, — ответил Кларк. — Он‑то не знал, что она не настоящая. В общем, чтобы был осторожен.

— Господи! Ну и образ мышления у вас! — Гарри почувствовал действительно отвращение.

И Кларк согласился с ним. Он печально кивнул:

— Ты еще не знаешь о худшем. Мы сообщили им, что наши предсказатели гарантируют парню высокий рейтинг успеха — возвращение с материалами. Только…

— Ну? — Гарри приподнял брови.

— Ну, на самом деле у него не было никаких шансов. Мы были уверены, что его схватят.

Гарри с такой силой ударил кулаком по столу, что тот подпрыгнул.

— В таком случае было преступлением посылать его туда! — прокричал он. — Он будет пойман, под пытками выдаст все, провалит людей, оказывавших ему помощь — не говоря уже о нем самом! Что за чертовщина произошла с отделом за последние восемь лет? Я уверен, что сэр Кинан Гормли в свое время не допустил бы ничего подобного!

Лицо Кларка побледнело, уголок рта начал подергиваться, но он продолжал сидеть на месте.

— О да, он не допустил бы этого. В свое время. — Сделав усилие, Кларк несколько расслабился и сказал:

— Во всяком случае, дело обстоит не так плохо, как кажется. Видишь ли, Чен настолько силен, что узнал об аресте в тот же миг, как он произошел. Он действительно знал об этом, а мы передали это дальше. Насколько нам известно, руководство тут же предупредило людей, связанных с Симмонсом, и они сумели замести следы или просто бежать из России.

Гарри вновь уселся, но холодная ярость продолжала бушевать в нем.

— Я уже сыт этим по горло, — сказал он. — Теперь я понял, что вы попали в дыру и хотите, чтобы я вытащил вас. Ну, если дело за этим, тебе нужно рассказать мне что‑нибудь повеселее, поскольку.., сказать честно, меня от всего этого тошнит! Давай‑ка еще по одной. Значит, заранее зная, что Симмонса схватят, вы снабдили его липовой ампулой и отправили на безнадежное задание. Кроме того…

— Подожди, — вставил Кларк. — Ты еще не все понял. Что касается нас, то его задача состояла в том, чтобы быть схваченным. Мы знали, что его отправят в любом случае. — Выражение лица Кларка было столь же холодным, как и у Гарри, но без ярости.

— Не вижу, чем это лучше, — сказал, подумав, Гарри. — На самом деле, чем дольше я думаю, тем хуже все это выглядит! Все это понадобилось для того, чтобы воткнуть этого парня в Печорский Проект и чтобы ваш наблюдатель Чен мог через него шпионить. Но.., вам не приходило в голову, что советские экстрасенсы запеленгуют и Чена? Его поле?

— Да, возможно и так, — согласился Кларк. — Хотя Чен использует свои способности короткими импульсами, возможно, они засекут его. В общем‑то, мы полагаем, что это уже произошло. Правда, мы надеялись, что к этому времени в точности будем знать о происходящем, о том, что Советы делают — или выращивают — там, под землей!

— Выращивают? — Гарри приоткрыл рот. Теперь он заговорил гораздо тише. — Что, черт побери, ты пытаешься втолковать мне, Дарси?

— Штуковина, которую они сбили над Гудзонским заливом, — медленно и очень отчетливо произнес Кларк, — была из рода дьявольских штучек, Гарри. До тебя это еще не дошло?

Гарри почувствовал, как на затылке у него волосы встают дыбом.

— Ты мне лучше расскажи все подробно. Кларк кивнул и встал. Оперев кулаки о стол, он навис над ним.

— Помнишь штуковину, которую вырастил Юлиан Бодеску и держал в подвале? Ну так вот, та, которую сбили над заливом, была того же типа, только во много раз больше! И теперь ты понимаешь, почему ты нам так нужен. Видишь ли, это был самый огромный из всех мерзких вампиров, которых когда‑либо видели, — а вылетел он из Печорска!

После долгой‑долгой паузы Гарри Киф сказал:

— Если кто‑то решил таким образом пошутить, то я считаю подобные…

— Никаких шуток, Гарри, — оборвал его Кларк. — В штабе у нас есть фильм, снятый с АВАКСа до того, как истребители подбили и сожгли этого монстра. Если это был не вампир или, по крайней мере, нечто сделанное на основе вампира — значит, я занимаюсь не своим делом. Но наши люди, выжившие после рейда на дом Бодеску, Харкли‑хауз в Девоне, они‑то гораздо лучше меня разбираются во всем этом. Так вот, они все заявляют, что это та же самая штука, из чего я делаю вывод: так оно и есть.

— Ты считаешь, русские могут экспериментировать, создавая их, проектируя как оружие? — было ясно, что он считает это невероятным.

— Не имел ли именно это в виду тот безумец, Геренко, до того, как ты.., разделался с ним? — настаивал Кларк. Гарри покачал головой.

— Я не убивал Геренко, — сказал он. — За меня это сделал Фаэтор Ференци. — Он подпер рукой подбородок, вновь взглянул на Кларка и сказал:

— Но ты изложил свою точку зрения.

Гарри опустил голову, сложил руки за спиной и, погруженный в раздумья, медленно проследовал в свой кабинет. Кларк пошел вслед, старясь держать себя в руках и никак не проявлять свое нетерпение. Но время подгоняло, а ему совершенно необходима была помощь Кифа.

Стояла вторая половина дня, и лучики неяркого осеннего света пробивались сквозь стекла, подсвечивая вездесущий тонкий слой пыли. Гарри, похоже, впервые обратил на нее внимание: он провел пальцем по пыльной полке, а затем исследовал образовавшийся на кончике пальца слой грязи. Наконец он повернулся к Кларку и сказал:

— Значит, на самом деле не было никакого «параллельного случая». Весь разговор нужен был лишь для того, чтобы поймать меня на крючок, заставить выслушивать тебя?

Кларк покачал головой.

— Гарри, если и есть человек в мире, которому я ни разу не солгал, так это ты. Потому что я знаю, как ты ненавидишь ложь, и потому что ты очень нужен нам. Есть и параллельный случай, не беспокойся. Видишь ли, я припомнил, как ты излагал это восемь лет назад — когда пропали твои жена и сын — перед тем, как покинуть отдел. Ты сказал: «Они не умерли, однако их нет здесь. Где же они?». Я припомнил это, поскольку, похоже, вновь произошел аналогичный случай.

— Кто‑то опять исчез? Точно так же? — Гарри нахмурился и спросил коротко:

— Симмонс?

— Да, исчез Джаз Симмонс, таким же образом, — ответил Кларк. — Они схватили его менее месяца назад и отправили в Печорск. После этого контакт с ним стал сложен, почти невозможен. Дэвид Чен решил, что это вызвано: а) тем, что комплекс находится глубоко под землей толстый слой породы блокирует связь; 6) тем, что комплекс дополнительно прикрыт толстым свинцовым щитом, действующим аналогично; в) в основном тем, что находящиеся там советские экстрасенсы активно блокируют место. Однако Чену удалось как‑то добраться до Симмонса. То, что он увидел, или «срисовал» там, не вызывает энтузиазма.

— Продолжай, — сказал Гарри с растущим интересом.

— Так вот… — начал Кларк и тут же сделал паузу. — Все не так просто, Гарри. Я хочу сказать, даже Чен затруднился с точными объяснениями, а я лишь пересказываю его слова. Но.., он видел что‑то вроде стеклянного контейнера. Более подробного описания он дать не может, потому что предмет всякий раз выглядит по‑разному. Нет, не спрашивай меня, — и он всплеснул руками, покачав головой. — Лично я не имею об этом ни малейшего представления. А если бы и имел — не спешил бы его высказывать.

— Продолжай, — снова сказал Гарри.

— Это не нужно, — замотал головой Кларк. — Я уверен, ты знаешь, о чем идет речь… Гарри кивнул.

— Ладно. Что‑нибудь еще?

— Только следующее: Чен говорит, что ощущает страх, ужас, пронизывающий всех, находящихся в этом комплексе. Он говорит, что все они чего‑то страшно боятся. Но чего — мы не знаем. Вот так обстояли дела еще три дня назад. Потом…

— Да?

— Потом исчез всякий контакт. И дело не просто в том, что советские экстрасенсы «глушили» связь и не было буквально никакого контакта! Крестик Симмонса и, предположительно, сам Симмонс исчезли. Их больше нигде нет, короче говоря.

— Мертв? — угрюмо спросил Гарри. Но Кларк покачал головой.

— Нет, — сказал он, — и это я имел в виду, говоря о параллельном случае. Очень похоже на то, что произошло с твоей женой и сыном. Чен сам не может объяснить этого. Он говорит, будто уверен в существовании крестика — что он не сломан, не расплавлен, не уничтожен — и считает, что он при Симмонсе. Но он не может определить их местонахождение. Для этого у него не хватает способностей. И по этому поводу он расстраивается и переживает. В общем‑то, возможно, его чувства весьма схожи с твоими. Он столкнулся с чем‑то непонятным, не может в этом разобраться и винит во всем себя. Он даже начал терять веру в свои способности, но мы его протестировали и все оказалось в порядке.

— Я могу понять его чувства, — сказал Гарри. — Все именно так. Он знает, что крест существует, а Симмонс жив, но не знает, где они находятся.

— Верно, — кивнул Кларк. — Но он, правда, знает, где нет этого креста. Его нет на Земле! Во всяком случае, так считает Чен.

На лбу Гарри появились морщины. Он отвернулся от Кларка и стал глядеть в окно.

— Конечно, — сказал он, — я могу очень быстро выяснить, жив Симмонс или мертв. Я могу связаться с мертвыми. Если некий англичанин по имени Майкл Симмонс — «Джаз» — умер недавно в районе Урала, они сообщат мне об этом.., ну, практически мгновенно.

— Давай, запрашивай, — ответил Кларк, который не без содрогания думал о деловитом подходе Гарри к таким вопросам.

Гарри повернулся лицом к гостю и улыбнулся странной улыбкой. Глаза его потемнели и заблестели, но когда Кларк пригляделся к ним, ему показалось, что они стали даже светлее.

— Я только что поговорил с ними, — сказал Гарри. — Они свяжутся со мной, как только получат ответ.

Ответ не заставил себя долго ждать — возможно, прошло полчаса, в течение которых Гарри сидел, глубоко погруженный в свои (а может быть, и не только свои?) глубокие размышления, а представитель отдела расхаживал по комнате взад‑вперед. Солнечный свет начал пропадать, в углу назойливо тикали напольные часы. Потом…

— Он не мертв, — Гарри как бы выдохнул эти слова.

Кларк ничего не ответил. Он затаил дыхание и напряг слух, чтобы услышать, как мертвецы говорят с Гарри — одновременно боясь услышать их, но ничего не услышал. Ничего не услышал, не увидел и не почувствовал, но понял, что Гарри Киф действительно принял сообщение из загробного мира. Кларк ждал.

Гарри встал из‑за стола и подошел к нему поближе.

— Итак, — сказал он, — похоже, я вновь завербован.

— Вновь? — Кларк произнес это лишь для того, чтобы скрыть охватившее его чувство огромного облегчения. Гарри кивнул.

— Тогда за мной пожаловал сэр Кинан Гормли. А на этот раз — ты. Возможно, в этом таится какое‑то предупреждение для тебя.

Кларк понимал, о чем идет речь. Гормли был выпотрошен Борисом Драгошани, советским некромантом. Он выжал его, как тряпку, чтобы выкрасть его секреты.

— Нет, — Кларк покачал головой, — тут не тот случай. Со мной этого не произойдет. У меня трусливый талант самосохранения: при первом же признаке опасности — хочу я того или нет — мои ноги несут меня прочь от нее. Я, во всяком случае, пользуюсь своими возможностями.

— Так ты попробуешь? — вопрос был задан многозначительно.

— Что ты имеешь в виду?

— Я оставил кое‑какие вещички в отделе, — сказал Гарри. — Одежда, бритвенный прибор, всякие мелочи… Они там так и находятся?

Кларк кивнул.

— К твоему кабинету не прикасались — только делали уборку. Мы всегда надеялись на твое возвращение.

— В таком случае мне не придется ничего брать с собой. — Он закрыл дверь в патио. Кларк встал.

— У меня приготовлено два железнодорожных билета на Лондон. От станции я ехал на такси, так что придется… — он сделал паузу. Гарри не двигался, а его улыбка была хитроватой, если не зловещей. Кларк спросил:

— Что‑нибудь еще..?

— Ты сказал, что используешь свои возможности, — напомнил ему Гарри.

— Да, но.., что ты имеешь в виду в данном случае?

— Я уже давным‑давно не путешествую поездом, автомобилем, пароходом, Кларк, — сказал ему Гарри. — Это пустая трата времени. Кратчайшее расстояние между двумя точками — уравнение. Уравнение Мёбиуса!

Глаза Кларка расширились, и стало хорошо слышно его тяжелое дыхание.

— Минутку, Гарри, я…

— Когда ты шел сюда, ты знал, что, выслушав эту историю, я не смогу отказать тебе, — оборвал его Гарри. — Нет никакого риска ни для тебя, ни для отдела. Твои способности сами позаботятся о тебе, об отделе позаботится сам отдел, а неприятности достанутся лишь Гарри Кифу. Там, куда я собираюсь, — куда бы я» ни собирался, — не раз мне придет в голову, что лучше было бы не слушать тебя. Так что, как видишь, рискую лишь я. Я верю тебе, верю в свою удачу и в свои способности. А где же твоя вера, Дарси?

— Ты хочешь доставить меня в Лондон.., своим методом?

— Да, по ленте Мёбиуса. Через бесконечность Мёбиуса, — Это называется растлением, Гарри, — Кларк состроил гримасу. Он все еще не был убежден в серьезности предложения собеседника. Мысль о бесконечности Мёбиуса завораживала и одновременно пугала его. — Это все равно, что предложить испуганному ребенку прокатиться на велосипеде. Предложить человеку взятку, от которой он не в силах отказаться.

— Даже хуже, — добавил Гарри. — Ребенку, страдающему головокружениями.

— Но я не страдаю…

— Будешь страдать, — пообещал Гарри. Кларк быстро заморгал глазами.

— А это безопасно? Мне ничего не известно об этих вещах.

Гарри пожал плечами.

— Но если бы это не было безопасно, твои способности предупредили бы тебя, разве не так? Знаешь, для человека, защищенного в такой степени, как ты, уверенности в тебе маловато.

— В этом‑то и состоит парадокс, — признал Кларк. — Действительно, я все равно выключаю весь свет в доме, прежде чем сменить электрическую лампочку. Ладно, ты победил! Как мы туда отправимся? И.., ты уверен, что знаешь дорогу? Я имею в виду нашу штаб‑квартиру. — Кларк, похоже, начал паниковать. — И вообще, откуда у тебя уверенность в том, что ты сохранил эти способности?

— Это как с ездой на велосипеде или с плаванием, — улыбнулся Гарри (улыбкой естественной, как с облегчением отметил Кларк). — Единожды научившись, мы умеем это всю жизнь. Единственная разница в том, что моему искусству почти невозможно обучить. У меня был лучший в мире учитель — сам Мёбиус, и все равно это заняло у меня много времени. Так что я даже не стану пытаться что‑то объяснять. Двери Мёбиуса есть везде, но их нужно уметь заметить за долю секунды до того, как воспользуешься какой‑то из них. Я знаю уравнение, позволяющее вычислять их местоположение. А потом.., я просто втолкну тебя в дверь.

Кларк слегка отступил назад, но это движение было чисто инстинктивным — его дар не предупреждал о какой‑либо угрозе.

— Давай потанцуем, — предложил Гарри.

— Что? — Кларк выглядел так, будто подыскивал удобный момент для побега.

— Возьми мою руку вот так, — объяснил ему Кларк. — Правильно. Теперь другой рукой обхвати меня за талию. Вот видишь, как все просто.

Они начали вальсировать. Кларк делал маленькие шажки в тесноте кабинета, а Гарри, позволив ему вести себя, просматривал мелькающие в сознании символы Мёбиуса. «Раз‑два‑три… Раз‑два‑три…». Он создал изображение двери и спросил:

— Вы часто бываете на танцах? Это было первым проявлением чего‑то напоминающего юмор, и Кларк решил подыграть в тон:

— О, только… — задыхаясь, начал он отвечать. И в этот момент Гарри ввел их в невидимую дверь Мёбиуса…

— ., в брачный сезон! — выдохнул Кларк. И потом:

— О Господи!

За метафизической дверью Мёбиуса простиралась тьма — сама Первичная Тьма, существовавшая еще до начала Вселенной. Это было место абсолютного отсутствия чего‑либо — даже параллельного плана бытия — потому что здесь не существовало ничего. Во всяком случае, при нормальных обстоятельствах. Если где‑то и существовало место, где тьма покрывала лицо бездны, так это здесь. Тут вполне могло располагаться место, откуда Господь произнес: «Да будет свет!», призвав к существованию физическую Вселенную и отделив ее от метафизической пустоты. Ведь бесконечность Мёбиуса была не чем иным, как бесформенной пустотой.

Сказать, что Кларк был «поражен», значило бы сильно недооценить глубину охвативших его эмоций. На самом деле он испытывал совершенно новые ощущения, соответствовавшие совершенно новым условиям его бытия. Даже Гарри Киф, впервые попав в бесконечность Мёбиуса, испытывал несколько иные чувства, поскольку инстинктивно понимал его, предощущал, в то время как Кларк был попросту «брошен» в него.

Здесь не было воздуха, однако не было и времени, так что не существовало нужды дышать. А поскольку не было времени, не было и пространства — было отсутствие обоих главных видов материи. Но Кларк не разрывался на куски и не разлетался в стороны, ведь и лететь было некуда.

Возможно, он закричал бы, видимо, он закричал бы, но он держался за руку Гарри Кифа, остающуюся единственным якорем Нормальности, Существования, Человекообразия. Он не мог видеть Гарри, здесь не было света, однако мог ощущать пожатие его руки; и в данный момент это было вообще единственным его физическим ощущением в этом бесплотном мире.

И все‑таки — возможно, благодаря наличию особых экстрасенсорных способностей — Кларк кое‑что знал об этом месте. Он знал, что оно реально, потому что им пользовался Гарри, а сейчас и он. И знал, что по крайней мере в данный момент ему нечего опасаться, поскольку в противном случае ему подсказало бы это внутреннее чувство. Таким образом, несмотря на замешательство, граничащее с паникой, он мог анализировать свои чувства и делать сопоставления.

Отсутствие пространства было буквально тотальным. В то же время отсутствие времени носило иной характер — попросту можно было попасть в любой его отрезок или вечно странствовать в нем в никуда, что и произошло бы с Кларком, если бы его оставил Гарри Киф. А потеряться здесь значило потеряться навсегда: в отсутствие времени и пространства ничто не менялось и не старело — под влиянием внутренних или внешних импульсов — кроме силы воли. А воля могла реализоваться лишь с появлением кого‑то, пришедшего сюда и умевшего пользоваться ею — кого‑то вроде Гарри Кифа. Гарри был всего лишь человеком и, несмотря на это, мог творить в бесконечности Мёбиуса неслыханные вещи. А что мог бы сделать здесь сверхчеловек или Бог?

И вновь Кларк подумал про Бога, который произвел Великие Изменения в этой бесформенной пустоте, создав из нее Вселенную! И еще одна мысль пришла в голову Кларку: «Гарри, нам не следовало появляться здесь… Это место не для нас…». Эти невысказанные мысли прозвенели в мозгу гулко, подобно гонгу, оглушительно громко! Гарри, очевидно, тоже воспринял их.

«Полегче, дружок, — сказал некроскоп. — Здесь не нужно кричать.»

Конечно, не нужно, поскольку в отсутствие всего остального даже мысль обладала огромной массой. «Нам не следовало появляться здесь, — настаивал Кларк. — И я страшно боюсь, Гарри! Бога ради, не потеряй меня!»

«Конечно, не потеряю. А бояться не нужно. — Ментальный голос Гарри был спокоен. — Но я представляю твои ощущения. А ты не ощущаешь одновременно и магию всего этого? Это не потрясает тебя до глубины души?»

И, по мере того, как паника начала оставлять его, Кларк должен был признать правоту собеседника. Медленно спадало напряжение, — восстанавливалось спокойствие…, и в какой‑то момент он ощутил воздействие на себя неких нематериальных сил.

«Я чувствую, как меня куда‑то тянет», — признал он.

«Не тянет, а толкает, выталкивает, — поправил его Гарри. — Бесконечность Мёбиуса не желает нашего присутствия. Мы — как соринки, попавшие в ее нематериальные глаза. Она в конце концов сумела бы вытолкнуть нас, но мы не пробудем здесь достаточно долго для этого. Если бы мы здесь задержались, она попыталась бы выбросить нас или, возможно, переварить. Тут есть миллион дверей, через которые нас можно вышвырнуть; любая из них, боюсь, может оказаться для нас фатальной. Или мы можем быть распылены, то есть уничтожены! Я давно понял — либо ты владеешь бесконечностью Мёбиуса, либо она владеет тобой! Но для этого, нам понадобилось задержаться здесь ужасно долго — вечно, по земным меркам.»

Этот монолог Гарри не улучшил настроение Кларка.

«А сколько времени мы уже находимся здесь? Черт возьми, давно, наверное?»

«Минуту, или милю, как больше нравится! — ответил Гарри. — Световой год, или секунду. Извини, мы не задержимся слишком долго. Но для меня, когда я нахожусь здесь, подобного рода вопросы не имеют особого смысла. Здесь другой континуум, в котором недействительны привычные константы. Это ДНК времени‑пространства, кирпичики физической реальности. Но.., объяснить это трудно, Дарси. Я провел здесь много «времени» в размышлениях, но тоже не знаю ответов на все вопросы. На все? Ха! Хотя бы на их горсточку! Но то, что я здесь умею, я делаю хорошо. А сейчас я хотел бы кое‑что показать тебе.»

«Подожди! — прервал его Кларк. — До меня только что дошло: мы, собственно, занимаемся сейчас телепатией. Значит, вот так себя чувствуют наши телепаты в штаб‑квартире?

«Не совсем. Даже лучшие из них не способны на это. В бесконечности Мёбиуса мысли обладают свойствами материи, массой. Именно поэтому они и являются физическими явлениями в нематериальном мире. Представь себе крошечный метеорит, способный пробить оболочку космического зонда! Есть аналогия с этим местом. Брось здесь мысль, и она будет мчаться вечно — как мчится луч света или фрагмент материи в нашей Вселенной. Рождаете? звезда, и мы видим ее вспышку спустя пять миллионов лет, потому что именно столько летел до нас ее свет. Вот так обстоит здесь дело с мыслью. Мы уже покинем это место, а мысли наши будут продолжать существовать здесь. Но с телепатией ты в определенной степени прав. Возможно, телепаты умеют подключаться — ментальным способом, сути которого они сами не понимают — к бесконечности Мёбиуса! — И Гарри хмыкнул. — Неплохая у тебя мысль! Но если так, то что с прорицателями, а? С ясновидящими?»

Кларк не сразу уловил серьезность вопроса.

«Виноват..?»

«Ну, если телепаты используют, пусть и бессознательно, бесконечность Мёбиуса, то что с предсказателями? Они тоже «подключаются», подсматривая в будущее?»

Кларк вновь стал сдержан.

«Конечно, — сказал он, — я просто забыл об этом. Ты же можешь заглядывать и в будущее.»

«В определенном смысле, — ответил Гарри. — Собственно, я могу побывать там! В дни, когда я вел бестелесный образ жизни, я мог появляться и в прошлом, и в будущем, но сейчас я привязан к телу — пока, во всяком случае. Тем не менее, я могу следовать за потоками времени, текущими из прошлого в будущее, до тех пор, пока нахожусь в бесконечности Мёбиуса. И я угадал: да, я пойду навстречу тебе и продемонстрирую то, что ты хочешь увидеть — прошлое и будущее.»

«Гарри, я не знаю, готов ли я к этому. Я…»

«Мы не собираемся реально побывать там, — успокоил его Гарри. — Мы просто немножко подсмотрим, вот и все.»

И раньше, чем Дарси успел попытаться протестовать, он открыл дверь в будущее.

Кларк стоял вместе с Гарри на пороге двери в будущее, и его сознание было почти парализовано величием и чудом того, что открылось им. Перед ними простирались миллионы — нет, миллиарды чисто‑голубых линий, отчетливо прорисовывавшихся на непроницаемом черном бархате вечности. Это было похоже на какой‑то невероятный метеорный поток, летящий из невообразимых глубин Космоса, только оставляемые им хвосты не затухали, а оставались ярко сверкать на фоне неба — фактически, они оставались отпечатками на ткани времени! А самым потрясающим было следующее: эта колеблющаяся, извивающаяся полоска голубого цвета, исходящая от него самого и простирающаяся в будущее. От стоявшего рядом Гарри исходила такая же лента, светящаяся неоновым светом, она вилась от него туда, в будущее.

«Что это?» — прошептал Кларк в эфире метафизической бесконечности Мёбиуса.

Гарри тоже был взволнован увиденным.

«Линии жизни человечества, — ответил он. — Это все принадлежит человечеству, ничтожную долю которого представляем и мы с тобой. Моя лента принадлежала когда‑то Алеку Кайлу, но в конце концов совсем истончилась, до грани исчезновения. Сейчас, однако…»

«Она одна из самых ярких!» — страх Кларка неожиданно совершенно исчез.

«Достаточно войти в эту дверь, и ты сможешь пройти по линии своей жизни до самого ее конца. Я могу сделать это и вернуться — собственно, я делал это, но не дошел до самого конца. Почему‑то мне не хочется знать, каким он будет. Я предпочитаю думать, что конца нет, что человек живет вечно.»

Закрыв эту дверь, он открыл другую. И на этот раз ему не пришлось ничего объяснять.

Это была дверь в прошлое, относящееся к появлению на Земле человека. Но на этот раз линии не простирались в будущее, а, истончаясь, уходили к какому‑то отдаленному, тускло мерцающему пункту.

Перед тем, как Гарри закрыл и эту дверь, Кларк постарался хорошенько запечатлеть в памяти увиденное. Если он не увидит в жизни уже ничего любопытного, это приключение в бесконечности Мёбиуса останется с ним до самой смерти.

Наконец закрылась и дверь в прошлое, возникло какое‑то быстрое, резкое движение, и…

— Мы дома, — сказал Гарри.

* * *

Глава 8 ↑

СКВОЗЬ ВРАТА

Открылась дверь четвертая и последняя, и Кларк почувствовал, как его выталкивает в нее. Неожиданное ощущение ускоренного передвижения встревожило, взволновало его.

— Гарри? — спросил он, дрожа как лист, в нематериальном бесконечности Мёбиуса. — Гарри?

Но во второй раз он услышал свой голос, а не только невысказанную мысль. Он стоял в собственном кабинете, в Лондоне, в отделе, а рядом с ним находился Гарри Киф. Замерев на миг, он успокоенно расслабился.

Реальный, физический мир — с тяготением, со светом, со всеми нормальными ощущениями, а в особенности со звуками, с совершенно нормальными звуками — произвел на неготового к этому Кларка ошеломляющее впечатление. Рабочее время подошло к концу, и кое‑кто уже покинул здание, однако дежурный офицер и ряд других работников оставались на местах. И уж конечно, как всегда, работала сигнализация. При появлении Кларка и Кифа на всем этаже начали работать биперы — поначалу негромко, но постепенно усиливая звук и частоту сигналов — пока их визг не стал невыносимым. Ожил монитор, встроенный в стену над столом Кларка, и высветил сообщение:

МИСТЕР ДАРСИ КЛАРК В ДАННОЕ ВРЕМЯ ОТСУТСТВУЕТ. ВЫ НАХОДИТЕСЬ В ЗОНЕ ОСОБОГО РЕЖИМА

ПОЖАЛУЙСТА, ИДЕНТИФИЦИРУЙТЕСЬ, пользуясь нормальным для вас голосом, ЛИБО ОСТАВЬТЕ ПОМЕЩЕНИЕ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ…

Но Кларк уже частично пришел в себя. «Дарси Кларк, — произнес он. — Я вернулся.» И на случай, если машина не узнала его дрожащий голос, не ожидая новых холодных угроз, тут же набрал на клавиатуре пароль.

Экран очистился, потом на нем появилось: НЕ ЗАБУДЬТЕ, УХОДЯ, ВОССТАНОВИТЬ ОХРАННУЮ СИГНАЛИЗАЦИЮ. И наконец умолкли сигналы тревоги.

Кларк шлепнулся в кресло — как раз вовремя, потому что настойчиво зажужжал сигнал интеркома. Он нажал кнопку, и запыхавшийся голос дежурного офицера произнес: «Там кто‑то есть, или ложное срабатывание…». Второй голос, на фоне первого, заметил: «Тебе лично лучше считать, что там кто‑то есть». Это, видимо, был один из экстрасенсов.

Гарри Киф состроил кислую мину и, покачав головой, сказал:

— Да, я немногое потерял оттого, что отсутствовал здесь. Прямо скажем, немногое.

Кларк нажал кнопку циркулярной связи и произнес:

— Здесь Кларк. — Эти слова разносились по всему зданию. — Я вернулся и привез с собой Гарри. То есть, он привез меня с собой. Только не нужно всем бежать сюда. Прошу явиться дежурного офицера. Пока на этом все. — Он взглянул на Гарри. — Извини, но невозможно попросту.., прибыть.., в такое место и обойтись без шума.

Гарри понимающе улыбнулся, но в его улыбке было что‑то еще — странное.

— Прежде чем они налетят на нас, скажи мне вот что: сколько времени прошло с момента исчезновения Джаза Симмонса? То есть, когда Дэвид Чен заметил его отсутствие?

— Трое суток назад… — Кларк взглянул на часы. — Около полуночи. А почему ты спрашиваешь? Гарри пожал плечами.

— Нужно хотя бы с чего‑то начинать. А где он проживал в Лондоне?

Кларк сообщил ему адрес, и как раз в это время в дверь постучал дежурный офицер. Дверь была заперта на ключ, лежавший в кармане Кларка. Он встал, не совсем уверенными шагами подошел к двери и впустил высокого, нескладного, нервничающего мужчину в светлом костюме. В руке дежурный офицер держал пистолет, но увидев, кто стоит на пороге, тут же спрятал оружие в кобуру, подвешенную подмышкой.

— Фред, — сказал Кларк, запирая дверь, за которой уже успела собраться кучка любопытствующих, — вряд ли вы знакомы с Гарри Кифом. Гарри, это Фред Мэдисон. Он… — только в этот момент он заметил выражение изумления на лице Фреда. — В чем дело, Фред? — он оглянулся и увидел, что они находятся в кабинете лишь вдвоем с дежурным офицером.

Кларк достал носовой платок и вытер выступившую на лбу испарину. А в следующий момент обнаружил, что стоит, привалившись к стене, и Мэдисон поддерживает его.

— Со мной все в порядке, — пробормотал он, выпрямляясь. — А что касается Гарри… — он вновь осмотрелся и покачал головой. — Ну, возможно, вы познакомитесь с ним как‑нибудь в другой раз. Он.., никогда не питал особых симпатий к этому месту…

* * *

Менее чем за четыре дня до этого в Печорске произошло следующее.

Чингиз Хув, Карл Вотский и директор Проекта Виктор Лучов стояли у больничной койки Василия Агурского. Агурский находился в госпитале уже в течение четырех суток, и за это время врачи, выявив ряд симптомов, принялись за алкогольную дезинтоксикацию. Более того, они решили, что преуспели в этом. С учетом всех обстоятельств, процесс прошел на удивление легко, однако с того момента, как Агурский был освобожден от обязанностей по присмотру за существом, находившимся в контейнере, исчезла и его зависимость от водки и сливянки местного производства. Выпить он попросил только один раз — когда пришел в сознание, а с тех пор про алкоголь не упоминал и, похоже, совершенно не страдал от его отсутствия.

— Значит, стало лучше, Василий? — спросил присевший на краешек кровати Лучов.

— Лучше, чем следовало ожидать, — ответил пациент. — Думаю, в последнее время я находился на грани нервного срыва. Все это, конечно, из‑за работы.

— Из‑за работы? — Вотский, похоже, не был в этом убежден. — Работу — всякую работу — характеризует наличие результатов. Если оценивать вашу работу по этому параметру, трудно понять, каким образом вам удалось так переутомиться! — Его бородатое лицо нависло над пациентом.

— Полегче, Карл, — вмешался майор. — Ты прекрасно знаешь, что разного вида работа по‑своему может истощить человека. Может быть, ты желаешь поработать хранителем этой заразы? Вряд ли! А состояние товарища Агурского не было в строгом смысле этого слова истощением, или, скорее, было нервным истощением, вызванным постоянной близостью к этому существу.

Лучов, который нес основную ответственность за Печорский комплекс и, следовательно, обладал максимумом власти, взглянул на Вотского и нахмурился. В физическом отношении Лучов не стоил и половины этого гэбэшника, но в планах Проекта он был на две головы выше его и даже его начальника. Когда он обратился к Чингизу, в его голосе явно ощущалось презрение к этому жлобу:

— Вы абсолютно правы, майор. Всякий, кто считает, что обязанности Василия Агурского были необременительны, должен попробовать сам взяться за них. По‑моему, я вижу добровольца? Мне кажется, ваш человек намекает, что он справится с этим делом гораздо лучше.

Майор КГБ и директор Проекта одновременно многозначительно поглядели на Вотского. Майор улыбнулся своей обычной мрачной улыбкой, а на лице Лучова не проявилось вообще никаких эмоций, и уж во всяком случае, веселых. Зато его раздражение было очевидно — было заметно, как пульсируют вены на лишенной волос половине черепа. Такой ускоренный пульс был явным признаком того, что он не одобряет что‑то или кого‑то — в данном случае Карла Вотского.

— Ну так что ? — спросил майор, которого в последнее время все больше раздражали грубость и хамство подчиненного. — Возможно, я ошибался и ты все‑таки рвешься на эту работу, Карл?

Вотскому пришлось проглотить пилюлю.

— Я… — начал он. — Просто я имел в виду…

— Нет, нет! — Агурский сам спас Вотского от дальнейшего позора. Он приподнялся на подушке. — Не может быть и речи о том, чтобы кто‑то другой взялся за эту работу, а предполагать, что ее сможет выполнять совершенно неквалифицированный человек, просто смехотворно. Я вовсе не желаю лично оскорблять вас, товарищ, — он бросил безразличный взгляд на Вотского, — но квалификация есть квалификация… Теперь, когда я справился с двумя проблемами — с моим нервным срывом и абсурдным.., пристрастием — я отказываюсь называть это алкоголизмом, — решить третью проблему будет несложно. Это я вам обещаю. Если я потрачу еще столько же времени на это существо, оно наверняка выдаст мне свои тайны. Я понимаю, что пока результаты выглядят малообещающими, но с сегодняшнего дня…

— Полегче, Василий! — Лучов положил ладонь на плечо пациента, который вел себя совершенно не характерным для него образом. Очевидно, Агурский еще не вполне оправился. Несмотря на все уверения врачей в том, что он уже в хорошей форме и может начать работать, нервы его были еще не в порядке.

— Но моя работа очень важна! — стал протестовать Агурский. — Мы должны узнать, что находится за Вратами, а это существо может нам помочь получить ответы на многие вопросы. Я не смогу найти эти ответы, если буду валяться здесь в постели.

— Еще один денек в постели не повредит, — Лучов встал, — а кроме того, я позабочусь о том, чтобы у вас постоянно был помощник. Человеку явно не на пользу, когда он находится с такой тварью один на один. Некоторые из нас, — он бросил многозначительный взгляд на Вотского, — наверняка сломались бы гораздо раньше…

— Хорошо, еще один день, — Агурский опять опустился на подушку, — но потом я просто обязан вернуться к работе. Поверьте, отношения, которые сложились между мною и этим существом, стали почти что личными, и я не сдамся, пока не решу проблему.

— Тогда отдыхайте, — сказал Лучов, — а потом давайте выписывайтесь и заходите ко мне, чтобы обговорить дальнейшие планы. Я выделю для этого время.

Посетители Агурского вышли из палаты, и он остался один. Теперь он мог прекратить притворство. Он ухмыльнулся хитрой и в то же время кислой усмешкой. Частично он был доволен тем, что ему удалось обмануть всех, кто осматривал его, а частично эта кривая ухмылка объяснялась его страхом перед неизвестным, с которым ему предстояло столкнуться. На лице вновь появилось выражение беспокойства — бледные дрожащие губы и тик в уголке рта. Да, ему удалось одурачить и врачей, и посетителей, но обмануть себя невозможно.

Врачи тщательно исследовали его и не нашли ничего, кроме некоторого стресса и, возможно, физической слабости, но сам Агурский знал, что дела у него плохи, очень плохи. Это существо из контейнера ввело в него что‑то — нечто, сумевшее пока спрятаться. Однако колесики вращаются, секунды отсчитываются и вопрос стоит так: сколь долго оно будет продолжать прятаться?

Как долго ему придется искать ответ на этот вопрос и удастся ли найти способ обратить процесс вспять, если это возможно? А если он не сможет найти ответа, то что тогда произойдет с ним в физическом смысле? А что, если эта штука живет и растет в нем? Как будет выглядеть ее заявление о себе? Теперь ему нужно было тщательно следить за собой и узнать обо всем раньше, чем кто‑нибудь другой, если.., если произойдет что‑нибудь странное. Если бы они узнали первыми, если бы они выяснили, что он выкармливает в себе нечто, ведущее свое происхождение из‑за Врат, если бы у них возникло хотя бы подозрение…

Агурский начал дрожать, зубы у него защелкали, а кулаки сжались в спазматическом захвате. Они сжигали все эти существа из‑за Врат, поливали их огнем до тех пор, пока они, не превращались в лужицы дымящейся грязи, так что они сожгут и его, если… Если…

Как это будет выглядеть, когда медленно вращающиеся внутри него колесики сделают полный оборот? Самым страшным было не знать об этом.

* * *

В районе периметра, расставшись с Лучовым, который отправился по своим делам, майор и Вотский устроили собственное совещание с одним из экстрасенсов Проекта, специально пришедшим сюда для этого. Это был жирный и очень потливый человечек — Павел Савинков, который до Печорска работал в различных посольствах в Москве. Неестественное влечение к молодым людям из штата посольств определило быстрый перевод его в Печорск. Он все еще пытался смотаться отсюда, главным образом угождая майору. Он был уверен в том, что сумеет убедить своего надзирателя из КГБ в том, что существуют места, где его талант можно использовать более эффективно и продуктивно. Талантлив он был в области телепатии, причем способности его были действительно незаурядны. Жирное, блестящее, детское лицо Савинкова казалось обеспокоенным, когда он натолкнулся на майора и Вотского.

— Ах, товарищи, как раз вас я искал! Я должен был доложить вам… — он сделал паузу и прислонился к стене, чтобы перевести дыхание.

— Что случилось, Павел? — спросил майор.

— Я был на дежурстве, присматривая, так сказать, за Симмонсом. Десять минут назад они пытались пробиться к нему! Я не мог ошибиться: мощное телепатическое зондирование было направлено прямо на него. Я почувствовал это и сумел забить сигнал, поставив, собственно говоря, помехи. А когда сигнал исчез, я отправился искать вас. Конечно, я оставил вместо себя двоих дежурных на случай, если они возобновят попытку. Да, а по пути сюда меня попросили передать вам это, — и он передал майору сообщение из центра связи.

Майор взглянул на бумажку и сразу тяжело нахмурился. Он перечитал сообщение, пробегая темными глазами по строчкам.

— Черт побери! — тихо сказал он, но в его устах эти слова прозвучали взрывом. Потом он обратился к Вотскому:

— Пойдем, Карл. Мне кажется, нам нужно немедленно побеседовать с мистером Симмонсом. Кроме того, я собираюсь несколько ускорить реализацию нашего плана, касающегося его. Несомненно, тебе будет грустно узнать, что с сегодняшнего вечера у тебя больше не будет возможности угнетать его, поскольку он исчезнет отсюда.

Скомкав, он сунул сообщение из центра связи в карман и жестом руки отмахнулся от ожидающего Савинкова.

Вотскому пришлось почти бежать, чтобы поспеть за майором, который направлялся в сторону камеры Симмонса.

— В чем дело, майор? — спросил он. — Откуда это сообщение и что в нем говорится?

— Это телепатическое зондирование, о котором нам только что сообщили, — пробормотал Чингиз, как бы не слыша вопроса собеседника. — Оно, как ты знаешь, не первое… — он ускорил шаги, и Вотский едва поспевал за ним. — Большинство из них имели характер запросов: работа различных групп иностранных наблюдателей, пытающихся выяснить, что здесь происходит. Однако они были очень слабыми, поскольку их экстрасенсы не могут точно сфокусироваться — то есть они не знают, на какую именно точку им нужно настраиваться конкретно, а помимо того, мы еще прикрыты массой грунта и свинца. Наши экстрасенсы без особого труда блокировали или забивали их. Да, но если какая‑нибудь иностранная держава смогла бы запустить сюда агента‑экстрасенса — это было бы уже совсем другое дело!

— Но Симмонс совершенно не одарен в этой области, — возразил Вотский. — Мы уверены в этом вне всяких сомнений.

— Совершенно верно, — прорычал майор, — но теперь я думаю, что они все‑таки нашли какой‑то способ использовать его. Сообщение, которое лежит у меня в кармане, подтверждает это. — Он печально хмыкнул, как человек, потерявший фигуру при игре в шахматы. — Это могут быть только англичане, потому что в этой игре они сильнее всех. В их отделе куча одаренных парней! Они всегда были такими — и были исключительно опасными. Это испытали на своей шкуре наши экстрасенсы в Бронницах.

— Я не совсем понимаю вас, — пробормотал Вотский сквозь свою бороду. — Симмонс не внедрялся сюда тайно — мы сами поймали его и притащили сюда:

— Совершенно верно, — энергично кивнул майор. — Мы поймали его и притащили сюда. Но поверь мне, мы больше не можем держать его здесь. Вот почему он должен отправиться сегодня!

Они подошли к камере Симмонса. Стоявший у двери вооруженный часовой при приближении майора и Вотского стал по стойке «смирно». В соседней камере двое экстрасенсов в гражданской одежде сидели за столом, погруженные в собственные размышления и ментальные путешествия. Майор вошел и бросил с порога:

— Эй вы, оба, я полагаю, Савинков рассказал вам о том, что произошло? Это требует дополнительных мер безопасности. Будьте бдительны, как никогда. В общем‑то, мне нужна вся ваша команда, включая Савинкова — и чтобы сию же минуту все включились в работу! Это продлится недолго, по‑видимому, всего несколько часов, но до той поры, пока я не отменю приказ, будет действовать режим чрезвычайного положения. Составьте список и позаботьтесь о пропусках.

Выйдя, он присоединился к Вотскому, и часовой впустил их в камеру Джаза. Британский агент валялся на койке, заложив руки за голову. Когда они вошли, он сел, протер глаза и зевнул.

— Посетители! — сказал он с привычным сарказмом. — Ну‑ну! А я‑то уже начал думать, что вы совсем позабыли обо мне. Чему обязан этой честью?

Чингиз холодно улыбнулся.

— Знаешь, Майкл, кроме прочего, мы пришли сюда поговорить о твоей капсуле. Капсула оказалась очень интересной, просто потрясающе интересной.

Джаз потер пальцем левую щеку, челюсть и подвигал ею из стороны в сторону.

— Извините, боюсь, что она и в самом деле уже находится у вас, — немного печально произнес он. — И соседний зуб тоже. Но все заживает прекрасно. Спасибо.

Вотский с угрюмым лицом сделал шаг вперед.

— Слышишь, англичанин, с этим прекрасным заживанием можно быстро покончить, — прорычал он. — Я могу разнести тебя на куски так, что они уже никогда не срастутся.

Майор удержал его, тяжело вздохнув.

— Карл, иногда ты меня утомляешь, — сказал он. — И ты прекрасно знаешь, что мистер Симмонс нужен нам в хорошей форме, иначе наш маленький эксперимент будет произведен недостаточно чисто, — и он многозначительно посмотрел на узника.

Джаз вздернул голову.

— Эксперимент? — он попытался изобразить вопросительную улыбку, но она вышла немного жалкой. — Какой именно эксперимент? И что вы там начали говорить о моей капсуле?

— Да, давайте начнем с нее, — согласился Чингиз. — Наши люди в Москве проанализировали ее содержимое: очень сложное, но совершенно безвредное наркотическое вещество! Оно усыпило бы вас на несколько часов, вот и все, — он внимательно следил за реакцией Джаза. Тот нахмурился, проявляя открытое недоверие.

— Это смешно, — сказал он наконец. — Я, конечно, не из тех людей, которые воспользовались бы этим средством, — мне так кажется, — но эти капсулы смертельны! — он прищурился. — К чему это вы клоните, товарищ? Какая‑то глупая задумка, чтобы переманить меня на вашу сторону?

Майор улыбнулся.

— Нет, боюсь, мы никак не смогли бы использовать вас, Майкл, после того, как вы побывали в недрах Печорского Проекта! Но вы не особенно огорчайтесь по поводу утраченных перспектив. Вообще, мне не кажется, что наша сторона чем‑то хуже вашей. В конце концов, до сих пор они относились к вам не очень‑то по‑товарищески, верно?

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — покачал головой Джаз, теперь уже недоумевая совершенно искренне. — Почему бы вам не сказать мне, чего вы на самом‑то деле от меня хотите?

— Я вам скажу, — ответил Чингиз. — Во всяком случае, частично. А что касается того, что я имел в виду, так я сообщал вам, что ваши люди ждали, что вас поймают! Они не знали, какого рода прием вам здесь устроят, и потому хотели быть вполне уверены в том, что вы не убьете себя слишком быстро.

Джаз совсем помрачнел.

— Слишком быстро — для чего?

— Слишком быстро — это значит, до того, как они сумеют использовать вас.

Джаз продолжал хмуриться.

— То, что вы говорите, звучит в некотором роде осмысленно, хотя я знаю, что никакого смысла в этом быть не может, — откликнулся Джаз. — Я предполагаю, что вы говорите мне правду!

— Ваше замешательство очень понятно, — кивнул майор, — и очень приятно. Это значит, что вы не участвовали в сговоре. Капсула предназначалась для того, чтобы одурачить вас. Заставить вас разыграть роль до конца — и одновременно она должна была одурачить нас! Все это было задумано ради того, чтобы мы действовали как можно более медленно. Я предполагаю, что ваши люди из отдела экстрасенсорики всю эту схему и задумали. И рано или поздно они нашли бы способ связаться с вами, если бы им хватило времени. Но им не хватило. И не хватит.

— Отдел? Экстрасенсы? — Джаз махнул рукой. — Я уже говорил вам, что никакого понятия не имею о вещах такого рода. Я даже не верю в существование такого рода вещей!

Хув уселся на стул, стоявший около койки Джаза, и сказал:

— В таком случае давайте поговорим о чем‑нибудь таком, во что вы верите, — его голос был негромким, но весьма угрожающим. — Вы верите в эти Врата во времени‑пространстве, которые находятся там, в глубинах комплекса, не так ли?

— Да, насколько я могу верить своим пяти чувствам, — ответил Джаз.

— Тогда поверьте и в следующее: сегодня вы пройдете через них!

Джаз был поражен.

— Я.., что? Майор встал.

— Я собирался сделать это с самого начала, но мне хотелось, чтобы вы перед этим на сто процентов восстановились после травм. По крайней мере, еще три‑четыре дня, — он пожал плечами. — Однако теперь нам приходится спешить. Хотите вы «верить в такого рода вещи» или не хотите — в мире существуют вполне реальные отделы экстрасенсорики. Я назначен сюда для того, чтобы наблюдать именно за такой группой экстрасенсов, а вместе со мной прибыло несколько аналогичных специалистов из нашего Комитета. Ваши люди на Западе пытаются использовать вас в качестве «зеркала» для наблюдения за нашей работой здесь. Пока им это не удалось. А уже сегодня вечером мы уладим этот вопрос раз и навсегда, Джаз вскочил с койки и бросился к майору. Вотский перекрыл ему путь, сказав:

— А ну‑ка, англичанин, попробуй со мной. Джаз отступил на шаг. Он бы с огромным удовольствием «попробовал» этого гиганта‑русского, но выбрав для этого соответствующее время и место. Майору же он бросил:

— Вы выбрасываете меня в эти проклятые Врата и таким образом становитесь просто‑напросто убийцей!

— Нет, — покачал головой майор. — Я патриот, преданный интересам своей страны. Это вы убийца, Майкл! Вы уже забыли про Бориса Дудко, человека, которого вы убили там, на гребне горы?

— Он сам пытался убить меня! — запротестовал Джаз.

— Он не пытался, — покачал головой майор, — но даже если бы и пытался, то у него, по крайней мере, было на это право. — Тут Чингиз потерял хладнокровие. — Что такое? Вражеский агент, занимающийся шпионажем в самом центре мирной страны? Разумеется, он имел полное право убить этого агента. И мы тоже имеем право лишить вас жизни.

— Это противоречит всем международным договоренностям! — Джаз понимал, что это не аргумент, но пытался использовать все что угодно.

— В данном случае, — уверенно ответил майор, — не действуют никакие договоренности. Мы обязаны избавиться от вас. Неужели вы сами этого не понимаете? И в любом случае это нельзя назвать убийством.

— Нельзя? — Джаз вновь бросился на кровать. — Ну конечно, если вам угодно, вы можете называть это экспериментом, но я называю это убийством. Боже! Вы ведь сами видели, что проникает из этой сферы или Врат, или как вы там еще это называете! Каковы шансы на выживание у человека, который попадет в мир, где живут такие существа?

— Очень небольшие, — ответил майор, — но отличающиеся от нуля.

Джаз оценил последнюю фразу, попытался представить себе, как все это будет выглядеть, постарался привести в порядок свои мысли.

— Одинокий человек в таком месте, — наконец заметил он. — И я даже не знаю, что значит «такое место». Майор кивнул головой.

— Это несколько отрезвляет, правда? Но.., не обязательно «одинокий».

Джаз уставился на него.

— Кто‑нибудь отправится вместе со мной?

— К сожалению, нет, — улыбнулся майор. — Но я могу вас обрадовать: трое уже отправились туда. Джаз покачал головой.

— Я вас не понимаю, — признался он.

— Первым был человек из местных, вор и убийца, осужденный за свои преступления. Ему дали выбор: расстрел или Врата. Я бы не назвал этот выбор богатым. Мы должным образом экипировали его, так же, как экипируем и вас. У него была радиостанция, но он ни разу ею не воспользовался или воспользовался.., но Врата могут представлять собой барьер для радиоволн. Все же попробовать стоило: это было бы чем‑то новеньким — принять радиопередачи из мира иного, верно? Кроме того, у него были с собой пищевые концентраты, оружие, компас и — что самое важное — огромная воля к жизни. Все его снаряжение было высшего качества и в достаточном количестве. У вас его будет не меньше, а может быть, даже и больше. Вопрос лишь в том, сколько вы сможете или захотите нести. Так или иначе, через две недели мы списали его со счетов. Если оттуда есть обратный путь, то он не нашел его. А может быть, кто‑нибудь нашел этого человека раньше, чем он нашел этот путь. Я говорю, что мы списали его со счетов, но, естественно, он вполне может быть жив там, на другой стороне. В конце концов, мы понятия не имеем, как там обстоят дела.

Потом мы попробовали послать экстрасенса — ну да! Нашего собственного, принадлежащего к элите! Его звали, а возможно, и сейчас зовут, Эрнст Коплер — человек с поразительной способностью предвидеть будущее. Вы можете подумать, что отослать такого человека через Врата — преступное расточительство, увы, Коплер никогда не мог смириться с нашим образом жизни. Дважды он пытался стать — как вы это называете? — перебежчиком. Да, вы называете это так, но мы называем это предательством. Абсолютный дурак — имея такой талант, он в то же время хотел иметь и свободу! В конечном итоге его способности сыграли с ним дурную шутку: он, очевидно, заглянул в свое собственное будущее и счел его чудовищным, непереносимым!

Джаз понял, о чем идет речь.

— Он знал, что должен отправиться через Врата? Майор пожал плечами.

— Возможно. Человеку не уйти от своей судьбы, Майкл. Солнце всходит и заходит для всех нас.

— Кроме меня, да? — Джаз иронично фыркнул. — А что там было с вашим третьим, э… «добровольцем»? Еще один предатель?

Майор кивнул.

— Да, может быть, она и была предательницей, но полной уверенности в этом у нас нет.

— Она? — Джаз не верил своим ушам. — Вы хотите мне сказать, что и в самом деле послали туда женщину?

— Я хочу сказать вам именно это, — подтвердил майор. — И при этом очень красивую женщину. Такая жалость… Ее звали Зек Фонер. Зек — сокращенно Зекинта. Ее отец был из Восточной Германии, а мать из Греции. В свое время она была самым многообещающим экстрасенсом из всех, но.., что‑то с ней произошло. Мы не знаем в точности, что ее изменило, но она потеряла талант. Во всяком случае, она сама так заявляла. И она продолжала заявлять это все шесть лет, которые провела в психиатрической клинике, где доставляла массу неприятностей персоналу. Потом она провела еще два года в исправительно‑трудовом лагере в Сибири, где за ней следили экстрасенсы. Они клялись, что она осталась телепаткой, а она яростно отрицала это. Все это очень неприятно и беспокойно. В свое время она была блестящим телепатом. А потом стала диссиденткой, отказалась сотрудничать с нами, потребовала права эмигрировать в Грецию. Короче говоря, она стала создавать проблемы по всем направлениям. Поэтому…

— Вы избавились от нее! — презрительно бросил Джаз. Майор проигнорировал выражение лица собеседника.

— Мы сказали ей: «Отправляйся через Врата, используй свою телепатию для того, чтобы сообщить нам, что происходит по ту сторону, — у нас, конечно, будут люди, слушающие тебя. После того, как ты сделаешь все, что от тебя потребуется, мы вернем тебя назад.»

Холодно взглянув на майора, Джаз сказал:

— Но на самом деле вы не знали, каким образом вернуть ее назад!

И вновь майор пожал плечами.

— Нет, но она‑то об этом не знала.

— Значит, мы все‑таки говорим об умышленном убийстве, — кивнул Джаз. — Что ж, если вы поступаете так со своими людьми, не понимаю, почему я мог бы ожидать лучшего отношения. Знаете, вы кто… Черт возьми, вы — дерьмо!

Вотский прорычал что‑то, то ли предупреждая, то ли угрожая, и потянулся к Джазу своими огромными ручищами. Майор остановил его, положив руку на плечо.

— Мое терпение тоже исчерпано. Карл. Но какое теперь это имеет значение? Побереги свои силы. В любом случае с разговором мы покончили. Поверь мне, меня от этого мистера Симмонса тошнит так же, как и тебя. Но, я все‑таки хочу, чтобы он прошел в эти Врата живым и здоровым.

Они подошли к двери. Стоя уже на пороге, майор бросил:

— Ах, да, чуть было не забыл! Обязательно покажи Майклу свои картинки. Карл. Если уж мы дерьмо, давай будем дерьмом во всех отношениях!

Майор вышел не оглядываясь. Вотский повернулся, взглянул на Джаза, усмехнулся и достал из кармана небольшой коричневый конверт.

— Помнишь своих друзей из лагеря лесорубов? Семью Кереску? Как только мы поймали тебя, твои друзья на Западе предупредили их. Мы их давно подозревали и наблюдали за ними, когда они готовились к побегу. Не представляю, куда они собирались бежать! Анна Кереску отправится в исправительно‑трудовой лагерь, а мальчик — Каспар — в детский дом. Юрий завязал драку, и его подстрелили — смертельно, естественно. То есть из них осталось двое.

— Казимир и его дочь Тасси? Что с ними? — Джаз встал. Он просто чувствовал, как его тянет в направлении Вотского. Боже, как он хотел врезать этому амбалу!

— Ну, они, конечно, находятся у нас! Они могут рассказать так много интересного — о своих контактах здесь, в России, и там, на старой родине. Но поскольку они несколько простодушны, наши методы извлечения информации не стоило делать излишне изощренными. Мы могли позволить себе действовать более.., прямо. Ты меня понимаешь?

Джаз сделал небольшой шаг вперед. Внутри него все кипело. Он знал, что если сделает хотя бы еще один шажок, то обязательно бросится на Вотского, на что, судя по всему, и рассчитывал этот гебешник.

— Значит, старик и девушка? — выдавил он из себя. — И вы, значит, пытаете их?

Вотский облизал свои толстые жирные губы и метнул конверт точно на койку Джаза.

— Пытки бывают разные, — сказал он, и в голосе его явно звучала похоть. — К примеру, эти фотографии будут пыткой для тебя. Вы ведь с маленькой Тасси баловались друг с другом, верно?

Джаз почувствовал, как бледнеет. Он взглянул на конверт, а потом опять на Вотского. Его раздирали противоречивые желания.

— Какого черта.. ? — сказал он.

— Понимаешь, — протяжно произнес Вотский, — майор знает, как мне нравится подначивать тебя, гак он сказал, что будет очень здорово провести небольшой фотосеанс со мной и девушкой.» Я надеюсь, тебе понравятся фотографии. По‑моему, они выполнены очень художественно.

Джаз бросился на него.

Вотский отступил в дверь и захлопнул ее перед лицом Джаза.

Джаз в нерешительности остановился. Он смотрел на дверь. Его грудь резко вздымалась, и дыхание с хрипом вырывалось из горла. В тот момент он с удовольствием выполнил бы операцию на кишечнике Вотского ржавым перочинным ножом без всякой анестезии. Но эти фотографии…

Джаз подошел к койке и достал из конверта пять небольших фотографий. Первая была слегка помята; Джаз хорошо ее знал: Тасси, сидящая среди маргариток. Когда‑то она подарила эту фотографию ему. На следующей фотографии она была изображена обнаженной, прикованной к стальной стене. Руки в наручниках были задраны над головой, а ноги широко расставлены. Глаза девушки были крепко зажмурены, а Вотский нависал над ней, ухмыляясь и держа ее левую грудь на ладони.

Третья фотография была еще хуже, а на остальные Джаз не стал и смотреть. Он скатал их в плотный ком и отшвырнул от себя, а потом скорчился на койке и сосредоточился на картинах, которые рождались в его воображении. Речь шла опять о внутренностях Вотского, но на этот раз дело обходилось без перочинного ножа. Только ногти Джаза.

По другую сторону двери камеры стоял Вотский, прикладывая ухо к холодной стене. Ничего. Полная тишина. Вотский подумал: «У этого парня вместо крови вода!». Он постучал в дверь.

— Майкл! — крикнул он. — Майор сказал, что сегодня вечером, после того как мы избавимся от тебя, я опять смогу поразвлекаться с ней часок‑другой. Выдаются в жизни приятные минутки, верно? Я подумал, может быть, ты хочешь рассказать мне, как ей больше нравится? Нет?

Ответом ему было молчание.

Улыбка сползла с лица Вотского. Выругавшись, он пошел прочь.

Сжавшись в плотный комок на койке, Джаз Симмонс издал тихий стон, до крови прокусив губу. Кровь его была не водицей, а жидким огнем.

В течение следующих пяти‑шести часов у Джаза было множество посетителей. Они являлись в его камеру с различным снаряжением, функции которого ему подробно разъяснялись и демонстрировались. Ему даже разрешили разбирать и вновь собирать предметы снаряжения, причем занимался он этим добросовестно — ведь они должны были обеспечить ему выживание. Однако миниатюрный огнемет был доставлен без горючей жидкости, а вместо малокалиберного автомата он получил только его описание.

Молодой солдат, который пришел позже вечером со сборником инструкций, принес заодно половину ящика патронов и магазинов для них. Таким образом, Джаз занялся тренировкой по заряжению магазинов. В боевой обстановке чем быстрее ты заряжаешь магазин, тем дольше живешь. Первый магазин Джаз зарядил кое‑как, затем сосредоточился, увеличил скорость и второй магазин зарядил очень быстро. На молодого солдата это произвело впечатление, но потом он зевнул и потерял интерес к узнику. Джаз продолжал заряжать и разряжать магазины еще полчаса.

— Ты здесь за что? — довольно безразлично спросил солдат.

— Ты имеешь в виду, за что я сижу? За шпионаж, — ответил Джаз. Он не видел никаких оснований скрывать этот факт. Сейчас, во всяком случае.

— Я, — молодой человек ткнул себя пальцем в грудь, — подниму бунт, если мне не дадут поскорее отоспаться!

Прошлой ночью в казарме была учебная тревога. И с тех пор я на дежурстве. Я засыпаю на ходу! — он нахмурился. — Ты сказал — «за шпионаж» ?

— Да, я шпион, — подтвердил Джаз. Он сбросил старые магазины и кучу обесцветившихся, покрытых латунью патронов в ящик для боеприпасов, захлопнул крышку. Потом он обтер руки о штаны и выпрямился. — Ну вот, я думаю, что сумею с ними управиться достаточно хорошо.

— Не вижу особой пользы уметь заряжать магазин, — усмехнулся солдат, — если у тебя нет автомата! Джаз тоже улыбнулся.

— Это верно, — согласился он. — Ты не собираешься принести мне один на пробу?

— Ха! — молодой человек рассмеялся. — Бунт — это одно дело, а сумасшествие — совсем другое. Принести тебе автомат? Нет уж, дружище, ты получишь его позже.

Теперь наступило то самое «позже», о котором говорил солдат: два часа ночи на поверхности, хотя здесь, в подземном Печорском комплексе время суток не играло особой роли. Ни днем, ни ночью особых перемен не было. В нормальную ночь, во всяком случае. Но сегодняшняя ночь была необычной.

Под кошмарными уровнями магмассы в самом центре комплекса Майкл «Джаз» Симмонс стоял на платформе «колец Сатурна», в то время как на него навешивали снаряжение. В любом случае особого выбора у него не было. Однако до сих пор его огнемет был без топливного бачка, не было у него и автомата. Автомат находился в могучих руках Карла Вотского, который держал его в своих огромных лапах, как младенца. Вотский должен был эскортировать Джаза по дорожке, ведущей к шару.

Наконец агент получил все, что мог унести на себе, сохранив какую‑то способность передвигаться. Он отказался от огромного ножа лесоруба, который весил добрые три фунта. Зато взял небольшой, острый, как бритва, топорик, который мог служить и оружием, но был в то же время исключительно полезным инструментом.

Наконец майор прошел через круг людей, занимавшихся Джазом, и сказал:

— Ну, что ж, Майкл, пора. Если бы я верил, что ты примешь мои добрые пожелания, я непременно высказал бы их.

— Что? — Джаз оглядел майора с ног до головы. — Я бы не предложил тебе и дерьма, товарищ, уголки рта майора опустились.

— Очень хорошо, — сказал он, — будь крутым! И оставайся крутым, Майкл. Кто знает, может, именно таким путем тебе и удастся выжить. Но если ты найдешь дорогу, ведущую сюда, мы будем ждать тебя у выхода. А потом я пожелаю подробно выслушать тебя. Понимаешь, возможно, нам придется вводить туда армию, и очень полезно было бы заранее знать, какие там условия, — он кивнул Вотскому.

— Пошли, англичанин, — огромный русский подтолкнул его стволом автомата.

Джаз прошел по мосткам несколько шагов, оглянулся, пожал плечами и уставился на сферу. Темные очки частично защищали глаза от ее сияния, но уже сама пустота поверхности сферы воспринималась болезненно — это было похоже на неработающий канал на экране включенного телевизора. «Кольца Сатурна» остались позади, и Джаз продвигался вдоль дорожки. Расцарапанные доски под ногами подсказали ему, что на этом месте погиб тот «воин», и он вновь вспомнил вопль этого существа: «Вамфири!». Потом…

…Потом они дошли до сферы. Джаз остановился и протянул вперед руку. Его пальцы легко вошли в белый шар света, не ощутив никакого сопротивления. Однако когда он начал вынимать оттуда руку, то почувствовал вязкость какой‑то среды, ощутил, как сфера пытается задержать его. Она не хотела отпускать его с самого первого момента проникновения. Ему удалось вытащить руку, но не без усилий.

— Не спеши, — посоветовал Вотский, стоявший позади него. — Не рвись вперед, англичанин. Тебе понадобится еще это. — Он подвесил цилиндрическую алюминиевую бутыль к рюкзаку Джаза — жидкость для огнемета. Потом сказал:

— Повернись кругом.

Джаз повиновался. Вотский усмехнулся и сказал:

— Ты очень бледен, англичанин! Потряхивает немножко, а?

— Немножко, — правдиво ответил Джаз. Теперь, когда предстояло совершить неизбежное, он действительно чувствовал себя не лучшим образом. Ему было бы гораздо хуже, если бы он сосредоточился на своих ощущениях, а не на чем‑то совершенно ином.

Вотский несколько секунд смотрел ему в лицо, а потом сказал:

— Ха! Не знаю, может быть, ты герой, а может быть.., просто глуповат! Но так или иначе — держи, — он вынул магазин из автомата и вручил оружие Джазу. Потом, прищелкнув языком, добавил:

— А может, ты хочешь и это, англичанин? — он подбросил на ладони магазин с патронами. — Было бы гораздо удобней иметь его сейчас при себе, чем в рюкзаке, верно?

Лицо его собеседника было очень сосредоточенным, на нем нельзя было обнаружить никаких эмоций, и Вотскому вдруг пришло в голову: «Что‑то здесь не так!». Он перестал улыбаться и сделал шаг назад.

Правая рука Джаза скользнула в карман боевого комбинезона и выудила оттуда ржавый, но вполне исправный магазин. Одним плавным движением он загнал магазин на место и дослал патрон в ствол.

— Стоять и не двигаться! — крикнул он Вотскому. Вотский застыл. Джаз подошел поближе и ткнул мушкой автомага в подбородок русского, а потом мягко сказал:

— Забавно, но ты кажешься немножко бледным, Иван. Может быть, у тебя что‑то не в порядке? От платформы к ним бежал майор.

— Не стрелять! — вопил он. Вопил не Джазу, а солдатам, которые стояли по периметру с оружием, нацеленным на британского агента. Майор остановился в добрых десяти футах от них.

— Майкл, — умоляюще произнес он. — Что ты надумал?

— Разве это не ясно? — Джаз почти наслаждался ситуацией. — Иван Грозный захотел отправиться со мной. — Он крепко схватил свободной рукой Вотского за голову, прижал ствол поплотнее к его подбородку и потащил к сфере.

Вотский был бледен, как смерть.

— Нет! — прохрипел он, но сопротивляться не решился, опасаясь того, что англичанин может успеть нажать на спусковой крючок.

— Да, конечно, да, Иван, или ты умрешь прямо здесь, — сообщил ему Джаз. — Мне‑то самому терять нечего. — Он почувствовал, как внешняя поверхность шара впускает его.

Майор подошел ближе, и Джазу пришел в голову еще более забавный сценарий.

— И вы тоже, майор, — сказал он, — или я выстрелю и очередь прошьет этого ублюдка и вас вместе с ним!

У майора была хорошая реакция. Как только его сознание зарегистрировало слова Джаза, он упал ничком на деревянную дорожку и закричал:

— Огонь! Огонь! Огонь!

Джаз нырнул спиной в сферу, втянув за собой упирающегося Вотского и…

…Там все было белым! Это была чистая белизна, сплошной белый фон, на котором Джаз и Вотский представляли собой единственные помарки. Они свалились на твердый пол, почти невидимый, потому что он тоже был чисто‑белым. Над головой слышались оглушительные очереди, которые прекратились в тот самый момент, когда голос майора прогудел откуда‑то, словно из бесконечности:

— Прекратить огонь! Прекратить огонь!

Теперь, когда они находились внутри сферы, а он был в безопасности, не следовало причинять им никакого вреда.

Джаз встал и осмотрелся. Через тонкую пленку молочного света все движения снаружи выглядели смертельно замедленными. Майор еще не успел встать на ноги.

Джаз сделал ему ручкой, потом повернулся и направил автомат на Вотского, напуганного, ползающего по полу.

— Вставай, Иван, — сказал он, и голос его звучал совершенно нормально. — Нам пора двигаться, верно?

Вотский осматривался, приходя в себя. Плечи его были опущены. Он медленно встал, сказал: «Сраный британец» — и бросился в направлении майора.

То есть попытался броситься, поскольку здесь существовала дорога лишь с односторонним движением. Он ударился о невидимый барьер, соскользнул на колени, хватая руками воздух. И когда до него наконец дошел весь ужас ситуации, он сделал именно то, чего ожидал от него Джаз; он начал вопить, требуя помощи!

Джаз некоторое время с интересом наблюдал за ним, а затем сказал:

— Ты устраивайся поудобнее, Иван. Садись, вопи, бейся головой о стенку и, в конце концов, умирай. Вотский слегка повернулся к нему.

— Умирать? Джаз кивнул.

— От голода или от истощения…

Он повернулся и начал рассматривать происходящее за воротами — майор на фоне стен из магмассы и смертельно медленно двигающиеся солдаты.

А потом он пошел в то, что выглядело и ощущалось как болезненно белая бесконечность.

Позади него Вотский закричал:

— Ну зачем, зачем? Какую пользу я могу тебе здесь принести?

— Совершенно никакой, — бросил через плечо Джаз, — но еще меньше пользы ты принес бы Тасси, если бы остался там.

* * *

Глава 9 ↑

ЗА ВРАТАМИ

Майор КГБ Чингиз Хув наблюдал за своим подчиненным Карлом Вотским с расстояния не более десяти футов через молочно‑белую пленку, настолько тонкую, что почти невидимую. Тем не менее, они находились в разных мирах. Майор мог сделать два‑три шага вперед и обменяться рукопожатием с Вотским. Он мог бы сделать это, но не собирался. В нынешнем его состоянии Вотский мог ухватиться за руку майора, причем майор вытащить его оттуда не смог бы, а вот Вотский втащить туда майора вполне мог. Однако говорить они могли сколько угодно, хотя это был трудоемкий процесс.

— Карл, — позвал майор. — Выбраться оттуда сейчас ты не сможешь, и стоять на коленях — бессмысленно. Ты, конечно, можешь продолжать делать это, но толку не будет. Ну да, мы можем кормить тебя — конечно, можем — просто пропихивая к тебе пищу. В этом отношении Симмонс ошибался. До этого он попросту не додумался, вот и все. Но он был прав, когда сказал, что ты умрешь. Насколько долго ты проживешь, будет зависеть от того, когда произойдет Контакт Шесть. Ты меня понимаешь?

Майор ждал ответа Вотского. Связь через Врата была утомительна. Наконец Карл кивнул и встал на ноги. Этот процесс занял у него две с лишним минуты, а между тем фигура агента растворялась вдали, медленно, очень медленно исчезая из виду. Потом лицо и рот Вотского начали делать какие‑то гротескные движения и послышались рокочущие медленными раскатами слова. Майор разобрал их:

— Что вы предлагаете?

— Попросту следующее: мы экипируем тебя точно так же, как Симмонса, дадим любое снаряжение и пищевые концентраты. Тогда у вас будут равные шансы.

Наконец прибыл ответ:

— Никаких шансов — вы это имеете в виду?

— Небольшие шансы, — настаивал на своем майор. — Ничего не известно заранее.

Он подозвал сержанта, стоявшего в отдалении с группой солдат, и быстро отдал четкий приказ. Сержант куда‑то побежал.

— Теперь слушай меня, Карл, — продолжил майор. — Можем ли мы дать тебе что‑либо полезное из того, чего не получил англичанин?

Вновь медленный кивок Карла и наконец слово:

— Мотоцикл.

Майор раскрыл рот. Они понятия не имели о том, как там выглядит территория. Сообщив об этом, он услышал:

— Если здесь можно ездить, я смогу догнать кого угодно и от кого угодно убежать. Вам что, жалко? Если бы я умел управлять вертолетом, я потребовал бы его!

Майор отдал ряд новых приказов. Но все это отнимало время, и Симмонс успел превратиться в точку на горизонте, тихонько карабкаясь, как муравей, на дюну.

Начало прибывать снаряжение, его грузили на тележку. Затем тележку втолкнули в сферу и Вотский принялся за тянущийся бесконечно процесс разгрузки. На самом деле он работал так быстро, как мог, но для наблюдателей с этой стороны он шевелился не быстрее улитки. Парадокс состоял в следующем: Вотского бесила их медлительность. В то время, как он крутился что есть сил, они двигались, как полудохлые мухи! Для них же даже падение капли пота с его лба на невидимый пол было зрелищем, растягивающимся на секунды.

Наконец прибыл и мотоцикл, тяжелый, армейского образца, но в хорошем состоянии и снабженный бензином в достаточном количестве для того, чтобы проехать две с половиной сотни миль. Машину пристроили на вторую тележку и также втолкнули в сферу. По другую сторону Вотский начал невероятно медленный процесс приведения мотоцикла в рабочее состояние. Но что бы там ни творилось со временем, в остальном физические законы, похоже, вели себя прилично. Мотор кашлянул и начал издавать звуки, похожие на частые удары кувалд по дереву — прослушивался каждый рабочий такт в отдельности. Затем Вотский медленно, очень медленно, однако гораздо быстрее Симмонса стал продвигаться вглубь белого пространства и наконец исчез из виду. Остались лишь две пустые тележки…

И после исчезновения Вотского майор продолжал наблюдать за сферой до тех пор, пока у него не начали болеть глаза. Тогда он повернулся, прошел по дорожке до кольцеобразной платформы и стал подниматься по деревянным ступеням к жерлу шахты, пронизывающей магмассу. Именно там, на площадке возле шахты, его ожидал Виктор Лучов. Подойдя к нему, майор произнес:

— Директор Лучов, я отметил, что вы устранились от данного эксперимента. Ваше отсутствие может показаться подозрительным! — Тон его голоса был нейтральным, а может, даже слегка оправдывающимся.

— И впредь я буду продолжать воздерживаться от таких.., актов! — ответил Лучов. — Это вы служите в КГБ, майор, а я являюсь ученым. Вы называете это экспериментом, а я называю это смертной казнью. Насколько я понимаю — двойной казнью. Я полагал, что к этому времени все будет кончено, иначе не появился бы здесь. Но, к сожалению, я видел отбытие бедняги Вотского. Да, это грубый и жестокий человек, и все же я жалею его. Скажите, а каким образом вы собираетесь объяснить это своему начальству в Москве, а?

Майор слегка побледнел, ноздри его начали раздуваться, но ответил он уверенным голосом:

— Процедуры, в соответствии с которыми я подаю свои рапорты, — это мое дело, директор. Вы правы: вы являетесь ученым, а я являюсь работником КГБ, но обратите внимание — когда я произношу слово «ученый», оно не звучит в моих устах как «свинья». К тому же, я посоветовал бы вам не так часто злоупотреблять термином КГБ. Неужели тот факт, что я могу выполнять ряд неблагодарных работ лучше, чем вы, делает меня менее полезным работником? Мне кажется, дело обстоит как раз наоборот. И можете ли вы мне искренне сказать, что как ученый совершенно не взволнованы открывающимися здесь перед нами возможностями?

— Вы выполняете эти «задачи» лучше, чем я, потому что я ни за что не стал бы выполнять их, — почти прокричал Лучов. — О Господи, я.., я…

— В чем дело, директор? — майор вопросительно приподнял бровь. Теперь его губы сжались в жесткую тонкую линию.

— Некоторые люди никогда ничему не научатся! — бушевал Лучов. — Слушайте, вы уже забыли про Нюрнбергский процесс? Вам не известно, что по сию пору людей привлекают к суду за… — заметив выражение лица майора, он оборвал себя на полуслове.

— То есть, вы сравниваете меня с нацистскими военными преступниками? — теперь майор был смертельно бледен.

— Этот человек, — Лучов указал дрожащим пальцем на сферу, — был одним из наших!

— Да, он был нашим, — кивнул Чингиз. — Кроме того, он был психопатически груб, лжив, склонен к невыполнению приказов и опасен тем, что был способен нарушить присягу! И вас никогда не удивляло, что я ни разу не наказал его? Вы полагаете, что вам здесь все известно, директор? Так вот — вы ошибаетесь. Вам известно, где работал Вотский перед тем, как стать моим подчиненным? Он был личным телохранителем самого Юрия Андропова, а нам до сих пор неизвестно, каким образом тот умер. Но этот факт никто не стал особенно раскапывать, а ведь Андропов собирался выгнать его с работы. Да уж, поверьте мне, Карл Вотский был темной лошадкой! А теперь я собираюсь рассказать вам, за что его отослали сюда…

— Я… Я считаю, что в этом нет никакой необходимости, — Лучов ухватился за перила, поскольку его шатало. Кровь отлила от его лица, и он теперь был так же бледен, как и майор. — Мне кажется, я уже знаю.

Майор понизил голос.

— Я все равно расскажу вам, — почти прошептал он. — Если бы не эта сегодняшняя промашка, Карл Вотский стал бы следующим нашим «добровольцем»! Так что не жалейте его, директор, ему в любом случае оставалось быть здесь недолго.

Лучов глядел в спину уходящего майора, который уже начал подниматься по лестнице шахты.

— И он не знал об этом?

— Конечно, нет, — ответил, не оглядываясь, Чингиз. — А если бы вы были на моем месте, вы уведомили бы его об этом заранее?

* * *

Джаз продолжал тащиться вперед. Было бесполезно спешить, понапрасну тратя энергию, и непохоже было, будто кто‑то или что‑то собирается напасть на него. Во всяком случае, не здесь. А вот силы он обязательно должен беречь. Он не знал, какое расстояние ему предстоит пройти — одну милю, десять или сотню. Он чувствовал себя как человек, пересекающий высохшее соляное озеро и почти ослепленный солнцем. Да, так это и выглядело: словно он бесконечно шел наугад под ослепительным солнцем, но таким, которое не дает тепла. Только свет. Конечно, он вспотел, но исключительно от собственных усилий, а вовсе не от внешнего источника тепла. В этом белом туннеле, соединяющем миры, не было ни холодно, ни тепло; температура, судя по всему, была постоянной, и с этим не было проблем. В принципе, здесь можно было бы жить, только никто не мог бы здесь выжить. Вообще невозможна жизнь в таком месте, где единственной реальностью является он сам, а все остальное — сплошная белизна.

Дважды он отхлебнул из фляжки, возмещая влагу, потерянную с потом, и дважды подумал: «Неужели здесь есть лишь эта пустота? А что, если она нигде не кончается ?»

Но в таком случае, откуда взялись летучая мышь и волк? Эти странные монстры и то человеческое существо. Нет, дорога эта куда‑то ведет.

Он сделал остановку, достал ржавый магазин из своего автомата и выбросил его, заменив на новый из рюкзака. Если ему придется пользоваться оружием, то меньше всего ему хотелось бы, чтобы в самый ответственный момент заклинило патрон.

Именно сейчас, вставив новый магазин, он узнал кое‑что новенькое об этом странном мире. Пристраивая лямки рюкзака, он поднял взгляд вверх и обнаружил, что не может определить направление. На запястье у него был компас, но вспомнил он о нем поздновато; следовало взять азимут сразу же после вхождения в сферу. Тем не менее, он взглянул на него и увидел, что магнитная стрелка свободно, бесцельно, растерянно болтается. Тогда он вновь осмотрелся, медленно совершив полный оборот — по крайней мере, он сам полагал, что это был полный оборот. Однако и в этом нельзя было быть уверенным.

Куда ни брось взгляд, все было одинаковым: белизна, простирающаяся во всех направлениях настолько, насколько видел глаз. Даже белый пол (земля?) и белое небо (потолок?) ничем не отличались друг от друга, не образовывали горизонта — здесь можно было выделить из среды только самого себя. Себя и тяготение. Боже, храни тяготение, потому что без этого ощущения, придающего существованию хоть какую‑то стабильность, он очень быстро сошел бы с ума. С тяготением, по крайней мере, он знал, где верх, а где низ!

Затем он оглянулся через плечо. Действительно ли он шел вон оттуда? Или все‑таки — оттуда? Трудно сказать. Как он может узнать, что продолжает идти в нужном направлении? И что, черт возьми, называется «направлением» в этом Богом проклятом месте?

Но когда он попытался вновь отправиться в путь, то ощутил сопротивление — как будто невидимая мягкая пружинистая стена отбросила его с силой, равной той, которую он приложил к ней. Если взять поправей, можно было уже двигаться, но все‑таки с трудом. И то же самое отмечалось слева. Идти можно было только одним путем, и это значило, что он не собьется с дороги. Вот почему до этого он не обращал внимания на дорогу — он выбирал ее автоматически, следуя по пути наименьшего сопротивления. А потом опять продолжился пеший поход, вновь пот, и вновь настало время глотнуть из фляжки.

Задрав фляжку повыше, наслаждаясь струйкой прохладной воды и поглядывая перед собой, Джаз неожиданно осознал, что окружение перестало быть чисто‑белым. Это так потрясло его, что он едва не захлебнулся. Что это за чертовщина? Вон там, вдали… Горы? Силуэты скал или утесов? Темно‑синее небо и.., звезды? Это было все равно что смотреть сквозь волнующуюся поверхность воды; нет, скорее, все равно что смотреть сквозь туннель туманным утром. Или, может быть, на эскиз, едва набросанный на белом фоне. Но как далеко все это находится?

Джаз продолжал идти, теперь более бодро, но в то же время испытывая некоторые опасения. Туманная даль приближалась, становилась все отчетливей, появились мерцающие звезды, а потом слабые лучи солнечного света, которые, казалось, пробивались сквозь горы в правой части пейзажа. И в это время Джаз услышал, какой‑то звук.

Сначала он связал его с прорисовывающимся вдали пейзажем, но потом понял, что его источник находится сзади. И тут же сообразил, что это за звук: рев мотора мотоцикла! Он остановился и обернулся.

Карл Вотский ехал, перекинув ремешок автомата через правое плечо и придерживая его под мышкой стволом вперед. С этого расстояния он еще не мог рассмотреть сцену, которую уже видел Джаз, зато заметил Джаза. Здоровенный русский оскалил зубы в злобной ухмылке, снял правую руку с руля, захватив автомат за рукоять. Он вытянул указательный палец вдоль скобы спускового крючка, добавил газу и почувствовал, как мотоцикл рванулся вперед.

— Англичанин, — пробормотал он, — твое время кончилось. Прощайся с жизнью!

В первый момент Джаз был ошеломлен. Мотоцикл! А он сбился с ног, пытаясь обогнать его пешком. Задача состояла в том, чтобы превратить преимущество Вотского в его уязвимое место. Однако Джаз за время своего пешего похода успел сделать пару наблюдений относительно физики Врат. Теперь он решил, что знает ответ на задачу.

— Ладно, Иван, — тихонько пробормотал он, — теперь мы посмотрим, на самом ли деле ты такой хитрый, каким сам себя считаешь.

Вотский приближался, добавлял газу и наконец добрался до скорости в шестьдесят миль, так что его начало подбрасывать в седле. Дорога была ровной и гладкой, но несмотря на это, целиться из автомата было нелегко. Тут можно было полагаться только на случай. Но на его стороне был элемент неожиданности или по крайней мере — шока. Интересно, что сейчас думает англичанин, когда на него летит ревущая машина?

«Он находится менее чем в полумиле от меня, — думал Джаз. — Еще тридцать секунд.» — Он встал на колено, развернулся боком, чтобы уменьшить площадь прицеливания, и направил автомат на Вотского. Нет, он не собирался застрелить его — просто хотел заставить немножко понервничать.

Еще четверть мили, и лицо Вотского стало различимым — оно отражало всю ненависть человека, рвущегося в атаку. Но.., неожиданно его цель уменьшилась, потому что человек встал на колени. Одновременно Вотский заметил наконец необычный пейзаж по другую сторону Врат. На какое‑то мгновение это потрясло его, но он тут же снова сосредоточился на своей главной задаче: загнать этого британского ублюдка до смерти! Он начал работать коленями, перекидывать вес тела вправо и влево, заставляя мотоцикл слегка вихлять. Одновременно он начал стрелять одиночными выстрелами в направлении Джаза.

Находившийся в ста пятидесяти ярдах от него Джаз стоял под огнем. Он даже не снял оружие с предохранителя, не загнал патрон в ствол. Казалось очевидным, что этот безумный русский собирается просто сбить его; Вотский рассчитывал на то, что Джаз все‑таки испугается и побежит, пытаясь убраться с пути машины. У Джаза, однако, были по этому поводу свои соображения. Наконец он снял автомат с предохранителя, передернул затвор, прицелился и.., стал ждать. Потому что, если только он был прав — стрелять было бесполезно.

На расстоянии пятидесяти ярдов Вотский перешел на огонь очередями, и вокруг Джаза возникла малоприятная атмосфера. И уже в самый последний момент он резко нырнул в сторону. Мотоцикл Вотского пролетел рядом с ним; водитель положил его в крутой поворот и.., машина задрала переднее колесо и выбросила водителя из седла!

Машина и водитель покатились в разные стороны, а Джаз неспешно пошел по направлению к ним. Чудесным образом Вотский, закончив кувыркаться и переворачиваться, оказался практически не пострадавшим. «Земля» здесь была, очевидно, какой‑то другой. Он получил несколько синяков, а рукав боевого комбинезона на локте был разодран, но этим и исчерпывался список потерь. Пошатываясь, он встал и, не веря своим глазам, уставился на англичанина, который находился от него примерно в пятнадцати шагах и шел к нему.

— Привет, Иван! — окликнул его Джаз. — Я вижу, ты добрался сюда без проблем.

Вотский схватил свое оружие, убедился в том, что оно исправно, и навел его на приближающегося врага. Почему этот гнусный ублюдок продолжает ухмыляться? Из‑за этого дурацкого падения? Ему это показалось смешным? У машины, должно быть, лопнуло колесо или еще что‑то, но у этого Симмонса явно что‑то лопнуло в голове! Он даже не пытается защищать себя; он просто держит автомат в руках и идет вперед, как ни в чем не бывало.

— Англичанин, ты уже мертв! — крикнул ему Вотский. Он умышленно взял низкий прицел — изуродовать бедра, пах и живот этого парня — и нажал на спусковой крючок. Переключатель стоял на автоматическом огне. Он успел сделать три выстрела перед тем, как палец его соскользнул со спускового крючка, а произошло это потому, что автомат изо всех сил ударил его в грудь и бросил на землю. Вотскому казалось, что грудная клетка вдавилась в легкие и все его ребра переломаны. Возможно, и в самом деле одно‑два ребра сломались. Лежа, ощупывая себя, скрежеща зубами и постанывая от боли, он глядел на Джаза. Где‑то посередине между ними отчетливо были видны три пули, лежащие на «полу». Автомат выстрелил их в том смысле, что они вылетели из ствола, но не особенно далеко. А результатом этих выстрелов было три мощных удара подряд, которые можно было сравнить с ударами лошадиных копыт — такого не выдержало даже массивное тело гиганта‑русского.

Вотский сделал попытку потянуться за валяющимся и еще дымящимся автоматом, но тот лежал в той стороне, с которой приближался Джаз, что было неудачно. Он напрягся сильнее, но снова без толку. Автомат лежал всего в пятнадцати дюймах от его вытянутых пальцев, — вряд ли это можно назвать большим расстоянием, — но с таким же успехом он мог лежать в миле от него или вообще не существовать. Мотоцикл тоже отлетел неудачно.

Джаз добрался до мотоцикла, поставил его, встал со стороны переднего колеса и выправил ручки, которые слегка сместились при падении. Стоны Вотского он проигнорировал. Затем прокатил машину немножко вперед и поднял автомат русского. И только тогда заговорил.

— В обоих направлениях здесь работают, похоже, только звук и свет, — сказал он. — Мы можем слышать друг друга, разговаривать друг с другом, причем даже если ты находишься впереди меня — у другого конца Врат. Я имею в виду то, что твои слова до меня доберутся. Доберется до меня и твой образ — я вижу тебя. Но пока мы расположены таким образом, как сейчас, никакой твердый предмет не может переместиться в направлении от тебя ко мне. Если бы мы поменялись позициями, я наверняка был бы мертв, но случилось наоборот. Так что ты не можешь повредить мне, Иван, ни пулями, ни палками, ни камнями — ничем. Эти три патрона, — он пнул ногой три отстрелянные гильзы, — они выстрелены твоим автоматом! Если бы ты не так здорово дурел от ненависти, то и сам вполне мог бы сообразить.

Вотский некоторое время размышлял и наконец печально покивал головой. Потом, продолжая держаться за грудь, он сел.

— Тогда давай, кончай со мной быстрее, — сказал он. — Чего ты еще ждешь?

Джаз взглянул на него и состроил гримасу.

— Господи, что же ты за урод! До тебя еще не дошло, что мы, может статься, являемся единственными людьми в этом мире? Ты и я! Не то, чтобы я обожал мужскую компанию, но не могу представить себя убивающим половину человеческого населения планеты просто ради развлечения. В последний раз такое случилось при Каине и Авеле!

Вотский с трудом следовал за логикой Джаза. Он даже не был уверен в том, что это логика.

— Что ты говоришь? — переспросил он.

— Я говорю, что, вопреки здравому смыслу, я решил подарить тебе жизнь, — сообщил ему Джаз. — Понимаешь, я не из таких людей, как ты, не из маниакальных убийц. Вчера в моей камере, окажись ты в моей власти, очень может быть, что дело для тебя обернулось бы по‑другому. Причем во всем виноват ты, потому что именно ты довел меня до этого. Но будь я проклят, если я могу убить тебя здесь и сейчас.

Вотский попытался фыркнуть, но у него получился только стон.

— Желтое дерьмо цыплячье, сукин сын… — он рывком встал на ноги.

Джаз опустил автомат и сделал один выстрел между ступнями ног Вотского. Пуля с визгом отрикошетила от земли.

— Палки и камни, — напомнил он, — не могут повредить моим костям, но грязные слова наверняка могут доставить тебе чертовские неприятности!

Он сел на мотоцикл и завел мотор.

— Ты оставляешь меня здесь без оружия? — вдруг встревожился Вотский. — Тогда уж лучше все‑таки убей меня!

— Ты найдешь свой автомат, когда доберешься до конца Врат, — сообщил ему Джаз. — Но помни об одном: если я еще когда‑нибудь поймаю тебя на том, что ты за мной охотишься, история закончится совсем по‑другому. Я не знаю, насколько велик мир, в который мы скоро войдем, но отсюда он выглядит достаточно большим, чтобы вместить хотя бы нас двоих. В общем, решать тебе. Ну, дорогой товарищ, я тебе уже сказал все, что хотел. Надеюсь, нам больше не доведется встретиться.

Он выжал сцепление и проехал мимо Вотского, потом, добавив газа и немножко разогнавшись, ненадолго обернулся. Этот огромный русский наблюдал за его отъездом. Выражение его лица было трудно определить. Джаз вздохнул, дал двигателю побольше оборотов и поехал в направлении освещенной солнцем картины. Но где‑то в глубине души он знал, что совершил серьезную ошибку…

Еще одна его ошибка состояла в следующем: он не сумел определить, где заканчивались Врата и начинался лежащий за ними странный мир!

Джаз проехал всего три или четыре минуты, поддерживая скорость двадцать — двадцать пять миль в час, когда без всякого предупреждения пролетел через наружную оболочку сферы. Потому что с этой стороны тоже находилась сфера, и он понял это, уже взлетев в воздух. Неприятным было то, что с этой стороны сфера примыкала к чему‑то вроде горловины кратера, край которого был фута на три выше прилегающей территории.

Мотоцикл упал, Джаз тоже — сумев при этом каким‑то образом увернуться от машины, и оба предмета столкнулись с жесткой почвой, покрытой разбросанными камнями. Какое‑то время Джаз лежал ошеломленный, приводя свои чувства в порядок. Потом он сел и стал осматриваться. И только тогда понял, как ему повезло.

Ослепительно белая сфера была футов тридцати в диаметре, а вокруг нее, пронизывая землю и стенки кратера, в радиусе семидесяти футов повсюду виднелись знакомые «червоточины» в магмассе. Джаз приземлился между двух таких дыр и понимал, что лишь по чистой случайности не угодил головой в одну из них. Стены этих туннелей были гладкими, как стекло. Они опускались почти перпендикулярно, а глубина их была совершенно неизвестна. Попав туда, было бы чертовски трудно выбраться.

Джаз бросил еще один взгляд на сферу и вновь отвернулся от ее ослепительного сияния. Гигантский светящийся шар для гольфа, попавший в мокрую лунку и оставленный здесь на просушку, — вот как это выглядело.

— Но кто, черт возьми, загнал его сюда? — пробормотал Джаз. — И почему он не прокричал: «Эй, впереди, поберегись!»?

Ой встал, ощупал себя и обнаружил только царапины и шишки. Потом, несмотря на то, что ему хотелось просто стоять и глазеть на удивительный мир, открывшийся ему, он подошел к мотоциклу и стал исследовать его повреждения. Передняя вилка была сильно погнута, и колесо в ней заклинило намертво. Если бы у него был гаечный ключ и он мог бы снять колесо, тогда, возможно, ему удалось бы выпрямить плечи вилки, используя грубую силу, но.., гаечного ключа у него не было.

А вообще.., что там вообще с инструментами?

Он отщелкнул карабины сидения мотоцикла и захлопнул сиденье… Ящик для инструментов, располагавшийся под ним, был пустым. Теперь машина была обречена лежать здесь и ржаветь до скончания веков. Значит, так обстоят дела с транспортом…

Теперь Джаз подумал про Карла Вотского. Русский отставал от него на полторы‑две мили. В крайнем случае — это сорок минут, даже если учесть, что он перегружен снаряжением. Меньше всего Джазу хотелось оказаться здесь в момент прибытия Вотского. Но до того, как уйти отсюда, он должен сделать еще одну вещь.

У него была небольшая радиостанция, уоки‑токи, взять которую настойчиво предложил майор. Теперь он включил ее и спокойно произнес в микрофон:

— Я говорю с ублюдком товарищем майором Хувом? Это Симмонс. Я пробрался на другую сторону и ни черта не собираюсь рассказывать о том, как я добрался сюда и что это место собой представляет! Вас это устраивает, товарищ?

Никакого ответа, даже помех. Может быть, очень слабенькое шипение и треск. Во всяком случае, ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало ответ. Джаз, собственно, и не ожидал услышать что‑либо; если другие не смогли пробраться сюда, то почему дела должны были обстоять по‑другому? Но все‑таки.

— Алло, говорит Симмонс, — попробовал он снова. — Кто‑нибудь меня слышит? — Опять ничего. Это радио, несмотря на то, что весило всего фунт, стало теперь мертвым грузом. — Ну и черт с вами! — сказал он в микрофон и бросил радиостанцию в одну из дыр, где она пропала из виду.

А теперь.., теперь настало время глубоко вздохнуть и хорошенько присмотреться к месту, в котором он оказался.

Джаз был доволен тем, что ему удавалось пока разделываться с проблемами в том порядке, которого требовала их приоритетность. Дело в том, что он мог стоять и просто смотреть на мир, открывшийся по эту сторону Печорских Врат, очень‑очень долго. Частично этот мир был знаком и привлекателен, частично он был странным и пугающим, но в общем и целом — фантастическим. Глаза разбегались от контрастов, которые можно было бы сравнить с пейзажем, написанным сюрреалистом, если бы этот пейзаж не был столь реален.

Первым делом Джаз разобрался с самыми знакомыми вещами: это были горы, деревья, проход, зиявший среди могучих каменных гигантов, выраставших из заросших деревьями склонов и поднимавшихся выше линии деревьев, туда, где были видны лишь серые камни, тянувшиеся, казалось, в бесконечность. Восхищенный этим грандиозным зрелищем, Джаз отошел в сторону гор от сферы, возможно, на сотню ярдов, а там сделал паузу, прикрыв глаза ладонью от всепроникающего сияния сферы. Затем он вновь начал рассматривать громоздящиеся горы.

Если бы он даже заранее не знал, что находится в чужом мире, он все равно понял бы, что это не горы планеты Земля. Он изъездил на лыжах множество гор на родной планете, и они ничуть не были похожи на эти. Эти пэры были рождены скорее не геологическими процессами, а, видимо, являлись результатом выветривания. Хотя это явление вряд ли можно было назвать редкостью в родном мире Джаза, он все‑таки никогда не представлял себе, что оно может быть столь крупномасштабным. Невероятное чудо даже для совершенно иной природы: из девственного камня выдуть и вымыть дождями огромные, похожие на крепости горы, тянущиеся цепью чуть ли не на всю планету! Такие высокие, острые, иногда совершенно отвесные и поразительно величественные — да, если бы не деревья у подножья горной цепи, их можно было бы вполне принять за лунные горы!

Их могучая цепь тянулась (Джаз взглянул на компас, который, похоже, ожил) с востока на запад в обоих направлениях, насколько видел взгляд. Их пики уходили за горизонт и сливались с ним, переходя в неясные пятна фиолетового, черного и синего цветов, исчезая на самом краю этого мира. И за исключением этого ущелья, где много веков назад лопнула горная цепь, их строй выглядел совершенно нерушимым.

Теперь, когда сфера находилась позади него, Джаз взглянул на «солнце», то есть на то, что можно было видеть.

Слабые лучи, которые он наблюдал, проходя через Врата, освещавшие этот пейзаж, просвечивали сквозь ущелье, исходя от колечка этого отдаленного «солнца», но это было — просто колечко.

Там, по другую сторону ущелья, вставало зарево красного цвета (или, может быть, затухало? Во всяком случае, пока Джаз находился здесь, зарево не разрослось). Однако это было Солнце или солнце, как бы слабо оно ни светило; его лучи были приятны для кожи лица и ладоней Джаза, которыми он прикрывал глаза. Что же касается находящейся по ту сторону гор, освещенной, но пока невидимой стороны — о том ничего нельзя было сказать. Но по эту сторону…

На запад тянулся только лес предгорья, а прямо на север простиралась равнина, цвет которой менялся от синего к черно‑синему, растворяясь в какой‑то бесформенной дали. Прямо на север, за тем местом, где располагалась сфера, царила сплошная тьма, в которой мерцали неизвестные созвездия, сверкающие, как бриллианты, на черном бархате неба. А под этими звездами, слабо отражая их свет и жалкие лучики солнца, лежала поверхность, которая могла бы быть застывшим океаном, но скорее являлась щитом ледника.

Сейчас с севера дул пронизывающий ветер, который постепенно пробирался под одежду Джаза, промораживая его до самых костей. Он вздрогнул и понял, что этот «север» — очень негостеприимное место. Руководствуясь инстинктом, он начал выбирать путь по равнине, покрытой скалами и валунами, к горному ущелью.

Но.., это было странно. Если горы шли в направлении с востока на запад, а этот — ледник? — находился на севере, значит, солнце должно было находиться на юге. Тем не менее, этот источник света и тепла не перемещался. Солнце, лежащее далеко на юге и практически неподвижно расположенное на небосводе? Джаз озадаченно покачал головой.

И теперь наконец он сделал перерыв, чтобы взглянуть на восток — туда, где все реальное или хотя бы слегка знакомое резко заканчивалось и место его начинало занимать нечто по меньшей мере сюрреалистическое. Потому что если Джаз дивился сейсмическому либо эрозионному воздействию сил природы, создавших эти горы, то что он мог думать о скалах, уходящих в облака в виде вьющихся башен фантастических форм, в милю высотой сказочных замках, словно какие‑то странные небоскребы, произрастающие в тени возвышающихся рядом с ними гор. Все время, пока он находился здесь. Джаз сознавал присутствие этих структур и, тем не менее, старался не смотреть на них. Еще один взгляд, и, может быть, его правильный выбор направления — к ущелью и через оное — изменился бы.

Возможно, эти колонны или «замки» были высечены природой из тех же самых гор и остались стоять, как стойкие застывшие часовые, в то время как окружающие их горы меняли свои формы. Конечно, они были естественного происхождения, поскольку невозможно было представить себе существ, которые решились бы или даже просто возмечтали построить их. И все‑таки было в них нечто такое, что говорило о большем, чем действия сил природы. В особенности, эти башенки, увенчанные коронами, которые выглядели как нельзя более типично для.., замков?

Ну, нет. Это, конечно, работало только его воображение, его желание населить этот мир существами, подобными себе. Это было особой игрой мерцающего света, миражом, вызванным столбами тумана, который окутывал эти гигантские.., сооружения. Визуальный и ментальный обман чувств, вызванный не правильной оценкой расстояния и соответствующим настроением. Люди были не способны построить эти мегалиты. Или, если они были способны на такое, значит, они не были людьми в том смысле, какой придавал этому слову Майкл Дж. Симмонс.

Ну.., кем же могли быть такие люди? Вамфири? Наверное, его опять понесла фантазия, но Джаз совершенно отчетливо увидел того воина, горящего на деревянной дорожке, и услышал его голос, насквозь пронизанный гордостью и презрением: «Вамфири!». Замки в милю высотой: обиталища Вамфири!

Джаз презрительно фыркнул, решив, что дал слишком много воли воображению, но.., сама идея захватила его и пока не оставляла.

Неожиданно у него изменилось настроение: он почувствовал себя одиноким — таким одиноким, каким не был никогда в жизни. С неожиданной остротой пронзила его мысль о том, что он одинок и полностью лишен друзей в мире, где местное население…

…Какое население? Животное? Джаз еще не видел ни одного! Он глянул на небо. Там не было ни единой птицы, даже какого‑нибудь одинокого коршуна, подыскивавшего себе что‑нибудь на вечернюю трапезу. А был ли сейчас вечер? Похоже, что так. На самом деле казалось, что вечер наступает не только в этом месте, но и во всем окружающем мире. Мир, где всегда стоит вечер? Это может быть, если солнце постоянно так низко висит в небе. Во всяком случае, по эту сторону гор. А по другую сторону.., утро? Вечное утро? Джаза охватили мечтания, совершенно не соответствующие его характеру, и ему пришлось насильно освобождаться от них. Он глубоко вздохнул, встряхнулся и решительным шагом направился к началу горного ущелья, в конце которого едва светило солнце. Поверхность ущелья не лежала горизонтально, а поднималась вверх к чему‑то вроде перевала или седловины, так что Джазу, естественно, тоже пришлось подниматься. Он обнаружил, что дополнительные усилия странным образом возбуждают его; кроме того, он сразу же согрелся и теперь мог на чем‑то сосредоточиться. Он шел по жесткой траве мимо чахлых кустов, иногда ему встречалась одинокая сосенка, а выше, на горных карнизах, были видны заросли высоких деревьев. Лишь здесь он встретил обстановку, схожую с миром, известным ему… Но этот мир был ему неизвестен. Он был ему чужд, и имелись достаточные доказательства того, что его населяют существа, несущие смерть.

Через двадцать пять минут или чуть позже, сделав паузу, чтобы отдохнуть, прислонившись к огромному валуну, Джаз повернулся, чтобы посмотреть назад.

Сфера теперь оставалась почти в двух милях позади него и ниже, а он, собственно, почти добрался до самого узкого места ущелья, то есть до перевала, но там, позади, на усеянной камнями равнине.., эта сфера выглядела, как бриллиантовое яйцо, наполовину погруженное в гнездо из застывшей магмы. А на ее фоне передвигалась темная микроскопическая точка. Это мог быть только Вотский. Еще момент — и Джаз печально покивал головой. Ну да, конечно, это был Вотский!

Щелчок одиночного выстрела эхом донесся до Джаза, отражаясь от стен ущелья. Русский нашел свой автомат там, где Джаз оставил его для него, и теперь он сообщал чужому миру о своем появлении.

«Берегитесь! — говорил он. — Здесь появился человек, и человек, с которым придется считаться! Если вы хотите нормально жить, не вздумайте валять дурака с Карлом Вотским!» Как суеверный крестьянин, свистящий во тьме. А может быть, он просто имел в виду: «Симмонс, мы еще не рассчитались. Пока я просто предупреждаю тебя: не забывай оглядываться!».

И Джаз пообещал себе, что не забудет…

* * *

Внизу, возле сферы, Вотский прекратил изрыгать проклятия, отложил в сторону оружие и принялся осматривать мотоцикл. Он увидел, что карабины сидения отстегнуты, и лицо его исказилось ухмылкой. В одном из карманов рюкзака находился небольшой набор инструментов. Это было самое последнее, что они передали ему с той стороны, а он так спешил, что не уложил эти инструменты в предназначенное для них место. Потом ухмылка соскользнула с его лица, и он облегченно вздохнул. С тех пор, как Симмонс отобрал у него мотоцикл, он ни разу не вспомнил об этих инструментах. Если бы он вспомнил, то наверняка выбросил бы их где‑нибудь на протяжении последних двух миль.

Теперь он отцепил небольшую упаковку от рюкзака, достал из нее инструменты. Он встал на одну из лап передней вилки ногой, подхватил колесо, напряг спину и начал тянуть свободной рукой другую лапу вилки, пока не почувствовал, что она поддается. И тогда он высвободил колесо. Теперь оставалось лишь выпрямить переднюю вилку. Он приподнял мотоцикл за передок и наполовину протащил, наполовину докатил его до пары крупных валунов, которые лежали рядом друг с другом. Если изловчиться засунуть деформированную вилку в дыру между валунами и приложить нужные усилия в нужном направлении… Он приподнял мотоцикл, установил в нужную позицию вилку, начал прикидывать, в какую сторону его разворачивать, — и застыл. Он перестал не только задыхаться от усилий, но и вообще перестал дышать. Что за чертовщина? Вотский подбежал к автомату, схватил его, поставил на боевой взвод и начал дико озираться. Никого и ничего. Но он явно что‑то слышал. Он мог поклясться в том, что что‑то слышал. Он неуверенно пошел назад к мотоциклу и…

Вот опять! Кожа огромного русского покрылась пупырышками. Да что же это такое… Какой‑то слабенький звук? Какой‑то звонкий металлический голосок? Крик о помощи? Он вновь стал вслушиваться и снова услышал тот же самый звук. Но это был не шепот, а просто тихий, доносящийся откуда‑то издалека голос. Человеческий голос — и исходил он из одной из этих гигантских «червоточин».

Это было еще не все — Вотский узнал этот голос. Голос Зек Фонер, бездыханный и тем не менее полный отчаянной надежды, готовый общаться с кем‑нибудь, с кем угодно, кто относится к роду человеческому в этом совершенно чужом мире.

Он лег на живот рядом с дырой и заглянул в нее. Гладкая шахта была идеально круглого сечения, примерно трех футов в диаметре, она резко сворачивала внизу к погруженному в почву основанию сферы, которого было не видно. Но как раз там, где шахта исчезала из виду.., там лежала маленькая радиостанция, точно такая же, как та, что была, у Вотского в кармане!

Очевидно, она принадлежала Симмонсу и он выбросил ее. Каждый раз, когда раздавался голос Фонер, на контрольной панели загорался маленький огонек. Этот огонек предупреждал о том, что в эфире есть сообщение, и советовал владельцу увеличить громкость.

— Алло! — вновь послышался голос Зек Фонер. — Алло! Ну пожалуйста, ответьте! Есть здесь кто‑нибудь? Я слышала ваш вызов, но.., я спала! Я думала, что это мне снится! Пожалуйста, пожалуйста, если здесь есть кто‑нибудь живой, скажите, кто вы! И где вы находитесь? Алло! Алло!

— Зек Фонер! — вздохнул Вотский, облизывая губы и представляя ее. Да, теперь это другая женщина, не та сучка с острым язычком, которая отвергла все его авансы в Печорске! Этот мир поработал над ней. Он изменил ее. Теперь она страстно нуждалась в обществе. В любом!

Вотский достал свою радиостанцию, включил ее и выдвинул телескопическую антенну. Здесь было предусмотрено лишь два канала связи. Он начал попеременно передавать на обоих из них следующее сообщение:

— Зек Фонер, говорит Карл Вотский. Я уверен, что ты помнишь меня. Нам удалось найти способ нейтрализации одностороннего эффекта Врат. Меня послали сюда для того, чтобы я отыскал всех, кто выжил в ходе проводившихся экспериментов, и доставил их обратно. Отыщи меня, Зек, и ты отыщешь свой путь домой. Ты меня слышишь?

Как только он закончил говорить, красный огонек приемника начал отчаянно мигать. Она что‑то отвечала, но он не слышал ее. Он включил звук полностью, но услышал лишь треск атмосферных помех. Он встряхнул радиостанцию, а потом стал осматривать ее. Пластиковый корпус был покрыт трещинами, а миниатюрная панель управления наверху была сильно вдавлена. Наверняка она пострадала, когда он упал с мотоцикла. Кроме того, близость к выброшенной Симмонсом радиостанции тоже могла ухудшать условия приема.

— Дерьмо! — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Он отложил сломанную радиостанцию в сторону и опустил голову и одну руку по самое плечо в подземный канал. Он зацепился за его край другой, свободной рукой, а ступню ноги закинул за тяжелый камень. А дальше он тянулся все ниже и ниже, протягивая свои пальцы к paдиостанции Симмонса. Ее антенна была полностью выдвинута, образуя округлую гибкую полупетлю из телескопических секций, которые каким‑то образом уперлись в стенки шахты так, что радио не провалилось дальше. Вотский до предела вытянул пальцы, коснулся антенны — и она распрямилась!

Проклятье! Теперь радиостанция с грохотом свалилась куда‑то ниже, совершенно пропав из виду.

Вотский поспешно выбрался из дыры и вскочил на ноги. Черт возьми, это называется невезение! Он вновь подобрал свою радиостанцию и произнес:

— Зек, я тебя не слышу. Я знаю, что ты находишься где‑то здесь и, вероятно, слышишь меня, но я не могу принять твои сигналы. Если ты слышишь это сообщение, вернее всего, ты захочешь найти меня. В данный момент я нахожусь возле сферы, но не собираюсь оставаться здесь. В любом случае я буду стараться искать тебя, Зек. Похоже, что я являюсь твоей единственной надеждой. Как тебе это нравится в качестве сюжета для романа?

Красный огонек приемника вновь начал мигать, но это не были осмысленные сигналы азбуки Морзе. Он не мог сказать, умоляет она найти ее или с воплями бросает проклятия. Но рано или поздно ей придется поискать его. Он солгал, что является ее единственным шансом, но она, конечно, не знает об этом. Она может что‑то подозревать, но, тем не менее, не может позволить себе игнорировать его.

Вотский усмехнулся, хотя довольно нервной усмешкой. По крайней мере, в этом проклятом мире есть одна вещь, которая его устроит. Она его обязательно устроит. Продолжая усмехаться, он выключил радио…

* * *

Глава 10 ↑

ЗЕК

Через два часа после выхода из сферы — два часа, проведенных в одиночестве, под аккомпанемент собственного постанывания и покрякивания — Джаз Симмонс решил сделать первый настоящий привал, расположившись для этого на огромном валуне, откуда хорошо просматривалась окружающая территория. Он достал из упаковки пару сухих галет и кубики твердого шоколада, который нужно было не жевать, а сосать. Запив все это добрым глотком воды, он был готов продолжить свой путь. Но теперь, пока его внешне немного нескладное, но могучее тело отдыхало, можно было немного осмотреться и обдумать свое положение.

«Свое положение!» Смеху подобно! Ясно, что положение у него было незавидное: один, в незнакомом мире, с запасом пищи на неделю, с количеством оружия, достаточным для того, чтобы начать третью мировую войну, но пока без целей, по которым стоило бы пострелять или полить их из огнемета! Не то, чтобы он жаловался на это. Просто все время появлялась мысль: а где же они? Где, черт возьми, эти аборигены? А когда он наконец найдет их, — или они найдут его, — как все обернется? Это, конечно, если предполагать, что есть здесь и какие‑то существа, отличающиеся от тех, с которыми он уже был знаком. Хотелось, во всяком случае, надеяться на это.

Похоже, эти его размышления нашли отклик у высших сил. Произошло сразу два события: во‑первых, над вершинами перевала показался яркий краешек полумесяца, восходящего на западе и подкрасившего четверть небосвода в цвет индиго с золотистым оттенком; и во‑вторых.., во‑вторых, послышался отдаленный, почти мучительный вой, взлетающий, похоже, к самой луне и вновь отражающийся от нее, — вой, печально разносящийся вдоль ущелья и вдаль — в бесконечность.

Этот вой нельзя было ни с чем перепутать — волки! И тут же Джаз вспомнил рассказы о Контакте Два. Тот волк был жалким, полуслепым, безопасным. Эти — нет. Тот, кто мог издавать такой могучий вой, наверняка отличался отменным здоровьем. Причем ему, Джазу, это не сулило ничего доброго!

Джаз покончил с едой, еще раз промыл глотку от липкого шоколада, надел рюкзак и слез со своего валуна. Пора было продолжать путь. Но.., он приостановился, а затем застыл на месте, глядя прямо вперед и вверх.., вверх!

До этого свет едва мерцавшего солнца, пусть неуверенно, но все же освещал стены каньона. Глазам Джаза они представлялись неким темным неопределенным обрамлением, в то время как главная картина располагалась впереди. Картину эту представлял собой своего рода горизонт, то есть гребень перевала и тонкая дуга яркого света позади, которая, как отмечал Джаз, постепенно передвигалась с запада к востоку и теперь уже находилась на самом краю поля зрения.

Когда на протяжении последних двух‑трех миль он на момент отворачивал взгляд от солнца, чтобы посмотреть по сторонам или вверх, глаза его, приспосабливаясь к измененным условиям освещенности — глаза, в принципе способные видеть в темноте, — замечали вершины гор, покрытые серебряными шапками снега. Хотя в общем‑то времени разглядывать пейзажи у него не было. В основном его внимание было приковано к несуществующей дороге, то есть к выбору пути, ведущему вперед сквозь валуны и каменные завалы. В принципе, пока он шел, ему и не приходило в голову, что эта воображаемая дорога существует и на самом деле. В своем родном мире он попросту ожидал бы наличия какой‑нибудь дороги, в этом же — наличие ее ускользало от его внимания. До сих пор.

Но теперь путь стал значительно прямее. Там, у входа в ущелье, двумя часами ранее, расстояние между склонами составляло более мили, возможно, и полторы мили, а теперь сузилось чуть ли не до двухсот ярдов, превратившись в узкую горловину — ровную дорогу, идущую меж стен ущелья. Вершина перевала, насколько он? мог судить, находилась всего в четверти мили, и наконец добравшись до нее, он смог взглянуть на солнечную сторону мира по ту сторону горной цепи.

Он застыл от неожиданности, увидев следующее.

Луна, быстро восходя над западной частью горной цепи, теперь освещала своим серебристым с желтоватым оттенком светом восточную стену. Джаз находился неподалеку от нее, так что и до этого отмечал неотчетливый черный силуэт чего‑то вроде башни, нависавшей сверху. Но сейчас это был уже не просто силуэт, не какое‑то узкое горное образование из черной породы, устремленное вверх — этот могучий утес, возвышавшийся над каньоном, принял ныне совершенно иной вид.

Сейчас Джаз отчетливо видел при ярком лунном свете не что иное, как замок, построенный на головокружительной высоте! Да, замок, и в данном случае и речи не могло быть о каком‑то оптическом обмане. Там, где когда‑то поверхность утеса пересекала горизонтальная полка, теперь возвышались стены крепости, фантастическим образом сливающиеся вверху с естественным горным массивом. Замок, форпост, охраняющий вход в ущелье. И Джаз не сомневался с самого начала в его назначении — охрана ущелья!

Высоко задрав голову, он смотрел на освещенное луной суровое, мрачное, бездушное здание явно военного назначения. Тут были и стены с массивными зубцами и зияющими амбразурами, и башни разной величины, поддерживаемые каменными кронштейнами, опоясанные боевыми террасами. Каменные арки, поднимаясь ступенями, соединяли разные части сооружения, которые в противном случае были бы изолированы друг от друга, и в этих местах естественная фактура камня была изменена обтесыванием и выровнена. Разные вертикальные уровни соединялись каменными лестницами, глубоко выбитыми в монолитных скалах; в подсвеченном желтоватым светом камне зияли дыры окон, которые, как казалось, сурово глядели на Джаза, спрятавшегося в тени и с удивлением смотревшего на невиданное сооружение.

Оно начиналось где‑то футах в пятидесяти от основания утеса, на полпути к одинокому, отчетливо прорисовывающемуся пику. В провале между утесом и строением были видны каменные ступени, поднимающиеся зигзагом к жерлу куполообразной пещеры; судя по числу проходов, ведущих от пещеры к самому замку, внутри она была тоже солидных размеров. Еще выше начинались сами фортификационные сооружения, бегущие по периметру утеса, как какие‑то странные водоросли, соединяя возведенные природой бастионы с менее значительными по размерам, но более целесообразно устроенными усилиями.., людей? 06 этом можно было только гадать. Однако кто бы ни построил это невероятное сооружение, сейчас оно пустовало. Ни на лестницах, ни на дорожках крепостных стен не было видно фигур; окна, балконы и башни не были освещены; не поднимался дым из высоких каминных труб, выложенных по поверхности утеса. Это место опустело — вернее всего. Последняя оговорка объяснялась тем, что Джаз был почему‑то уверен, что чьи‑то глаза следят за ним, изучая его, точно так, как он сам, затаив дыхание, изучает этот замок‑утес.

Нижняя часть площадки, где он находился, поблизости от стены каньона, была все еще затенена, причем по мере того, как луна поднималась, полоса тени становилась все уже. Джаз был доволен тем, что луна светит гак ярко, потому что солнце теперь явно садилось. Когда он пересечет седловину, возможно, ему и удастся немножко полюбоваться солнцем, погреться часок‑другой в его туманном свете; но здесь, у подножья огромного мрачного замка, луна его более чем устраивала. Он быстро двинулся вперед, петляя, стараясь укрыться от воображаемых (?) глаз, по возможности держась в тени скал и пересекая освещенные места бегом. Наконец он добрался до основания сильно выветренной скалы, несколько отделявшейся от утеса. Или, точнее, он добрался до огромной стены, окружавшей это основание.

Стена состояла из массивных каменных блоков, была около двенадцати футов высотой, и по верхнему краю ее шли зубцы и амбразуры; амбразуры для использования ручного огня представляли собой разинутые пасти драконов. Однако эти вытесанные из камня драконы не были похожи на своих земных собратьев. Джаз быстро, бесшумно обошел стены, подошел к воротам, сделанным из гигантских брусьев, скрепленных железными полосами, на которых был нарисован жутковатый герб: вновь дракон, но с мордой и крыльями летучей мыши и туловищем волка. Более всего он напоминал вырвавшееся из этого мира и сидящее в заточении стеклянного контейнера существо в Печорске. Однако изображение дракона было разделено пополам темной полосой, через которую просматривался внутренний двор — огромные ворота были слегка приоткрыты внутрь, как бы приглашая войти. Если это и было приглашением, Джаз проигнорировал его. Он поспешил вперед, в направлении исчезающего солнца, желая лишь как можно дальше отойти от этого места, пока хватает освещения для быстрого передвижения.

Спустя несколько минут он стал дышать спокойнее, достиг седловины и тут же окунулся в теплый, хотя и слабый, свет солнца. Прикрыв ладонью глаза, не сразу приспособившиеся к смене освещения, он обернулся, чтобы поглядеть назад. В четверти мили от него замок снова слился с утесом, который служил ему основанием. Джаз прекрасно знал, что замок находится там, поскольку сам видел его и даже прикасался к его строениям, однако камень есть камень, и отсюда замок уже можно было принять за причудливое нагромождение камней. Только сейчас Джаз понял, какое облегчение он испытывает от того, что сумел безопасно пройти мимо того места. Возможно, там не было никого. В конце концов, пусть даже там не было никого — тем не менее, он чувствовал огромное облегчение.

Он сделал глубокий вдох, протяжный выдох.., и совершил резкий прыжок в сторону!

Что‑то двигалось неподалеку в тени темной кучи валунов слева от него, и холодный женский голос произнес по‑русски:

— Ну, Карл Вотский, выбирай сам: говори правду или умирай, прямо здесь и прямо сейчас!

Джаз держал указательный палец на спусковом крючке автомата еще с того момента, как заметил замок. Еще до того, как эта женщина произнесла первое слово, он успел развернуться и прицелиться в тьму, где она пряталась. Она могла бы быть уже мертвой — она уже была бы мертвой, если бы оружие находилось на боевом взводе! Джаз был доволен, что этого не случилось. Иногда с такой реакцией и точностью стрельбы неплохо немножко подстраховаться. В данном случае он подстраховался тем, что оставил автомат на предохранителе. Хорошая практика для его нервов — вот и все. Стрельба по теням — верный признак того, что человек ломается.

— Послушайте, леди, — сказал он напряженным голосом, — вас зовут Зек Фонер? Так вот, я — не Карл Вотский. Если бы я был Карлом, вы, вероятно, сейчас были бы уже на пути в рай, какой уж он ни есть в этом мире!

Из тьмы на Джаза смотрели глаза, но это были не женские глаза. Они были треугольными и желтыми. И располагались слишком близко к земле. Из потемок осторожно появился серый огромный, по виду изголодавшийся волк, меж клыков вываливался красный язык, почти в полтора дюйма длиной. Вот теперь Джаз снял оружие с предохранителя. При этом раздался типичный пружинистый щелчок.

— Постоите! — вновь раздался голос женщины. — Он — мой друг. И до сих пор, а возможно, и навсегда — мой единственный друг.

Захрустели камни, и она тоже вышла из тени. Волк подошел к ней, держась справа и чуть сзади. У нее был точно такой же автомат, как у Джаза, и она целилась из него дрожащими руками.

— Я повторю еще раз, — сказал он, — на случай, если вы меня не расслышали: я не являюсь Карлом Вотским. — Автомат продолжал ходить в ее руках из стороны в сторону. Джаз, приглядевшись к ней, сказал; — Черт побери, пожалуй, вы в любом случае промахнетесь.

— Вы тот человек, который говорил по радио? — спросила она. — До Вотского? Я… Я теперь узнаю ваш голос.

— Как‑как? — потом до Джаза дошло. — Ну да, это был я. Я хотел хорошенько разозлить майора, но сомневаюсь в том, что он слышал меня. Именно майор Хув послал меня через эти Врата точно таким же образом, как он послал вас. Только мне он не счел нужным даже лгать. Меня зовут Майкл Джаз Симмонс, я — агент британской спецслужбы. Я не знаю, как вы относитесь к этому факту, но, судя по всему, мы находимся в одной и той же лодке. Вы можете называть меня просто Джаз — так меня называют все мои друзья, а кроме того.., не будете ли вы добры перестать целиться в меня?

Она разрыдалась и, задыхаясь, бросилась в его объятия. Он чувствовал, что она пыталась сдержаться, но не смогла.

Ее автомат зазвенел о камни, а ее руки сомкнулись вокруг его шеи.

— Англичанин? — плача, проговорила она куда‑то ему в плечо. — Мне было бы наплевать, будь ты хоть японцем, африканцем или арабом! А мой автомат.., его заклинило. Уже несколько дней назад. Да и в любом случае у меня нет патронов. Если бы он был исправен и если бы у меня был патрон, я, вернее всего, уже застрелилась бы. Я.., я…

— Спокойней, спокойней! — сказал Джаз.

— За мной гоняются эти со Светлой стороны, — продолжала она рыдать, — чтобы отдать меня Вамфири, а Вотский сказал, что есть способ вернуться домой и…

— Что он сказал? — Джаз обнял ее покрепче. — Вы говорили с Вотским? Невероятно… — и он оборвал себя. Из верхнего кармана ее комбинезона торчала радиоантенна. — Вотский лжец, — продолжал он. — Забудь об этом! Пути назад не существует. Он попросту нуждается в компании, вот и все.

— О Господи! — ее пальцы впились в его плечи. — О Господи!

Джаз, продолжая крепко обнимать ее, прижал к себе ее голову и ощутил на своей шее горячие слезы. Он чувствовал и ее запах — и благоухала она не розами. Это был запах пота, страха и, естественно, немалого количества грязи. Слегка отстранив ее от себя, он взглянул ей в лицо. Даже в этом неверном освещении она прекрасно выглядела. Несколько изможденная, но с приятной внешностью, и выглядела она очень по‑человечески. Ей было бы трудно понять это, но он радовался их встрече не меньше, чем она.

— Зек, — сказал он, — может быть, мы подыщем где‑нибудь хорошее безопасное местечко, где можно поговорить и обменяться сведениями, а? Я думаю, что благодаря тебе смогу сэкономить массу времени и усилий.

— Здесь есть пещера, где я отдыхаю, — ответила она, тяжело дыша. — Это около восьми миль в обратную сторону. Я спала, когда услышала по радио твой голос. Я и решила, что все это мне снится. К тому времени, когда я поняла, что это происходит наяву, было уже поздно. Ты в эфире больше не появлялся. Тогда я направилась к сфере, потому что все равно собиралась туда. И примерно каждые десять минут я давала в эфир вызов. А потом я услышала Вотского… — она слегка передернула плечами.

— Ладно, — быстро проговорил Джаз, — теперь уже все в порядке, по крайней мере настолько, насколько вообще может быть. Ты мне расскажешь обо всем подробно по пути к этой твоей пещере, хорошо? — Он нагнулся, чтобы поднять ее автомат, и тогда огромный волк приготовился к прыжку, оскалил зубы и предупреждающе зарычал.

Она довольно небрежно погладила зверя по огромной голове, к которой плотно прилегали уши, и сказала':

— Все в порядке, Вольф, это друг.

— Вольф? — Джаз, хотя и несколько натянуто, улыбнулся. — Оригинальное имя!

— Его подарил мне Лардис, — сказала она. — Лардис — это вожак группы Странников. Со Светлой стороны, конечно. Вольф должен был защищать меня, что он и делал. Мы очень быстро подружились, но на домашнее животное он мало похож. Слишком уж в нем много дикого. Воспринимай его дружелюбно, как большую собаку — только на самом деле воспринимай дружелюбно — и у тебя не будет никаких неприятностей с ним.

Она повернулась и стала показывать дорогу вниз по ущелью в направлении к туманному диску солнца, висевшего, казалось, неподвижно на юге.

— Это теория или факт? — спросил ее Джаз. — Я имею в виду то, что касается Вольфа.

— Это факт, — просто ответила она. Потом так же неожиданно, как тронулась в путь, она остановилась и схватила его за руку. — А ты уверен, что мы не можем пробраться назад через сферу? — В ее голосе явно звучала нотка мольбы.

— Я уже сказал, — начал Джаз, пытаясь как‑то смягчить удар, — что Вотский, помимо всего прочего, к тому же и лгун. Неужели ты думаешь, что он оставался бы здесь, если бы знал, как отсюда выбраться? Когда они толкнули меня во Врата, я утащил за собой Вотского. Это и есть та единственная причина, по которой он здесь находится. Я решил: то, что достаточно плохо для меня, достаточно хорошо для него! Этот майор и Вотский — это люди… Трудно подобрать слово, не прибегая к оскорбительному лексикону.

— А ты прибегни, — посоветовала она раздраженно. — Они ублюдки!

— Скажи мне, — попросил Джаз, последовав за ней, — а зачем ты вообще направлялась к этой сфере?

Она бросила на него мимолетный взгляд.

— Когда ты пробудешь здесь столько, сколько пробыла я, ты не станешь задавать такие вопросы. Я пришла сюда этим путем, и там находятся единственные известные мне Врата. Мне постоянно снится, будто я сумела выйти отсюда через них. Я просыпаюсь в надежде на то, что что‑то изменилось, что полюса поменялись местами, что течение теперь идет в обратном направлении. В общем, я собиралась сходить туда и попытать счастья. В солнцестояние, конечно, то есть сейчас. Это один‑единственный шанс. И если бы мне не удалось выйти, тогда я и не стала бы пытаться вернуться на Светлую сторону.

Джаз нахмурился.

— Эта смена полюсов и все такое прочее — какие‑то научные теории? Предполагается, что это действительно может иметь место?

Она покачала головой.

— Просто моя фантазия, — призналась она, — но сделать последнюю попытку стоило…

Некоторое время они шли молча, а между ними шагал огромный волк. Джазу хотелось бы задать по меньшей мере миллион вопросов, но ему не хотелось утомлять ее. Наконец он спросил:

— А где, черт побери, все живое? Где здешние животные, птицы? Я имею в виду, что когда где‑нибудь есть деревья, то есть и животные, которые питаются их плодами. Кроме того, то, что я видел в Печорске, заставляло меня думать, что пребывание здесь будет смахивать на хождение по кругам ада! Но пока я даже не видел…

— И не увидишь, — прервала его она. — Ни на Темной стороне и ни во время солнцестояния. Сейчас, когда мы спустимся на Светлую сторону, начнут встречаться и животные, и птицы — по ту сторону горной цепи их множество. Но не на Темной стороне. Поверь мне на слово, Майкл… Джаз?.. Тебе бы не захотелось видеть то, что живет на Темной стороне, — и она боязливо передернула плечами, прижав к телу локти.

— Светлая и Темная, — пробормотал он. — Значит, сзади Северный полюс, горная цепь идет с востока на запад, а солнце находится на юге.

— Да, — кивнула она, — именно так и обстоят дела в этом мире. — Она споткнулась, ахнула и упала на одно колено. Джаз бросился к ней и вовремя успел подхватить ее за локоть, не дав ей окончательно упасть. На этот раз Вольф не стал протестовать. Джаз помог Зек встать на ноги и довел ее до большого плоского камня. Сняв с плеча рюкзак, он достал суточный паек — запас пищи на одного человека. Затем выложил упаковку на камень и заставил Зек усесться на него.

— Ты ослабела от голода, — сказал он, дергая колечко на жестянке с концентрированным фруктовым соком. Вначале он сделал глоток сам, чтобы освежить рот, а потом передал ей банку, сказав:

— Остальное — твое.

Она с благодарностью приняла банку. Вольф стоял рядом с ней и вилял хвостом, как самая обыкновенная немецкая овчарка. Его длинный язык покрылся слюной. Джаз отломил кубик от блока русского прессованного шоколада и бросил его волку. Не дав ему коснуться земли, Вольф пастью поймал его в воздухе.

— Беда у меня в основном с ногами, — сказала Зек. Джаз посмотрел на ее ступни. Она носила сандалии из грубой кожи, но он заметил на ремешках, проходящих между пальцами, следы крови.

Туман теперь немножко рассеялся, и Джаз мог получше рассмотреть ее. Оценивать истинные оттенки цветов было сложно, но контуры, тени и силуэты просматривались отчетливо. Ее комбинезон был разодран на локтях и коленях, а на спине виднелась заплата. За спиной была только тонкая скатка, прикрепленная к лямке. Как правильно угадал Джаз, это был спальный мешок.

— У тебя неподходящая обувь для такой почвы, — заметил он.

— Теперь я это понимаю, — ответила Зек, — но поздно сообразила. На Светлой стороне достаточно плохо, в этом ущелье — хуже, а Темная сторона — это настоящий ад. Когда я попала сюда, на мне были такие же сапожки, как у тебя. Долго они не выдержат. Понимаешь, кожа на ступнях быстро грубеет, но некоторые камешки бывают острыми, как ножи.

Он дал ей шоколад, который она глотала, почти не жуя.

— Может быть, стоит устроить привал прямо здесь? — предложил он.

— — Здесь достаточно безопасно, пока светит солнце, — ответила она, — но я бы предпочла двигаться. Поскольку мы не можем воспользоваться сферой, а оставаться на Темной стороне невозможно, лучше всего будет как можно быстрее вернуться на Светлую сторону, — тон ее голоса был каким‑то неуверенным.

— Для этого есть какие‑то особые причины ? — Джазу совершенно явно не понравился ее ответ.

— Причин много, — сказала она, — и все они живут вон там. — Она кивнула головой в ту сторону, откуда они пришли.

— А ты не хочешь рассказать мне поподробнее про.., них? — Джаз отстегнул от рюкзака одну из упаковок. Он знал, что кроме всего прочего там находится и минимальный набор медикаментов для оказания первой помощи. Он достал марлевые бинты, тюбик с мазью и пластырь. Зек начала говорить, а он, встав на колени, осторожно снял с нее сандалии и стал обрабатывать ее раны.

— Про них, — повторила вслед за ним она, произнеся эти слова с особой интонацией и вновь боязливо передернув плечами. — Ты имеешь в виду Вамфири? Да, действительно, главной проблемой являются они, но по ту сторону гор есть вещи ничуть не лучше. Ты видел «питомца» Агурского? Эту штуковину в стеклянном контейнере в Печорске?

Джаз, приподняв голову, взглянул на нее и кивнул.

— Я видел. А вот описать тебе, что я видел в точности — было бы сложнее! — Он оторвал полоску бинта, смочил ее водой из фляжки и аккуратно стер засохшую кровь с пальцев ее ног. Она с облегчением вздохнула, когда он начал выжимать из тюбика мазь и аккуратными движениями втирать ее в трещины между пальцев и на подушечках ступней.

— Существо, которое ты видел, появляется, когда вампир откладывает яйцо в образчик местной фауны, — пояснила ему она. Слова эти она произнесла очень просто, совершенно нейтральным тоном.

Джаз перестал обрабатывать ее ступни и, взглянув ей прямо в глаза, медленно покивал головой.

— Значит, яйцо вампира, да? Ты именно это сказала, я не ошибся? — Она смотрела на него неподвижным взглядом, пока он не отвел глаза. — Ну и ладно, яйцо вампира… — пожал, он плечами и начал накладывать повязки. — Значит, ты хочешь сказать, что Вамфири являются яйцекладущими? Они размножаются яйцами, верно?

Она отрицательно покачала головой, а потом, подумав, покивала.

— И да, и нет, — сказала она. — Вамфири получаются, когда яйцо обыкновенного вампира попадает в человека — неважно, мужчину или женщину.

Джаз одел на нее сандалии. Они были великоваты и потому растирали ей ноги до мозолей и пузырей. Теперь, когда ступни были забинтованы, сандалии сидели на них плотно, не болтаясь.

— Так, наверняка, лучше? — спросил он. Он поразмышлял над тем, что она только что сообщила ему, и решил, что для более подробных объяснений нужно выбрать другое время и место.

— Так, конечно, лучше, — сказала она. — Спасибо. — Она встала, помогла ему упаковаться, и они вновь направились вниз, в сторону солнца.

— Послушай, — сказал он через некоторое время, — может быть, мне стоит просто помолчать и услышать от тебя обо всем, что произошло с тобой с тех пор, как ты попала сюда? Обо всем, что ты видела, слышала, о том, чему ты научилась. Пока, насколько я понимаю, у нас есть много времени. Видимость хорошая, никакой непосредственной опасности не ожидается. Солнце стоит высоко, а лунный свет очень яркий…

— Ты так думаешь? — спросила Зек.

Джаз задрал голову и посмотрел на луну. Она уже пересекла просвет ущелья и касалась своим краешком пиков гор на востоке. Еще несколько минут — и она исчезнет.

— Эта планета вращается невероятно медленно, — стала объяснять она. — Но, с другой стороны, луна кружит по очень низкой орбите и весьма быстро. Здешний «день» длится примерно земную неделю. Да, кстати, эта планета называется «Земля». Это они ее так называют. Вначале мне это показалось странным, но потом я решила: а как еще им ее называть?

Так или иначе, планета очень медленно вращается в западном направлении, причем ось вращения не совсем перпендикулярна солнцу. Так что, можно сказать, она немножко вихляет. Солнце медленно описывает круг с запада на восток — или, если хочешь, — против часовой стрелки. В общем, я не астроном и не специалист по космосу, так что не спрашивай меня «отчего» и «почему», но дела обстоят таким образом.

На Светлой стороне у нас есть «утро», длящееся около двадцати пяти часов; «день» продолжительностью около семидесяти пяти часов; двадцатипятичасовой «вечер» и «ночь» — примерно сорок часов. Полдень можно назвать в то же время солнцестоянием, а ночь — зимой.

Джаз вновь взглянул на небо и увидел, что луна уже наполовину скрылась за зубцами горных вершин. Даже за то время, пока он смотрел на нее, она заметно уменьшилась в размере.

— Я тоже не астроном, — сказал он, — но мне тоже ясно, что луна здесь передвигается необычайно быстро!

— Совершенно верно, — ответила она. — К тому же, она очень быстро вращается и вокруг собственной оси, причем, в отличие от старой доброй Луны, показывает не только переднюю, но и заднюю свою часть.

— То есть не стесняется, — покивал Джаз. Она фыркнула.

— В некоторых отношениях ты напоминаешь мне другого англичанина, с которым я когда‑то была знакома, — заявила она. — Он тоже внешне выглядел наивным, но в действительности наивности в нем не было ни капли.

— Да? — Джаз с интересом взглянул на нее. — И кто же был этим счастливчиком?

— Ну, счастливчиком его было трудно назвать, — сказала она, слегка покачав головой. Джаз, разглядев в последних лучах заходящей луны ее профиль, решил, что он ему нравится. Очень.

— Так кем же он был? — вновь спросил Джаз.

— Он был работником, — а может быть, даже и главой, — британского отдела экстрасенсорики. — А звали его Гарри Киф. У него был очень своеобразный дар. У меня тоже есть особый дар, но это.., совсем другое дело. Я даже не знаю, можно ли называть это экстрасенсорикой…

Джаз припомнил то, что рассказывал про нее майор. Он лично считал все разговоры про экстрасенсов чепухой, но решил не демонстрировать ей свой скептицизм.

— Ну да, понятно, — сказал он. — Ты ведь телепатка, читаешь чужие мысли, верно? А в чем же заключался талант этого Кифа?

— Он был некроскопом, — ответила она неожиданно холодным тоном.

— Кем?

— Он умел общаться с умершими людьми! — сказала она и вдруг с сердитым выражением лица отстранилась от Джаза.

Он взглянул на ее надутое лицо и на огромного волка, стоявшего между ними и переводящего желтые глаза с одного собеседника на другого.

— Я сказал что‑нибудь обидное?

— Ты подумал обидное! — бросила она. — Ты подумал: «Ну и набита же у нее башка…».

— Боже! — воскликнул Джаз. Дело в том, что именно так он сформулировал в уме оценку услышанного.

— Послушай, — сказала она. — Ты знаешь, сколько лет я была вынуждена скрывать свои телепатические способности? Зная, что я сильнее любого из их специалистов и не желая работать на этих людей? Не осмеливаясь работать на них, поскольку я знала, что, решившись на это, я рано или поздно вновь столкнусь с Гарри Кифом? Я столько страдала за свои телепатические способности. Джаз. И вот теперь.., когда это уже не имеет никакого значения.., когда я признаюсь в том, что это правда…

— Продемонстрируй! — прервал он ее монолог. — Ладно, я понимаю, что мы ни до чего не договоримся, если не будем верить друг другу. Но мы ни до чего не договоримся и в случае, если будем лгать друг другу и о чем‑то умалчивать. Если ты утверждаешь, что способна на это.., ладно, я, конечно, знаю, что есть множество людей, искренне убежденных в том, что ты действительно обладаешь этими способностями. Но разве нет никакого способа проверить это? Ты же понимаешь, Зек, несложно угадать, что я подумал о твоем высказывании. Не только про твою телепатию, но и про этого парня — Кифа — про то, что он, по твоим словам, умеет делать! Только не говори мне, что никогда раньше не сталкивалась со скептицизмом, когда шла речь о даре, который большинство людей считает сверхъестественным!

— Ты меня искушаешь? — в ее глазах мелькнули огоньки. — Насмехаешься надомной? Подтруниваешь? Изыди, Сатана!

— Ax, значит, твой дар от Бога? — Джаз не сумел на этот раз скрыть иронию. — Что же, если ты такая одаренная, почему ты не знала, кто именно идет по ущелью? Если телепатия и вся эта экстрасенсорика действительно существуют, почему майор не знал, что я припрятал этот ржавый магазин к автомату и получил таким образом возможность утянуть с собой эту сволочь Вотского?

Вольф тихо заскулил и опустил уши.

— Ты его раздражаешь, — сказала Зек. — И раздражаешь меня. Кроме того, ты не понял главного. Ах, какой он гордый! Я говорю: «Я телепат, а ты говоришь: «Докажи!». А потом потребуешь, чтобы я доказала, что я — женщина!

Джаз печально покивал.

— Ты ведь считаешь себя чертовски сильной, верно? Не знаю уж, к какого сорта мужчинам ты привыкла, но я…

— Ладно! — бросила она. — Смотри…

Она мимолетом взглянула на Вольфа, затем развернулась и, гордо подняв голову, пошла в направлении солнца. Прошла она около ста ярдов, а Джаз и Вольф стояли и глядели ей вслед. Потом она остановилась.

— Теперь я собираюсь кое‑что сказать! — крикнула она. — И посмотришь, что после этого произойдет.

Джаз, нахмурившись, подумал: «Что она выдумала…», но в этот момент Вольф показал, что именно выдумала она. Огромный зверь подошел к Джазу вплотную, осторожно взял огромными клыками обшлаг рукава комбинезона и потащил его в сторону девушки. Джаз старался не отставать, но чем быстрее двигался он, тем больше ускорял шаг Вольф, так что в конце концов последний десяток ярдов он бежал в полную силу. Лишь когда они поравнялись с девушкой, волк отпустил рукав комбинезона.

— Ну что? — спросила она, когда Джаз, спотыкаясь и чуть не упав, остановился.

Он потер щеку в том месте, где отсутствовали два зуба, потом почесал нос.

— Ну… — начален, — я…

— Ты считаешь меня дрессировщицей, — оборвала его она. — Но если ты произнесешь это вслух.., тогда — все.

Тогда мы расстаемся. Пока мне удавалось выжить без тебя, и я попробую продолжать в том же духе. — Вольф подобрался и встал рядом с ней.

— Двое против одного, — улыбнулся Джаз. — А я всегда был сторонником демократических процедур… Ладно, мне не остается ничего иного, как поверить тебе. Ты — телепат.

Они продолжали идти, но теперь держались друг от друга в некотором отдалении.

— Так почему все‑таки ты не знала заранее, что это именно я поднимаюсь по ущелью? Почему ты приняла меня поначалу за Вотского?

— Ты видел этот замок по пути?

— Да.

— Вот поэтому.

Джаз оглянулся. Прильнувший к утесу замок находился в нескольких милях позади.

— Но он пустой, заброшенный.

— Может быть. А может быть, и нет. Я нужна Вамфири — очень нужна. Их никак не назовешь глупыми. Они знают, что я появилась здесь, выйдя из Врат, и предположили, что рано или поздно я сделаю попытку выбраться тем же путем. Я, по крайней мере, полагаю, что у них достаточный для этого интеллект. Им было несложно во время последней ночи — во время любой из ночей — незаметно разместить там какое‑нибудь существо. Там множество помещений и укромных уголков, куда никогда не заглядывает солнце.

Джаз покачал головой и предупреждающе поднял руку.

— Даже если бы я понял все, о чем ты сейчас говорила, все равно непонятно, каким образом все это могло быть связано со мной.

— В этом мире, — ответила она, — нужно с осторожностью пользоваться своими экстрасенсорными способностями. Они есть и у Вамфири, а в меньшей степени и у большинства здешних животных. Только настоящие люди лишены их.

— — Ты хочешь сказать, что, если Вамфири оставили там в замке какое‑то существо, оно могло бы подслушать твои мысли? — и вновь у Джаза проснулось недоверие.

— Да, оно могло бы подслушать мои прямые мысли, — кивнула она.

— Но это же просто… — и Джаз прикусил язык, чтобы снова не обидеть ее.

— И Вольф тоже может их подслушать, — просто сказала она.

— И мои? — фыркнул Джаз. — То есть, если я не способен на это, значит, я кто‑то вроде дебила?

— Нет, — помотала она головой, — вовсе не дебил, а самый обыкновенный нормальный человек. Ты не экстрасенс. Знаешь, по пути туда я подслушивала твои мысли — отдаленные, странные и несколько путаные. Но я не решалась сконцентрироваться на них и идентифицировать тебя, поскольку кто‑то другой мог при этом опознать меня! Теперь, при солнечном свете, напряжение снялось, но чем ближе к Темной стороне, тем осторожнее мне приходится вести себя. А поскольку я не была уверена в том, что ты — не Вотский, я проверила тебя. Ты считаешь, что он убил бы меня. Возможно. А возможно, и нет. Ведь для этого ему пришлось бы убить и Вольфа, а это не так‑то просто. А если бы он все‑таки убил меня, он остался бы в полном одиночестве. Я должна была рискнуть…

На этот раз Джаз принял ее объяснения. С чего‑то нужно было начинать, и лучше всего, видимо, как раз с этого.

— Слушай, — спросил он, — хотя мне хочется думать, что я все схватываю с лету, тебе придется все‑таки разъяснить многое из того, что ты только что рассказала мне. Но прежде всего скажи мне вот что: теперь я должен скрывать свои мысли?

— Здесь? На Светлой стороне? Нет. На Темной стороне тебе пришлось бы постоянно следить за собой, но мы, к счастью, там никогда не окажемся.

— Хорошо, — кивнул Джаз. — Теперь давай решим текущие вопросы. Где эта пещера, о которой ты рассказывала? Мне кажется, нам пора немного отдохнуть. А кроме того, мне нужно поподробнее заняться твоими ногами. К тому же, судя по твоему виду, тебе неплохо было бы съесть что‑нибудь существенное.

Она улыбнулась ему — впервые за время их знакомства. Джазу захотелось вдруг увидеть ее при старом добром земном освещении.

— Знаешь, что я тебе скажу, — доверительно сообщила она. — Я давным‑давно приучила себя не подслушивать чужие мысли. Они, уверяю тебя, могут быть и приятными, но когда они неприятны, то уж по‑настоящему неприятны. Иногда мы думаем о таком, что никогда не осмелились бы выразить словами. Я — тоже. Среди экстрасенсов существует общепринятое правило: уважать приватность размышлений других людей. Но я уже давно пребываю в одиночестве — я имею в виду мысли другого, такого же как я человека. Так что, пока я слушала твои слова, я услышала и еще кое‑что. Когда я попривыкну к тебе, я научусь не слышать твои мысли. Я и сейчас стараюсь, но.» не могу не прослушивать тебя.

Джаз нахмурился.

— Ну, и что такое я думал? — спросил он. — Я всего‑навсего сказал, что нам следует хорошенько отдохнуть.

— Да, но думал ты, что отдохнуть следует мне. Мне, Зек Фонер. Это очень мило с твоей стороны, и если бы я действительно нуждалась в отдыхе, я с благодарностью приняла бы твое предложение. Но ты и сам проделал немалый путь, да и в любом случае я предпочла бы побыстрее отдалиться от этого ущелья. Еще примерно четыре мили, и будет достаточно. Как ты можешь убедиться, солнце уже почти коснулось восточной стены. Процесс этот медленный, но не пройдет и часу, как половина ущелья погрузится во тьму. На Светлой стороне день будет длиться еще.., часов двадцать пять, и столько же времени займет вечер. После этого… К этому времени нужно надежно спрятаться, — и она боязливо передернула плечами.

Джаз ничего не знал о телепатии, но очень неплохо разбирался в людях.

— Ты чертовски храбрая женщина, — сказал он, и тут же удивился самому себе, поскольку комплименты он делать не умел и потому обычно их не делал. Но он сказал то, что думал. Она поступила так же, но не согласилась с ним.

— Это не так — серьезно сказала она. — Возможно, мне пришлось вести себя, как храброй женщине, но сейчас я ужасно трушу. Вскоре ты поймешь причину этого.

— Но для начала, — сказал Джаз, — ты бы лучше ознакомила меня с более непосредственными угрозами, если таковые существуют. Ты что‑то говорила о местных обитателях, о Странниках, которые охотятся за тобой. И что‑то про то, что Вамфири страшно желают заполучить тебя. В чем там дело?

— Странники! — ахнула она, но это не было началом ответа на его вопрос. Она застыла на месте, беспокойно оглядываясь вокруг, и в особенности приглядываясь к тени, отбрасываемой западными утесами. Рука, которой она вытерла пот со лба, явно дрожала. У Вольфа шерсть на загривке встала дыбом; он прижал, оттянув назад, уши и издал низкий, горловой рык.

Джаз снял с предохранителя свой автомат. Патрон был уже в стволе. Он проверил, насколько надежно держится магазин, и шепнул:

— Зек?

— Арлек! — прошептала она и добавила:

— Вот что случается, когда я начинаю подавлять ради тебя свои телепатические способности! Джаз, я…

Но докончить фразу ей не удалось, потому что в этот момент все и началось!

* * *

Глава 11 ↑

ЗАМКИ — СТРАННИКИ — ПРОЕКТ

За час с лишним до этого произошло следующее. Внимательно следя за тем, чтобы не столкнуться с летучими мышами, Карл Вотский вел свой мотоцикл по усыпанной камнями равнине к возвышающимся над ней фантастическим скалам, стоящим на востоке, как часовые. Первоначально его инстинктивно потянуло к проходу в ущелье и к блеклому диску солнца, которое виднелось над седловиной каньона. Однако когда он уже проделал половину пути к началу ущелья, солнце скрылось, и от него остались лишь розовые полоски на фоне необычайно темного неба.

Горная цепь, простираясь с востока на запад, сколько видел глаз, выглядела теперь лишь чередой темных силуэтов, верхушки и грани которых были подсвечены золотом там, где на них падал свет луны; само небо над горами было темно‑синего цвета с легким оттенком желтизны. Поскольку в этом мире явно наступала ночь, Вотский предпочел езду по открытой местности, освещенной луной, путешествию п6 чернильно‑черному проходу. Он никак не мог знать, что по ту сторону перевала день продлится еще примерно в течение двух земных суток.

Именно поэтому он развернулся. Ярко сверкая фарой, мотоцикл понесся к скалам. По мере того, как его глаза привыкали к лунному свету, а под слегка вихляющими после аварии колесами накручивались мили, Вотский начал замечать загадочные, словно парящие в воздухе, образования в девяти‑десяти милях к востоку, замечать с чем‑то большим, чем обычное любопытство. Не виднелись ли там башни с огнями на их верхушках? Если это так и если там были люди, то что это могли быть за люди? Некоторое время он размышлял над этим, а потом на его пути появились летучие мыши. Но не те хрупкие создания, которые жили в земном мире!

Трое из них, примерно с метровым размахом крыльев, спикировали на него, заставив его резко свернуть. Их мембранообразные крылья с мягким шуршанием быстро трепетали в воздухе. Похоже, они принадлежали к тому же виду, что Контакт Четыре: вампир Desmodus. Вотский и понятия не имел, что именно привлекло их — возможно, это был рев мотора мотоцикла, громкий и странно звучащий в этом совершенно тихом пространстве. Но когда одна из летучих мышей пересекла луч света фары…

Полет существа немедленно стал неуверенным, даже хаотичным. Замерев на мгновение в воздухе, оно издало пронзительный высокий писк, ударивший Вотского по ушам, на который тут же откликнулись встревоженными криками оба собрата существа. Теперь русскому пришло в голову, каким образом можно попытаться избавиться от них. Возможно, они были безвредными, всего‑навсего любопытными существами; вампиры они или нет, но вряд ли они собирались атаковать человека активного и быстро передвигающегося. Однако он никак не мог отвлекаться на посторонние вещи, ведя машину по этой неровной поверхности. По сухой пыльной почве равнины тут и там валялись булыжники, были видны валуны, а кое‑где трещины. Ему было необходимо полностью сконцентрироваться на управлении мотоциклом, не отвлекаясь на это трио резвящихся летучих мышей.

Поэтому он остановил машину, достал из упаковки мощный электрический фонарик и дождался момента, когда летучие мыши вновь приблизились к нему. Та, которую он уже успел «ослепить», держалась подальше, наблюдая за происходящим с высоты. Однако вскоре две другие приблизились. Покружив над ним, они стали пикировать сверху, а Вотский направил на них фонарик и нажал на кнопку, залив их потоком ослепительного света. Вот это да! Парочка столкнулась в воздухе и, сцепившись, врезалась в землю. Оказавшись на земле, они расцепились и, хлопая крыльями, тревожно подпрыгивая, начали издавать пронзительные вибрирующие крики. Затем одна из них сумела взлететь, но другой повезло меньше.

Автомат Вотского почти перерезал пополам существо, забрызгав его кровью близлежащие камни. И когда замерло стрекочущее эхо выстрелов, два уцелевших существа исчезли. Тогда он несколько раз погудел мощной сиреной, чтобы прогнать их побыстрее…

Это произошло двадцать минут назад, и с тех пор его никто не беспокоил. Он замечал, что время от времени в высоте мелькают какие‑то тени, но ни одна из них не приближалась так близко, чтобы ее можно было разглядеть. Он был доволен этим, потому что наверняка знал: он больше не должен тратить патроны на убийство летучих мышей! Так же, как этот англичанин Майкл Симмонс, он прекрасно знал, что в этом мире есть вещи похуже летучих мышей.

К этому времени прояснилось еще одно обстоятельство: он был прав — на верхушках уже не столь отдаленных парящих сооружений действительно горели огни. Ближайшее из них находилось милях в пяти, а дальше были разбросаны остальные, — по всей равнине, — так что те, которые находились подальше, едва угадывались даже в ярком свете луны. Основания этих сооружений были засыпаны щебнем, укреплены стенами и земляными валами. В ближайшем из них, изрезанном какими‑то прожилками, огни попеременно вспыхивали и гасли; в темное небо из нескольких труб взвивался дым, прикрывая на время бледные звезды; меньшие строения выглядели попроще — используя естественный рельеф, кто‑то лишь слегка доработал его. Однако эти огромные каменные здания, венчавшие массивные утесы, можно было в точности определить только одним словом: замки!

Кто их построил, когда и зачем, — все это еще предстояло выяснить, но Вотский был уверен в том, что это дело рук человека. Воинственных людей! Таких людей, с которыми этот русский умел иметь дело, как ему хотелось надеяться. Конечно, это сильные люди… И вновь его глаза обратились к ближайшей башне, к этому огромному странному строению, которое, как бы нахмурясь, подобно часовому, внимательно вглядывалось в окружающий пейзаж.

Через несколько секунд, вновь обратив все свое внимание на опасную дорогу, Вотский обнаружил, что придется воспользоваться тормозами. Низкая стена, сложенная из валунов, казалось, сама вырастала из этой каменистой почвы, простираясь далеко на равнину влево, а вправо — до самого подножья гор. Стена эта, должно быть, была пяти футов высотой, и чуть меньше была ее ширина у основания. Сооруженная, вне всяких сомнений, человеком, она была.., чем‑то вроде границы? Русский повернул машину к югу и, продвигаясь к подножью холмов, высматривал проход в ней. Однако впереди стена, как выяснилось, переходила в слегка наклонный эскарп из выровненного камня, на который, как знал Вотский, его машина не могла бы въехать. Да если бы и могла, он не стал бы этого делать. Разочарованный, он развернулся и остановился, задумчиво разглядывая окрестности.

С этого возвышенного наблюдательного пункта открывался гораздо лучший обзор. Сидя в седле мотоцикла, он осознал, что пытается оценить размеры этих могучих колоннообразных сооружений.

Ближайшее из них имело в основании сечение не менее двухсот метров, постепенно сужаясь примерно наполовину к полуторакилометровой высоте башенной кладки. Эта башня состояла — ну да, из каменной кладки! Естественная, как любое из образований аризонского Большого Каньона, скала поражала только своим размером и тем, что было надстроено на ней. Однако пока глаза его пробегали вдоль всей гигантской высоты комплекса, он заметил какую‑то активность в районе темного зева огромной пещеры поблизости от верха утеса.

Он прищурил глаза, пытаясь получше рассмотреть происходящее. Так чем же было.., вот это?

Вотский знал, где лежит бинокль — в спешке, когда ему мыслилось, мягко говоря, не совсем ясно, он сунул его на самое дно рюкзака. Все это, конечно, очень хорошо, но ему не хотелось тратить время на то, чтобы добывать бинокль оттуда. Но глядя на весь этот комплекс со множеством пристроек, как будто противоречащих законам тяготения, со сторожевой башней, а теперь еще с какой‑то подозрительной активностью в…

Вдруг что‑то вылетело из зева расположенной наверху пещеры! По спине Вотского поползли мурашки, а его мясистые губы приоткрылись, обнажив зубы, которые все еще побаливали от удара, нанесенного локтем Симмонса. Он глубоко вздохнул, напрягая взгляд, пытаясь различить, что же такое парит в высоте, подобно черному кипящему облаку, делая медленные круги вокруг огромного утеса и понемногу снижаясь.

А в следующий момент кровь отлила от его лица, потому что он понял, чем может быть Это, которое парило вверху — близнецом Контакта Один! Чужой дракон в небе чужого мира!

Вотского парализовал страх, однако ненадолго. Неподходящее было время для того, чтобы впадать в панику. Он выключил зажигание и, держась поближе к стене, по инерции съехал по плавно наклоняющейся территории от предгорья обратно на равнину. Там он высмотрел массивную груду камней и пристроил мотоцикл среди них. Луна, передвигавшаяся по небу, похоже, с необыкновенной быстротой, висела теперь почти прямо в зените, отчего скрыться в тени было трудно. Найдя небольшое затененное место, Вотский спешно начал распаковывать рюкзак, вставил в автомат полностью заряженный магазин и еще один сунул в карман комбинезона. Затем он изготовил к бою свой портативный огнемет и, хотя был неверующим, подумал: «О Боже! И это все, что у меня есть против этой Твари!».

Между тем «Тварь» успел сделать вокруг утеса несколько кругов и теперь снизилась до высоты примерно в тысячу футов. Неожиданно она резко развернулась в направлении равнины и начала быстро расти в размерах, продвигаясь как бы нырками, — то есть меняя высоту, — прямо к тому месту, где прятался Вотский. И тогда он понял, что бесполезно притворяться перед собой, бесполезно надеяться, что полет этой штуковины лишь случайно совпал с его пребыванием здесь. Это.., существо.., точно знало, что он находится здесь, оно искало его!

Существо пролетело над ним, отбросив на равнину огромную тень, похожую на быстро перемещающуюся с места на место гигантскую кляксу. И теперь Вотский, взглянув вверх, смог оценить его размеры. Пусть с небольшим, но все же с облегчением, он заметил, что существо не столь велико и выглядит не так ужасно, как штуковина, которая наполовину разрушила Печорск. Футов пятидесяти в длину, с чуть большим размахом крыльев, по форме оно отдаленно напоминало большую земную манту — рыбу‑дьявола — с длинным развевающимся хвостом, позволявшим поддерживать равновесие. Однако в отличие от манты, существо, по всей его нижней поверхности, было усеяно гигантскими немигающими глазами, глядящими одновременно во всех направлениях!

Затем существо сделало левый разворот и начало возвращаться, одновременно снижаясь, и, наконец, село на подушку из собственных мясистых крыльев, подняв при этом облако пыли, на некоторое время скрывшее его. Существо приземлилось не более чем в тридцати‑сорока метрах от Вотского. Когда пыль улеглась, Вотский увидел, как оно ворочается, вращая тем, что можно было, пожалуй, назвать головой, туда‑сюда, в манере, которую следовало определить либо как независимую, либо как бесцельную.

Да, оно было независимым.., и.., теперь незагруженным! Только сейчас русский увидел упряжь этого существа и пустое седло из искусно украшенной кожи, укрепленное на его спине. Теперь он увидел человека, стоявшего на земле возле существа и глядевшего в направлении его укрытия. Он разглядел его в достаточной степени, чтобы понять, что это не человек — вернее, не совсем человек. Скажем, точно такой же «человек», как тот, которого сожгли на дорожке в Печорской пещере: воин, восклицавший «Вамфири».

Он пристально смотрел, казалось, прямо на Вотского, а затем начал медленно разворачиваться. Перед тем, как он повернулся, Вотский успел заметить его красные глаза, горевшие на лице, словно огонь. Но больше, чем лицом Вамфири, русский был обеспокоен боевой рукавицей, надетой на его правую руку. Он знал, каким сокрушительным действием может обладать это оружие.

Вотский сидел в тени тихо, как мышка. Он не двигался, не дышал и не моргал глазами. Воин завершил оборот, затем поднял взгляд вверх и некоторое время смотрел на замок на вершине утеса. Он расставил ноги пошире, уперся ладонями в бедра и склонил голову на сторону. А потом издал высокий пронзительный свист, который заставлял вибрировать барабанные перепонки сильнее, чем обычный звук. Откуда‑то с неба свалилась пара уже знакомых силуэтов; они сделали вокруг него круг, а затем направились прямо туда, где Вотский сидел, скорчившись, в тени валунов. Это было настолько неожиданно, что русский был захвачен врасплох.

Одна из летучих мышей чуть не задела Вотского вибрирующим крылом, так что ему пришлось нырнуть в сторону, чтобы уклониться. Короткий ствол автомата звякнул о камень, и он понял, что скрываться уже бесполезно. Воин вновь взглянул на него, свистом отозвал летучих мышей и медленно двинулся вперед… Теперь в его движениях уже не было никакой неуверенности. Он точно знал, где прячется его добыча. Его красные глаза горели огнем, и он усмехался странной, сардонической улыбкой; прядь волос, свисавшую до сих «пор набок, он отбросил назад; он шел гордо, высоко подняв голову и широко расправив плечи.

Вотский позволил ему подойти на двадцать шагов, а затем вышел из укрытия на освещенную желтым светом полумесяца каменистую равнину. Он прицелился и выкрикнул:

— Стоять! Стой на месте, мой друг, или сейчас тебе настанет конец! — однако голос его дрожал, и воин, похоже, понимал это. Он даже не изменил походку, продолжая идти прямо вперед.

Вотскому не хотелось убивать его. Ему хотелось попытаться научиться жить здесь, а не умереть в какой‑нибудь вендетте из‑за убийства этого горячего храбреца. Русский предпочел бы договориться, вместо того чтобы воевать против всего окружающего мира. Он перевел автомат на одиночный огонь и сделал один выстрел над самой головой наступавшего воина. Пуля прошла так близко от головы, что пучок волос взметнулся вверх. Воин остановился, посмотрел наверх и понюхал воздух, а Вотский крикнул ему:

— Слушай, давай поговорим, — он поднял свою левую руку, протянув открытую ладонь в сторону воина и опустив автомат вниз, к земле. Это был лучший способ, который он мог придумать для того, чтобы продемонстрировать свои мирные намерения. Одновременно, однако, большим пальцем правой руки он перевел оружие на автоматический огонь. В следующий раз, когда он нажмет спусковой крючок, он нажмет его не впустую.

Воин поднял руку и потрогал свой пучок волос. Потом он вновь отпустил его и подозрительно понюхал пальцы плоским носом с оттопыренными ноздрями, сильно смахивающими на свиное рыло. Затем его глаза расширились и стали круглыми, как монеты цвета крови. Он прорычал фразу, которую Вотский то ли понял, то ли угадал ее содержание по тону: «Что? Ты осмеливаешься угрожать мне?». Потом воин поднял правую ладонь к правому плечу, как бы отдавая салют. Его боевая рукавица была пока закрыта, но, отсалютовав, он распахнул ее, продемонстрировав полный набор лезвий, стилетов и крючков.

Он слегка согнул ноги, пригнулся вперед, приняв боевую стойку и приготовившись броситься на Вотского. Русский, однако, не стал дожидаться этого. С дистанции всего в шесть или семь шагов он вряд ли мог промахнуться. Он нажал на спусковой крючок, дав очередь, которая рассекла туловище завоевателя струей смертоносного свинца… Во всяком случае, он ожидал этого эффекта.

Однако работнику КГБ здорово не повезло с его оружием. Совершенно нелепая случайность — патрон с дефектом! — и автомат, сделав три‑четыре выстрела, заклинило. Вотский намеревался рассечь тело воина очередью крест‑накрест — вначале справа‑налево и снизу‑вверх, а потом наоборот. Вообще должно было хватить обычной, очереди из автомата, состоящей, как правило, из пятнадцати или двадцати пуль, половина которых попадет в цель.

Однако оружие сделало всего три‑четыре выстрела, причем ни один из них не был точно прицельным.

Первая пуля скользнула по боку воина, вырвав кусок плоти так, будто по ней прошлась зазубренная пила; вторая попала примерно в то место, где ключица переходит в плечевой сустав; одна или две пули вообще пролетели мимо. Впрочем, и первые, два выстрела, подобно ударам молота, остановили бы любого воина Земли. Здесь, однако, была не Земля, а целью — не обычный человек.

Отброшенный назад и опрокинутый силой удара в плечо, он распластался в пыли, но уже в следующий момент сел и, еще не вполне придя в себя, стал озираться. Вотский, громко выругавшись, выдернул магазин из автомата, оттянул затвор и взглянул в боевую камеру. Патрон, с пробитым капсюлем, но не сработавший, оставался в стволе. Он встряхнул автомат, пытаясь высвободить заклинившийся дефектный патрон; бесполезно — его нужно было теперь осторожно выуживать оттуда. А к этому времени воин уже вновь стоял на ногах.

Вотский сунул автомат за пояс, чтобы он ему не мешал, и отстегнул ствол огнемета. Включив зажигание, он снял оружие с предохранителя. Когда раненый воин вновь пошел на него. Вотский сделал последнюю попытку к примирению, приняв ту же самую позу, что в первый раз, то есть показав нападавшему свою открытую ладонь. Возможно, тот воспринял данный жест как оскорбление; во всяком случае, в ответ на это движение Вотского раздался лишь разъяренный рык. Затем, несмотря на простреленное правое плечо, воин поднял руку с боевой рукавицей, распустил веером все ее ужасные инструменты и продемонстрировал их своему противнику.

— Если хватит — значит, хватит! — пробормотал русский. Он дал противнику пройти еще три‑четыре шага, приподнял ствол огнемета и нажал на спуск. Небольшой голубой запальный огонек на кончике ствола превратился в белое копье из ревущего пламени, вылетевшего и мгновенно лизнувшего весь левый бок воина. Обожженный, тот завопил от боли и страха, отпрянул назад, а затем упал и начал кататься в пыли и грязи, пытаясь погасить наконец пламя. Дымясь, он кое‑как встал на ноги и неверным шагом направился к своему «скакуну». Но Вотский решил, что, начав дело, следует довести его до конца.

Он последовал за дымящимся воином, снова приподнял ствол огнемета.., и застыл от неожиданности!

Воин Вамфири бросал своему животному резкие жесткие приказы, которые оно слушало и которым повиновалось. Масса его серого тела завибрировала, а крылья распростерлись, как гигантские паруса. Существо начало размахивать ими, распрямляя для того, чтобы взлететь. Выбросив то, что показалось Вотскому кучей розовых червей, развернувшихся, как пружины, и слегка подбросивших существо вверх, оно распласталось в воздухе, словно гигантское полотно липкой грязной ткани. Его «черви‑бустеры» вновь втянулись в тело, и оно начало парить в воздухе, покачиваясь из стороны в сторону и маневрируя с помощью хвоста. Когда тело его перестало быть таким плоским, каким было вначале, а крылья начали ритмично бить воздух, на нижней поверхности вновь сформировались глаза, вращавшиеся и глядевшие в разных направлениях. Затем они отыскали цель, и все одновременно уставились на русского.

Вотский отступил назад. Существо летело прямо на него; Вотского уже накрыла его тень — рыбообразной формы, черная, как чернила. На его нижней резиноподобной поверхности раскрылась гигантская пасть с рядами шипов. Вотский споткнулся и упал. Существо нависло над ним, издавая при этом невыносимую вонь, отделился какой‑то кусок плоти, испещренной крючками, схватил Вотского за одежду, и вокруг него захлопнулась холодная влажная тьма.

Палец его продолжал лежать на спусковом крючке огнемета, но нажать на него он не решался. Сделав это здесь, находясь внутри существа, он в первую очередь сжег бы сам себя! Здесь был воздух, которым вполне можно было дышать, пусть вонючий и застойный. Все ощущения в целом были происходящим наяву клаустрофобическим кошмаром, который продолжался и продолжался.

Находящиеся во внутренней полости существа газы подействовали на него, как наркотик. Вряд ли сознавая, что с ним происходит, Вотский потерял сознание…

* * *

Для Джаза Симмонса «все началось» означало примерно пять секунд, в течение которых он должен был принять решение; то есть это заняло бы пять секунд, если бы рядом с ним не находилась Зек Фонер, которая могла помочь советом. Сам он принял решение в течение двух секунд, и когда от большой тени утеса начали отделяться несколько маленьких теней, уже готов был действовать, и тогда она предупредила его:

— Джаз, не стреляй!

— Что? — он не верил своим ушам. Эти тени были группой мужчин, которые собирались окружить их. — Не стрелять? Ты знаешь этих людей?

— Я знаю, что они не сделают нам ничего плохого, — выдохнула она, — что мы для них представляем большую ценность живыми, чем мертвыми… И что если ты сделаешь хотя бы один выстрел, то уже не услышишь даже его эха! В данный момент на тебя направлено по меньшей мере полдюжины стрел и копий. Я думаю, что и на меня.

Джаз опустил автомат, но медленно, неохотно.

— Вот это называется «доверять своим друзьям», — невесело пробормотал он, а потом стал разглядывать толпу пригнувшихся мужчин, крадучись окружающих их. Наконец один из них выпрямился и, вздернув голову, обратился к Зек. Он говорил жестко, гортанно, на каком‑то диалекте или языке, который Джаз — он почему‑то был уверен в этом — должен был понимать. И когда Зек ответила мужчине на том же языке, он действительно опознал его. Во всяком случае, опознал — не более того. Это был очень упрощенный и каким‑то образом деформированный румынский язык!

— Хо! Арлек Нунеску! — сказала она и продолжила:

— Пусть обрушатся горы, и пусть солнце расплавит замки Вамфири. Но что происходит?! Неужели ты преследуешь и угнетаешь братьев своих Странников?

Теперь, когда Джаз опознал язык, ему легче было сосредоточиться на понимании содержания разговора. Его знание группы романских языков было поверхностным, но это никак нельзя было назвать полным отсутствием знания. Кое‑чему он научился у отца, чуть меньше узнал в процессе учебы, а остальное угадывал инстинктивно. Вообще, у него всегда был нюх на языки. Этот мужчина — Арлек — да и все остальные, окружившие их, и те, которые только сейчас начали показываться из укрытия, были цыганами. Таким, во всяком случае, было первое впечатление Джаза — толпа цыган. Это лежало на них, как печать, такая же несмываемая, какой она была в мире, оставшемся позади, по ту сторону Врат. Темноволосые, подвижные, стройные и смуглые. Они ходили с длинными немытыми волосами, но их бедная, просторная, обвисавшая одежда, тем не менее, была выдержана в одном стиле и выглядела по‑своему щеголевато. Единственной фальшивой ноткой в этом типично цыганском образе было то, что у нескольких из них были арбалеты, а остальные были вооружены заостренными деревянными пиками. Если не считать этого, то Джаз видел подобных людей во всех странах мира — старого мира, во всяком случае.

Цыгане: лудильщики, странствующие точильщики, музыканты и.., гадальщики?

— Воистину, пусть обрушатся горы, — Арлек ответил на ее приветствие, говоря более медленно, задумчиво. — Ты знаешь, как правильно говорить, Зекинта, потому что ты воруешь слова из голов Странников! Но мы говорим «Пусть обрушатся горы» с тех пор, как существуют люди, а существуют они очень давно, но горы так и стоят до сих пор, а пока стоят горы, останутся и Вамфири в своих замках. И потому всю жизнь мы обречены странствовать, поскольку остаться на одном месте, значит — умереть. Я прочитал будущее, Зекинта, и если мы дадим тебе убежище, то ты навлечешь беду на Лардиса и его племя. Но если мы отдадим тебя в руки Вамфири…

— Ха! — бросила она презрительно. — Ты очень храбрый, пока Лардис Лидешци находится на западе в поисках нового лагеря, где вас не смогут найти Вамфири, а вот как ты объяснишь это ему, когда он вернется? Как ты будешь рассказывать ему о том, что сговаривался с врагом, чтобы выдать меня? Что ты собираешься отдать женщину на радость своим главным врагам, сделав их еще сильнее? Так поступают трусы, Арлек!

Арлек глубоко вздохнул. Он подобрался, сделал шаг вперед и замахнулся, словно собираясь ударить ее. От прилившей крови лицо его сделалось еще темнее. Джаз опустил мушку автомата, пока она не коснулась плеча Арлека, так что дуло было направлено прямо в его левое ухо.

— Не надо, — сказал Джаз на их языке. — Судя по тому, что я вижу и слышу, на тебя стоит наплевать, Арлек, но если ты заставишь меня убить тебя, то мне придется тоже погибнуть. — Он надеялся, что использованные им слова сложились в осмысленную фразу.

Очевидно, это ему удалось. Арлек отступил назад и криком подозвал к себе двух мужчин. Они приблизились к Джазу, а он продемонстрировал им свои зубы, оскаленные в холодной усмешке, а также свой автомат.

— Пусть они заберут его, — сказала Зек.

— Всю жизнь мечтал об этом, — ответил он уголком рта.

— Ты же понимаешь, что я имею в виду, — сказала она, — пожалуйста, отдай им автомат!

— Похоже, твоя телепатия дает тебе возможность безнаказанно находиться обнаженной во львиной пасти? — спросил он.

Один из цыган схватился за ствол автомата, ладонь другого сомкнулась на запястье Джаза. Глаза у них были глубоко посаженными, темными, настороженными. Джаз ясно видел, что на него наведены арбалеты, но, тем не менее, спросил:

— Ну, Зек, теперь твой ход?

— Вернуться на Темную сторону мы не можем, — быстро начала объяснять она, — а эти Странники охраняют путь на Светлую сторону. Даже если мы выберемся из этой заварушки и убежим от них, — они наверняка вновь отыщут нас. Так что отдай им оружие. По крайней мере, на ближайшее время мы находимся в безопасности.

— Это противоречит моему здравому смыслу, — пробурчал он. — Но в общем‑то, судя по всему, ничего другого не остается. — Он отщелкнул от автомата магазин, бросил его в карман и вручил ближайшему цыгану оружие.

Арлек хитро усмехнулся.

— И это тоже, — указал он на карман Джаза. — И остальные твои.., принадлежности.

Слушая разговорный язык и пользуясь им, всегда быстро прогрессируешь в нем. Способности Джаза к языкам помогли ему подобрать несколько нужных слов.

— Ты просишь слишком многого. Странник, — сказал он. — Я свободный человек, подобно тебе. Даже более свободный, потому что я не зарабатываю себе на жизнь сделками с Вамфири.

Арлек несколько опешил. Он спросил Зек:

— Он что, тоже умеет читать мысли в человеческих головах?

— Я прислушиваюсь только к своим собственным мыслям, — первым ответил Джаз, — и говорю своими собственными словами. Не нужно разговаривать обо мне, ты поговори со мной.

Арлек пристально взглянул на него.

— Очень хорошо, — заметил он. — Дай нам свое оружие и свои разные.., вещи. Мы заберем их для того, чтобы ты не смог их использовать против нас. Ты здесь чужак из мира Зекинты — это ясно по твоей одежде и твоему оружию, так что почему мы должны доверять тебе?

— А почему кто‑нибудь должен доверять тебе!? — вмешалась Зек, в то время как люди Арлека начали забирать снаряжение Джаза. — Ты предаешь своего собственного вождя в то время, когда он ушел искать для своих людей безопасные места!

Нужно отдать им должное, некоторые Странники смущенно переминались с ноги на ногу и выглядели пристыженными, тем не менее, Арлек повернулся к Зек и рявкнул:

— Предательство? Это ты мне говоришь о предательстве? Как только ты увидела спину Лардиса, так сразу же убежала! Куда ты бежала, Зекинта? В свой родной мир? Хотя ты сама говорила, что пути туда нет. Найти себе какого‑нибудь покровителя — может быть, этого мужчину? Или же отдать себя Вамфири для того, чтобы обладать властью в этом мире? О да, я отдам тебя им, но только в обмен на безопасность Странников, а не ради собственной славы!

— Славы! — фыркнула Зек. — Скорее уж — бесчестия!

— Слушай, ты… — он не успел договорить. Джаз к этому времени уже был лишен своего оружия, снаряжения, но не чести. Как ни странно, теперь, когда из всего снаряжения на нем остался только боевой комбинезон, он чувствовал себя в большей безопасности. Он знал, что теперь его не убьют в страхе перед тем, что он может натворить с помощью своего страшного оружия. По крайней мере, теперь он мог поговорить с ними как мужчина с мужчинами. Хотя он не смог понять все слова Арлека и многое из того, что ему удалось понять, походило на правду, ему, тем не менее, не понравился тон голоса Арлека, обращавшегося с Зек. Он схватил цыгана за плечо и развернул его к себе лицом.

— Я вижу, ты хорошо умеешь кричать на женщин, — сказал он.

Арлек взглянул на руку Джаза, захватившую обшлаг его куртки, и вытаращил глаза.

— Тебе еще придется многому научиться, «свободный человек», — прошипел он и ударил Джаза в лицо крепко сжатым кулаком.

Его реакцию никак нельзя было назвать молниеносной — Джаз легко уклонился от удара. Ему вообще казалось, что он вступает в драку с неуклюжим и неумелым мальчишкой. Ни один человек в мире Арлека не слышал о дзюдо, карате, о приемах рукопашного боя. Джаз нанес ему два почти одновременных удара, опрокинув на землю. И тут же, в свою очередь, сам очутился на земле: один из цыган, который стоял сбоку, ударил в висок прикладом его же собственного автомата.

Теряя сознание, он услышал, как Зек кричит:

— Не убивайте его! Вообще не вздумайте ему навредить! Может быть, он является единственным ответом на все ваши трудности, единственным человеком, который может принести вам мир!

Потом на долю секунды он ощутил на своем горящем липе ее прохладные тонкие пальцы, а потом…

…Потом была лишь холодная, наползающая на него тьма…

* * *

Андрей Роборов и Николай Рублев были младшими офицерами КГБ. Их обоих придали Чингизу Хуву для курирования Печорского Проекта, который был известен как место, куда ссылали в наказание. В данном случае это было наказанием за излишнее рвение, проявленное в работе: западные журналисты сумели сфотографировать их за избиением пары москвичей, которые занимались незаконной торговлей с рук. «Преступниками» в данном случае были престарелые муж и жена, торговавшие овощами с собственного огорода в пригороде. Короче говоря, Роборов и Рублев были попросту хулиганами. Но на этот раз они оказались хулиганами, у которых произошли серьезные неприятности.

Майор послал их «побеседовать» с Казимиром Киреску. Это была их последняя возможность допросить старика до того, как он будет подвергнут курсу допросов под наркотиками. Хорошо было бы убедить его добровольно выдать нужную информацию о связях с Западом и Румынией, поскольку наркотики вредно действуют на сердце. Чем старше человек, тем сильнее их вредное воздействие. Майор хотел получить информацию до того, как Киреску умрет, потому что потом было бы слишком поздно. Этот факт казался самоочевидным, но для работников советского отдела экстрасенсорики вещи редко были столь очевидны, как казалось на первый взгляд. В старое доброе время, когда кто‑то умирал, не выдав имеющуюся информацию, они могли обратиться к помощи некроманта Бориса Драгошани, однако Драгошани уже не было в живых. Так уж случилось, что теперь не было в живых и Казимира Киреску.

Приближаясь к камере старика для того, чтобы понаблюдать за тем, как его люди справляются с заданием, майор успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как оттуда выходит эта парочка. У обоих поверх обычной одежды были надеты пластиковые шапочки и накидки, — спецодежда профессиональных палачей. Шапочка Рублева была забрызгана кровью. Крови было слишком много. Когда он стал стягивать с дрожащих рук резиновые перчатки, оказалось, что они тоже в крови. Лицо его было смертельно бледным, и майор знал, что у подобных людей такая реакция появляется, когда они делают свою работу слишком хорошо или когда боятся последствий сделанной ими крупной ошибки.

Эти двое, заперев дверь, обернулись, и майор встретился с ними лицом к лицу. Когда он увидел состояние спецодежды Рублева и его дрожащие руки, его глаза угрожающе сощурились.

— Николай! — воскликнул он. — Николай!

— Товарищ майор, — пробормотал тот, и его жирная нижняя губа начала дрожать. — Я… Майор рукой отстранил его.

— Открой‑ка дверь, — бросил он Роборову. — Вы уже послали за врачом?

Роборов отступил назад на шаг и покачал своей вытянутой огурцеобразной головой.

— Было уже слишком поздно, товарищ майор, — однако он повернулся и начал открывать дверь камеры.

Майор вошел в камеру, потом посмотрел на то, что там находилось, долгим тяжелым взглядом и вновь вышел. Глаза его горели от ярости. Он схватил парочку за лацканы пиджаков и начал трясти их.

— Болваны, болваны..! — шипел он, задыхаясь от ярости. — Никакие вы не офицеры, а просто мясники!

Андрей Роборов был таким худым, что выглядел чуть ли не скелетом. Его лошадиное лицо всегда было бледным, но не до такой степени, каким оно было сейчас. В нем совершенно не было жира, который мог бы самортизировать тряску, поэтому он быстро‑быстро раскачивался и так же быстро мигал своими большими, зелеными, лишенными всякого выражения глазами, безмолвно раскрывая и закрывая свой рот. Когда майор впервые увидел его, он подумал: «У этого человека рыбьи глаза — и возможно, такая же душа!».

У Николая Рублева, наоборот, было явно много лишнего жирку. Лицо у него было розовым, с почти младенческими чертами, и даже мягкий выговор мог довести его до слез. В то же время у него были огромные, твердые, как железо, кулаки, и майор прекрасно знал, что слезы его обычно были слезами подавляемого гнева или ярости. Ярость его, когда он ей поддавался, выглядела весьма впечатляюще. Однако у него хватало соображения сдерживать ее перед офицером, старшим по званию, а тем более перед таким, как майор.

Наконец майор отпустил их, резко отвернулся и сжал кулаки. Не глядя на подчиненных, он бросил через плечо:

— Достаньте каталку. Отвезете его в морг… Нет! Отвезете его в свое жилое помещение. И проследите за тем, чтобы во время доставки он был все время прикрыт. Там он будет ждать устранения. Но в любом случае не допустите, чтобы кто‑нибудь видел его.., в таком виде! И уж в особенности Виктор Лучов! Вам все понятно?

— Так точно, товарищ майор! — с облегчением выдохнул Рублев. Похоже, худшее для них уже миновало. Однако майор еще не закончил.

— Потом вы оба составите и напечатаете обычные рапорта о смерти от несчастного случая и принесете их мне, да проследите за тем, чтобы они не расходились в существенных деталях.

— Так точно, товарищ майор, конечно, — ответили оба одновременно.

— Тогда шевелитесь! — крикнул майор.

Они вначале столкнулись друг с другом, а потом торопливо пошли по коридору. Майор дал им отойти на некоторое расстояние, а потом крикнул:

— Эй вы, оба!

Они остановились как вкопанные.

— Николай, бога ради, сними ты эту свою шапочку! — прошипел майор. — И не вздумайте даже близко подходить к этой девушке, дочери Киреску. Вы меня ясно поняли? Я лично сдеру шкуру с того из вас, кто решится хотя бы подумать о ней! А теперь — прочь!

Они исчезли почти мгновенно.

Майор все еще стоял там, дрожа от ярости, когда в коридоре со стороны, ведущей к лабораториям, появился спешащий Василий Агурский. Увидев майора, он устремился к нему.

— Мне сказали, что вы пошли проверять содержание заключенных, — сказал он. Майор кивнул.

— Да, проверял их. Чем я могу быть вам полезен?

— Мы только что беседовали с нашим директором Лучовым. Он разрешил мне выполнять обязанности в полном объеме. Я собираюсь пойти полюбоваться на свое существо — первый визит за целую неделю! Может быть, вы желали бы сопровождать меня, товарищ майор?

В данный момент Чингиз менее всего желал как раз этого. Однако взглянув на часы, он сказал:

— Да, это очень кстати, я как раз в ту сторону и направлялся.

— Все что угодно, только бы увести Агурского отсюда до того, как Говоров и Рублев вернутся со своей медицинской каталкой.

— Прекрасно! — Агурский расцвел. — Если мы пойдем вместе, я, пожалуй, попрошу вас помочь мне в одном вопросе. Дело это сугубо конфиденциальное, но у вас есть возможность сделать примечательный вклад, который поможет мне.., нам.., лучше понять это существо из‑за Врат.

Майор незаметно покосился на странного маленького ученого, семенящего рядом. Что‑то в нем такое появилось… Трудно было указать на что‑нибудь конкретное пальцем, но с ним явно произошли какие‑то изменения.

— Я могу сделать какой‑то вклад в науку? — майор удивленно приподнял брови. — В связи с данным существом? Василий, — вы не возражаете, если я буду называть вас Василий? — я нахожусь здесь для того, чтобы защищать Проект от, так сказать, внешнего вмешательства. В качестве милиционера, контрразведчика, охотника за шпионами — во всех этих качествах я и без того делаю свой вклад в общее дело. Что же касается каких‑либо иных аспектов работ Проекта, то я не контролирую его работников в их служебных делах и научных исследованиях и не знаю, во всяком случае официально, о научном содержании проводящихся здесь работ. Да, я контролирую подчиненных мне людей и защищаю специалистов, которые прибыли сюда из Москвы и Киева. Однако мне трудно понять, каким образом, кроме выполнения своих прямых обязанностей, я мог бы оказать вам помощь в вашей работе.

Агурского такой ответ не охладил; напротив, голос его стал внезапно уверенней:

— Видите ли, товарищ майор, мне бы хотелось провести определенный эксперимент. Естественно, все теоретические работы, проводимые с этим существом, это моя личная забота, но все же для практического исследования я нуждаюсь в том, что выходит за рамки повседневных условий.

И вновь майор взглянул на него — взглянул сверху вниз, потому что рядом с высоким Чингизом Агурский выглядел почти карликом. Его лысина, окруженная венчиком грязно‑серых пушистых волос, делала Агурского очень похожим на гнома. Однако покрасневшие глаза, которые казались огромными за толстыми линзами очков, делали его с этой точки зрения менее комичным персонажем. Скорее уж его следовало сравнить с каким‑то странным джинном из бутылки, который постарался принять человеческий облик.

Фальшивый! — вот какое слово майор подыскал наконец для того, чтобы описать изменения, которые произошли в Агурском. В этом маленьком человечке появилось что‑то лживое, уклончивое.

Майор оставил свои размышления на эту тему и нетерпеливо вздохнул. Его никогда не привлекал этот неприглядный ученый, а теперь он нравился ему еще меньше.

— Василий, — сказал он, — разве в Проекте не работает заместитель по общим вопросам? Разве здесь нет начальника отдела снабжения? Ради того, чтобы лучше понять это существо, может потребоваться очень многое. Я уверен, что любые ваши рабочие запросы могут быть удовлетворены через обычные официальные каналы. Более того, я бы сказал, что в вопросах снабжения вы обладаете несомненным приоритетом. Для этого вам нужно всего лишь…

— Обычные официальные каналы… — кивая, прервал его Агурский, — вот именно, вот именно! Как раз в этом‑то и состоит проблема, товарищ майор. Слишком уж официальные эти каналы…

Майор опешил.

— У вас какие‑то неслужебные потребности? Вы хотите сказать — необычные? Так почему бы вам не обратиться к своему директору, к Лучову? Вы ведь сказали, что только что виделись с ним? Я полагаю, что Виктор Лучов может обеспечить вам практически…

— Нет! — Агурский схватил майора за локоть, заставив его остановиться. — В этом‑то как раз и состоит моя проблема. Он ни за что не удовлетворит мою просьбу.

Майор пристально взглянул на Агурского. На его подбородке выступили капли пота; огромные, немигающие глаза за линзами уставились на Чингиза. И майор КГБ задумался:

«Какая‑то просьба, которую Лучов наверняка не удовлетворит?». Он заметил, что рука Агурского, держащая его за локоть, дрожит. Было очень легко прийти к какому‑нибудь не правильному заключению. Майор резко отстранился от своего собеседника, отряхнул рукав пиджака и сухо сказал:

— Василий, мне казалось, что вас больше не тянет к бутылке. То есть отрыв от алкоголя оказался слишком резок для вас? И теперь, стало быть, ваши запасы кончились и вам необходимо пополнить их? — он насмешливо покивал головой. — Я полагаю, что солдаты из ухтинских казарм с легкостью выполнят ваш запрос. Или, может быть, вопрос и в самом деле требует особой срочности в разрешении?

— Майор, — сказал Агурский, выражение лица которого совершенно не изменилось, — менее всего я нуждаюсь как раз в алкоголе. В любом случае, полагаю, что вы просто пошутили, поскольку я совершенно ясно заявил, что дело связано с этим существом. Конкретнее говоря, это связано с глубинной природой существа. Так вот, я повторяю: Проект не может законным путем удовлетворить мой запрос и уж наверняка его не санкционирует Лучов. Вы же являетесь офицером КГБ. У вас есть контакты с местной милицией, и вы имеете возможность отдавать ей приказы. Вы имеете дело с изменниками и преступниками. Короче говоря, вы находитесь в таком положении, — в идеальном положении, — что можете помочь мне. И если моя теория окажется правильной, вы сможете с удовлетворением сознавать, что и вы приложили руку к этому революционному прорыву в науке.

Глаза майора сузились. Этот человечек вилял, хитрил, не был похож сам на себя.

— Так что же у вас за теория, Василий? И заодно расскажите мне, в каком вы нуждаетесь «снабжении».

— Что касается первого вопроса (майор заметил, что впервые с начала их разговора Агурский дважды или трижды нервно мигнул), то я не могу излагать вам теорию. Вы, вернее всего, сочтете мои выводы преждевременными, да я и сам не вполне уверен в них. Что же касается второго…

И теперь уже без пауз он сообщил майору, в каком конкретно снабжении он нуждается.

* * *

Глава 12 ↑

СДЕЛКА С ДЬЯВОЛОМ

Когда Джаз Симмонс вновь пришел в сознание, то понял, что лежит на том же самом месте, где упал, но теперь руки у него связаны за спиной. Зек, которой оставили свободу, была занята тем, что увлажняла его лоб и губы намоченной в воде тряпкой. Увидев, что он пришел в себя, она с облегчением вздохнула.

Арлек сидел неподалеку от них на плоском камне, наблюдая за тем, чем занимается Зек. Остальные члены то ли клана, то ли племени передвигались в тени, что‑то бормоча низкими голосами. Как только Джаз попытался сесть, Арлек сразу подошел ближе и навис над ним. Он указал пальцем на опухоль под ухом, куда его ударил Джаз, и продемонстрировал свой правый глаз, который уже почти закрылся под натекшей синевой.

— Я никогда не видел, чтобы кто‑нибудь дрался так, как ты, — сделал он комплимент своему пленнику. — Я даже не заметил, как ты готовишься ударить меня!

Джаз что‑то проворчал, кое‑как прислонился спиной к валуну и немножко подтянул к себе колени.

— В этом‑то и состоит весь смысл драки, — ответил он. — Я могу показать тебе гораздо больше: например, как следует драться с Вамфири. Для этого и было предназначено мое оружие: чтобы остаться живым в мире, где правят такие существа, как Вамфири. Где, черт возьми, находится человек на шкале ценностей этого мира, а? Зачем торговаться с Вамфири или склоняться перед ними, унижаться, когда вы можете с ними бороться?

Несмотря на пострадавшее лицо, Арлек заливисто расхохотался, другие Странники, услышав его, подошли поближе; он быстро повторил им слова, сказанные Джазом.

— Это надо же — бороться с Вамфири! Нам повезло только потому, что они проводят слишком много времени, воюя друг с другом! А победить их? Ха! Ты просто не представляешь, о чем говоришь. Они не воюют с обитателями Светлой стороны, они просто делают из них рабов. Ты хотя бы видел когда‑нибудь их воина? Конечно же, нет, иначе бы я не видел тебя здесь! Вот поэтому мы и должны быть Странниками, потому что оставаться на одном месте — значит сдаться на их милость. С Вамфири не воюют, мой глупый друг, а просто стараются не попадаться им под руку — до тех пор, пока тебе это удается.

Он отвернулся и пошел прочь вместе со своими последователями. На ходу бросил через плечо:

— Ты поговори с этой женщиной. Сейчас самое время, чтобы она рассказала тебе кое‑что про мир, в который ты попал. Тогда, по крайней мере, ты начнешь понимать, почему я отдаю вас — вас обоих — Шайтису из рода Вамфири…

Вольф выскользнул из тени и лизнул Джаза в лицо. Джаз укорил животное:

— Где же ты был, когда я и Зек дрались, а?

— Когда ты дрался, — поправила его она. — Вольф в этом деле не участвовал. Зачем бы я стала рисковать его жизнью? Я велела ему ни во что не вмешиваться. Он только что вернулся со встречи со своими собратьями. У Странников их трое или четверо, и все они воспитывались со щенячьего возраста.

— Забавно, — сказал Джаз, чуть подумав, — но поначалу ты произвела на меня впечатление женщины, которая умеет кусаться и царапаться. — Он не хотел, чтобы это прозвучало упреком, но слова его прозвучали именно так, и он немедленно пожалел об этом.

— Я могла бы сделать это, если бы видела хоть какой‑нибудь смысл. Но мне кажется, я выглядела бы довольно глупо, пытаясь искусать дюжину Странников вместе с их волками. Или нет? В первую очередь я беспокоилась за тебя.

Джаз вздохнул.

— Похоже, я ляпнул, не подумав, верно? Но по‑моему, ты говорила, что мы будем в безопасности?

— Возможно, так оно и было бы, — отозвалась она, — но пока ты лежал без сознания, прибыл какой‑то гонец и сообщил Арлеку о том, что Лардис Лидешци возвращается из путешествия на запад. Арлек знает, что Лардис ни за что не отдаст меня Вамфири, и поэтому он сделает это сам, причем, как можно быстрее. Ему придется объясняться перед Лардисом, когда тот узнает о случившемся, но эта группа людей на его стороне, и они уверены в том, что в конце концов Лардис либо подчинится ему, либо расколет племя. В любом случае, к тому времени, как Лардис доберется сюда, будет уже слишком поздно.

Джаз попросил:

— Слушай, ты не можешь потрогать вон там, прямо за ухом? Ой! По‑моему, там рана!

— Открытая рана, — сказала она, и ему показалось, что в ее голосе прозвучала какая‑то двусмысленность. — Господи, я уж подумала, что тебя убили! — Она выжала ему на затылок холодную воду и дала ей впитаться в то место, где волосы слиплись от крови. Он смотрел мимо ее плеча на юг, туда, где солнце спустилось еще немножко ниже, слегка сместившись к востоку.

Отраженный свет хорошо освещал ее лицо, так что он теперь мог рассмотреть его и впервые хорошенько приглядеться. Она была несколько чумазой, но несмотря на грязь, несомненно, была красива. Ей было, возможно, чуть больше тридцати лет, то есть она была на несколько лет старше Джаза. Голубоглазая блондинка с волосами, которые сверкали в свете солнца, она была стройна, и рост ее, по всей видимости, составлял пять футов и девять дюймов; когда она двигалась, волосы спадали на плечи и отливали золотом, Ее боевой комбинезон, хотя и неимоверно изношенный, сидел на ее хрупкой фигуре как влитой. Джаз предположил, что здесь и сейчас ему должна бы была понравиться любая женщина. Но он не мог представить себе женщину, которую хотел бы здесь видеть или, точнее, с которой он пожелал бы оказаться здесь. Это было совершенно неподходящее место для любой женщины.

— Так что же происходит здесь в данный момент? — спросил он, когда холодная вода немножко сняла боль с его головы и шеи.

— Арлек сумел выследить меня, воспользовавшись способностями одного старика — Язефа Кариса, — пояснила ему Зек. — Это было не слишком трудной задачей. Собственно говоря, было только одно место, куда я могла направиться — через ущелье к сфере, чтобы выяснить, нельзя ли через нее выбраться обратно. Но во всяком случае, Язеф, так же, как я — телепат.

— Ты говорила мне, что здешние дикие животные в определенной степени обладают экстрасенсорными способностями, — напомнил ей Джаз, — но ты ничего не говорила о здешних людях. У меня сложилось такое впечатление, что эти способности есть только у Вамфири.

— В принципе, так оно и есть, — ответила она. — Отец Язефа был захвачен в плен Вамфири во время налета на племя. Это, как ты догадываешься, происходило давным‑давно. Ему удалось бежать от них и вернуться сюда через горы. Он клялся в том, что совершенно ни в чем не изменился, что он бежал еще до того, как лорд Белаф сумел сделать из него бездумного зомби. Его жена, конечно, приняла его обратно, и у них родился ребенок — Язеф. Но позже выяснилось, что отец Язефа солгал. Лорд Белаф все‑таки изменил его, но он сумел бежать раньше, чем эти изменения начали оказывать на него влияние. Правда вышла наружу, когда он начал вести себя неконтролируемым образом, превратившись, собственно, в существо иного вида! Странники знали, как поступают в таких случаях: они забили ему в грудь кол, разрезали на куски; а куски сожгли. А потом очень внимательно следили за Язефом и его матерью, но оказалось, что с ними, все в порядке. Телепатия Язефа передалась ему от отца или от того, что лорд Белаф вложил в него.

Голова Джаза раскалывалась — частично от пульсирующей боли в том месте, в которое его ударили, но, в основном, от попыток осмыслить то, что рассказывала ему Зек.

— Стоп! — сказал он. — Давай сейчас сосредоточимся на самом важном. Расскажи мне, что еще необходимо знать об этой планете. Нарисуй мне простенькую карту, которую я смогу удержать в памяти. Для начала о планете, а потом — о ее населении.

— Очень хорошо — кивнула она, — но для начала тебе следует знать, как выглядит ситуация в настоящее время. Старик Язеф в сопровождении одного или двух человек отправился в глубину ущелья узнать, нет ли там какого‑нибудь наблюдателя, существа‑стражника, следящего за ущельем. Если выяснится, что такое существо там есть, Язеф через него пошлет телепатическое сообщение хозяину существа, лорду Шайтису. В сообщении будет говориться о том, что мы находимся в плену у Арлека и что он готов использовать нас в качестве ставки при торговле с Шайтисом. В обмен на нас Шайтис должен дать обещание не преследовать Странников племени Лардиса. Если они договорятся, тогда нас передадут Шайтису.

— Из того, что Арлек говорил здесь про Вамфири, — сказал Джаз, — я никак не могу предположить, что они могут быть заинтересованы в каких‑то сделках. Если их так боятся, то они могут просто забрать нас.

— При условии, что они смогут нас найти, — ответила она. — И только в ночное время. Вамфири могут отправляться на разбой только тогда, когда солнце совершенно скроется за горизонтом. Кроме того, существует от восемнадцати до двадцати лордов Вамфири и одна леди. Они очень дорожат собственными территориальными привилегиями и соперничают друг с другом. Они постоянно устраивают друг против друга какие‑нибудь заговоры и при первой же возможности вступают в бой. Такая уж у них натура. Для любого из них мы являемся козырными картами — за исключением леди Карен. Я это знаю наверняка, поскольку когда‑то принадлежала ей и она меня отпустила. Последний вопрос Джаз решил прояснить позже.

— А почему мы так важны для них? — хотелось ему знать.

— Потому что мы — волшебники, — сказала она. — У нас есть навыки, способности и оружие, которые непонятны для них. В металлах и механизмах мы разбираемся еще лучше, чем Странники.

— Что? — Джаз растерялся. — Волшебники?

— Я, к примеру, телепатка, — пожала она плечами. — Экстрасенсорные способности у обычного мужчины или женщины — это редкая вещь. Кроме того, мы не от мира сего. Мы родом из неких таинственных адоподобных краев. А когда я впервые появилась здесь, у меня тоже было волшебное оружие. Так же, как и у тебя.

— Но я не экстрасенс, — напомнил ей Джаз. — Какая им может быть польза от меня? Она отвела взгляд.

— Действительно, небольшая. И это значит, что для того, чтобы выжить, тебе придется блефовать.

— Что мне придется делать?

— Если мы и в самом деле попадем к лорду Шайтису, тебе придется сказать ему, что ты.., что ты умеешь читать будущее! Да, что‑нибудь вроде этого. Что‑нибудь такое, что трудно проверить.

— Здорово! — без энтузиазма воскликнул Джаз. — То есть ты хочешь сказать, я стану, как Арлек? Он сказал, что уже прочитал будущее этого племени.

Взглянув на него, она покачала головой.

— Арлек просто шарлатан. Дешевый хитрый гадальщик, как многие из цыган на Земле. Я имею в виду нашу Землю. Именно потому он так и враждебен ко мне — он ведь знает, что мой‑то дар — настоящий.

— Ладно, — согласился Джаз. — Давай‑ка на некоторое время отложим воспоминания о нашей родной Земле и ты побольше расскажешь мне про эту землю. К примеру, про ее географию.

— Все так просто, что ты даже не поверишь, — ответила она. — Я уже описала тебе, каким образом планета соотносится со своим солнцем и луной. Прекрасно. Теперь ты получишь карту, о которой просил.

Насколько я могу судить, планета эта приблизительно то