Особые литературные тексты

Илья Масодов
Трилогия

  • Мрак твоих глаз
  • Тепло твоих рук 
  • Сладость твоих губ нежных
  • Романы

  • Ключ от бездны
  • Черти
  • Скопище
  • Рассказы

  • Сука
  • Крематорий
  • Экзамен
  • Небесная соль
  • Ларинголог
  • Золотой таракан
  • Автобус
  • Синие нитки
  • Мороженщица
  • Дядя Нос
  • Гниды
  • Там
  • Дорога на запад
  • Проститутка
  • Учитель Пирожников
  • Графика

  • читательские работы
  • Рецензии и публикации → 




    1 2 3 4 5 6

     «Тепло твоих рук»

     2.

    Смерть

    — Как умерла? — не верит Мария, от удивления даже переставая откусывать мороженое.

    — Просто. Машиной сбило.

    Мария думает.

    — Ты никому не рассказывай, — продолжает Юля, почему-то глядя вверх, к вершинам деревьев.

    Мария тоже смотрит туда и видит белые крылья облаков, покрытые аистиным пером нечеловеческой тайны. Когда тебя все считают мёртвой, можно не ходить в школу, можно делать, что хочешь. Мария вспоминает, как умерла её бабушка и как её хоронили, несли в гробу по улице вдоль домов, сыпались белые лепестки каштанов, играла духовая музыка, тётя Анна несла красную подушечку с бабушкиными трудовыми орденами. Возможно ли, что бабушка тоже была жива, и теперь где-то скрывается за старыми кирпичными стенами домов? Бабушка так любила её, она когда была очень больная, всё звала к себе Марию и говорила ей всякие странные вещи, которые Мария не могла понять, потому что болезнь исказила голос бабушки, но внимательно слушала и соглашалась, ей было жаль старое и умирающее существо, которое безвозмездно её любило.

    — Тебя хоронили? — спрашивает она Юлю.

    — Нет. Это была не я. Машина... Она разбила той девочке лицо, и они подумали, что это я. Платье у неё было такое же, — Юля вздохнула. — Я думала сперва, поживу одна, потом вернусь, а когда хотела вернуться, родители уже уехали, не знаю куда.

    — А ты любишь своих родителей?

    — Да. Они хорошие, подарки мне всегда дарили.

    — А меня отец бил, — с усилием говорит Мария, и слёзы снова начинают напирать. — Сильно.

    — Ты поэтому и сбежала?

    Мария кивает. Она сворачивает за Юлей на боковую аллею, где больше тени и газон усыпан одуванчиками. Они молча идут по алее, пока судороги не отпускают Марию, она отирает слёзы и выбрасывает обёртку мороженого в урну у зелёной скамейки. Тут они останавливаются.

    — Он меня убьёт, если я вернусь, — тихо говорит Мария. — Возьмёт и убьёт.

    — Не бойся, — говорит Юлия. — Пойдём ко мне, а то тебя, наверное, уже искать начали. Так, в школьной форме, сразу найдут. Я тебе одежду дам, у меня твой размер. Главное — выждать несколько дней, а потом они подумают, что ты тоже умерла и перестанут тебя искать.

    — Но меня же не собьёт машина.

    — Но тебя ведь могли украсть и убить, правда?

    — Кто?

    — Какой-нибудь злой дядя, который мучает и душит маленьких девочек. Какой-нибудь Дед Мороз, который ест маленьких Снегурочек, ам-ам.

    Мария смотрит на Юлю, ожидая снова увидеть, как она улыбается, но Юля глядит вверх, в темнеющие водоёмы крон.

    Они не разговаривают до самого юлиного дома, который находится по ту сторону парка, через два квартала, окружённый заросшим акациями двориком. Шли они довольно быстро, только по пути задержались у продуктового магазина, где Юля купила две шоколадки и пачку молока. Деньги, мятые, но не грязные бумажки, они достала из кармана джинс.

    Дом, в котором живёт Юля, построен из старого жёлтого кирпича, в его подъездах сыро и просторно, никто не экономил здесь при строительстве места, и лестницы оставляют между собой квадратный провал, достаточный для сооружения двух таких лифтов, как в доме Марии, хотя никакого лифта здесь нет. Перила лестниц высокие и с ручками из бурого дерева, полированного руками нескольких поколений стариков, большинство из которых уже умерло, и на стенах мало надписей, потому что с последнего ремонта уже не рождалось в доме новых детей. Туфли девочек пробуждают под сводами подъезда гулко стучащее по ступенькам эхо, улетающее вверх, к окошку в крыше, через которое льётся полуослепший от пыли солнечный свет.

    Они поднимаются выше и выше, до последнего этажа, когда Марии уже страшно становится смотреть через перила в провал, настолько непривычно ей, что в этом доме смерть находится так близко к человеку, каждый день. На последнем этаже кроме двух квартир есть ещё проволочная дверь со сбитым замком и лестница за ней, ведущая к ничем не обитой ржавой двери. Юля поднимается по лестнице и вытаскивает из-под блузки висящий на шее ключ. Вся лестничная площадка перед этой последней дверью завалена металлическим и деревянным хламом и ограждена проволочной сеткой, сквозь которую Мария может наконец посмотреть в подвластный могущественной геометрической перспективе тёмный провал.

    — Пошли, — говорит Юля.

    Повернувшись, Мария видит за ржавой дверью маленькое помещение, в котором, как в одном из снов, есть только два предмета: железная лестница и окошко в потолке. Юля запирает за Марией дверь и, держа в одной руке шоколадки и пачку с молоком, а другой хватаясь за боковые пруты лестницы, лезет наверх. Поднявшись за ней, Мария оказывается на крыше. Крыша покрыта красной черепицей, в нескольких шагах от Марии из неё растёт труба. При появлении девочек с трубы срывается стая воробьёв и перелетает на другую трубу, дальше, а один, особенно бесстрашный, остаётся на телевизионной антенне. Мария сидит на краю окошка, не решаясь встать, потому что крыша уходит вниз под углом, а Юля просто идёт по черепице мимо трубы, туда, где в крыше есть невертикальная дверь. Стыдясь показаться трусливой, Мария медленно начинает двигаться ей вслед, нагнувшись и касаясь черепицы рукой. Над ней свистят стрижи.

    Там, под дверью, начинается чердак, тёмный, пронизанный солнечными лучами и старыми бельевыми верёвками, заваленный ящиками и металлическим ломом, новый дом Марии. Это продолговатая комната со сводчатым потолком, подпираемым шестью столбами, в противоположной стене видна закрытая на засов дверь.

    — Вот здесь, — говорит Юля, садясь на золотистый в солнечном свете ящик, — моя квартира. Ванной, конечно, нету, туалет на улице. Тараканы, мышки. Не очень, впрочем, холодно, потому что рядом труба. Летом даже жарковато. С видом на облака и прочее. Будешь тут жить?

    — Да, — отвечает Мария.

    — Живи, — улыбнувшись, говорит Юля, забираясь с ногами на ящик. — Честно сказать, мне здесь скучно одной.

    — И давно ты уже тут? — спрашивает Мария, садясь на старый потрескавшийся стул.

    — С прошлого лета.

    — О! — говорит Мария, думая о том, что ни за что не смогла бы столько жить на чердаке одна. И ночью было бы очень жутко. — А сюда никто не придёт?

    — Та дверь, — Юля показывает в сторону закрытой на щеколду двери, — заперта изнутри, а снаружи завалена канистрой. Сюда могут прийти только тем же путём, каким пришли мы. У кого-то есть ключ от двери, чтобы выйти на крышу, но сюда они не добираются. В крайнем случае спрятаться можно, там, среди ящиков.

    Они разговаривают и по очереди пьют из одной чашки молоко. Мария слушает красивый голос Юли, воркование горлицы из чердачных глубин и свист стрижей, наводящий сладостную тоску перед открывающимся временем. По отражениям лучей на стене видно, как опускается солнце. Пахнет старым деревом, пылью, опилками и немного трупиками мух и мышей. Мария совсем перестаёт думать о своей судьбе, и ей хорошо. Она несколько раз облизывает липкие от шоколада губы, рассказывая Юле о школе. Юля смотрит её дневник, где Мария может описать лицо каждой оценки, и вспоминает время своей учёбы, свой класс, полный подруг, которых она не видела уже давным-давно.

    Когда становится темно, они, сняв туфли, выбираются на крышу, ложатся на нагретую черепицу, над ними небо, полное звёзд. Слова их смолкают, как постепенно перестаёт капать вода из неведомого крана прошлого, и скоро они просто лежат и смотрят вверх, ничего не говоря. Мария думает о жизни, которая представляется ей большой чёрной кошкой в цветущих ночных кустах, глядящей на мир в искажённую призму своих зелёных глаз и видящей землю, дождевых червей, спящие шмелиные гнёзда и дышащие корни берёз. Вокруг Марии нет никакого ветра, поэтому деревья молчат, погасив свои старые фонари, а звёзды становятся всё ярче, набирают глубину, такие чистые, словно вырезанные из тончайшего серебристого металла, и если это так, Мария, пробовавшая ртом гвоздики, знает даже их вкус, приятный вкус несъедобного железа.

    — Их больше, чем листьев на деревьях, — шёпотом говорит Юля. Около края крыши с тонким писком проносится летучая мышь. Стена времени медленно растворяется вокруг Марии, и она начинает видеть прошлое онемевших деревьев и живых существ ночи, которое кажется ей волнующе-таинственным и длящимся даже теперь, внутри её самой. — А ты знаешь Мельницу? — всё ещё слышит она шёпот Юли, пропадающий в сверкающих россыпях и медленно выплывающий вновь, как погребальная барка египетского фараона, что движет под собой мёртвый камень и с ним всё сущее вместо вод загробного Нила. — Звёздную Мельницу?

    — Что это? — спрашивает Мария, но голос свой слышит словно издали и таким непохожим на собственный, что ей становится страшно.

    — Там, наверху... Посмотри прямо наверх... — шепчет Юлия, а может она и не шепчет вовсе, а слова её лишь снятся Марии на крыше дома, погружённого в майскую ночь, полную фонарных пятен и запаха цветущих кустов. Мария смотрит наверх, широко раскрывая глаза, но видит только звёздное море, море таинственных светящихся точек, сделанных их неземного металла, она не понимает, что каждая из них много больше всего, что она видела на свете, и не знает, что эти рои образуют лишь сверкающую прозрачную пуговицу на платье космической принцессы. У Марии кружится голова, поток пространства обрушивается на неё, не сдерживаемый больше колдовством её маленького мозга, летучие мыши замирают в воздухе, сердце перестаёт биться, дыхание замирает, едва отпустив последний воздух, и Мария видит Звёздную Мельницу. Она движется над головой Марии, она движется медленнее времени, и звёзды движутся вместе с ней, уходят в неё, заплетаясь огромными распылёнными косами, и Мария сразу осознаёт, что сама движется, влекомая огромной неведомой силой, засасывающей её в свою глубину, и что там живёт смерть.

    Марии хочется закричать, но она не живёт, падая в бездну Вселенной, и потому кричать не может, она может только видеть и чувствовать страх, отделённый от тела и оттого мучительный беспредельно, ибо нечем спастись от него, волшебное отчаяние охватывает Марию перед прекрасным лицом смерти, что-то тянет её к себе, переворачивая и причиняя сильную боль, и вместе с болью воздух вновь входит в её грудь, обжигая, как огонь, и сердце наносит в онемевшее тело свой первый удар.

    Она возвращается в себя и видит Юлю, сидящую на коленях возле неё, Юля смотрит ей прямо в глаза. Бледное лицо Юли с влажными потемневшими глазами кажется ей страшным, Мария тихо всхлипывает и рот её напрягается в неприятной гримасе. Поднимая Марию на ноги, Юля коротко стонет от тяжести. Мария плохо стоит, ступни не чувствуют черепицы, тело плывёт куда-то в сторону, листья деревьев, большие, как подушки, приближаются к её лицу, тускло блестя при фонарном свете, пятна теней на них вырастают, и скользящие чёрные насекомые пробегают так быстро, что Мария не успевает разобрать, кто они, не капли ли это крови, мягко срывающиеся с её ноздрей.

    Она плохо понимает, как оказывается с Юлей на лавочке возле дома, в тени каштана, зато отчётливо видит свои вытянутые вперёд с лавки босые ноги, сложенные вместе, со сжатыми пальцами, и белого мотылька, порывисто скользящего в пустоте ночного воздуха низко над асфальтом, покрытом светлыми фонарными пятнами, так что мотылёк иногда кажется маленькой галлюцинацией, и красный огонь выезжающей на дорогу за кустами машины, и Юлю, стоящую с левой стороны, как высокий цветок в вазе, покрытую непроницаемой тенью. Она плохо помнит свой неясный путь по меловым улицам ночи, запах сирени и нитрокрасок, словно ими покрашены все клумбы, мелодичные стоны женщин из тёмных приотворённых окон, истерические крики дерущихся котов, похожие на плач неведомых тропических птиц, резко выделенные луной из стен выщербленные кирпичи домов с мазками строительного раствора, словно художник ночи, этот человек со странным именем и лицом, провёл их своей кистью, выделяя имущество смерти из лестничного хаоса живой природы.

    Они всё-таки возвращаются назад, и Мария долго спит, свернувшись на истрёпанном матрасе в углу чердака, немытая и счастливая, просыпается, когда уже вовсю светит солнце и из окошка доносится шум машин. Юля уже не спит, просто лежит на спине рядом с Марией и мечтает о чём-то своём, подложив руки под голову, с соседних деревьев поют птицы, и далёкий женский голос зовёт домой потерявшегося в тенистых дворах ребёнка.

    Потом Юля выдаёт Марии потёртые джинсы, рваные на голени, и белую рубашку, они идут на воскресный базар покупать там зелёные яблоки, такие кислые, что у Марии выступают слёзы, и пирожки с повидлом, едят это в садике у фонтана, где плавают веточки деревьев и пущенные детьми бумажные корабли, потом их можно увидеть качающимися на качелях в речном саду, и сидящими на песке у воды, играющими в слова, и роющими канал от реки в маленькое водохранилище, и пускающими в нём лодочки из коры, на которых отважные жуки-солдатики из прибрежного королевства отправляются на поиски новых песчаных земель. Потом они бросают камешки в воду и строят из песка город, развалины которого никогда не будут обнаружены и отданы на поругание истории, населённый ползучими насекомыми, в основном чёрными муравьями, потом идут на другой конец сада есть лимоновое мороженое из блюдечек и там смотрят, как взрослые играют в волейбол идеально круглым белым мячом, а когда приходит вечер, они покидают сад, намереваясь прийти сюда завтра, когда глупые дети направятся в школу сидеть за пыльными партами, чертить красными чернилами поля в тетрадях и получать двойки.

    На фоне такого же ярко-красного заката за редкой оградой высоких тополей они идут поднимающейся вверх улицей и заходят в кафе под названием «Ласточка», где горят апельсиновые лампы и худая девушка с лисьими чертами лица и угольным бантом под воротником блузки наливает в большие бокалы пахнущие спиртом коктейли. Юля заказывает мороженое с непонятным Марии французским названием, и пока они ждут его, сидя за столиком, покрытом чистой скатертью и Мария рассматривает тёмно-зелёные бархатные стены, изогнутые стулья и пейзажи в тонких алебастровых рамках, к ним подходит худой мужчина в тёмно-сером костюме с родинкой над верхней губой, в глазах его есть что-то ежиное, что-то от заваленных жёлтыми мокрыми листьями октябрьских лесов, что-то чужое и страшное, как тропинки, уходящие в вечернюю даль осени. Мужчина разговаривает о чём-то с Юлей вполголоса, так что Мария почти не разбирает слов, Юлия улыбается ему и даже делает какой-то непонятный жест рукой, потом мужчина уходит, садится за соседний столик и начинает читать газету, ему приносят жёлтый непрозрачный коктейль и он пьёт его медленно, свободно откинувшись на изогнутую спинку стула, Мария ест французское мороженное, и девушка с чёрным бантом ставит в магнитофон кассету с новой танцевальной музыкой, которой Мария ещё никогда не слышала. Музыка очаровывает Марию так, что она забывает про странного мужчину в костюме, она кажется себе совсем взрослой, чувствует удивительное и волнующее будущее, которое одновременно влечёт и пугает её, это будущее здесь, она уже в нём, это произойдет именно с ней, она ещё не знает что, но знает, что именно с ней, с её телом, с её душой, с тем привычным и близким, что было с ней всю жизнь, что она всегда считала своим, интимным и недоступным никому другому.

    Когда мороженое, полное трудно различимых ароматов, не то персика, не то абрикоса, не то ананаса, и пропитанное горьковатым ликёром, какой Мария часто находила внутри шоколадных конфет на папиных или маминых именинах, кончается, а завораживающая музыка длится дальше, Юля говорит, что сейчас они поедут с мужчиной в костюме, которого она называет «дядей Андреем» есть вкусный торт. Мария не хочет торта, и не хочет ехать с юлиным дядей Андреем, но с Юлей ей не так страшно, и кроме того она просто не смогла бы одна выйти из незнакомого района города, куда они зашли. Она представляет себе юлину тётю, жену дяди Андрея, чаепитие за столом на кухне, торт, и спрашивает Юлю, вернутся ли они потом на чердак. Конечно, отвечает Юля, мы только ненадолго в гости.

    Дядя Андрей везёт их в просторной заграничной машине, где пахнет розами, можно с ногами залезть на широкое, как диван, сиденье, и совсем не трясёт, машина движется плавно, Юля опускает ветровое стекло и серый ветер бьёт им в лица, дядя Андрей ставит кассету с другой музыкой, которой Мария тоже никогда не слышала, из чего она заключает о существовании такого множества неизвестной ей музыки, что у неё захватывает дух.

    Музыка дяди Андрея подходит к скорости машины, мельканию деревьев и разгорающихся фонарей, она описывает фантастический мир, куда они летят, бронзовые деревья с иглами вместо листьев, ветреные сады, запах бордовых кустов, решётчатую веранду у маленького озера, горы, над которыми тянутся облака, мир, который Мария никогда прежде не видела, но который представляет себе ясно, словно спит и видит чудесный сон. Она тоже подставляет лицо встречному ветру и зажмуривает глаза, радость свободы захватывает её, радость бешеного полёта в неведомое, который никто не может остановить.

    Дорога скоро становится хуже, салон начинает качать, сквозь окно врывается терпкий запах полевых трав и цветущих фруктовых садов, электрические разряды сверчков рассыпаются под колёсами, Мария видит над горизонтом полную луну, незамутнённую облаками, висящую в густом небе цвета тёмной лазури, низко под ней мелькают сливающиеся вершины лесных деревьев. Замедлив ход, они сворачивают с шоссе и, проехав метров сто лесом, останавливаются у белого семиэтажного дома, окружённого соснами и горами строительного песка. Во дворе дома безлюдно, и из всех окон только в одном горит свет.

    В квартире дяди Андрея на пятом этаже Мария принимает душ в ванной, облицованной голубым кафелем под мрамор, моет волосы пахучим шампунем и закутывается в выданное ей белое махровое полотенце, которого хватает только до середины бёдер. Потом она сидит в гостиной на диване, поджав босые ноги и сушит волосы горячим феном. В комнате горит ночник в виде мухомора, окно загорожено толстыми гардинами и тюлевой занавеской, сквозь которую в проём гардин виден фонарь и угол соседнего дома с такими же тёмными окнами. Мария думает о том, что теперь будет с её одеждой, как выглядит обещанный торт, и почему-то дрожит от волнения. Входит дядя Андрей в полувыцветшем полосатом халате, белом с зелёным, и садится рядом с Марией на диван. Мария сушит волосы тихо гудящим феном, смотрит в просвет между гардинами и ждёт, когда придёт Юля. Дядя Андрей молчит. Потом он говорит Марии, чтобы она выключила фен и дала ему остыть. Мария послушно выключает фен, кладёт его на стоящее рядом с диваном кресло и, закинув волосы за спину, начинает смотреть в потолок.

    Дядя Андрей вдруг нападает на неё, наваливается своей тяжестью, прижимает лицо Марии к своему рту, лижет ей губы и щеку горячим влажным языком, как собака, а рукой срывает с неё полотенце. Мария вырывается, не догадываясь даже кричать и сильно мучаясь от страха, но дядя Андрей такой сильный, что кажется сделанным из дерева, он лишь твёрже вжимает Марию в диван, сминает её, как подушку, вырывает обжегшее кожу полотенце и хватает рукой сжавшуюся от стыда Марию за бёдра, делая ей больно, и целуя в глаза, в щёку, в нос. Мария зажмуривается, переполняясь ужасом и незнакомым бешенством, и сквозь суженые веки видит Юлю, появившуюся за спиной дяди Андрея, волосы её полны воды. Юля резко дёргается, в ушах Марии раздаётся громкий хрустнувший хлопок, словно что-то тяжёлое стукается об пол, голова дяди Андрея больно бьёт её в висок, весёлые тёплые брызги попадают на лоб Марии, а сам дядя Андрей, неудобно повернувшись вбок, валится с неё в направлении пола, задерживается, придавив Марии ногу, цепляясь за диван, и как-то странно закинув голову, и тогда уже Мария ясно видит, как Юля двумя руками наотмашь бьёт его в ухо топором для рубки мяса, слышится короткий треск, дядя Андрей коротко мычит и валится дальше, на коврик, спиной, и Юля, перешагнув через его ногу, снова с чавканьем рубит топором, снизу вверх, прямо в то место, откуда уже бежит кровь, у Марии кружится голова, её переворачивает грудью на подлокотник дивана, и натужно, выламывая горло, рвёт прямо на паркет. Лицо её, мокрое от лизания дяди Андрея и забрызганное его кровью, корчится от судорог рвоты, побелевшие пальцы до боли вцепляются в подлокотник, словно Мария висит над пропастью и боится упасть.

    Кончив блевать, Мария перелезает через кресло и хочет выйти на балкон, ей хочется свежего воздуха, а может она ещё и стремится покинуть проклятую квартиру, выпрыгнув вниз. Юля останавливает её, схватив за руку, Мария вырывается и, полуобернувшись, видит неподвижно лежащего на полу дядю Андрея с размозжённой головой, при плохом свете ночника на ковре ширится пятно крови. Она понимает, что он мёртв, как котёнок в луже своих внутренностей, которого мальчишки её двора сбросили в прошлом году с крыши на асфальт перед парадным, и её снова мутит, в глазах плывут тёмные круги.

    — На балкон нельзя, — тихо говорит Юля. — Увидят. Не бойся ты его, он уже подох.

    — Подох? — выговаривает Мария плохо послушными, испачканными противным привкусом рвоты губами.

    — Да, подох, подох, — повторяет Мария. — Я башку ему топором разбила. Если сильно по башке топором дать, человек подохнет. Особенно если несколько раз. Идём в ванную, умоешься.

    Сидя нагишом на краешке ванной, накрытом полотенцем, Мария полощет рот и выплёвывает к крестообразно зарешёченной дыре водостока. Воду она набирает сложенными руками из-под крана раковины. Ей всё ещё нехорошо, холодок проходит по затылку, и тошнит. Юля моет ей лицо рукой, потом вытирает брызги кровавой грязи со своих ног, потом моет под краном ванной топор. Видя смываемые с него лоскутки какой-то кровавой кожи и слипшихся волос, Мария встаёт, опирается руками о край раковины и, намного поразмыслив, снова начинает блевать.

    — Ну ладно, хватит! — прикрикивает на неё Юлия. — Неужели ты сегодня так много съела? Одевайся, пора сматываться.

    Мария находит свою одежду на стиральной машине, одеваться ей трудно и всё время хочется блевать. Застёгиваясь, она тупо смотрит, как Юля отирает топор о полотенце, на котором она раньше сидела.

    — Хочу взять с собой, — объясняет Юля. — Полезная вещь.

    Они идут тёмным коридором, и Мария очень боится, что сейчас из гостиной выйдет дядя Андрей. В квартире стоит тишина, только тихо гудит на кухне холодильник. Проходя мимо двери гостиной, Мария, ёжась от страха, всё-таки заглядывает туда. Дядя Андрей по-прежнему лежит на полу, но как-то не так, как раньше.

    — Не надо, не ходи! — вскрикивает Мария, когда Юля ступает на порог комнаты. — Он... движется.

    — Да подох он, — кривясь говорит Юля, подходит к дяде Андрею и пинает его ногой. — Видишь, ничего не чувствует. Можешь сама проверить.

    Марии очень страшно, но одуряющее любопытство заставляет её войти в комнату, маленькими шажками, готовясь в любое мгновение убежать, она приближается к голой волосатой ноге распростёртого на ковре тела в полосатом халате. Юля открывает шкаф, обыскивает висящий там пиджак и находит кожаное портмоне. Она вытаскивает оттуда ассигнации и запихивает их в карман джинс. Мария, дрожа мелкой дрожью, касается ноги дяди Андрея своей плюсной, и сразу одёргивает её, потому что он тёплый, как живой.

    — Вот наблевала ты некрасиво, — замечает Юля, показывая на лужу возле кресла. — Фу.

    — Ты его правда убила, — говорит Мария, отходя к двери, чтобы быть от трупа в большей безопасности, потому что она всё равно не верит, что человека можно убить.

    — Убила. Он тебе знаешь что сделать хотел? Не знаешь? Он тебе такую гадость сделать хотел, что ты себе и представить не можешь. Было бы очень больно и очень противно. Выходи в коридор.

    Мария выходит в коридор и, обернувшись, видит, что Юля присела над трупом и что-то сделала с ним, резко дёрнув локтем назад, что-то плохое и страшное.

    Когда они выходят из дома, небо уже совершенно чёрное. Они идут пешком, по дороге, ведущей через песочные горы и недорубленный лес к шоссе. Юля несёт в кульке топор. Громко стрекочут сверчки, полевая трава пахнет густо, как дым. Они сворачивают с проезжей части и выходят на шоссе через лес. Они идут долго и молча, вдоль проезжей части, обдаваемые пылью и вонючим угарным ветром проносящихся мимо машин. Мария уже окончательно не верит в гибель дяди Андрея, но её продолжает покусывать противная дрожь, как будто, когда все насекомые уже умерли и превратились в пыль, мелкие осенние мошки, не нуждающиеся в солнечном тепле, а только в тонких бисеринках крови, наполнили собой воздух.

    В пригородном автобусе они продолжают молчать, стоя в проходе между сидениями, Марию укачивает и тошнит от сильного запаха бензина, так что она садится прямо на грязный пол, чтобы не начало рвать. Какая-то женщина начинает ругать Марию, думая, что та накурилась дурных растений, чтобы ещё при жизни побывать в раю, но Мария не обращает на неё внимания, сосредоточившись на противостоянии рвотным спазмам. Потом они сидят на какой-то донельзя изгаженной автобусной остановке, стены навеса которой разрисованы похабными рисунками и матерными словами, резко пахнет застывшей мочой, смешанной с раскисшими обугленными окурками, Мария смотрит на свои руки, сложенные на коленях, и они кажутся ей странными, наверное оттого, что их вообще плохо видно в тусклом свете мигающего жёлтого фонаря. Юля сидит вытянув ноги, кулёк с топором лежит возле неё на лавке. Далеко, за деревьями горят огни окон в высотных домах гигантских новых районов, о существовании которых Марии доселе было неведомо, и ей постепенно становится ясно, как огромен мир, где она живёт, и как бесчисленное множество чужих незнакомых жизней населяет её родной город, как рыбы и ракушки — море.

    Едва добравшись до матраса на чердаке, Мария погружается в полуслепой сон, полный стука вечно идущих поездов и мелькания попутных фонарей, ржавых разрушенных железнодорожных станций, костров в ночных полях, и тел дяди Андрея, непохожих одно на другое, валяющихся повсюду настолько доступно и обыденно, что скоро она совершенно перестаёт ими интересоваться. Она просыпается среди ночи, ближе к утру, и лежит, закинув голову и не имея памяти, в чердачной темноте, слушая шорох мышей и ровное дыхание Юли, уткнувшейся лицом ей в плечо. Потом она снова засыпает и теперь ей снится страшный сон, как мёртвый дядя Андрей с разбитой головой лижет ей лицо, вжимая её тяжёлым своим трупом в диван, кровь течёт из его головы Марии на одежду, она с трудом вырывается, но он вновь и вновь настигает её и продолжает, улыбаясь, лизать ей лицо, такой глупый и прилипчивый, как собака, и Мария понимает, что это оттого, что он мёртвый. Мария просыпается в холодном поту, когда из его разбитой головы начинает вылезать нечто похожее на большого слизня, а он совершенно не понимает этого, и, улыбаясь, начинает встряхивать головой и коротко мычать, словно вспоминая момент своей смерти, и лицо его становится страшным, словно он не человек, а помесь человека с каким-то животным. Дыхание спящей Юли успокаивает Марию, но уснуть она боится, и перестаёт чувствовать только на восходе солнца, когда на неё опускается простой бесцветный сон.

    Мария просыпается в разгар жаркого дня, видя, как пыль падает в солнечных столбах и слыша бурное чириканье птиц на деревьях, она понимает, что настал будний день, начались уроки в школе, она может себе представить, что происходит там, в покинутой ею жизни, на какое-то мгновение ей даже хочется назад, сидеть в душном классе, писать в тетрадке и не думать о том, что будет завтра, потому что завтра наверняка будет то же, что и сегодня, но, воображая себе медленное течение урока, полного страха и желания сна, Мария начинает радоваться, что она не там, а здесь, где никто не заставляет её сидеть неподвижно за партой и смотреть в учебник, а можно просто лежать, заложив руки за голову, думать о чём хочешь и ничего не делать. К полудню она выглядывает на крышу, надеясь найти Юлю, но её там нет, и Мария начинает бояться, что Юлю арестовала милиция за убийство дяди Андрея, и теперь она осталась одна и должна будет вернуться домой, что вызывает у неё приступ отвратительного ужаса, и когда наконец на крышу вылезает Юля, таща сетку с бутылкой молока, батоном и ещё какой-то едой, Мария радуется и идёт по наклонной плоскости черепицы ей навстречу, поддерживая руками в воздухе равновесие. Они обедают, намазывая ножом масло на куски батона и запивая еду холодным молоком, и Мария даже смеётся над каким-то словами Юли, но когда та предлагает ей погулять, отказывается, жалуясь на головную боль, на самом деле она просто боится идёт вниз.

    Так проходят два дня, в течение которых Мария не хочет покидать крышу, и Юля ходит покупать в магазине еду, а остальное время они играют в карты и разговаривают о прошлом, а с наступлением темноты сидят на крыше, глядя на фонари и угадывая, как проходит жизнь в окнах соседних домов, иногда Мария пытается завести речь о Милиции, но Юля словно не слышит её и говорит о другом.

    В ночь на среду Марии снится, как они отбиваются на крыше от милиционеров, лезущих снизу через люк, но милиционеры обманывают их, совершив интервенцию через мостик, переброшенный с соседнего дома, хватают Марию, связывают ей руки за спиной и приговаривают к казни через сталкивание с края крыши на асфальт. Её поднимают за плечи над высотой, она видит, как внизу серая кошка мирно пересекает место её страшной гибели, на тёплой летней улице нет ни души, и один из милиционеров спрашивает её громким шёпотом в самое ухо: «Хочешь полетать, девочка?» Мария кричит, что не надо её бросать, что она во всём признается, что дядю Андрея убила только Юля, а она, Мария, тут вообще ни при чём, но милиционеры отпускают её, и она летит, окна противоположного здания проносятся вверх, и ветер воет в голове с силой, нарастающей параллельно её ужасу. Удар происходит с громким треском, Мария просыпается в темноте и сразу ощущает, что одна. Она проводит рукой по матрасу рядом с собой, он ещё сохраняет остатки тепла спавшей на нём Юли. И тогда Мария вспоминает, что в момент пробуждения заметила движение в стороне чердачной двери. Она вскакивает и, подкравшись к двери, выглядывает на крышу. Там никого нет, но в ночной тишине, полной журчания звёзд, она различает короткий, еле слышный звук двери, замкнувшейся на своём косяке там, внизу, под крышей. Мария не понимает, куда отправилась Юля, ей становится страшно, но ещё больше не хочет она сейчас оставаться одна, и потому спускается через люк на лестничную площадку. Она слышит, как стучат туфельки Юли, сбегающей по лестнице в абсолютной темноте. Мария тоже спускается, держась за перила и не решаясь бежать, потому что ступенек совершенно не видно. Она минует два пролёта, когда за Юлей со скрипом затворяется дверь подъезда.

    После мучительной борьбы с темнотой и множеством таящихся в ней ступенек, изгибающихся под ногами, как внутренние клавиши гигантской музыкальной шкатулки, откуда нет выхода, Мария выбегает на улицу, и асфальт больно впивается ей в босые ступни. Юля быстро движется где-то впереди, то пропадая, то снова появляясь в фонарных пятнах. Мария бежит за ней вслед по тенистой травяной полосе, из которой растут каштановые деревья, а когда до Юли остаётся метров пятьдесят, переходит на шаг, стараясь прятаться за стволами на случай, если Юля вздумает обернуться. Но Юля не оборачивается, а просто идёт вперёд, пересекая пустые проезжие части в мигающей жёлтой краске светофоров, минуя чёрные провалы магазинных витрин, и заброшенные лотки временных базаров, существующих вечно, и наклеенные на каменных заборах афиши и матово-красные фонари полуспящих кафе. Каштановая аллея быстро кончается, Мария прячется теперь в тени домов и нишах дверных проёмов, в окнах нигде не горит свет, так что Марии кажется, будто она попала в какой-то другой город, или в другое время, или в другую жизнь.

    Юля сворачивает на улицу, ведущую круто вниз, дома обрываются, уступая место заросшим каштанами и липами гаражам, потом она сворачивает ещё раз и выходит к невысокой каменной стене, бесконечно тянущейся вдоль тротуара, через которую свешиваются ветви деревьев. Марии больше негде прятаться, и она останавливается за последним углом гаража, прижавшись руками к его прохладной поверхности. Юля замедляет шаг, следуя вдоль стены, она словно что-то вспоминает, потом оглядывается и вдруг входит в стену, исчезая из поля зрения Марии. Мария бросается вперёд, бегом пересекает улицу, уже на бегу замечая, что в стене есть калитка, перед которой лежит на земле немного мёртвых цветов. Рядом с калиткой к стене прибита мраморная доска с надписью, выгравированной золотыми чернилами неземного происхождения. Это одно из городских кладбищ.

    Мария любит кладбища ещё меньше, чем мертвецов. Она опасливо приближается к калитке и смотрит сквозь неё в кромешную тьму центральной кладбищенской аллеи, всё ещё надеясь, что ей не придётся пересекать границу сырого мрака. Мария опять вспоминает похороны своей бабушки, и странные впечатления того времени вновь возвращаются к ней. Мертвецы живут в необычном мире, их нельзя просто так увидеть, их опускают под землю в усыпанных цветами гробах, и они не хотят возвращаться назад. Бабушка в гробу выглядела немного необычно, но настолько живой, что Мария вообще не понимала, зачем её хоронят. Играла громкая и неприятная музыка, но бабушка, которая всю жизнь не выносила громких звуков, не обращала на неё внимания, значит так было нужно для входа в общество мертвецов. Мария не помнит, на каком кладбище похоронена бабушка, возможно, здесь, вдруг сейчас она появится на аллее со своей сумочкой, позовёт Марию, чтобы заставить её съесть одну из своих старых засохших конфет.

    Мария уже решает подождать Юлю снаружи, но вдруг видит её, стоящую к себе спиной в тени деревьев на обочине аллеи, она просто стоит и смотрит куда-то в сторону. Ветра нет, птицы спят, и на Марию наплывает оглушающая тишина. Юля неподвижна, как статуя. Марии почему-то становится страшно, она оглядывается на тёмную безлюдную улицу и чувствует дрожь, словно воздух наполнился сыпью мелкого дождя. Когда она смотрит на застывшую фигуру Юли, странная мысль посещает её, а вот так, может быть, и живут мёртвые в беззвучной неподвижности своих могил. Страх начинает душить Марию, она изо всех сил вцепляется влажными руками в шершавое крашеное железо калитки, её бьёт озноб. Юля опускается на коленями под деревом и ложится на землю. Оторвав руки от калитки, Мария бросается прочь. Она бежит назад, по улице вверх, над нею плывуче движется небо, полное звёзд, и дома вокруг кажутся давно мёртвыми, как египетские пирамиды, и вообще существующими вовсе не для жизни людей, как думала Мария раньше. Она не хочет знать, кто построил их и зачем, она только хочет спрятаться от всемогущих глаз, сверкающих на раскрытом павлиньем хвосте смерти. Страх перед болью и унижением, который она чувствовала часто раньше, ничто по сравнению с этим страхом перед ужасной вечностью погибели. Мария бежит изо всех сил, разбивая себе ступни в кровь об асфальт, но вдруг понимает, что ей некуда бежать. Тёмный чердак также пугает её, как кромешные улицы погибшего города, а когда она видит впереди, как на наклонную улицу навстречу ей медленно заворачивает грузовик для перевозки хлеба, вспыхивая яркими фарами, то вскрикивает и бросается в деревья, садится в тени на колени и прижимается к корням, чтобы утаить себя от транспортного средства, идущего с того света. Грузовик неспешно проезжает мимо дерева, за которым сидит Мария, и звук его мотора удаляется за поворотом между гаражами, красный огонёк тает в темноте, как угасающий сигаретный окурок. Мария немного плачет от бессилия и страха, потом встаёт, вытирает глаза и возвращается к кладбищу, чтобы посмотреть, что стало с Юлей.

    Юля по-прежнему неподвижно лежит на земле под деревом, и Мария понимает, что она умерла. Как и труп дяди Андрея, труп Юли влечёт её к себе, она вдруг отворяет калитку и сомнамбулически пересекает аллею. В ступнях, расцарапанных при беге, тлеет пламя, и Мария облегчённо вздыхает, когда входит в прохладную траву. Юля лежит на спине, странно изогнувшись и раскинув согнутые в локтях руки, подойдя ближе, Мария различает, что во рту у неё трава. Глаза Юли открыты, но она, как все мёртвые, не видит Марию, голова её чуть повёрнута в сторону могильных крестов, волосы расплелись по траве до ствола дерева. И она дышит.

    Мёртвые не могут дышать, думает Мария, значит, Юля жива. Почему же она лежит на земле с травой во рту и не замечает Марию? Мария трогает Юлю пальцами ноги, но та не шевелится. Мария приседает возле неё на корточки и тут глаза её, уже достаточно привыкшие к темноте, различают пятно на стволе дерева над юлиной головой, кора там темнее, чем в других местах ствола, пятно похоже на выплеск тёмной или прозрачной жидкости. Мария нерешительно протягивает руку и касается пятна. Оно сухое, видно, жидкость давно уже высохла. Уже давно. Мария поднимает глаза вверх, мимо чёрной листвы, звёзды охватывают небо над землёй, ветер тишины шевелит волосы на голове Марии, и вдруг она понимает, что произошло, словно кто-то раскрыл перед ней книгу, где на одной странице написано всё. Звёздная мельница вращается в другую сторону.

    Она видит Юлю, лежащую точно так же под этим деревом, одежда на ней разорвана, на плече синяк, сквозь дыры видны царапины, изо рта торчит трава с маленькими кладбищенскими цветочками, щека испачкана землёй, и она не дышит, совсем не дышит, и по стволу течёт кровь. Мария отчётливо понимает, откуда взялась кровь, потому что волосы Юли полны ею, она лежит в них, как алый виноград в вечерней листве своих лоз, как тёмная и тяжёлая роса в предрассветной траве. Тот, кто убил Юлю и изорвал на ней одежду, хотел сделать с ней то, что делал дядя Андрей с Марией, только с мёртвой. Мария совершенно не может себе представить, что бы это могло быть, и от этого ей становится ещё страшнее, она знает, что сначала ощупывают тело, наверное, за этим следует какая-то жестокость, гадость, как говорила Юля, и, это Мария знает наверняка, сильная боль. Мальчишки в школе называли это «лапать». Для этого и надо лапать, чтобы понять, как потом сделать больно. Но не просто больно, а как-то по-особенному, так, например, и дядя Андрей лизал ей лицо, перед тем, как начать мучить. И это особенно страшно. Когда отец бил Марию, она знала, за что он её бьёт, и что он когда-нибудь перестанет. Гадость же беспричинна и потому безжалостна, как смерть. Мария садится в траву возле Юли и закрывает лицо руками, чтобы не видеть больше тот кошмарный мир, где она всегда жила.

    Земля плывёт и кружится под ней, как цветок огромной кувшинки, она теряет равновесие и валится набок, поджимая ноги к животу, давящее оцепенение наваливается сверху, оторвав ладони с кровью от лица, Мария видит, как Юля открывает глаза. Они кажутся Марии необычно большими и светлыми, словно их освещает лампа, кожа юлиного лица движется, подобно воде под ветром, она поворачивается к Марии и издаёт тихий щёлкающий звук, волосы сминаются её щекой, шурша и ломаясь о траву, деревья за плечом Юли сотканы из слюдяного льна, кладбищенские кресты поднялись длинными неоновыми сталактитами между стволов.

    Мария дёргается, выворачивается через спину, хватается рукой за траву и застывает, дрожа, над пропастью неба, из горла её вырывается хрип, ей становится смешно и страшно одновременно, смешно от страха и страшно оттого, что смешно. Она медленно ползёт спиной от берега аллеи, превратившейся в реку расчерченной на квадраты воды, лицо её меняется, из носа течёт кровь. Уткнувшись головой в могильную ограду, она бьётся и глубоко дышит от переполняющей радости, подносит к лицу руку, полню травы и засовывает траву в рот. Она чувствует горечь и сырость, длинный рукав звёздной мельницы захватывает её и, подняв в воздух, снова бросает в траву, она хватается за руку лежащей Юли, которая смеётся и тащит её к себе, они обе корчатся у дерева, строя рожи темноте, плюются травой и то коротко хохочут, то всхлипывают от слёз, Мария с дурным стоном перекатывается через Юлю, чувствуя её кости под собой, рвёт траву и катается по земле, издавая всякие звериные звуки, лицо её опутано волосами, на зубах хрустит земля, она ничего не понимает, но тело её бьётся и дёргается, пока силы совершенно оставляют её. Тогда она замирает, слушая, как колотится сердце. Юля лежит рядом с ней, рот её открыт и травы в нём уже нет. Волосы обнажили её шею с одной стороны, и на ней Мария замечает тёмное продолговатое вздутие, уходящее в голову и разбитое до крови.

    — Тебе больно? — осторожно спрашивает её Мария.

    — Нет, — отвечает Юля. — Когда били, было больно.

    — Кто бил?

    — Дядьки, — говорит Юля, почти не двигая ртом. — Затащили меня в машину, всё лицо замотали тряпкой, — медленно продолжает она, — так что еле дышать могла. Привезли сюда, били наотмашь по голове, потом ногами в живот. Потом долго делали гадость, до крови, а когда надоело, дали железякой по шее.

    — И что дальше?

    — Подохла, вот что. Мозги из меня вышибли.

    — Но ты же живая, — возражает Мария.

    — Ты полагаешь? Просто очень похоже.

    — Так что, мёртвая?

    — Я же тебе сказала.

    — Ты — мёртвая?!

    — Тц, хватит! — громким шёпотом говорит Юля, прижимая ладонь ко рту Марии. От ладони пахнет свежестью кладбищенской травы, слизняками и чем-то ещё. — Чего ты орёшь?

    Мария умолкает, глядя на растущие за спиной Юли деревья.

    — А я? — почему-то спрашивает она.

    — Ты? Ты — живая. Чувствуешь, как от меня воняет?

    — Да.

    — Это потому, что я мёртвая. Я гнию. Ты боишься?

    — Да, — тихо соглашается Мария.

    — Хочешь вернуться домой, к маме и папе?

    — Нет, — не очень уверенно говорит Мария, почему-то вспоминая, как Юля убила дядю Андрея, спокойно, чуть сожмурившись, чтобы кровь не попала в лицо.

    — Ты разве раньше не замечала, как от меня воняет? — злобно скорчившись, говорит Юля. — Как от сдохшей собаки. Я гнию. И душиться не помогает. Ты когда спала со мной на чердаке, неужели не чувствовала вонь?

    — Я думала, это мышка, — отвечает Мария.

    — Это не мышка, — передразнивает её Юля. — И даже не зайчик. Ты когда-нибудь думала о том, что умрёшь?

    — Да.

    — А что будет потом?

    — Не знаю. Наверное, ничего.

    — Представь себе, что когда ты умрёшь, тебе будут делать гадость.

    — Кто?

    — Не знаю кто, но непохожие на людей.

    — А ты?

    — А я воскресла.



    1 2 3 4 5 6


    Published: Tuesday, 28-Mar-2006 09:00:00 MSD © Elie Tikhomirov → 51K

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку