Особые литературные тексты

Избранные рассказы
Сергея Вервольфа

  • Бешеный
  • Машина смерти
  • Родная кровь
  • Сказочник
  • В. Пелевин
    „Проблемы верволка
    в средней полосе“

  • Авторские разделы

    Дмитрий Вересов

    Данил Корецкий

    Евгений Кукаркин

    Владимир Кунин

    Брайан Ламли

    Илья Масодов

    Родная кровь

    Сергей Вервольф

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ОТЕЦ


    I


    Звонок отца застал меня, честно говоря, врасплох. Мы давно не созванивались друг с другом: с того самого дня, когда родители окончательно разошлись, то есть лет эдак около десяти, не меньше. У него сразу появилась новая семья (из-за той женщины, собственно, все и произошло). Мать весьма тяжело переживала разрыв, замкнулась. Поэтому звонить отцу и вообще поддерживать с ним какие-нибудь отношения с моей стороны было бы просто неделикатно. Я их и не поддерживал, пустил на самотек, и они угасли как бы сами собой.

    Позднее окольными путями до меня доходили разные слухи и о рождении в той семье ребенка, моего полуродного брата, и о тяжелой болезни новой отцовской избранницы (видимо, в отместку за разрушенное чужое благополучие)… Но я слушал эти новости, и сам удивлялся собственному равнодушию: будто читаешь сводку в газете, где речь идет о ком-то очень чужом и далеком. Я даже начал подзабывать, что у меня есть отец, поэтому просто остолбенел, когда в телефонной трубке услыхал его сильно постаревший, но все же до боли знакомый голос.

    — Саня! Саня! — звала трубка голосом отца.

    — Да, — откликнулся я, едва вновь обрел способность говорить. — Да, папа, — последнее слово далось с трудом, я давно отвык его произносить, и оно, шершавое и неудобное, расцарапало мне горло. — Я узнал.

    И в ответ — словно три точных выстрела:

    — Саня, приезжай. Люся умерла. Я один.

    Этого я никак не ожидал. Впервые отец просил меня о помощи, тем более — о моральной поддержке. Странно… А, впрочем, отчего странно? К кому же ему еще пойти, кому поплакаться, с кем разделить боль свою, как не со мной? Ведь я же сын его, плоть от плоти, кровь от крови. Да неужто во мне ничего человеческого не осталось, и для родного отца не найду слов утешения?

    Странная все-таки это вещь — родная кровь. Всего несколько секунд тому назад — ни сном, ни духом, а сейчас я был готов прибежать на край света, лишь бы спасти своего блудного отца от внезапно обрушившегося на него одиночества.

    — Уже еду, па! — поспешно крикнул я в трубку и побежал одеваться.

    — Ты куда это на ночь глядя? — устало поинтересовалась мать, наблюдая, как я натягиваю свитер.

    — Надо. По делам, — ответил я ничего не значащей фразой.

    Впрочем, мать это ничуть не удивило. В конце концов, я — взрослый человек и живу вполне самостоятельно, редко посвящая ее в подробности.

    Дверь квартиры захлопнулась за мной с оглушительным треском, будто начисто отрезав меня от прежней жизни.


    * * *

    II


    Отец жил в Чертанове, и мне пришлось тащиться туда через весь город. За это время мой родственный пыл значительно поугас, зато прибавилось решимости, которая и двигала меня по инерции туда, куда первоначально подтолкнули эмоции.

    Дом и квартиру отца я нашел довольно быстро, хоть и полагался исключительно на зыбкие воспоминания, как я был там один-разъединственный раз, да и то так давно, что уж и не припомню, зачем. Тем не менее, ноги сами привели меня к ничем не примечательной двери в ничем не примечательном доме, но я тотчас узнал — это здесь.

    Кнопки звонка нигде не обнаружилось, хотя я прекрасно помнил, что раньше она была, да и простейшая логика подсказывала, что должна быть. Странно… Не придумав ничего лучше, я забарабанил в дверь. Тишина.

    Немного обидевшись и расстроившись, я вышел из фонаря на лестничную клетку, уселся прямо на ступеньки и стал ждать неизвестно чего. А потом сразу вспомнил, зачем был здесь в тот первый раз, и даже сам удивился — как это мог забыть?

    А приезжал я на поминки, когда умерла моя бабушка, папина мама.


    * * *

    III


    Бабушку отпевали на Ваганькове. Я приехал туда к девяти утра, наскоро отпросившись с работы. Отец встретил меня в церковных сенях и сказал:

    — Иди, посмотри бабушку, а после встань здесь и встречай всех родственников.

    Я молча кивнул, а про себя отметил, что хорошо бы еще их узнать, этих родственников, в лицо.

    Бабушкин гроб стоял у правого придела. Церковь была почти пуста, и мои шаги загудели под сводами, нарушив благоговейную тишину храма. Я подошел к гробу и заглянул в бабулино лицо, машинально отметив по ходу дела, что труп убрали неаккуратно: из-под верхней губы торчит уголок марли, да и сам рот некрасиво полуоткрыт. Но, в конце концов, не все ли равно мертвому, в каком виде его тело достанется на корм червям?

    В головах покойной трещали три свечи, вставленные в немного покосившийся медный подсвечник, переговаривались о чем-то своем церковные служки, чирикали за окном воробьи — никому и дела не было до чужой смерти. Да и что такое — смерть? Плакать ли надо, а может, радоваться?

    Мало-помалу собирались родственники, чтобы проводить в последний путь ту, чья кровь слепила нас в один непрочный людской ком: горстку народа со знакомыми, малознакомыми и почти незнакомыми лицами. Родня… Молодые, которым все кажется не более чем плохо разыгранным спектаклем, и старики, плачущие еще и оттого, что чувствуют, как вокруг них неумолимо сужается время, и смерть косит совсем рядом.

    По-настоящему по покойнице убивалась, думаю, только тетя Вера. Ее искренние и обильные слезы заставили меня на мгновение почувствовать себя таким беззащитным и слабым перед ударами судьбы, что я расплакался, как ребенок, мало заботясь о том, чтобы вытирать теплые капли с разгоряченных век. И это было одно из тех мгновений, ради которых стоит жить и даже умереть.


    * * *

    IV


    Я очнулся от скрежета отпираемой двери и знакомой шаркающей походки. Отец? И точно, он вышел из фонаря и направился к мусоропроводу, неся в дрожащей руке помойное ведерко.

    — Саня, ты?

    Я поднялся ему навстречу и тут заметил, насколько сильно постарел он за эти годы, ссохся, пожелтел, как мумия. Да и голос потускнел, стал каким-то утробным. Немного замявшись, я все-таки выдавил из себя:

    — Да, — и прибавил с запинкой: — Я, папа…

    И тогда он заплакал, прикрыв глаза свободной от мусорного ведра рукой и беззвучно сотрясаясь старческим телом. Я неумело ринулся к нему, обнял, и горячие слезы помимо моей воли полились по щекам — до того отец оказался маленьким и щуплым, словно ребенок. Так мы и стояли в обнимку на полутемной лестничной клетке, плача от того внезапного ощущения кровного родства, которое в свое время поразило меня на бабушкиных похоронах.


    * * *

    V


    — Ну, рассказывай, как живешь, — стараясь говорить весело, спрашивал отец, подливая мне в чашку горяченького чаю.

    Мы сидели на кухне, в которой, как впрочем и во всей квартире, царила, выражаясь библейским языком, мерзость запустения. По всему было видно, как отец переживает потерю своей второй жены: он совершенно ничего не ел, да и в холодильнике было шаром покати, если не считать банку засахарившегося варенья, с которым я и глотал крепкий горячий чай.

    — Ты бы поел, па, — осторожно предложил я, не ответив на вопрос о моих делах.

    — Не хочу, Саня, не хочу, — успокоил он меня с виноватой улыбкой на изможденном лице. — А ты, Сань, поешь…

    Я послушно взялся прихлебывать из чашки, и наш разговор заглох. К этому времени я вполне освоился и даже свыкся с непривычной доселе ролью почтительного сына. Меня, как всегда, начало одолевать любопытство, и страшно захотелось узнать подробности весьма странного теперешнего существования отца. Сдержаться просто не было никаких сил, и я решился. С умильным видом, как бы невзначай, бросил:

    — Ты бы хоть звонок починил, что ли… Или, хочешь, я сам починю?

    Отец поднял на меня глаза, и я испуганно осекся: столько в этом взгляде было, как мне показалось, раздражения и… и злобы! Вот уж такой реакции я не мог и предположить. Черт подери! Кажется, расслабившись не в меру, сболтнул что-то лишнее…

    Схватившись за спасительную чашку обеими руками, я принялся судорожно глотать из нее чай. А отцовский пристальный взгляд прожигал меня насквозь. И вообще в нем произошла какая-то неуловимая, но внутренне значительная перемена, он стал держаться суше и как бы закрылся в себе. Тягостное чаепитие продолжалось в напряженном молчании. Первым его нарушил отец:

    — Может, останешься ночевать? Куда поедешь на ночь глядя? Поздно уже!

    И словно в подтверждение его слов, где-то в глубине квартиры еще живые часы пробили полночь. Я попытался было отмахнуться, мол, дело житейское, и не впервой мне возвращаться домой заполночь, но внезапный приступ сильной тошноты сделал меня абсолютно беспомощным. Кухня покачнулась и огромной каруселью поплыла в глазах, а я почувствовал, как уверенные отцовские руки заботливо подхватили меня подмышки и куда-то потащили через темную, пахнущую удушливой пылью прихожую…


    * * *

    VI


    Я немного пришел в себя и огляделся, насколько это можно было сделать в почти кромешной темноте. Я лежал на громадной белой кровати посреди незнакомой комнаты, явно небольшой, особенно если соизмерять ее величину с размерами моего новоявленного ложа. Больше в этой комнатенке не поместилось практически ничего, кроме ослепшего трюмо и мягкого стула возле двери. Под потолком не было видно никаких признаков люстры или просто лампочки, да и сам шнур будто выдирали из потолка с мясом — так все там было разворочено. Короче говоря, я угодил в какое-то подобие кладовки, или что-то в этом роде, особенно если учесть все тот же удушливый застоявшийся запах пыли, от которого меня опять начало мутить. Я попытался было приподняться, но, видно, настолько ослабел после неожиданного обморока, что не смог даже рукой пошевелить.

    Все-таки очень подозрительное это место — квартира моего папочки. Да и сам он странен, так что впору принять его за помешанного…

    Кстати, что это он мне там говорил, когда звал к себе? Люся умерла — ну, это понятно: видно, вчера поминки справил, вот и холодильник пустой. Ну да! Он же мусор шел выносить, ведро-то, небось, до сих пор на лестничной клетке стоит. Может, и позвал меня, потому что есть нечего, и надеялся, что догадаюсь привезти что-нибудь с собой. Нет, все же я — дурак дураком! Мог бы и подумать немного, прежде чем на другой конец города сломя голову мчаться, чтобы последнее варенье подъедать!

    Построив такую логичную картину событий, я начал было успокаиваться, пока внезапно не вспомнил о том, что не давало мне покоя весь вечер, да подспудно тревожило и сейчас: ребенок, мой полукровный брат, о котором отец даже словом не обмолвился, и которого не было ни видно, ни слышно, словно тот сгинул без следа! Впрочем, время для десятилетнего пацана довольно позднее, и он мог спать, или вообще отец отправил его к каким-нибудь там родственникам, подальше от тяжких переживаний.

    Да и, в конце концов, какое мне дело до чужих проблем и чужих детей? Лучше бы позаботился о своем здоровье. Этот странный обморок… И тошнота что-то не проходит. Уж не заскорузлым ли вареньицем отравился? Все может быть…

    И опять комната поплыла перед глазами, замелькали огненные кольца и, наверно, начался бред, потому что мне показалось, что дверь, которая смутным белым прямоугольником маячила прямо передо мной, стала выгибаться, как резиновая, а затем вдруг распахнулась, и в темном проеме возникли две фигуры. В той, что повыше, я с трудом угадал отца — на этот раз он был прям, как палка, и двигался очень резко и властно. За руку он вел незнакомого светловолосого мальчика в длинной, почти до пят, ночной рубашке, и от этого больше похожего на девочку.

    Я зажмурил глаза и немного покрутил головой в надежде, что непрошеный кошмар тотчас испарится, а потом осторожно приоткрыл ресницы. Видения продолжались, начисто утратив всякую реальность. Я увидел, как отец подтолкнул мальчика к стулу. Тот послушно сел, приняв немного неестественную позу, словно восковая кукла, и испуганно уставился в мою сторону.

    Тут отец заговорил, но его голос уже не был глухим — он стал раскатистым и мощным:

    — А теперь смотри, — сказал он, обращаясь к застывшему на стуле ребенку, и шагнул ко мне.

    Глаза отца вспыхнули кроваво-красным пламенем, и комната осветилась призрачными волнами этого странного света. Красивое лицо мальчика исказилось гримасой ужаса и отвращения, а рука машинальным движением оттянула ворот рубашки, словно одежда душила его. И правда, на обнаженной шее я четко, как это всегда и бывает в бреду, разглядел многочисленные кровоподтеки, синяки и ссадины, будто мальчик неоднократно подвергался удушениям.

    — Видишь, он спит, — прорычал отец своим новым рокочущим басом и зашелся в леденящем душу зловещем хохоте.

    Мне стало немного не по себе, захотелось прекратить этот кошмар, позвать отца, который, конечно же, на самом деле мирно спит где-то там, за стеной. Чтобы он пришел, принес с собой какой-нибудь свет и дал бы мне прохладного питья… Но я не смог выдавить из себя ни звука и лежал, как мертвый. Более того, веки мои начали тяжелеть и отяжелели настолько, что глаза закрылись сами собой, абсолютно помимо моей воли. Голова опять закружилась, в ушах зашумело, сквозь прикрытые веки замелькали красные сполохи, а следом я почувствовал резкий укол в горло, перешедший в ноющую боль. Наверно, начиналась ангина. Тошнота и головокружение сперва усиливались, потом я к ним привык, и меня мало-помалу начало клонить ко сну.

    Кто-то взял меня за кисть левой руки, и будто из другого измерения до меня донесся искаженный до неузнаваемости голос отца:

    — Теперь подождем остановки сердца.

    А затем наступила полная тьма и тишина…


    * * *

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ: СЫН


    I


    Я очнулся от луча света, бившего прямо в лицо, и долго не мог сообразить, где нахожусь. Тупо оглядел незнакомую комнату и ее скудную обстановку, затем повернул голову и отпрянул — вся наволочка была перепачкана кровью. И тут в удивительных подробностях всплыли из глубин памяти разговор с отцом, мое внезапное недомогание и ночной кошмар. А теперь, значит, и кровохаркание… Да, интересно, что за экзотический недуг мне удалось подхватить? Я попытался подняться и неожиданно резко сел на кровати — вчерашней слабости как не бывало! Этот факт меня обнадежил, и я энергичным движением откинул край одеяла, собираясь немедленно встать. С пододеяльника что-то слетело, металлически сверкнув на солнце, и зазвенело по паркету. Я выпростал ноги из-под одеяла, спрыгнул на пол и принялся шарить руками под трюмо, куда, как мне показалось, залетел таинственный предмет. В конце концов, он был нащупан и торжественно извлечен на свет. К сожалению, это был всего-навсего ключ — видимо, от входной двери. Я потряс его на руке, будто взвешивая, и сунул в карман. Наверно, отец его обыскался и не знает, что выронил, когда тащил меня до кровати.

    Поднявшись с колен, я наспех отряхнул с джинсов налипшую клоками пыль, машинально вытер руки о пододеяльник и пошел искать отца. Странно, но, несмотря на мои старания, поиски не увенчались успехом. Я обошел все комнаты, заглянул в ванную и туалет — тщетно. Мало того, даже кухня выглядела так, будто не я вчера сидел в ней, попивая чаек с прошлогодним вареньем. Оставалось одно объяснение: отец куда-то спешно смотался, оставив мне ключ от входной двери. Правда, непонятно было, как он мог бросить меня в таком беспомощном положении — ведь видел же мой вчерашний приступ! Но, может, хоть мать предупредил?

    Я сейчас же захотел проверить эту догадку, но не обнаружил в квартире телефона. Мало того, все розетки были повырваны с корнем. Интересно, откуда тогда он мне вчера названивал?

    Впрочем, рассуждать и прикидывать не стоило: меня бросили — отвечу тем же. И, накинув куртку, я выскочил вон из странной квартиры.


    * * *

    II


    Из подъезда я вышел как раз вовремя: нещадно громыхая, к остановке подкатил пустой троллейбус, на котором можно было доехать до метро. Я пулей влетел в открывшиеся двери, сам поражаясь своей резвости, плюхнулся на первое попавшееся сиденье и блаженно откинулся назад, прикрыв глаза — настолько приятно было ощущать себя вновь здоровым после вчерашнего происшествия.

    Троллейбус ехал своим маршрутом, гремя, как пустая консервная банка, и это меня немного убаюкивало. Внезапно чья-то рука коснулась моего плеча и потеребила сначала робко, затем все настойчивее и настойчивее. Я открыл глаза. Надо мной склонилось испуганное женское лицо:

    — Молодой человек, вам плохо?

    — Нет, — растерянно ответил я, — с чего вы взяли?

    — Вы же весь в крови!

    Я автоматически тронул щеку и посмотрел на пальцы. Действительно, кровь… И довольно свежая притом.

    — Может, «скорую»? — участливо напомнила о своем существовании моя нежданная спасительница.

    — Нет-нет, спасибо, ничего страшного, — успокоил я ее, достал из кармана видавший виды носовой платок и принялся оттирать лицо.

    — Хотите зеркало? — засуетилась женщина, хватаясь за сумочку.

    Но меня вдруг охватил сковывающий ужас. Я не понял, чего именно боюсь, но все мое существо будто передернуло от этого невинного предложения.

    — Не-ет! — заорал я нечеловеческим голосом и ринулся к выходу.

    Хорошо, что троллейбус как раз остановился, иначе, наверно, я бы выпрыгнул из него на ходу. Пробежав несколько шагов по инерции, я остановился. Троллейбус проехал мимо, увозя в одном из окон недоумевающее женское лицо. Она, безусловно, не поняла такой бурной реакции, и теперь ее взгляд выражал крайнее любопытство, смешанное со страхом. Это меня слегка отрезвило, я схватил перчаткой комок снега и принялся растирать его по лицу, надеясь хоть этим нехитрым способом как-то вернуть себе самообладание. Все произошедшее слишком уж напоминало обыкновенное сумасшествие.

    В накатившем отчаянии я долго стоял, как остолбеневший, и мороз нестерпимо жег лицо, по которому медленно стекали капли тающего снега пополам с моей кровью.


    * * *

    III


    Матери дома не оказалось. Наверно, ушла по магазинам. Во всяком случае, уходя, она оставила мне на сковороде котлеты с макаронами. Я потыкал их пальцем. Есть абсолютно не хотелось. Просто тошнило от одного вида еды. Зато очень сильно хотелось спать, будто я не спал по крайней мере сутки, или двое. Это меня как раз не удивило. На самом деле, стоит ли поражаться таким мелочам, когда, кажется, весь мир сходит с ума, и ты — в первую очередь.

    Я еще немного и совершенно формально поборолся со сном, но, быстро сдавшись, пошел к себе в комнату, как был, в одежде рухнул на кровать и полностью отключился, словно мертвый.


    * * *

    IV


    Очнулся я уже вечером. За окном было сумрачно, только сквозь тюлевую занавеску мигали огни соседнего дома. Я немного полежал, глядя в потолок, где качались неясные тени и блики света, потом встал и, стараясь действовать как можно тише, прокрался в прихожую.

    Там было темно, лишь светился изнутри витраж кухонной двери, за которой мать гремела сковородками. Почему-то мне совсем не хотелось с ней сталкиваться, а тем более объясняться, где я пропадал всю прошлую ночь и куда теперь собираюсь, опять же на ночь глядя.

    Впрочем, я и сам себе вряд ли смог бы это объяснить, потому что почти не отдавал отчета своим поступкам. Я потихоньку приоткрыл дверь и бесшумно проскользнул в образовавшуюся узкую щель на лестничную клетку.


    * * *

    V


    Какие странные желания руководили мной сейчас! Я не пошел обычным путем к метро, а прошмыгнул в темный переулок, который вел неизвестно куда (так уж сложилось, что свой район я знал куда хуже, чем центр города, например), и он запетлял, как заяц, незаметно переходя в другие, такие же несуразные переулки и улочки. Я брел этим незнакомым путем по совершенно чужим, раньше не виданным местам. Все чаще попадались свалки, заброшенные дома с провалами разбитых окон, какие-то узкоколейки с вросшими в лед и снег рельсами…

    А потом я увидел громоздкое некрасивое здание, похожее на затонувший пароход, и не сразу признал в нем свою бывшую школу. Детские воспоминания нахлынули и волшебно преобразили все вокруг. Раньше здесь стояли совсем другие дома: желтенькие, послевоенные, с вычурной лепниной и уютными балкончиками. А на месте новостроек были удивительно спокойные дворы, где мы часами просиживали в тени старых лип, когда сбегали с уроков. Или школьный сад, вместо которого распласталась уродливая коробка нового спортзала. Какие вкусные там были яблоки! Жаль, что объедали их тотчас, едва они появлялись. Теперь всего этого уже не было, лишь железный остов гипсового пионера, сваленный на задворках, напоминал о былом великолепии здешних мест.

    Я еще немного постоял, давя в себе почти насущное желание протиснуться между прутьев ограды, пробраться в пустое школьное здание и, будто местное привидение, побродить по коридорам, потрогать ручки дверей… Но испугался, что и там царит такое же запустение и заброшенность, и ничего не осталось от моего детства, поэтому решительно двинулся в очередной подвернувшийся кстати переулок и пошел прочь от своих воспоминаний.


    * * *

    VI


    Так, петляя по малознакомому лабиринту улиц, я, сам не зная как, набрел на Ваганьковское кладбище. Правда, опять-таки с непривычной стороны. Узнал я его, когда, приглядевшись, различил впереди смутные очертания кладбищенской церкви, той самой, в которой отпевали мою покойную бабушку. Почему-то перспектива пройтись по кладбищу в темноте меня ничуть не испугала, и я, цепляясь за завитушки ограды, перебрался через нее и с высоты рухнул в кладбищенский мрак. Встал. Отряхнулся. Тишина и темень навевали на меня странное успокоение, будто я находился в уютной комнате, а не среди кладбищенских плит.

    Никакой мало-мальски ощутимой дорожки не наблюдалось. В конце концов, я ступил прямо на заснеженную плиту. Снег захрустел под ногами, и, прыгая с камня на камень, я все же наткнулся на узкую тропинку и выбрался к знакомой аллее, в конце которой теплилось решетчатое церковное окошко. Я пошел на его свет и вскоре очутился на небольшой площади перед папертью.

    Дверь в храм была приоткрыта. Оттуда тянуло теплом, внутри трещали свечи и стройно пел хор, но мне отчего-то стало не по себе. Преодолевая безотчетный страх, я начал подниматься по каменным ступенькам. Но идти было все труднее и труднее, словно шаг за шагом я растягивал невидимую пружину, и в какой-то момент она растянулась до предела. Мне сделалось по-настоящему плохо: дрожь пронизывала все тело, лоб покрылся липкой испариной, не хватало дыхания и — страх! Просто панический ужас, неизвестно отчего, будто небо было готово обрушиться на мою бедную голову.

    Но продолжалось это, к счастью, недолго. Внезапный порыв ветра с грохотом захлопнул церковную дверь! От этого звука, похожего на выстрел, наваждение прошло, и я сполз со ступенек вниз, почти бездыханный. Скорее всего, это дала о себе знать притихшая было болезнь. А ведь я о ней абсолютно забыл, вышел погулять после кошмарных приступов, после которых лучше из дома не вылезать не то что день — месяц, а то и все два, если, конечно, жизнь хоть чуть-чуть дорога.

    Я решил больше не играть с судьбой и вернуться домой по-хорошему.


    * * *

    VII


    И  снова передо мной замелькали кладбищенские плиты. На этот раз я выбрал не самый спокойный путь, но зато самый короткий — через железнодорожные пути. Там что-то непрерывно громыхало, проносились гудя электрички, пыхтели старенькие тягачи, помнящие чуть ли не царя Гороха… В общем, шла суетливая, сугубо внутренняя жизнь, где чужаку не место.

    Я уж со счета сбился, в который раз пролезая под очередным составом, когда увидел тех двоих. Вернее, это они первые меня заметили.

    — Эй, мужик, погоди! — крикнул один из них, смазливый и нарочито неряшливый блондин, упакованный в вареную джинсу.

    Голос его не предвещал решительно ничего хорошего, и я, даже не успев как следует испугаться, дал деру вдоль путей. Я бежал, что есть силы, а состав все тянулся и тянулся, будто и вправду был бесконечным. Погоня тем временем приближалась. Горячее дыхание преследователей уже долетало до меня, обжигало шею и ворошило волосы на затылке.

    «Сейчас, сейчас схватят, и мне — конец!» — едва успел подумать я.

    А затем произошло что-то совершенно необъяснимое. Умирая со страха и практически против своей воли, я остановился и медленно развернулся навстречу погоне. Те двое, вопреки моим ощущениям, на самом деле были еще довольно далеко. Но мой поступок стал для них, видимо, таким же неожиданным, как и для меня самого. Они неуверенно замедлили бег, а потом и вовсе остолбенели. Первым пришел в себя все тот же Джинсовый.

    — Эй, красивая у тебя курточка! Не жалко в такой по шпалам бегать? — нетвердо произнес он: видимо, мой странный поступок привел его в серьезное замешательство.

    Но если бы он мог постичь хоть малую толику того, что в этот момент творилось со мной, то, наверное, просто умер бы со страха. Ведь я уже и наполовину не был тем, за кем он только что гнался.

    — Вот что, — незнакомым рокочущим голосом кинул я ему в лицо, — идите-ка подобру-поздорову, пока целы!

    — Слышь-ка, Толян, — обратился Джинсовый к своему низкорослому напарнику, которого впопыхах я не успел толком разглядеть, — нам угрожают!

    Толян понимающе хмыкнул и многозначительно полез в карман своей душегрейки. Но мне-то было решительно наплевать на то, что у него там: нож, кастет, пистолет, огнемет, — по мне все это было равнозначно полной пустоте. Они проиграли, и это было ясно. Толян так и застыл в своем нелепом движении, а у Джинсового отпала челюсть и глаза расширились от захлестнувшего его мелкую душонку ужаса. Красные отсветы моих глаз заплясали на их перекошенных лицах. Я шагнул навстречу, обнажив два ряда острых, как бритва, зубов: они выросли до такой степени, что губы сами собой оттопырились в жутком оскале, а по краям рта запузырилась слюна.

    — А-а-а! — заорал Толян и кинулся прочь, только его и видели.

    Джинсовый же остался стоять, но полностью оцепенел. Он тупо смотрел, как я медленно подхожу к нему, однако не мог даже пошевелиться, и лишь бормотал, как зацикленная пластинка:

    — Не может быть! Не может быть!

    Я не стал убивать его изящно, по правилам, прокусив сонную артерию, как это показывают в зарубежных триллерах. Нет, дудки! Я смачно вгрызся зубами в его смазливую рожу и принялся кромсать ее, превращая в сплошное месиво. Он орал, пока еще мог, дергался в конвульсиях, пока я грыз его, и теплые фонтанчики крови приятно щекотали мое небо. В конце концов, я пресытился и оттолкнул от себя безголовый труп. А потом сидел прямо на шпалах и счастливо пялился на бледную луну, покуда не почувствовал, как возвращается ко мне человеческая сущность. Боже ты мой! Как же меня рвало тут, у затхлых вагончиков, как выворачивало все нутро, как я рыдал в голос в ужасе от содеянного! Но в то же время понимал, что и это ненадолго — привыкну. Привыкну вот так жрать людей и не испытывать при этом никаких угрызений совести.

    Я последний раз всхлипнул и отер с лица слезы. Ладонь вмиг сделалась мокрой и красной от крови. Я зачерпнул грязноватого снега и тщательно размазал его по лицу. Затем полез в карман за носовым платком — вытереться. Вместе с платком оттуда что-то выпало прямо мне под ноги. Я нагнулся и поднял этот предмет, оказавшийся ключом от квартиры отца. Теперь я точно знал, куда мне идти и что делать.


    * * *

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: БРАТ


    I


    Перед тем, как вставить ключ в замочную скважину, я немного помедлил: вдруг стало очень страшно, и от былой решимости не осталось и следа. Впрочем, идти мне больше все равно было некуда. Ключ к замку не подошел. И это было совсем уж гадко. С досады я саданул в дверь кулаком, и она с мягким щелчком отворилась.

    В проеме зияла чернота прихожей. Я вошел, осторожно прикрыв за собой дверь. Немного постоял, прижавшись спиной к шершавой стенке, — подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Ни шороха, ни звука — во всей квартире было так тихо, как это и бывает в абсолютно пустом помещении.

    Осмелев, я заглянул в кухню, пробрался по темным комнатам — никого! Вот те на! Кто бы мог подумать! И вдруг до моих ушей донесся чей-то приглушенный всхлип, причем совсем рядом. Ощупав стену руками, я обнаружил в ней некое подобие двери, однако накрепко запертой. Я долго пытался вскрыть этот тайник каким-нибудь другим способом, но безуспешно. К тому же всхлипы давно стихли, и я начал было думать, что мне показалось. Когда же я готов был сдаться, то неожиданно вспомнил про ключ, который так и болтался у меня в кармане. Я немедленно выудил его и легко вставил в замочную скважину. Едва ощутимый поворот — и дверь распахнулась, а на меня рухнул какой-то белый мешок. Скорее от неожиданности, чем от тяжести, я потерял равновесие и с ужасным грохотом повалился на пол.

    Первым подал признаки жизни мешок. Он подполз ко мне, и я увидел перед собой лицо того бледного мальчика, которого отец приводил с собой прошлой ночью.

    — А-а-а, — сказал мальчик, — Саня! Наконец-то! Я уж думал — не придешь!


    * * *

    II


    Через несколько минут мы с ним уже сидели на кухне, пили чай и доедали памятное заскорузлое варенье. Мальчик болтал ногами и вообще вел себя крайне возбужденно: шутил и сам же громко хохотал над своими шутками — словом, вполне нормальный ребенок. Я же сидел в замешательстве, потому что, во-первых, Алеша — а именно так звали моего нового знакомца, — ничего толком не объяснял, а во-вторых, я постоянно терзался сомнениями: неужели и это ангелоподобное существо — тоже?..

    — Не бойся, — словно угадав мои мысли, успокоил Алеша, — это мне тебя бояться нужно.

    — А ты разве не… — удивился было я.

    — Не-а, — замотал он белобрысой головой, — так что ты уж меня не загрызи, пожалуйста!

    — Постараюсь, — заверил я мальчика, заметно повеселев. — Ты ж мне все-таки брат, хоть и полуродной.

    И мы дружно фыркнули от смеха.

    Алеша пил, держа чашку обеими руками, как делают маленькие дети, и волна нежности к этому беззащитному, но очень уверенному в себе существу, накатила на меня. Вот ведь как бывает — живет на свете твой брат, славный такой человечек, а для тебя вроде бы и не существует. Хотя вот он — реальнее реального — сидит, чай хлебает. Вон какие волосы у него красивые, глаза смышленые, едва заметный пушок на скулах, как у всех блондинов бывает… В порыве нежности я тихонько приобнял своего братца. Тот замер, так и не донеся чашки до рта.

    — Ты что, — не понял я, — боишься меня?

    — Нет, не боюсь, — ответил он, не задумываясь, но все же продолжал сидеть, как замороженный.

    — Может, ты думаешь, что я тебя всерьез смог бы загрызть? — высказал я, откровенно говоря, давно тревожащую меня мысль, и где-то в животе захолодело: неужто и вправду смог бы?

    — Нет, луна-то на ущербе, — все так же спокойно ответствовал мальчик.

    — Да что ты в этом понимаешь, сопля! — вспылил я. — Да только что у Ваганькова…

    Тут я запнулся, встретив его внимательный взгляд. Не спуская с меня глаз, он развязал ворот своей рубашки и обнажил шею. То, что я увидел, было ужасно: ни одного живого места от синяков, надкусов и царапин.

    — Отец? — только и смог выдавить я, нарушив зловещую тишину.

    — Да, — просто ответил мне Алеша, — сосет понемногу… — и криво усмехнулся: — Экономит!

    Он опять взялся за свою чашку и принялся шумно прихлебывать из нее чай.

    — Так что не бойся, я все про вас, вампиряк, знаю, — уже в прежнем тоне в промежутках между глотками продолжал мальчик. — Сегодня у тебя было первый и последний раз, так что отдыхай недели три, до полнолуния.

    Он ласково посмотрел на меня и примиряюще улыбнулся.

    — Слушай, — вспомнил я, не в силах оторвать взгляда от его ужасной шеи, — а отец сюда не заявится?

    Алеша только рассмеялся в ответ:

    — Ну какой же ты непонятливый! Сказано тебе — луна на ущербе, так что не посмеет, особенно когда ты здесь! — он сладко потянулся. — Так что у нас с тобой в запасе недели три!

    — Скажи… — начал я было.

    Но Алеша картинно зевнул и лениво произнес:

    — Давай все допросы отложим до завтра, времени у нас хватит, а сейчас спать пора ложиться.

    Он решительно отодвинул от себя большим пальцем чашку, встал из-за стола и повел меня по коридору в ту самую комнату, где я уже имел несчастье ночевать в прошлый раз.

    К моей радости, белье на кровати было выстирано, или просто подушки перевернули пятнами вниз.

    — Ложись, — мягко приказал мой младший братец, и, прислонившись плечиком к стене, стал наблюдать, как я раздеваюсь.

    Почему-то мне стало очень неловко под этим оценивающим, как мне показалось, взглядом, и я постарался поскорее юркнуть под одеяло. Кажется, моя неловкость не ускользнула от внимательных Алешиных глаз: он понимающе скривил рот и покачал головой. А после, ни слова не говоря, отступил от стены, резким угловатым движением сдернул через голову свою длинную рубашку и оказался совсем голым под нею. Я будто оцепенел и не мог отвести взгляда от этой призрачной наготы детского тела.

    — Ты что, собираешься лечь со мной? — в ужасе спросил я, поборов в себе, наконец, сладкую истому.

    — А больше негде, — просто объяснил Алеша, резво юркнул под одеяло и прижался ко мне всем телом.

    Я лежал, как бревно, боясь пошелохнуться. Алешка молча сопел рядом, потом позвал:

    — Саня!

    — Что?

    — Обними, я замерз…

    Подняв одеревеневшую руку, я неловко положил ее на алешкино плечо. Он завозился, устраиваясь поудобнее, и в конце концов уткнулся мне в грудь холодным носом. Легкое дыхание защекотало мне кожу, и в приливе нежности я сильнее прижал к себе хрупкое тельце своего брата.

    — Саня! — опять позвал он. — Можно, я тебя поцелую?

    — Можно, — улыбнулся я, пытаясь в такой неудобной позе подставить щеку для братского поцелуя.

    Но Алеша против всех моих ожиданий поцеловал меня прямо в грудь, следом, уже без спроса, еще, еще и еще… Затем он спустился немного ниже, коснулся губами чувствительного живота, а я лежал безвольной тряпкой от кошмарного по силе желания, которое одинаково притягивало и страшило меня.

    В себя пришел я только в тот самый момент, когда мягкие губы брата коснулся меня там, в самой запретной зоне. Грубо и властно я оттолкнул мальчика от себя и сел на кровати. Алеша не обиделся на этот жест, наоборот, казалось, он его возбудил, и братец снова накинулся на меня с поцелуями. Я готов был расплакаться.

    — Алеша, прошу, не надо, — тихо попросил я.

    — Ну почему, почему? — шептал тот, шаря по моему телу руками.

    — Так нельзя, — неуверенным голосом попытался убедить я.

    — Нельзя? Ты же сам этого хочешь, — искренне удивился Алеша, — и я хочу. Ты мне еще тогда, в первый раз, понравился!

    — Ну как ты не понимаешь, — взмолился я, — мы же оба — мужчины…

    Он взял мое лицо в ладони и, прямо глядя мне в глаза, твердо сказал:

    — Нет. Это ты — мужчина, а я — твой мальчик!

    — Но ты мне еще и брат, — сделал я последнюю попытку образумить его и себя.

    — Я ж полуродной, — по-доброму ответил Алеша, осыпая меня поцелуями.

    И что-то во мне надорвалось: я сжал его в объятиях, и наши жадные рты накрепко сплелись губами и языками в едином любовном порыве.


    * * *


    Я проснулся посреди глубокой ночи наисчастливейшим из людей: рядом, уткнувшись в плечо, мирно сопел мой Алешка, а впереди было целых три недели!


    * * *

    III


    За время нашего импровизированного медового месяца мы с Алешкой немного обжились: кое-что я принес из дома, наскоро объяснив матери, что пока поживу в отцовской квартире; кое-что пришлось прикупить заново — например, приличную одежду для моего братца. Две с небольшим недели пролетели, как в беззаботной пасторали, и я почти забыл, какие ужасные обстоятельства свели нас с Алешей. Все произошедшее казалось не более чем сном, дурной фантазией, и никоим образом не давало о себе знать. Так золотые дни нашей любви принесли с собой не только безоблачное счастье, но и опасную успокоенность.

    И вот в один из таких счастливых дней я проснулся немного позже обычного. Сквозь стену было слышно, как возится на кухне Алеша и, стуча посудой, готовит нам обычный простенький завтрак.

    Я сладко улыбнулся, потянулся, не спеша встал с кровати и, как был, пошел поцеловать моего мальчика и пожелать ему доброго утра. На пороге кухни я замер: ноздри будто пронзило, как если бы я нюхнул из кастрюли, полной нашатыря; защипало глаза, да так, что я на несколько мгновений ослеп, и слезы покатились градом по лицу. Удержавшись за косяк двери, я не упал, а только отшатнулся. Стало немного легче.

    — Алеша, что это? — сорвался с моих губ недоуменный вопрос. — Чем здесь так несет?

    Он повернулся ко мне, и лицо его было очень серьезным:

    — Чеснок, всего-навсего чеснок, представь себе. Он уже неделю лежит, а ты лишь сейчас почувствовал, — голос мальчика задрожал. — Значит, началось все-таки…

    Мне стало страшно. Ведь если бы не алешкина предусмотрительность, я прозевал бы все на свете. Мороз пробежал по коже от одной лишь мысли о том, что отец мог застать нас врасплох. Но еще больше испугала внезапно пробудившаяся моя вторая сущность, о которой я так опрометчиво позабыл.

    Не в силах держаться на ногах, я сел прямо у порога кухни на пол, полностью ошарашенный.

    — Алешка, этого не может быть… — жалобно проронил я, отчетливо вспомнив белое лицо Джинсового, когда он тоже твердил эту беспомощную фразу там, на замерзших рельсах.

    — Может, — мягко, но уверенно ответил мальчик, — и не такое еще может быть.

    Глаза у меня опять оказались на мокром месте, но я изо всех сил крепился. Лишь когда Алешка достал откуда-то заранее припасенный зубчик чеснока на тонком черном шнурочке, надел себе на шею, а затем повернулся ко мне с виноватой улыбкой и сказал:

    — Извини, но так будет надежнее! — я не выдержал и зарыдал в голос.

    Алешка сразу оставил затею с завтраком и уже деловито сновал взад-вперед по узкому коридору, занятый своими странными приготовлениями, то и дело задевая мои протянутые поперек коридора ноги, и будто совсем не замечая меня самого, сидевшего тут же перед кухонной дверью и размазывающего по щекам злые слезы обиды и страха.

    Но, как ни крути, а он был прав — распускать нюни времени не осталось. Я вытерся ладонью, шмыгнул последний раз и вскочил, полный желания помочь своему братцу готовиться к обороне от ночного визитера. Но был снова низринут кошмарным запахом чеснока, который ни на шаг не подпускал меня к кухне.

    Алешка, по счастью оказавшийся рядом, удержал меня от падения, потом закинул свой чесночный талисман за спину, поцеловал в соленую от слез щеку и ласково улыбнулся:

    — Саня, не надо, ты все равно не сможешь. Я сам.

    И он с удвоенным проворством принялся за свою работу. Чесночный запах, суживая круг, постепенно загнал меня во все ту же нашу маленькую спаленку. Алеша продолжал развешивать по дверям и окнам какие-то жуткие талисманы, от одного взгляда на которые меня охватывал инстинктивный страх, а в довершение всего выставил к двери внушительный кол.

    — А это еще зачем? — не выдержал я.

    — Как это — зачем? — искренне удивился мой братец и добавил рассеянно: — Не знаю вот, подействует ли?

    Он еще раз прошелся по квартире, проверяя, все ли на месте и достаточно ли прочно закреплено, а затем огляделся с радостным видом и изрек:

    — Ну, вроде бы все! Теперь я должен выспаться. А ты меня посторожи!


    * * *

    IV


    Алешка спит, наверно, часа три. Не могу сказать точнее. Я сижу рядом, на краю той же кровати, и не могу двинуться с места в прямом и переносном смысле. Меня уже бесит положение пленника, и я успокаиваю себя тем, что гляжу на спящего Алешку. Он разметался во сне и очень красив сейчас, со спутанными белокурыми волосами и беспомощно приоткрытым ртом.

    Я не выдерживаю и целую его в приоткрытый розовый пупок, в дрожащий нежный живот, задираю рубашку к шее и ласкаю губами затвердевшие соски. Он постанывает во сне и вытягивает юное тело в сладострастной истоме. Я, уже не в силах сдерживать свои порывы, бросаюсь на него, покрывая поцелуями тонкую мальчишескую кожу, и продвигаюсь губами все ближе и ближе к и без того изуродованной укусами шее…

    Он слегка охает от прикосновения острых зубов, а потом безоговорочно отдается моим желаниям. Свежая кровь наполняет рот, в то время как я проникаю внутрь маленького дрожащего тела. Его ноги конвульсивно скользят вдоль моей спины, а я, захлебываясь соленой влагой, мну и терзаю горячую алешкину плоть. Я кричу, и сквозь зубы родная кровь вперемешку со слюной струится на подушку.


    * * *

    V


    Отрезвление наступило почти сразу. Нет, на этот раз меня не рвало и не тошнило, но состояние было просто гнусное. Я лежал, зажмурив глаза и сжав до боли в челюстях свои ужасные зубы, а Алешка рассеянно гладил меня по волосам слабой и холодной от потери крови рукой и заплетающимися губами шептал на каждом выдохе:

    — Ничего… ничего… ничего…

    Вот это и было самым тяжким: он жалел меня, вместо того, чтобы возненавидеть всю мою пакостную сущность. Ну и сволочь же я — не смог сдержаться!

    Но тут Алешка задышал чаще, будто ему не хватало воздуха, его лоб покрылся серебринками пота… Заниматься самобичеванием было не к месту и не ко времени. Я схватил полотенце и побежал в ванную, чтобы намочить его, невзирая ни на какой чесночный смрад.

    Я возвращался обратно, когда вдруг услышал за входной дверью какую-то возню. Вначале мне показалось, что просто ослышался, но в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Я похолодел и застыл с мокрым полотенцем в руке. В конце концов, поборов оцепенение, решился спросить:

    — Кто там?

    Но в горле пересохло, будто я до этого съел промокашку, и голос получился какой-то осевший. Ответа не последовало, но дверь начала сама собой открываться. Я стоял и смотрел на нее, совершенно очумев: ключи от нового замка были только у меня. Дверь приоткрылась, но тотчас замерла, будто наткнувшись на невидимую преграду.

    — Саня! — позвал голос отца.

    Этого я, признаться, не ждал так скоро, поэтому не сразу и нашелся, что ответить.

    — Саня, я же знаю, что ты здесь!

    Стараясь не дышать, я продолжал молча стоять в темной прихожей с мокрым полотенцем наперевес. За дверью послышался скрежет, и в щели замелькали красные отсветы. Дверь задрожала, тужась открыться дальше, но после нескольких попыток замерла на прежнем месте. Затем в узкой дверной щели показались острый нос и слюнявый рот с выпиравшими из него зубами. И снова — свистящий змеиный шепот:

    — Что же ты делаешь, сынок? Я молодой жены не пожалел, а тебя пожалел — последнюю капельку крови, самую сладкую, не допил. А ты? Дверь зачурал, чесноком прет на сто верст — изгадил квартиру!

    Я не двинулся с места, будто кролик при виде удава.

    — И отца небось осуждаешь, подлец, — повысил он свой рокочущий голос, — а сам что?

    И тут я не выдержал:

    — А ты подумал, что со мной будет, когда свои зубы распускал? — заорал я на всю прихожую.

    — А ты подумал, скотина, когда свой х.. вонючий распускал и с братом в постель ложился? — взревел за дверью уже совсем нечеловеческий голос, и в дверной щели стремглав мелькнула тонкая когтистая рука. Когти резко полоснули меня по щеке, на шею полились теплые капли. Но я абсолютно перестал что-либо соображать.

    — А-а-а! — с кошмарным воплем я со всей силы врезался в дверь.

    Противно хрустнули отцовские челюсти, зажатые между косяком и дверью, и он обалдело лупил своей когтистой рукой меня по спине, раздирая ее в клочья.

    Но мне было глубоко наплевать на боль, на подкатившую тошноту, я только давил и давил на дверь. Так продолжалось очень и очень долго, и каждый из нас двоих ждал, кто не выдержит и сдастся первым. Не выдержала дверь. Она треснула пополам снизу доверху и разлетелась надвое. И мы оказались друг против друга — лицом к лицу. Я в ужасе уставился на изуродованную физиономию отца: безумные красные глаза и размолотые дверью челюсти. Но это существо вызывало во мне и жалость! Предательски защипало в глазах, и я готов был расплакаться у него на плече, начисто забыв, что имею дело с монстром, и что он все еще очень опасен.

    Я пришел в чувство, лишь когда, раскрыв когтистые руки и ощерив окровавленные остатки челюстей, отец перешагнул остатки зачуранной двери и двинулся ко мне навстречу. Я ошеломленно отступал вглубь прихожей, но очень скоро отступать стало некуда — моя спина уткнулась в противоположную стену. Тогда я сжался, как стальная пружина, и прыгнул на отца, стараясь впиться ему в горло. Мы сцепились и воющим комом покатились по полу прихожей, бешено молотя зубами и когтями. Он, как ни странно, оказался гораздо сильнее, чем я ожидал. Мало того, дрался с ужасающим остервенением. Его поломанные челюсти кромсали меня так, что я холодел при одной мысли о том, как бы туго мне пришлось, если бы отец был здоров. У меня же саднило щеку и изодранную спину, все тело ломило, будто не осталось ни единой целой косточки, и я мало-помалу начал сдаваться.

    Пару раз я в самый последний момент уворачивался от клацающих зубов, готовых впиться мне в лицо, но вскоре почувствовал — больше не могу. Трясущиеся от напряжения разинутые обрубки челюстей нависли буквально в трех сантиметрах от моего носа. Отец навалился сверху и начал ожесточенно давить, давить изо всех сил, медленно сгибая мои упирающиеся руки и неумолимо приближаясь ко мне.

    И вот, когда до рокового предела оставалось совсем чуть-чуть, я вдруг почувствовал, как отец резко дернулся и сразу обмяк. В полубеспамятстве я сбросил с себя отяжелевшее тело и лишь тут понял причину своей неожиданной победы: надо мной стоял Алешка, а рядом в конвульсиях бился отец, проткнутый насквозь со спины колом. Вид его был кошмарен: из носа и рта сочилась какая-то гнойная дрянь, вокруг кола вздувались пузыри, а на коже проявились пятна быстрого разложения.

    Скоро в прихожей стало совершенно невозможно находиться от трупного смрада. Меня замутило, а Алешка просто готов был потерять сознание. Я подхватил безвольное тело брата, втащил его в комнату, превозмогая собственную жгучую боль и тошноту, и уложил на постель. Сел возле него, невольно прислушиваясь к скрежещущим звукам, все еще доносившимся из прихожей…

    Алешка лежал, откинувшись на подушках, ловил воздух побелевшими губами, что-то шептал в забытьи… Я же смотрел на его искромсанную укусами — моими и отца — тонкую шею и думал, как много горя и страданий выпало на долю этого мальчишки, сколько он пережил из-за меня и, главное, сколько ему еще предстоит пережить, если я останусь с ним.

    И я понял, что не допущу такой несправедливости и найду способ умереть. Алешка по судьбе уже совсем взрослый, и скоро я честно скажу ему:

    «Алешка, милый, теперь тебе нужно достать еще один осиновый кол — для меня!»

    Он поймет, я уверен. Он же знает, как я его люблю.

    Москва, 24 января 1993 г.

    © Copyright Сергей Рыбиков. All rights reserved.


    * * *



    Published: Tuesday, 18-Jul-2006 08:00:00 MSD © Elie Tikhomirov → 60,686

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку