Особые литературные тексты

Избранные рассказы
Сергея Вервольфа

  • Бешеный
  • Машина смерти
  • Родная кровь
  • Сказочник
  • В. Пелевин
    „Проблемы верволка
    в средней полосе“

  • Авторские разделы

    Дмитрий Вересов

    Данил Корецкий

    Евгений Кукаркин

    Владимир Кунин

    Брайан Ламли

    Илья Масодов

     „Бешеный“

     Сергей Вервольф 

     

     

    Часть первая

     I

     

    Я очнулся поздно — уже луна взошла. Открыл глаза и тотчас зажмурился от яркого света, бившего прямо в лицо сквозь дыру в своде логова. Попривыкнув, я огляделся — все подстилки были давно пусты, только у самого выхода лежал, свернувшись калачиком, Янек и мирно сопел во сне, как ребенок. Никто, конечно, и не подумал нас разбудить. Здесь это не принято — волчий закон: каждый отвечает лишь сам за себя. Янек заворочался во сне, а у меня в плечах знакомо заломило. Еще чуть-чуть, и будет слишком поздно, потому что из логова можно выбраться только цепляясь за корни и выступы руками. Именно руками, и никак иначе.

    Не помня себя, я вскочил и рванулся к выходу, успев при этом пнуть Янека ногой наугад — выбирать и прицеливаться было уже некогда. Янек соображает быстро. Во всяком случае, когда я лез наверх, то слышал за собой его старательное пыхтение. Может быть, и успеем. Из всех наших только мы друг о друге заботимся, а потому они нас презирают и считают неполноценными. Но что с них взять? Их жизнь озлобила, а мы с Янеком новички, не пообтесались еще, но очень стараемся не озвереть окончательно, как остальные.

    Я подтянулся, выпал из норы и скатился в траву. Через секунду, тяжело дыша, рядом упал Янек: весь мокрехонек уже от пота — он ведь маленький, и всё у него происходит быстрее. Я повернул голову, вижу: он улыбнулся и глазами знак делает — мол, благодарю за заботу. Вслух, конечно, ничего. За „спасибо“ у нас могут и шкуру порвать. Так что вообще — никаких нежностей. И Янек мне показывает „Молчи!“, а сам пальцем влево незаметно тычет. Я туда гляжу — так и есть! На пне Вольф сидит, на нас любуется, гад. Нога на ногу, рожа дово-ольная!

    — Я вас, — говорит, — давно здесь дожидаюсь, голубчиков! Думал, не проснетесь. Боялся, что и не увижу вас больше.

    В чем — в чем, а в этом он ой как прав: дикий зверь в земляном мешке последний разум теряет. Поэтому остаться в логове, когда всё начнется, — верная смерть. Бывали случаи.

    Я, конечно, не вытерпел Вольфова хамства, поднялся степенно, отряхнулся не торопясь, хоть в плечах уже судороги пошли, подвалил прямо к нему и говорю спокойно так:

    — А ну, заткнись, если не хочешь, чтобы я тебя обратно в логово вниз башкой затолкал!

    И посмотрел ему в рожу так, что он сразу почувствовал: сделаю, если допечет. У него аж щека задергалась обожженная — это он прошлым летом на туристов напоролся.

    — Всё-таки ты вправду бешеный, — говорит. — Одно слово, Бешеный и есть!

    Я смолчал. Вольф гораздо слабее меня, но сам я его убить не могу — он меня „посвятил“. Слово-то какое красивое, а на деле просто покусал, но не до смерти. Янек его тоже не убьет, по той же причине. Приходится надеяться лишь на случай. Однако Вольф знает, что если я распалился и даже расправой пригрозил, то могу-таки жизни не пожалеть — ни его, ни своей. Потому и нервничает.

    Хоть бы пристрелил его кто, пока мы с Янеком еще „чистенькие“, то есть ни на нем, ни на мне нет ни одной загубленной человеческой души. И тогда мы будем свободны от этого кошмара. А пока… Господи! Чего только я не делаю, чтобы сдержаться! Иной раз лапу себе глодаю, когда невмоготу. А попробуй удержись, если загрызть человека — твой инстинкт и твоя суть! Иногда думаешь, лучше уж дать себе волю и сжать челюсти на пульсирующей голой шее, чтобы сладкая кровь потекла прямо в пасть. И отмучился навек, стал бы как все. А покуда ты еще к людям можешь вернуться, само превращение причиняет адскую боль. А другие, даже эта падаль — Вольф, говорят, при том оргазм испытывают.

    И тут, словно в ответ на мои мысли, резко ломануло в плечах, и невидимая власть бросила меня на четвереньки. Краем глаза я уловил перекошенную физиономию Вольфа, который с посоловевшими глазами и блаженной улыбкой на изуродованных губах уже бился в экстазе на траве. Пена пузырилась вокруг его разинутого, как у дохлой рыбы, рта…

    И это было последним, что я видел, потому что потом нечеловеческая боль пронзила мой позвоночник, и в глазах миллионами искр заплясала бешеная луна.

     II

     

    …Мое легкое, мое гибкое, мое сильное тело! Я неуловимой тенью прошиваю густые лесные заросли так, что листок не шелохнется, не покачнется встревоженная трава и ни один звук не выдаст моего волшебного бега. Зачарованно парит над головой луна — мертвое солнце ночного царства, мерцают россыпью звезды, и вся природа застыла в почтительной немоте, наблюдая за мной, потому что я — сама Смерть.

     III

     

    Ночь прошла на редкость спокойно. Судьба благоволит ко мне, я не встретил на своем пути ни одного человека. Мало того — и далекий людской запах не потревожил мои чуткие ноздри. Только чуть было с разбега не налетел на Вольфа, но вовремя заметил его шкуру, смрадно отливающую в лунном свете. Чуть поодаль сверкнула белоснежная шубка Янека. Или это лишь показалось?

    Мне было так хорошо и спокойно на душе, что я даже не очень разволновался, когда перед рассветом не обнаружил Янека в условленном месте. Тогда ночное событие никак не связалось у меня с его отсутствием — да мало ли где носит мальчонку? По-настоящему я струхнул только, когда не увидел его и у логова — хороша перспектива оказаться ему, беззащитному и голому, одному посреди леса! Или… Но об этом думать не хотелось.

    Вскоре небо на востоке опасно побагровело. Теперь надо кубарем скатиться внутрь, а уж потом приходить в себя. Так безопаснее, потому что первый час бываешь беспомощным, хуже ребенка. Много сил это отнимает. Я еще подождал, не покажется ли сквозь листву белая шерстка, наконец не выдержал, полез за всеми в нору — думаю, когда немного отдышусь, то вылезу и пойду его разыскивать.

     IV

     

    Когда очнулся, вижу — на моей подстилке Вольф сидит, зубами веточку грызет. Потом он заметил, что я в себя пришел, и говорит:

    — Белька своего не жди. Я его на живодерню кинул. Будет из твоего дружка песцовая шапка.

    Поплыло всё у меня перед глазами… Кинулся я на него, себя не помня, и уж бил, куда кулаки ложились. Никто нас, конечно, не разнимал, да и Вольф не уворачивался особо. А потом вдруг начал ржать, всё громче и громче. Это-то меня и отрезвило. Я почти нехотя шмякнул его в последний раз по морде, а он извернулся и впился острыми еще клыками мне в руку. Кровищи, конечно, жуткое дело сколько, и рана рваная такая, не скоро заживет. Я отвалился и, наверное, сильно побледнел. А он мне:

    — Что, не любишь? — и сам себе отвечает: — Не любишь! И меня ненавидишь. Думаешь, прибьешь при случае. Только держи карман шире: я для тебя — что дипломат, личность неприкосновенная! Понял, Бешеный?

    Вольф встал и ушел на свою подстилку, как ни в чем не бывало. Я глаза прикрыл… Сейчас бы подремать немного, отлежаться после ночи и Вольфовых художеств, да нельзя: надо Янека с живодерни вытаскивать.

    Знаю я это местечко. Нехорошее такое местечко, тухлое. Одно слово — живодерня! Подпольная, конечно. Там пареньки деловые орудуют: отлавливают всякую бродячую живность, а потом — в переработку. Большей частью на мех, конечно, потому как выгодно, да и себе забава. Янеку с его песцовой шерстью именно это и грозит. Вольф знал, куда его заманить. Самое страшное: ведь всё понимаешь, что и к чему, а ничего поделать не можешь — сиди и жди, когда тебя освежуют.

    Ох, до чего же подлый этот Вольф! И укус у него поганый — вон всю руку свело до плеча. Я поднялся и в гробовом молчании поплелся к выходу из логова. Не так уж много у меня времени, чтобы о себе думать.

    Недалеко от логова — дуб, в дубе — дупло, а в дупле — тайник, мой и Янека. Сказка, да и только… Пошарил я там рукой, достал видавшие виды футболочку и штаны тренировочные, натянул на себя, посмотрелся в лужу. Что ж, сойдет — вид вполне забулдыжистый. Потом пошел так, чтобы солнце светило прямо в спину, и довольно скоро вышел к площадке аттракционов.

     V

     

    Сначала — достать денег. Желательно побольше. Тогда освобождение Янека может стать вполне легальным делом: мол, верните собачку, мужики, а я вам труды оплачу. Способ прекрасный, но трудно осуществимый. Карманник из меня никудышный, а милостыню просить воспитание не позволит. Может, домой? Надо бы посмотреть, что там и как. По-моему, там деньги у меня были какие-то, но точно не помню. Когда впервые в плечах заломит, тут папу с мамой забудешь, а уж на такие частности, как подсчет финансов, обычно начхать.

    На остановке все меня сторонились, как чумного. В чем-то они, конечно, правы. Их и мое счастье, что утро. Утром меня на человечинку почти не тянет. Собак тоже не было — опять везунчик, хотя, наверное, мало кто удивился, если бы какая-нибудь шавка на меня, грязного и страшного, взвыла. Один мужик, правда, на меня нехорошо посмотрел, но тут троллейбус как раз подкатил, я в него скакнул от греха подальше и затаился.

    Хороший троллейбус, двадцатый номер — до самого дома везет. Ехал себе, ни о чём не думал. А как подъезжать, так горло будто шнурком стянуло — дом, родные места… Правда, изменилось всё, пахнет не так, да и боязно. Но как в подъезд вошел, так обрушились запахи, воспоминания… Я к стене лбом прижался — прохладная она — и заревел. Долго стоял так, наверное, лбом в стенку, но потом плюнул на все эти нежности. Ведь мне человека спасать надо! А сопли-слезы распускать всё равно без толку: мне сюда путь заказан — пока, во всяком случае.

    Поднялся по лестнице. Вон ящик мой почтовый. Пустой, наверное — газет-журналов я не выписываю, да и писем вроде ждать неоткуда. К двери подошел, ничего не вижу, слезы глаза колют… Пошарил за косяком — вот он, ключ, целехонек! Вдруг гляжу — а дверь-то опечатана! Как же так? А потом озарило: меня ж дома сколько не было? Конечно, почти два года! Рано или поздно заметили. Не то, что меня давно не видно, а то, что за квартиру не плачено. Смешно и чертовски обидно. Значит, теперь я — бездомный. Оборвалась последняя ниточка, которая меня удерживала на краю пропасти. Кто бы знал, как согревала душу спасительная мысль о том, что где-то там, в другой жизни, у меня есть дом. Теперь этот дом только „был“. Скоро, совсем скоро здесь заживут другие люди, зазвучат другие голоса, запахнет иначе. А я… В лучшем случае — бомж, в худшем — Бешеный, оборотень. Обе перспективы радости не внушают.

    Шатаясь, как пьяный, я поплелся к выходу, но услышал на лестнице чьи-то неторопливые шаги и отпрянул к стене. Это была чистенькая старушонка с третьего этажа. Я был с ней знаком, здоровался, даже знал, как ее зовут, кажется. Только не хватало, чтобы она меня увидела! И тут, к ужасу своему, я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу. А затем почти наяву увидел, как бросаюсь на бабку из темного угла, как она роняет авоську с пакетом молока, как пульсируют жилы на дряблой шее, и как она обмякает, будто из нее выдернули скелет, и тихо оседает на пол.

    Нет, ничего подобного наяву не произошло, потому что я впился зубами в собственный кулак. Руку словно огнем обожгло, и наваждение отступило. Но и силы меня оставили. Я кое-как доплелся до полуподвала и рухнул под лестницей. Значит, вот оно — перерождение! А я-то думал, дурак, что два года невинность соблюдал, и дальше так будет. Ан нет — берет свое проклятая натура! И скоро так просто, искусанным кулачком, не отделаешься…

    Теперь вопрос: как быть дальше? На улицу не сунешься — там народу тьма, а я за себя поручиться уже не смогу. Надо хотя бы немного опомниться после всего пережитого.

    Я ненадолго прикрыл уставшие глаза…

     VI

     

    …и почти сразу очнулся от ломок. Неужто уже ночь? Скорей, скорей на улицу! Не разбирая дороги от боли, я как-то добрался до двери в парадном и рухнул на нее всем телом. Боль усилилась и стала невыносимой. Одежда жгла кожу, и я начал судорожно сдирать ее с раскаленного тела.

    И вот падаю в мягкую траву, голый и свободный! Судорога сводит плечи, иглы впиваются в скулы, боль насквозь прошивает позвоночник… И я бьюсь оземь, хватаю ртом воздух, хриплю и пускаю слюни, как придурок Вольф. И в это время я действительно жалок, но уже начинаю чувствовать наслаждение от того, как в мое естество превращается в зверя.

     VII

     

    Я снова гибок и силен, но теперь мой бег не назовешь царственным. Куда там! Жмусь в тени домов, как паршивая собака, воровато обхожу фонари, униженно проскальзываю вдоль заборов. Впрочем, когда до леса остается совсем недалеко, я всё же не выдерживаю, вылетаю на середину пустынного шоссе и плавными скачками несусь вперед, толкая пружинящими лапами теплый асфальт. При этом я всё-таки не теряю контроля над собой и, почувствовав тревогу, отскакиваю в придорожные кусты. И вправду, вскоре мимо пролетает троллейбус, родная „двадцатка“, у которого конечная прямо на опушке. Но чувство тревоги не оставляет меня и даже усиливается… И — запах, запах, от которого подкатывает к горлу. Запах смерти. Уж его-то я почую и за сто километров.

    Сердце запульсировало прямо в горле. Преодолевая панический ужас, я стал подкрадываться к страшному месту. Запах усиливался, и всё мое существо выворачивалось наизнанку. Потом появилась кровь. Целая лужа крови. И тут я увидел: на краю шоссе, раскинув лапы и беспомощно скалясь, лежал Вольф. Он был мертвее мертвого, и подходить нечего: вся башка уже и не башка вовсе, а так — кровавый пустячок. Поделом тебе, пес шелудивый!

    А я… значит, я — свободен! Сегодня утром стану человеком, на этот раз — навсегда. Господи, сколько же я этого ждал! А теперь, теперь даже не знаю, что с этой свободой делать, как и с чем явиться в мир людей, какие небылицы плести и как оправдываться. Впрочем, не только это, что-то еще мешало мне почувствовать себя по-настоящему свободным. И я знал, что — Янек, который теперь тоже свободен, но вот вопрос: жив ли? И сейчас помочь ему смогу только я, рискуя своей шкурой и самой жизнью. Не пойти? Убежать и тихо отсидеться до рассвета? И потом всю жизнь с ужасом вглядываться в каждую белую ушанку? Нет, идти туда и спасать! Времени осталось всего ничего — на рассвете мы с ним должны рассчитаться со своим темным прошлым навсегда.

    Сердце мое бухнуло и ушло в пятки, когда я ступил на запретную тропу, ведущую к живодерне, но я переборол свой ненужный страх и побежал по ней, сначала неуверенно, а потом всё быстрее и быстрее…

     VIII

     

    Попробуй-ка по доброй воле подойти к месту, от которого разит смертью за три версты, как из выгребной ямы! А надо. И вот я сижу в засаде добрых полчаса и уже многое успел узнать. Янек жив, но, кажется, убить его они замышляют именно сегодня. Самый дурной из них, Витек, только что готовил веревки и прочие причиндалы для близкого расстрела — это чтобы шкуру не подпортить, значит. Да, она у Янека действительно красивая, серебристая, как у песца. Он сам беленький, потому и шерсть такая вырастает. В любом случае он носит ее сегодня в последний раз: или я его спасу, или живодеры на шапку пустят. И второе наиболее вероятно…

    Витек деловито, как всякий палач, еще раз проверил приготовленные принадлежности своего мерзкого ремесла, подошел к открытой двери сторожки и что-то крикнул внутрь. В ответ послышался пьяный смех, и кто-то нетвердо заявил:

    — Сам давай! Один справишься!

    Я понял, о чем они, и сердце мое опять застучало в горле. Во всяком случае, у меня появился шанс. Шанс слабый и зыбкий, но он внушал хоть какой-то оптимизм. Витек зашел за дом, стукнула отпираемая дверь, а потом жалкий визг, матерщина… И живодер появился, волоча за собой отчаянно сопротивляющийся меховой ком. Я сразу узнал Янека, хоть шерстка у него была не так пушиста и бела, как прежде. Меня снова захлестнуло бешенство, и я решился. Размял затекшие лапы, затем подобрал их под себя и сжался, как стальная пружина. Витек как раз шел мимо, в двух шагах, и если бы он обладал хоть половиной моего звериного нюха, непременно почуял бы мой запах. Но Витек был всего лишь жалким человечишкой и ничего не почувствовал, зато Янек всё понял, притих и насторожился.

    Я дождался, когда живодер окажется ко мне спиной, собрал все силы и прыгнул на него сзади. Больше от неожиданности, чем от толчка в спину, он выпустил из рук веревку, на которой волочил бедного Янека, и повалился, как подкошенный, навзничь. Но я уже ничего не соображал, и челюсти мои сладко сомкнулись на его пульсирующей теплой шее. Кровь хлынула мне в горло, я захлебывался в ней, испытывая щенячий восторг. И больше ничего на свете не хотелось — только терзать, терзать и терзать и без того уже истерзанное тело!

     IX

     

    Наконец я с большим трудом разлепил глаза… Скоро рассвет, и пора возвращаться к логову.

    Там к этому времени собрались уже все. Почти все: ведь Вольф был мертв, а Янек — свободен. Вожак многозначительно посмотрел на мою окровавленную морду, кивнул остальным и мелко потрусил к норе. Вся стая последовала за ним: восемь черных зверей. И ни одного белого…


    * * *

     Часть вторая

     

    I

     

    …Сегодня новолуние. А значит — отдых. Вчера мы всю ночь жгли костер, сидели вокруг него кружком и жмурились от живого тепла. Жарили на веточках белый хлеб — редкостное в нашей общине лакомство, — разговаривали о том о сем… Батон был свежий, не со свалки. Его тиснули в булочной Пегий и Гном, когда днем ходили в город. В новолуние прогулки к людям все себе позволяют. Кроме меня. Мне людьми интересоваться не к лицу, да и жизнью рисковать не по статусу. Шутка ли, всего полгода прошло, а я уже — Вожак! И в былые-то времена я был посильнее всех в стае, а потом, летом, когда в первый раз крови нахлебался, получил главное право — вызвать на бой самого Старого Вожака. Мне тогда всё по фигу было — жить или умирать. Поэтому, наверное, и победил.

    Это теперь вспомнить жутко: ночь, полная луна, громадная поляна и мы — глаза в глаза, будто одни на целом свете. Но оба при этом знаем, что там, в темноте чащи, ровными столбиками сидят наши и ждут: кто кого. И от проигравшего только клочки пойдут по закоулочкам! А когда я Старого Вожака повалил, впившись зубами в его уже дряблое горло, они налетели, и через мгновение всё было кончено… До сих пор перед глазами маячит ставшее вдруг очень маленьким его истоптанное и истерзанное тельце со свалявшейся от крови шерстью.

    Помню, тогда я не выдержал и завыл от накатившей черной тоски, но в стае это восприняли как боевой клич победителя и недружно, подобострастно дрожащими голосами, поддержали меня. Да, теперь я — Вожак… Значит, о моих мыслях и чувствах другим лучше не знать.

    И я бегу от себя, от душащих по ночам воспоминаний. Поэтому коплю напряжение, покуда могу сдерживаться, а потом от какого-нибудь пустяка вмиг зверею и срываюсь так, что сам себя боюсь. И тогда уже крушу всё, что попадается на пути. Чем дальше, тем хуже, потому что застарелая боль — она самая страшная. Да еще заедают мелочи. Пегий, например, — из молодых, да ранний. Не успел еще толком в шкуру первый раз влезть, а уж к утру вернулся с окровавленной мордой. На меня поглядывает с вызовом. Того и гляди, скоро стоять мне с ним на Плешивой поляне: глаза в глаза. Надо бы его убрать при случае, чтобы не высовывался. Охотники всегда найдутся — за кусок того же ворованного батона. Так оно обычно и бывает. Это только мне так повезло, что до поры до времени никто меня всерьез не воспринимал и в расчет не брал, иначе однажды утречком просто к логову не вернулся бы. Плакать никто не стал бы. Да и сейчас, если возьму вдруг, да сдохну, ни одна тварь на целом свете по мне не заплачет… Нет, один человечек всё-таки заплачет. И то, если узнает.

     II

     

    Я сходил-таки в город. Тайком, как квартирная крыса, прячась от чужих и от своих. Далеко не пошел, просто постоял на шоссе, понюхал воздух, жадно раздувая ноздри. И вдруг пахнуло в воздухе этом чем-то таким родным… Или мне уже мерещится невесть что? В общем, вернулся я почти „двинутый“. Никто моей отлучки вроде не заметил, а к утру снег выпал и укрыл мой грех надежно и прочно. Скорее бы уж полнолуние, иначе я просто сойду с ума!

     III

     

    Утром снег превратился в слякоть и исчез, а вместе с ним исчезли и надежды на то, что мой поход в город останется незамеченным. Один-таки меня засек. И кто — этот выскочка Пегий! И не засек, а выследил — ведь он с самого начала под меня копал, скотина! А сегодня, когда все уже проснулись, началась обыденная жизнь, и я успокоился, расслабился, будто не было вовсе моего ночного похождения, Пегий, как бы между прочим, бросил мне вызов на поединок. Что ж, нашим — развлечение, а для меня впредь наука — врагов надо распознавать и душить, пока они еще маленькие! То, что я его побью, не сомневаюсь ни минуты: мне ли бояться скороспелого противника? Но повозиться всё же придется. Проворонил я его, конечно, классически. И хорошо, что он поторопился с вызовом, — значит, успею собраться с мыслями и поднакопить сил. До полнолуния время еще есть.

    В раздумьях я ушел далеко в лес, в одному мне ведомое место, сел на вывороченную с корнем березу и просидел там до тех пор, пока не прорезался в небе острый зубчик растущего месяца. Тогда я встал и, как побитый пес, поплелся обратно к логову.

     IV

     

    Там уже дымил костер, а над ним в обгоревшем ведре булькало наше немудреное варево. Все сидели и ждали меня, соблюдая неписаный закон: не притрагиваться к еде раньше Вожака. Меня это даже растрогало — ведь мне брошен вызов, и теперь я наравне со всеми, пока не докажу свои исключительные права в честном поединке.

    Но вдруг Пегий поднялся и, нагло ухмыльнувшись, шагнул к костру. Я внутренне сжался, ожидая подвоха, и не ошибся. Пегий уверенно зачерпнул из ведра своей плошкой и поднес ее ко рту. Он покрутил плошку в руках, подул, остужая похлебку, потом, глядя прямо мне в глаза, принялся жрать через край. И тут я понял, что ни за что не сдержусь, потому как ничего, кроме этой плошки, уже не видел. Бешенство захлестнуло меня, и я изо всех сил вмазал прямо по этой самой плошке кулаком.

    Противно обожгло ободранные костяшки пальцев, завопил, схватившись за обваренное лицо, Пегий… И вмиг несколько пар рук, гася новый порыв ярости, уверенно обхватили мои локти и плечи и пригнули к земле — мол, сейчас не время, а вот потерпи до полнолуния, тогда и покажешь, на что способен.

    Тут только до меня дошло, какой промах я допустил, когда при всех скатился до уровня кухонной потасовки, поддавшись на эту дешевую провокацию. Что ж, грош мне цена, коли не умею сдерживать в себе зверя! И теперь-то мы с Пегим уж точно на равных…

    Руки, гнувшие меня к земле, разжались так же неожиданно, как и минуту назад схватили. Все снова разошлись по своим местам. А Гном, исполняющий сегодня обязанности дежурного по кухне, уже не дожидаясь моего одобрения, деловито принялся обносить всех похлебкой. Вокруг костра воцарилось напряженное молчание, только изредка кто-нибудь ойкал и коротко матерился, если проливал горячее варево себе на руки. Словом, жизнь продолжалась, и всем было глубоко наплевать на меня, Пегого и наше противоборство. Звери — звери и есть!

    Не знаю, почему, но мне вдруг стало чертовски жаль себя. И чувство горькой обиды переполнило грудь, сдавив горло так, что слезы уже готовы были выступить на глазах. Но у меня хватило воли внешне остаться совершенно бесстрастным. Я медленно хлебал из плошки эту жуткую бурду, один вид которой у нормального человека вызывал бы приступ тошноты, глядел прямо перед собой и ничего не видел…

     V

     

    Сегодня утром опять выпал снег. На этот раз — здоровый: белый и хрустящий. Этот не растает. Не прошло и двух недель, а зима уже вступила в свои права. Я, конечно, не отказал себе в удовольствии побродить по притихшему лесу, похрустеть чистым сухим снежком и половить языком редкие снежинки, которые так красиво соскальзывают с припорошенных еловых лап и, степенно кружась, летят к земле, похожие на крохотные бриллианты в лучах яркого солнца. Таким счастливым я не был, наверное, еще никогда. Все мои проблемы и тревоги казались какими-то далекими и ненастоящими, будто вся моя жизнь только и состояла, что из этой волшебной прогулки по зимнему лесу.

    И вдруг до боли знакомый запах ударил мне в чувствительные ноздри. Еще несколько шагов меня пронесло по инерции, и я остановился, как вкопанный. Ошибки быть не могло: этот запах принадлежал единственному человеку во всем мире. Янек! Одна лишь мысль о том, что он может быть здесь, бросила меня в холодный пот и отрезвила окончательно. Почему, а главное, зачем он бродит накануне полнолуния окольными путями вокруг логова? Не мог же он так быстро забыть, как это опасно… Нет, безусловно, не забыл, а наверняка что-то замышляет. Может, хочет попытаться помочь мне? Но он-то как раз ничего поделать уже не сможет, а вот стать легкой добычей стаи голодных оборотней шанс более чем велик…

    — Бешеный!!!

    Этот крик оглушил меня, неожиданно раздавшись из-за спины. Сейчас я оглянусь и увижу Янека.

    Но не обернулся, а наоборот, что есть духу бросился напролом сквозь кусты, облепленные снегом. И помчался, не разбирая дороги, прочь оттуда, где мелькала между стволов синяя „аляска“ и, срываясь от бега, звал мальчишеский голосок:

    — Бешеный! Стой! Это же я!..

     VI

     

    Не помню, сколько я пробежал — просто летел вперед, покуда несли ноги, покуда хватало дыхания. Точнее, покуда нога не зацепилась за торчащий из земли корень. Я упал ничком и уже не смог подняться.

    И это было последней каплей: слезы брызнули из глаз, заливая лицо, и я что было сил страшно заорал на весь лес:

    — Уходи-и-и-и-и!

    Деревья кружились перед глазами, небо рушилось на голову, звенел, нарастая, мой крик и становился жутким воем, от которого стыла кровь в жилах. Только равнодушной оставалась к нему висевшая над лесом мертвенно-бледная полная луна.

     VII

     

    „Бум! Бум! Бум!“ — так стучит в ушах разгоряченная кровь. Будто большой барабан гудит в голове. Я стою, укрываясь в неровной сосновой тени, и жду. Скоро, совсем скоро, по общему сигналу я выскочу в поток серебряного света на Плешивую поляну, самую большую поляну нашего леса. Деревья и другая растительность не жалуют землю, обильно политую тухлой кровью оборотней, поэтому ни с какой другой ее никогда не спутаешь. Даже сейчас, укрытая ровным слоем девственно белого снега, она напоминает военный плац. Да так оно отчасти и есть, вот только битва мне предстоит далеко не шуточная.

    Боже мой! Пускай Ты отвернулся от меня, но услышь пропащего оборотня и помоги выжить! Ведь сейчас на карту поставлена не только моя грошовая судьба, но и жизнь абсолютно невинного существа. Янек, золотой мой человечек, зачем ты вспомнил обо мне?!!

    „Бум! Бум!“ — бухает невидимый барабан и, словно пограничные столбы, застыли по краям поляны темные силуэты.

    И Пегий уже собирает все свои силы в один трепещущий комок, чтобы ринуться на меня, сокрушая плоть, и напиться моей черной крови. Но пусть не надеется на быструю и легкую победу. Я буду драться до конца, до последнего дрожания жизни!

    Напряжение достигло предела, и тогда я понял — пора! И, как невесомый призрак, ступил в круг лунного света. Иди сюда, Пегий! Рискни, и в награду ты упьешься порочной кровью Бешеного! И Пегий тут же появился на Плешивой поляне, ощерившийся, со вздыбленной холкой. И мы встали друг против друга, глаза в глаза.

    Первым, конечно, не выдержал он — и прыгнул. Я увернулся почти лениво. Но Пегий не оценил моего благородного жеста. Он бросался еще и еще, явно пытаясь ошарашить меня своим натиском. Я уклонялся от его атак, копя силы к концу поединка и отодвигаясь ровно настолько, чтобы в нескольких сантиметрах от моего горла хрустнули, сжимая пустоту, жадные челюсти. Я дразнил его. Пусть распалится и потеряет бдительность, и вот тогда уж наступит мой черед!

    В конце концов, Пегому надоело клацать зубами в воздухе, и он изменил тактику боя: вдруг резко сиганул в сторону и попытался вцепиться в мою холку. Но я вырвался, хоть и оставил у него в зубах порядочный клок шерсти. Какой дешевый трюк! Противник задумал взять меня слишком уж просто, и это прибавило мне злости, а выскочке Пегому стоило его паршивой жизни. Потому что я почувствовал: если не прикончу его сейчас же и не покажу другим, кто есть кто, то сам себя уважать никогда уже не буду. И я взвился вверх в безумном прыжке, в мгновение ока оказавшись у Пегого за спиной, и черной молнией вонзился в его шею.

    Он жалко забарахтался в белом снегу, пачкая его своей гнилой кровью и захлебываясь в ней. Он еще пытался как-то извернуться, выскользнуть из моих безжалостных челюстей, которые упорно и страшно кромсали его изодранную шею. Но вскоре смирился со своей участью, еще несколько раз дернулся и затих.

    И тотчас сидевшие до сих пор столбиками наши выскочили на поляну вершить свой кровавый пир! Я стоял и тупо смотрел на то, как каждый из них торопится урвать себе кусок разодранного трупа. Не отставал от других и Гном, который, урча в упоении, пожирал окровавленные кишки своего недавнего друга и покровителя, доставшиеся ему при дележке. Смрадный запах смерти закружился в воздухе, и я почувствовал такую беспросветную тоску, будто это мое бедное тело делили сейчас на Плешивой поляне. И снова, как и полгода назад, завыл от полной безысходности, и опять стая подхватила мой стон, приняв его за клич торжества.

    Немного саднило пораненный загривок и мутило от соленого привкуса крови во рту. Кивнув остальным, чтобы не ходили за мной, я ринулся прочь от этого страшного места, во тьму, в успокоительное одиночество. По дороге схватил пастью чистого снега, пожевал. Он подтаял и капал из пасти на мой след кровавыми кляксами. А я всё шел и шел, подталкиваемый своими безрадостными мыслями, и сам не знал, зачем иду и куда.

     VIII

     

    Сухой и колючий снег почти не тает от моих лап. Куда ни кинь взгляд — белый ковер, проткнутый черными стволами деревьев. И ни звука, ни малейшего шевеления. Только мои шаги нарушают тихим шелестом всеобщее спокойствие. Один в пустом лесу.

    Полная луна склонила свое одутловатое лицо над землей и с безразличием разглядывает ее, не отличая горя от радости. Один в пустом мире.

    И звезды надо мной, полчища звезд. Каждая точка — безумно далекий и чужой мир. И я один — в пустой Вселенной.

    Я слишком увлекся грустными мыслями, поэтому опять опоздал: почуял знакомый запах, когда бежать было уже поздно, когда, оглядевшись, я различил маленькую темную фигурку, почти слившуюся со стволом громадной сосны. Он стоял там, мой Янек, замерзший до синевы, поникший и жалкий. Он потянулся ко мне и охрипшим голосом просипел:

    — Бешеный!

    Я присел от его порыва и готов был уже кинуться прочь, но словно окаменел. И тут увидел, что его глаза заблестели от набежавших бессильных слез, он вдруг подался вперед, и я скорее почувствовал, чем услышал:

    — Бешеный!.. Пожалуйста…

    И я понял, что ни за что на свете не брошу его одного в этом промерзшем лесу, и — будь что будет! Я подошел к нему и увидел, как он воспрянул духом от неожиданной своей победы, как ожили его глаза на полуобмороженном лице. Он протянул навстречу мне дрожащую голую ладонь и сказал:

    — Укуси меня, Бешеный! Пожалуйста!

    И я услышал, как нетерпеливо заколотилось в груди его маленькое сердце.


    * * *

     Часть третья

     

    I

     

    Мы скользим в безжизненном свете полной луны, как два призрака: бок о бок, ноздря в ноздрю, след к следу. Наши движения точны, будто нас и не двое вовсе, а один зверь и его верная тень. Когда на нас попадает яркий луч света, то виден только я, а мой спутник растворяется в серебре лунных сполохов; когда же мы вступаем в тень, лишь он маячит посреди тьмы, а я становлюсь клубящейся чернотой.

    Так мы и продолжаем свой волшебный бег в лесной чаще. Два друга, два зверя: черный и белый.

     II

     

    Янек вылетел на опушку леса первым. Он сделал несколько стремительных скачков навстречу городу и тут же замер, будто натолкнувшись на невидимую преграду.

    Так он простоял довольно долго, навострив уши и широко раздувая чуткие ноздри. И я не торопил его. Мало того, даже не вышел из лесной тени на залитую лунным светом опушку. Я знал: мальчишке надо побыть одному. Пусть даст волю тоске по той своей жизни, в которую однажды вернулся, благодаря мне, и от которой ради меня же отказался.

    Я уже привык к этим прогулкам. Они повторялись из полнолуния в полнолуние и давно превратились в какой-то странный и немного зловещий ритуал. И стояли мы всегда именно так: Янек — вытянувшись стрелой навстречу городу, я — сжавшись в лесной тени. Что ж, между нами была большая разница: он еще мог вернуться, а я — я был обречен на вечное изгнание. Спасибо Янеку, он не так уж и часто вспоминал о доме и молча делил со мной все трудности, которые сопровождают оборотня в его лесной жизни.

    Я знал, мальчишка тайком плачет, когда думает, что я сплю и не слышу его сдавленных всхлипов. Жалеет ли он о том, что вернулся? Если честно — понятия не имею, но пока единственное, что держит его в этом лесном кошмаре, так это моя никчемная жизнь. Когда-нибудь он снова будет свободен. Так случится, когда я умру. И однажды, может быть, очень-очень скоро, я сделаю это ради него…

    …Наконец Янек встряхнул ушами, будто освобождаясь от чарующего вида ночного города, обернулся и, опустив взгляд, мелко потрусил ко мне. Я терпеливо поджидал, пока он подойдет, и изо всех сил старался ничем не выдать того, что творилось сейчас в моей душе. Поравнявшись со мной, Янек немного присел и, оттолкнувшись от упругой травы, как ни в чем не бывало, красиво н свободно проскользнул в лес. Я немного задержался, чтобы бросить прощальный взгляд на золотое зарево города, и всего через мгновение последовал за Янеком.

     III

     

    Да, я укусил его тогда. Но не сделать этого означало — бросить мальчугана, беззащитного и продрогшего, на верную погибель в зимнем лесу, да еще и в двух шагах от проклятого логова. Вернее, умом всё это я прекрасно понимал, но как же трудно было решиться!

    Помню, как расширившимися от ужаса глазами я наблюдал, как медленно проступает цепочкой красных капель на белой мальчишеской коже мой осторожный укус. Янек же только немного морщился от боли и больше никак своего волнения не выказывал. Через несколько минут кровь перестала сочиться из раны, Янек хотел было обернуть ее вытащенным из кармана носовым платком, да передумал и уронил его в снег. Потом мальчик вопросительно глянул на меня. Я кивнул ему и пошел вглубь леса. Янек молча плелся следом, то и дело неловко оступаясь и проваливаясь в сугробы.

    Мы поселились в самой чаще, в заброшенной землянке-заимочке, уже порядком прогнившей и почти развалившейся от времени. Но тем не менее это было хоть какое-то жилье. Вернуться в стаю ни я, ни тем более Янек теперь уже не могли.

     IV

     

    Я очнулся от странного звука, испугавшего меня во сне. Немного полежал зажмурившись и напряженно вслушиваясь в звенящую тишину. Через миг звук повторился, и я вздохнул с облегчением — этим урчанием давал знать о себе мой пустой желудок. Тогда я открыл глаза.

    Уже основательно рассвело, и в нашу землянку проникало достаточно света для того, чтобы разглядеть белобрысый Янеков затылок, маячивший на расстоянии протянутой руки. Мальчик спал, так трогательно свернувшись калачиком, что я поневоле ощутил неодолимое желание потрепать этот вихрастый затылок, прижать к себе теплое и размякшее ото сна тело… Но вовремя сдержался. Пусть мальчонка еще поспит, а я пока в лес схожу, грибов пособираю. Ягод опять же наемся, чтобы из зимних запасов не брать…

    Резво вскочив, я подхватил лукошко, которое недавно сплел (неказистое, конечно, потому как я в этом деле не мастак, но зато крепкое и лично для меня удобное), а потом осторожно выбрался наружу.

     V

     

    Мне повезло: почти сразу же наткнулся на туристов, которые разбили лагерь совсем неподалеку от нашей с Янеком землянки. Ох, до чего не люблю я этих туристов, черт их дери! Идут сюда, чтобы сладко пожрать, напиться да перетрахаться, а сами леса не знают и законов его неписаных не соблюдают. Их счастье, что новолуние, и они для меня сейчас — не добыча. Зато…

    Зато, пока эти городские придурки вповалку храпели в своей палатке, я хорошо поживился за их счет. Картошечку из кострища выкопал, полбуханки черного хлебушка с пенька, который они под стол приспособили, подобрал, полбутылки водки — не для баловства: зимой на вес золота будет. Еще там кусочки шашлыка лежали, так я что подобрал, что подъел… В общем, обобрал этих бедолаг, как липку.

    Конечно, воровать нехорошо, но я не виноват, что мне жрать охота и о зиме думать надо, да еще и пацаненок на руках. Я, может, из-за себя и не стал бы никогда так объедками мараться: на себя-то глубоко наплевать — жрал там или не жрал, — но вот ради Янека глотку перегрызть могу. Даже в новолуние…

    Словом, лукошко мое приятно потяжелело, и можно было, в общем-то, поворачивать домой, но утро только начиналось, и мне явно стоило еще попытать счастья под общее везение.

    От лагеря туристов змеилась узенькая, но удивительно уютная тропка, и я с удовольствием двинулся по ней вприпрыжку, несолидно размахивая лукошком.

     VI

     

    — Что ж ты, Бешеный, красную шапочку сегодня не надел? — раздался вдруг за моей спиной удивительно знакомый голос. — Забыл, что ли?

    Я обернулся на звук и увидел выставившуюся из кустов жутко изуродованную рожу: вытекший глаз, кошмарные шрамы… Но всё же сразу узнал, кто это.

    — Пегий! — только и смог охнуть я. — Пегий, ты всё-таки выжил…

    — Да, — весело ответил тот и расплылся в сладенькой улыбочке.

    В этот миг он так напомнил мне ныне покойного Вольфа, что я поневоле подумал, что все подлецы, в сущности, очень похожи.

    — Мало того, я теперь — вожак! — гордо изрек мой тошнотворный собеседник.

    — Ты думаешь, удивляюсь? — не выдержал я. — Нисколечко. Я почти знал… Выскочка! Когда-нибудь подохнешь из-за своей самоуверенности!

    — Не подохну, — пообещал Пегий. — Я хитрее вас всех. Меня теперь ценят. Я ведь сделал то, до чего ни один из вас, дураков, и не додумался.

    — Что же? — лениво поинтересовался я, хотя лично мне это было до лампочки.

    — Я с живодерами дружбу свел. Днем, конечно. Ну, так вот, — голос Пегого стал довольно зловещим, — они до сих пор тебе простить не могут, что ты их Витька порешил.

    Смысл слов до меня теперь доходит туго, но интонацию я хребтом секу. И вот интонация Пегого мне совсем не понравилась. Была в его голосе не наглость, не злость, а самоуверенность и сила. Значит, не врет, пес шелудивый, а раз угрожать вздумал, значит, что-то ему от меня нужно. Внутренне я сжался и насторожился, но внешне никак своего волнения не обнаружил и по-прежнему безразлично так говорю:

    — Что им Витек? Дело прошлое. А кто старое помянет, тому и глаз вон!

    С дальним прицелом сказал, конечно. Гляжу, Пегий аж весь побагровел от злости — глаз-то выбитый жалеет, значит. Злиться-то он злится, конечно, но сдержался, в рожу не вцепился. Молодец, я его даже уважать начал.

    — А всё-таки, Бешеный, — Пегий мне шипит, — на тебе его кровь. Так что погоди, доберутся до тебя живодеры, только я им свистну!

    Тут я живо смекнул, что к чему, но Пегому не показал, что такой понятливый.

    — Вот как! — говорю. — Живодеры у тебя уже в прихвостнях ходят? Силен, силен, Пегий!

    Тот осклабился:

    — Ага, — говорит. — Каждый свой трон укрепляет, как может.

    Меня аж смех разобрал:

    — Ну, — спрашиваю, — ежели ты у нас теперь царь, то чего ж тебе от меня-то, мужика сиволапого, надо?

    — Сам знаешь, — не моргнув единственным глазом, отвечает Пегий. — На Плешивой поляне не я тебя побил, так что по всем правилам вожак у нас — ты, хоть и опальный. Формальность, конечно, но мне неприятно…

    — И чем же это я, Пегий, тебе помочь-то смогу? — юродствую, ясное дело: сам-то давно уж допер.

    — А тем, — ответствует Пегий, — что неплохо бы нам с тобой снова на Плешивой поляне порезвиться. Но с другим результатом.

    — Эх, Пегий, — говорю сочувственно эдак, со слезой в голосе, — а где же гарантии, что я тебя снова не побью? Я ведь тебя и целого побил, а уж половину — тем более!

    Он опять побагровел весь, аж в глазу прожилки кровью налились:

    — А гарантии ты мне сам дашь, Бешеный, да и на той же Плешивой поляне под меня и ляжешь!

    С меня вся язвительность разом сошла, потому что таких заявлений я на дух не переношу, даже в шутку:

    — А вот это — дудки! Я еще в жизни своей ни под кого не подкладывался, тем более под тебя, полупес шелудивый! И скажи спасибо, что я сегодня добрый, а то бы и с другого бока тебя ободрал!

    Пегий, конечно, испугался — он меня знает, какой я бываю, если кличку свою начинаю оправдывать. Отшатнулся он, назад в кусты шажок сделал — ме-еленький такой шажочек, но мне больше и не надо.

    — Посмотрим-посмотрим… — шипит Пегий из кустов. — Только ты бы для поднятия боевого духа домой сбегал, Беленького своего проведал, а то мало ли кто по лесу шастает — обидеть могут, да и дверь-то у вас, кажется, не запирается…

    Меня — как обухом по голове! Я даже дослушивать его не стал. И на то, чтобы в кровь его извозить, тоже времени не потратил. А кинулся, что есть мочи, к землянке нашей. Бегу, а у самого в башке одна только мысль и вертится: „Успеть бы, а уж там посмотрим, какой из меня боец!“

    Но как к землянке подбежал, так сразу понял — опоздал! Дверь нараспашку, следов полно натоптано, кое-какие вещички наши с Янеком у порога валяются… А внутрь заглянул — так там вообще разор: целым ничего не оставили, сволочи!

    Я в землянку нашу зашел и тут же у порога на сушеном грибе поскользнулся. Ох, меня и прорвало! Не выдержал, заревел в голос от жалости к себе, к Янеку, к дому нашему разграбленному… Сижу, как дурак, прямо на полу, лукошко свое к груди прижимаю и только слезы успеваю по щекам размазывать, а они всё текут, текут…

     VII

     

    Переговоры они назначили мне всё на той же Плешивой поляне, дипломаты хреновы. Я согласился — да и что было делать, ведь все козыри у них на руках. Вернее, козырь был один, но самый главный — мой Янек. И уж охраняли они его — дай Боже! Я попытался было сунуться по первости, да где там! Они меня даже к забору не подпустили. Я им говорю:

    — Ребята, может, столкуемся, а?

    А они в ответ:

    — Ишь ты, какой сговорчивый стал! Столкуемся, как время придет!

    Вот гады! Но когда до полнолуния три дня осталось, сами позвали. Я пришел, конечно, заранее. Гляжу — и они уже здесь, в кусточках замаскировались, конспираторы! А сами-то и следов намесили, и веток понасшибали, а уж табачищем прет!.. Но Янека с собой не привели — уж его-то запах я бы и через табак учуял.

    Подкрался я к ним со спины — благо, ветер позволял. Поглядел: пришли двое живодеров. Один — большой, как медведь, другой — мелкий, как заяц. И Пегий с ними, конечно. Всего трое. С троими я бы, наверно, и справился, но…

    Сижу, слушаю — может, чего и выслушаю?

    — Эй, Колян, — мелкий живодер другому говорит, — долго мы здесь будем задницы просиживать?

    Фамильярно так спросил, но при этом совершенно ясно было — боится. Гляжу, и Пегий на Коляна косится с испугом. А тот — хоть бы хны, с достоинством отвечает:

    — Сколько надо, столько и просидим! Не твоего ума дело.

    И бас у Коляна хриплый да жесткий, не терпящий возражений. Маленький живодер при этих словах сильно приуныл, а Пегий, наоборот, приободрился — аж весь сияет изнутри. Большой человек этот Колян. Сразу видно, что не „шестерка“, как Витек покойный, мир его праху. И на все проблемы Пегого ему, Коляну, глубоко наплевать: у него со мной свои счеты.

    Мне немного лестно стало, что он сам сюда пришел. Значит, хорошую цену за мою шкуру дать готов. И за жизнь, разумеется. Но я-то не продаюсь, совсем не продаюсь, даже так дорого.

    Бандитский разговор тем временем заглох. Я ждал довольно долго и уж совсем было собрался обнаружить свое присутствие, но внутреннее чутье удержало меня. И правда, скоро Коляну самому надоело сидеть в тишине.

    — Что-то не видать твоего дружка Бешеного, а, Пегий? — подзадорил он. — А говорил, примчится, как собачонка на свист…

    — Примчится-примчится, Колян, не сомневайся, — залебезил перед ним Пегий, — ради своего Беленького собственной шкуры не пожалеет!

    Эх ты, думаю, царек мой Пегий! Видели бы сейчас твои вассалы, как ты с протянутой руки дерьмо жрешь! Колян, видать, тоже о Пегом мнения невысокого: лишь хмыкнул в ответ на все его излияния. А того будто прорвало:

    — Уж чего он только не делал, Бешеный-то, ради Беленького своего! Из стаи ушел, от вожака отказался, чтобы с ним…

    Тут уж я не выдержал:

    — Ну, хватит, Пегий, — говорю, — утомил!

    Они, конечно, чуть не обделались от неожиданности, и я, понимая это, почувствовал, как во мне растет прежняя наглость и уверенность в себе.

     VIII

     

    Первым из них, конечно, Колян в чувство пришел. Осмотрел он меня с прищуром, да и говорит:

    — Вот ты какой, значит, Бешеный…

    Чувствую, оценил он меня правильно: ни убавить, ни прибавить, — и уж я-то ему намного симпатичнее Пегого, если здесь это слово вообще к месту. Сверлит меня Колян взглядом внимательным своим, но в глазах-то любопытства больше, чем ненависти. Значит, понимает, что моя жизнь — это жизни „шестерки“-Витька не ровня. Но при этом, как всякий сильный человек, меня он добром не отпустит и к ответу приставит по полной мере.

    А на меня ерничество напало:

    — Нет, Колян, — говорю, — это я еще не Бешеный. Смирный я сегодня…

    Колян-то проглотил эту пилюлю, а вот мелкий живодер аж захлебнулся от ярости. Ружьишком у меня перед рожей трясет:

    — Дай-ка, Колян, я его шлепну! — кричит. — Тут же, чтобы не мучиться!

    Колян на него рявкнул:

    — Заткнись, Мелкий!

    Надо же, как я его угадал! Мелкий заткнулся, как велели, а Колян обхватил своей лапищей дуло винтовки, мне под нос подвел и говорит вкрадчиво:

    — А что, Бешеный, если мы и вправду тебя здесь шлепнем?

    Я не испугался совсем. То есть абсолютно. Знал: Колян не шлепнет, он — не этот Мелкий-визгун, он всё наперед просчитывает, и расчет у него сейчас совсем другой.

    — Не-ет, — отвечаю, — на мокруху вы не пойдете. Потом — другое дело, а сегодня я какой-никакой, а человек!

    Верно сказал, в общем: не станет Колян из-за Пегого так мараться. Да если б они и захотели меня пришить по-тихому, то давно пришили бы, а не стали на Плешивой поляне мне встречи назначать. Но, гляжу, Колян дуло от моего носа убирать не спешит, ноздри у него раздулись, рожа зверская… Решил я его поторопить:

    — Да и потом, — говорю, — я вам живой нужен.

    Тут только Колян усмехнулся и резко ствол от меня отпихнул. Мелкий чуть было не пальнул от неожиданности. Ну да ладно — хорошо, хоть на ногах удержался.

    — Молодец, соображаешь, — похвалил меня Колян. — Ну, коли так, то — к делу!

    Сели мы кружком, они меня еще и куревом угостили — идиллия! Пионерский лагерь, да и только! Я, конечно, покуриваю легонько — не приучен к этому делу, — а сам всё слушаю и про себя смекаю, как на этот раз выкручиваться. А Пегий — тот соловьем поет, планчик свой мне излагает. А планчик у него — закачаешься! До того он все детали гладко расписал, что я ушам своим не поверил, хоть и ждал от него какой-нибудь гадости.

    — Мы, Бешеный, — поет наш царек, — на второй день полнолуния с тобой драться будем. Разрешаю тебе пару раз отскочить. Ну, разок куснуть для правдоподобия. А потом уж — не обессудь…

    Мало, значит, ему меня убить — надо еще и на косточках поплясать! Но я молчу, вроде не очень и понимаю, что это „не обессудь“ на самом деле обозначает. Думаю, пусть-ка они еще чуток картишки свои раскроют — тогда и поиграем. Колян тоже помалкивает, сигаретку смолит да на меня щурится. Потом не выдержал:

    — Что ж ты, Бешеный, про Янека своего не спросишь?

    — А что, — говорю, — спрашивать-то?

    — Как это — „что“? — Колян удивился. — Будто и впрямь не знаешь?

    — Знаю, — усмехнулся я горько, — только сейчас спрашивать без толку, а мертвый я с вас ничего уже не спрошу. И гарантий никаких…

    Колян на меня серьезно посмотрел, цигарку откинул и говорит:

    — Я — твоя гарантия. Как только Пегого дождусь, выпущу твоего Белька — слово даю.

    Молодец Колян, хорошо ситуацию сечет, да и я, видать, ему приглянулся, раз он на такой поступок расщедрился и слово дал. Пегий аж рот разинул:

    — Ты что, Колян! — шепчет. — Перед кем ты…

    — Тихо! — Колян говорит. — Не тебе, собака, меня учить. Я так решил, а ваши оборотничьи дела меня не касаются.

    Заткнулся Пегий — видит, нечего делать; ну, а я по коленкам себя хлопнул, поднялся:

    — Ладно, — говорю, — я тебе, Колян, верю.

    И ушел, не оборачиваясь. Не люблю, когда смотрят, как я плачу…

     IX

     

    Луна… Эх, что за луна сегодня! Я прямо остолбенел, когда увидел. Стоял и думал, думал… Иногда лунный диск начинал плясать в глазах, дробился на мелкие кусочки, но я только тряс мордой, чтобы смахнуть ненужную слезу, и всё смотрел, снова и снова.

    Обычно в первую ночь полнолуния я, бывало, весь лес обегаю, с ума схожу от свободы и мощи! А вот сегодня простоял, как заколдованный, до самого рассвета, не в силах отвести взгляда от ровного лунного диска.

    И откуда только берется в ней эта таинственная и страшная сила, которая дает такую власть надо мной? Почему мне хочется орать от радости, когда я вижу, как луна разрастается в черном небе, ночь от ночи постепенно превращаясь в идеальный круг? А когда она умирает, я становлюсь полной немощью и ничтожеством. Это повторяется уже бессчетное число раз, но всё никак не привыкну… Всегда врасплох застает меня первая дрожь перед превращением, а потом наступает ночь — мое время, мое золотое времечко!

    И так же внезапно пришла эта первая ночь полнолуния, и завтра я должен умереть… Бог ты мой, как же подыхать-то не хочется! Да еще так пошло — от гнилых зубов Пегого! Я всегда был и буду сильнее этой шелудивой твари, а вот поди-ка — стою, давлюсь своими соплями да на луну глазею…

    Как же так? Разве растерял я всю былую гордость? Неужели дам так просто втоптать себя в дерьмо? И неужто сам подлягу под грязного подонка, которого в свое время не добил на Плешивой поляне?

    Мне хотелось взвыть от таких мыслей, но я стоял и молча таращился на луну. А когда звезды на востоке стали тускнеть, вдруг ринулся напролом сквозь лес, не разбирая пути-дороги. Носился кругами, скакал в стороны, кубарем катался по мокрой траве и, наконец, затих, постепенно приходя в себя.

    Чем был вызван этот неожиданный всплеск? Нет, я не озверел с тоски и даже не сошел с ума. Просто снова стал Бешеным, самим собой, и твердо усвоил одно: за свою жизнь я еще повоюю!

     X

     

    Я ворвался на Плешивую поляну, как черный вихрь, без сигнала, нарушив все неписаные правила. Плевать! Я — Бешеный, и всегда был вне закона! Пусть замрет лес, пусть и вся оборотническая братия трясется, закатывая глаза и поджимая хвосты от страха, как помойные псы. Пусть прошибет холодный пот выскочку-Пегого, когда он поймет, что я не сдался…

    Он не понял. Вытрусил навстречу, заваливая дряблую задницу влево, но тем не менее очень гордый и уверенный в своей победе, в том, что все тузы у него на руках и игра сыграна. Что ж, излишняя заносчивость никогда не была полезна, особенно когда на кон поставлена твоя жизнь.

    Я мелко задрожал от накатившего возбуждения. Меня охватил жгучий азарт охотника, который играет с глупой дичью, а она сама, вот так же гордо и уверенно, как Пегий, идет на верную погибель. Я захотел продлить удовольствие от игры и скользнул наперерез, опасно открыв свой незащищенный загривок ощерившейся пасти Пегого. Но старина Пегий оказался полной развалиной, намного хуже, чем я предполагал. Реакция у него была явно запоздалой, и он даже не сообразил напасть. Неужто всерьез полагал, что я умру сам, без его помощи? Эта мысль меня развеселила и обозлила. На мгновение мне захотелось закончить всё единым броском, но я сдержался — слишком уж просто, не в моем духе.

    Я снова прошил пространство в неосторожной близости от челюстей Пегого, на этот раз подставив ему левую лопатку. Пегий слабо тявкнул и коротко хрустнул непослушной пастью. И эта падаль хотела меня побить? Меня, Бешеного?! Тут я окончательно решил, что третьего раунда игры в поддавки не будет, потому что мне еще предстоит изнурительная борьба за Янека, и надо беречь силы, а не тратить их на бесцельные ужимки и прыжки.

    Пегий всё так же обалдело торчал посреди Плешивой поляны, когда я медленно и решительно пошел на него. Он глядел, как я приближаюсь, неумолимый и смертоносный, обиженно лупал единственным глазом, пытаясь своим скудным умишком осмыслить происходящее…

    До него дошло слишком поздно, только когда мое горячее дыхание взъерошило шерсть на его тощей шее. Мне даже стало немного жаль Пегого за непроходимую глупость. Но ненадолго, потому что недоумение в его единственном глазу вскоре сменилось не злостью, не ненавистью, а паническим ужасом. Тогда и от моей жалости не осталось и следа. Он недостоин жизни, этот Пегий. Собаке — собачья смерть!

    Пегий попытался отступить, удрать, но я ему не дал. Шкура у него оказалась старческой и обвисшей, он бился в ней, как в мешке, сучил в воздухе костлявыми лапами и жалобно скулил. И я вздохнул с облегчением, когда под моими зубами хрустнули шейные позвонки и судороги обезглавленного тела прекратились.

    „Вот и всё, — подумал я, разглядывая окровавленные останки. — На этот раз Пегий навсегда ушел туда, откуда однажды ему удалось выбраться на горе мне и Янеку. Его поганая кровь смешалась с землей, и теперь на Плешивой поляне уж точно ничего не вырастет отныне и во веки веков. Аминь“.

    На всякий случай я поддел носом и откатил подальше от тела оскаленную голову моего смертного врага — просто из суеверного страха, что он опять срастется воедино.

    И еще одно обстоятельство встревожило меня не на шутку. Я никак не мог понять неестественную тишину, нависшую над Плешивой поляной. Стая ушла, не дождавшись финала моей кровавой разборки с Пегим.

    Был ли в этом злой умысел или мой просчет — не знаю, думать особо было некогда, да и незачем. Одно было ясно точно: стая поняла, что я дрался на Плешивой поляне вовсе не затем, чтобы стать их блохастым царьком, и главная моя игра еще впереди — игра без каких бы то ни было правил.

    Это страшило, дурные предчувствия жгли нутро и заставляли ежиться от одной только мысли о том, что ждет меня впереди. Но плевать на все предчувствия! Ведь я — Бешеный, мне ли внимать гласу рассудка? И, очертя голову, я ринулся навстречу той беде, которая звала из густой черноты леса со стороны живодерни. Я знал эту беду в лицо, поэтому воинственным кличем возвестил ей, что принял вызов. Мой хриплый вой шарахнулся к небесам и, несколько раз вернувшись слабеющим отзвуком, затих.

    Колян! Колян, я иду к тебе!

     XI

     

    Я старался идти совсем неслышно, чтобы даже чуткие к любому движению сухие сосновые иглы не шептались, ведя отсчет моим шагам. Я подкрадывался, играя с драгоценной добычей в „тише едешь — дальше будешь“. Я был начеку.

    Но Колян заметил меня всё-таки слишком рано. В ясном свете полной луны было хорошо видно, как он вздрогнул и насторожился, то ли краем глаза уловив в кустах мою неясную тень, то ли нутром почуяв неладное.

    — Эй! — негромко позвал Колян, и голос его едва заметно дрогнул от страха, а рука непроизвольно натянула поводок, на котором он держал моего Янека. Тот сидел смирно, неподвижным белым столбиком, только подергивались чуткие уши, выдавая сильное волнение: мальчик уже почуял мой запах и ждал…

    — Эй, — еще раз, совсем уж неуверенно, протянул Колян, и я понял, что пора показаться, иначе он пальнет по кустам из своей двустволки — и поминай, как звали.

    Я вышел, усердно хромая и кособоча зад, надеясь задурить голову моему противнику. Но Колян уже пришел в себя и обрел способность моментально оценивать ситуацию, поэтому сыграть под Пегого не удалось. Колян почти сразу же узнал меня.

    — Бешеный, ты?! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, вскинул ружье.

    …Огненный комок больно ударил в грудь, и тугая волна воздуха откинула меня назад. И тотчас белая молния сверкнула в лунном свете — это Янек взвился вверх, и Колян, не выдержав его напора, нелепо взмахнул руками, выронил ружье и завалился на спину, пытаясь отчаянными шлепками оторвать от своего горла разъяренного белого зверя.

    Я понял, что сейчас произойдет непоправимое. Преодолевая тошноту и слабость, попытался было встать, но обессиленно рухнул на землю, и на меня обрушилась душная чернота…


    * * *

     Эпилог

     

    Первым, что я увидел, открыв глаза, была кровь. Вернее, потом я понял, что это кровь, а тогда воспринял ее лишь как красный цвет. Кровь. Много крови. В последних судорогах превращения я хватал ее раскрытым ртом, и от солоноватого вкуса к горлу уже подступала тошнотворная волна. Вскоре судороги прекратились, но еще некоторое время я лежал в полуобморочном состоянии, не в силах пока осознать, что же со мной произошло этой ночью.

    Постепенно я пришел в себя, вспомнил и похолодел от ужаса. Потом попытался подняться, стараясь не смотреть на залитый кровью труп. Но всё же не выдержал и глянул.

    Он был истерзан и выпотрошен, как ватная кукла. Я с трудом поверил, что весь этот кошмар — дело моих зубов, а лежащий бесформенной массой человек — моя первая жертва.

    Судорога снова перехватила горло, и меня тут же вывернуло наизнанку прямо на все эти кишки и кровавые пузыри. Стало немного легче, и я, шатаясь, побрел искать Бешеного.

    Долго разыскивать не пришлось. Он лежал там, куда его отбросил выстрел Коляна. Еще живой… Но голова была неестественно запрокинута назад, из открытого рта вырывалось хриплое дыхание и окровавленная грудь мелко подрагивала в такт.

    Я рванулся было к нему, но оступился и рухнул рядом на колени. Резкая боль пронзила левую ногу, но мне сейчас было уже не до того. Осторожно обхватив голову Бешеного, я приподнял ее, чтобы было легче дышать. И тут заметил, что по его лицу, мешаясь с каплями пота, текут мелкие злые слезы. Помню, это меня изумило — никогда раньше не видел, чтобы он плакал. Может, именно в тот момент я действительно в полной мере понял, что Бешеный совсем не бессмертен и может умереть прямо сейчас, у меня на руках.

    Время шло, а я всё сидел, склонившись над ним, стараясь вовремя утирать пот и слезы с разгоряченного лица. Наверно, надо было бы отнести моего умирающего друга куда-нибудь подальше от этого страшного места — ведь рано или поздно Коляна могли хватиться, выйти на поиски, и тогда непременно наткнулись бы на нас, голых и безоружных. Да, так говорил рассудок, но я боялся, что вытрясу из слишком ослабевшего тела остатки жизни. Да и в тот момент, говоря откровенно, мне было чихать на всё и на всех, кроме Бешеного.

    Когда же совсем рассвело, и лучи утреннего солнца теплыми полосами пронзили чащу, Бешеному стало заметно легче. Он пришел в сознание и даже открыл глаза.

    Сейчас он выглядел настолько здоровым, что я понял: это последние минуты его жизни. Я улыбнулся дрожащими губами, стараясь при этом не расплакаться, и сказал:

    — Бешеный, можно, я тебя поцелую?

    Он улыбнулся мне в ответ, будто не веря своему счастью:

    — У тебя же весь рот в крови…

    — Да пустяки, знаю, — отмахнулся я и наклонился к нему.

    Наши губы сплелись в поцелуе, и волна счастья мягко захлестнула меня. Этот поцелуй отнимал много сил, но им невозможно было пресытиться, и я не отнял своих губ до тех пор, пока не почувствовал, что целую мертвое тело.

    Бешеного не стало. Только теперь я мог дать волю слезам, и они капали на бесчувственное уже лицо, застывая на мертвых щеках крупными каплями. Казалось, он плачет сам, но взгляд его был ясен, а губы еще хранили след улыбки — ведь он умер счастливым.

    …Вечером я вышел к логову. Там уже готовились к последней ночи полнолуния, выбирались из норы, валялись по траве, разминая затекшие суставы… Один из них, смутно знакомый, заметил меня и, видимо, узнал:

    — Эй, беленький, ты кто? — спросил он и сделал несколько робких шажков мне навстречу. — Уж не Янек ли?

    Остальные, как по команде, застыли, внимательно разглядывая меня в упор.

    — Нет, — гордо ответил я и, повинуясь шальной мысли, мелькнувшей в мозгу, добавил: — Зовите меня — Бешеный!..

    И презрительно сплюнул под ноги, увидев, какое впечатление произвело на них мое новое имя.

    12 ноября 1992 — 8 января 1994 г.


    * * *



    Published: Tuesday, 18-Jul-2006 08:00:00 MSD © Elie Tikhomirov → 65,311

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку