Особые литературные тексты

Илья Масодов
Трилогия

  • Мрак твоих глаз
  • Тепло твоих рук
  • Сладость твоих губ нежных
  • Романы

  • Ключ от бездны
  • Черти 
  • Скопище
  • Рассказы

  • Сука
  • Крематорий
  • Экзамен
  • Небесная соль
  • Ларинголог
  • Золотой таракан
  • Автобус
  • Синие нитки
  • Мороженщица
  • Дядя Нос
  • Гниды
  • Там
  • Дорога на запад
  • Проститутка
  • Учитель Пирожников
  • Графика

  • читательские работы
  • Рецензии и публикации → 




    1 2 3 4 5 6 7 8

     «Черти»

     8.

    Страж у врат тьмы

    С того дня Ваня начал понемногу разговаривать с Клавой, порой ни о чем.

    — Я веток боюсь, — сказал однажды Ваня, глядя в окно. — Тех, что упали.

    Клава подошла к окну и посмотрела на ветки, торчащие из посеревшей от гнили листвы.

    — Почему? — спросила она. — Это ветер их сбивает.

    Зимний парк казался ей холодным и бесконечным, облетевшие деревья стояли непроницаемой стеной, кто знает, как далеко уходят они в глубину, даже может быть, там, в неизвестных оврагах, живут волки.

    — Ночью я просыпаюсь, и кто-то ходит в саду.

    Ваня упорно называл парк садом, хотя Клава уже не раз объясняла ему, что сад — это где растут фруктовые деревья или цветы. Но, наверное, Ваня никогда не видел цветов, а всю жизнь провел в Горках, на пороге вечности.

    — Это листья шуршат, вода в них замерзает, и они шуршат, — отвечала Ване Клава.

    — Нет, там ходит кто-то. Вот ты не спи — сама услышишь.

    В ту ночь Клава долго старалась не спать, но так ничего и не услышала, кроме свиста ветра в обледеневших ветвях. Наконец она уснула, и ей приснилась Варвара, сидящая на окне. Это был первый сон о Варваре со времени их расставанья. Клава хотела побежать к Варваре и потрогать ее, но та не позволила.

    — Не подходи ко мне! — попросила она шепотом, прикладывая палец к губам. — Я тебе только снюсь.

    Клава села поудобнее в кровати, поджав ноги, чтобы смотреть на Варвару. А ту было плохо видно, один темный, кошачий силуэт на фоне окна.

    — Ты слышишь? — Варвара оглянулась в сторону деревьев за окном — они были сплошь покрыты белым инеем и освещали собою ночь. Клава ничего не услышала. — Хозяин близко.

    Клава посмотрела в небо, темно-серое, освещенное зарницей снегов. Ей стало тревожно, жутко от этого мертвого света. Там, за окном, все было ясным и пустым.

    На следующую ночь Ленин возил Клаву смотреть, как выполняется план товарища Троцкого. Над темной равниной светил единственный прожектор. тысячи людей копали какие-то глубокие ямы и еще рвы, бесконечно тянущиеся вдаль. Многоголосый, хрустящий скрежет лопат был таким зловещим, словно вскрывался на реках лед под невыносимым давлением своей смерти. Клава не могла на такое смотреть, и спряталась за распахнутое пальто Владимира Ильича. Они стояли на возвышенности, и Ленин молча глядел вдаль, понимая своей мыслью то, чего никто не смог бы понять.

    — Они ломают там землю, — рассказала Клава Ване, вернувшись поутру домой. — Чтобы по ней нельзя было пройти.

    Скоро она стала возить Ваню гулять в парк, катала его по широким дорожкам, и подбирала красные кленовые листья, чтобы поставить их дома в вазу. Когда выпало побольше снега, Мария Ильинична разрешила Клаве сажать Ваню в санки, завернув его предварительно толстым одеялом. Клава впрягалась в санки сама и таскала Ваню на маленький, замерзший пруд, где оставляла мальчика сидеть на берегу, а сама училась кататься на коньках, которые привезла ей Надежда Константиновна, она сказала, что если Клава научится на них ездить, то Владимир Ильич тоже будет ходить на пруд, он очень любит кататься. И Клава старалась изо всех сил, первое время она часто падала, но это все равно было весело, так что даже Ваня смеялся, сидя на своих санках, а он смеялся так редко, что Клава даже готова была падать только ради одного его смеха, ведь у Вани в жизни так мало случалось веселого и смешного.

    Еще Клава играла с Ваней в снежки. Она пряталась за деревьями, а он искал ее, осторожно отталкиваясь руками от снега и так передвигая санки. На коленях у Вани всегда лежали заготовленные снежки. Клава появлялась внезапно и бросалась в Ваню снежками, а также старалась заманить его своим следом под развесистое снежное дерево, а потом тряхнуть его за ветку с другой стороны, чтобы весь снег обрушился на Ваню, и он стал похож на маленький сугроб. Конечно, Клава всегда могла бы побеждать Ваню, но милостиво позволяла ему пару раз попасть в себя снежкой, недостаточно быстро прячась за деревьями, ведь Ваня так радовался, когда ему удавалось попасть.

    Однажды во время подобной игры Клава нашла широкое, раздвоенное дерево, за которым можно было хорошо спрятаться. Она запутала свой след в кустах, а потом прыгнула в сторону, за сугроб, так что Ваня никак не мог уже отыскать, куда она на самом деле пропала. Из-за инеевой пряжи ветвей Клава, еле сдерживая смех, наблюдала, как растерянно ползал Ваня на своих санках у обрывка ее следов, если поначалу и можно было догадаться, куда прыгнула Клава, то скоро Ваня уже стер полозьями санок последние остатки улик и окончательно потерялся. Он долго таскался во все стороны, однажды даже подполз к сугробу, за которым след начинался вновь, но побоялся глубокого снега. Потом он затаился в кустах, ожидая, что Клава обнаружит себя сама, но Клава терпела за широким деревом, согревая дыханием руки и тихонько переступая валенками. Наконец Ваня стал звать Клаву, однако она не выходила. Он крутился между деревьями и звал ее, как отбившийся от стада ягненок. Осторожно, чтобы не хрустнуть настом, Клава пошла в обход, чтобы выйти ему в спину. Ваня устал толкать санки, замерз, снежки попадали уже у него с колен, и он не лепил новых. Потом Ваня заплакал, тихо заплакал от вернувшегося одиночества. Клава подошла к нему сзади, по открытому месту, но он уже не слышал ее шагов, сгорбившись от плача. Вообще-то Клава намеревалась засунуть ему за шиворот ту единственную снежку, которую она держала на рукаве, чтобы не морозить уже и без того покрасневших рук, но, услышав плач Вани, она тут же сжалилась, уронила снежку и кинулась на него, обхватив руками сзади, санки перевернулись, и они вместе свалились в снег. Клава залезла на Ваню сверху и прижалась ртом к его мокрому лицу, чтобы утешить мальчика и заодно согреться. Ваня поцеловал Клаву в щеку, и этот поцелуй обжег ее, как прикосновение горящей свечи. Клава знала, как надо делать: она нашла губами рот Вани и поцеловала его туда, провела языком, между их губами попались, правда, Клавины волосы, но в целом вышло хорошо. Ваня лежал на спине, раскинув руки, он не решался обнять ими Клаву, и пьяные глаза его смотрели просто в ветки, уносящиеся к пустынному серому небу. Клава поцеловала его еще раз, и еще.

    — Клава, я тебя люблю, — сказал Ваня.

    Клава ничего ему не ответила, просто снова поцеловала, прежде чем отпустить. Нет, любовью это не назовешь, подумала она. Любовь — это ветер неземной свободы, сжигающий душу страшной, неведомой смертным болью. Небо заворачивает он само в себя, и оно сходится за гранью зрения гигантским, необъятным водоворотом счастья. Источник этому ветру может быть только один: светлые и чистые глаза Варвары, маленькой, прекрасной, единственной на свете.

    Но Ване это никак нельзя будет объяснить, сразу поняла Клава, и даже не хотела пытаться. Вечером того же дня она, как обычно, читала Ване перед сном Энгельса. В доме было тепло натоплено и тихо. Мария Ильинична уже заходила поцеловать детей на ночь, теперь она была у себя.

    — А чего ты не спишь, я уже читать устала, — призналась Клава Ване.

    Тот лежал с открытыми, блестевшими в мягком свете настольной лампы глазами. Пижама на груди у него расхристалась, так что видны были худые Ванины ключицы и бледный, цвета какао, сосок, просто пятнышко на коже. Клава засмотрелась на этот сосок, думая, зачем он нужен Ване. Мальчик дышал, соском и всем своим худым, облеченным в пижаму телом, руки его лежали поверх смятого одеяла, а неполные ноги терялись в складках белья, что делало Ваню нежнее, воздушнее и как-то женственнее, даже похожим на русалку.

    — Ложись со мной, — сказал он Клаве. — Я один уснуть боюсь.

    Клава видела, что Ваня обманывает: в его блестящих, широко раскрытых глазах совсем не было страха, скорее какой-то лихорадочный восторг, но она оставила книгу и, погасив лампу, стала раздеваться. За спальной рубашкой Клава не пошла, а залезла к Ване под одеяло голой, потому что знала, что именно этого он и хочет. Она легла возле мальчика на живот, скрестив руки под щекой. Ваня был неподвижен.

    — И что ты теперь? — спросила его Клава. — Уснешь?

    — Ты — голая, — сказал Ваня, коснувшись боком руки бедра Клавы. — Ты без трусов даже.

    Клава вынула одну руку из-под головы и взяла Ваню за спрятанный в пижаме комочек гениталий.

    — Что ты делаешь? — шепнул Ваня.

    Клава припала губами к его горячему лицу.

    — Возьми, потрогай, — сказала она Ване, немного раздвигая ноги. Ваня потрогал. Пригоршня пижамы в руке Клавы сразу проклюнулась теплой влагой.

    — Фу, — засмеялась Клава, убирая руку.

    Ваня резко отвернулся к стене и заплакал.

    — Да что ты, глупый, — Клава обхватила мальчика сзади руками и прижалась к нему, целуя в затылок и мягкие кучерявые волосы. — Это не то, это же не то совсем. Ты не виноват, это у всех так бывает. На, понюхай, — она сунула Ване под нос свою мокрую руку. — Видишь, это другое.

    Ваня затих. Клава положила голову ему сзади на плечо.

    — Сними штаны, что в мокром лежать, — прошептала она, устроившись поудобнее и сомкнув глаза.

    После этого происшествия Ваня стал стыдиться своих повседневных игр с Клавой, он боялся, наверное, что Мария Ильинична угадает по ним то, другое, что случалось ночью. Если Клава вдруг клала руку ему на плечо, он незаметно отстранялся, и часто краснел вообще безо всякого повода. Только в парке, наедине, все у них было как прежде. А по вечерам Клава садилась читать Ване книгу, и Ваня терпеливо слушал, но теперь уже не для того, чтобы побыть с Клавой, а для Марии Ильиничны, потому что та приходила сказать им спокойной ночи, они ждали еще около четверти часа после того, как Мария Ильинична затворяла дверь в свою спальню, а потом гасили свет, Клава раздевалась и ложилась к Ване, который тоже стаскивал с себя пижаму, чтобы лучше чувствовать Клавино тело в безвременной слепоте. Они целовались и щекотались под одеялом, в толще насмерть уснувшего дома, где никто не мог их застать. Ваня был очень стеснительный, и Клава специально заставляла его делать всякие непристойности, ей нравилось, как он стыдился, до слез, когда она касалась запрещенным местом его рта. Клава шепотом угрожала Ване: если не поцелуешь меня туда, не буду больше с тобой спать, и он целовал. Внутрь, как в рот, издевалась над ним Клава, и Ваня целовал внутрь. Клаве было весело, потому что так они тайком делали то, что нельзя, и по-настоящему ужасно и стыдно было бы, если бы кто-нибудь узнал, особенно Владимир Ильич. Клава знала: ее тогда побили бы и выгнали навсегда вон. Но как приятно было в темной, глухой тишине пакостить со смеющимся и плачущим Ваней, и заставлять его целовать себя куда хочешь, безнаказанно заставлять его делать ту и эту гадость, зная, что даже Владимир Ильич ничего не видит.

    Из-за ночного баловства Ваня теперь меньше спал, у него под глазами легли еле заметные тени, но в целом он стал много живее, не мочился больше в штаны, сам ел ложечкой кашу, и даже учился у Клавы рисовать цветными карандашами. Только читать он все равно не мог, потому что не узнавал написанные слова, хотя все буквы по отдельности понимал наизусть. Лишь одно слово Ваня мог увидеть своими разъезжающимися по тексту глазами: Ленин. И Клава научила его рисовать это слово в тетради, Ваня именно рисовал его, а не писал, начинал откуда-то с середины, с перекладины первой буквы «н», и строил карандашом слово во все стороны, как дом с подвалом. Из других вещей Ваня любил рисовать желтым карандашом солнце, которое светило у него не сверху, а по центру листа, вокруг солнца располагались синие цветы, вроде незабудок, только большие, солнце всегда было на заднем плане, цветы — вокруг и поверх него, а еще ближе было все остальное: деревца, домики и Клава. Себя Ваня не рисовал, потому что никогда не видел. Он вообще рисовал только то, что видел, в настоящем или в прошлом, и именно в том порядке, в каком предметы приходили к его глазам.

    Поэтому, чтобы привить Ване хоть какое-то понятие абстрактности, Клава учила его рисовать Варвару. Это должна была быть маленькая, светловолосая девочка с косой, в сарафанчике. Ваня никогда не видел такой девочки и не мог нарисовать ее, сколько не пытался, хотя Клава множество раз изображала ему Варвару для примера, разных размеров и цветов. Ваня аж мычал от старания, но выходила у него только сама Клава: черная, в валенках и все время почему-то улыбающаяся. Это особенно не нравилось Клаве, но она не ругала Ваню, которого все равно бесполезно было ругать.

    О Варваре Клава помнила все время, даже когда спала. Каждый вечер, перед тем, как отправиться в Ванину комнату, она становилась на колени в уголку и молилась, прося Варвару быстрее прийти, при этом Клава часто плакала, недолго, совсем чуть-чуть, и просила у Варвары прощения за все свои плохие дела, чтобы она не обижалась и приходила все равно, а когда она придет, Клава будет делать только то, что скажет любимая Варенька, и больше ничего другого. Помолившись, Клава много раз крестилась и целовала нательный крестик, который снимала с себя только на ночь, перед тем, как лезть к Ване в постель.

    Так проходили недели, и месяцы.

    А потом наступил ужас.

    Клава проснулась среди ночи и услышала тихий, стонущий плач Вани.

    — Ты что? — спросила Клава.

    — Скребется, — прошептал Ваня.

    — Что? — не поняла Клава.

    — Скребется, — выдавил из мертвенных губ Ваня, а слезы текли у него по щекам, крупные, как капли воды с весенних сосулек. — Скребется. В стекло.

    Клава прислушалась.

    — Ничего же не скребется, — сказала она. — Это тебе почудилось.

    — Не почудилось, — сглотнув от страха, шепнул Ваня. — Ногтями в стекло.

    Клава вылезла из-под одеяла, оделась, подошла к заиндевевшему причудливыми узорами окну, и вдруг увидела у нижней рамы, совсем внизу, темный след протертого инея. «Синичка», — подумала Клава. Она пошла в прихожую, накинула там пальто, обула ноги в валенки. В доме было темно и очень тихо. Клава тихонько отперла дверь и выскользнула на мороз. Небо висело совершенно черным, никаких звезд. Белые до нереальности, почти сказочные, деревья уходили под ним вдаль. Клава спустилась по лестнице, сваливая пушистый снег с перил. Ей пришлось обойти дом вокруг, чтобы попасть к окну Ваниной спальни. Никакой синички не было, наверное, она уже улетела. Клава подошла ближе, чтобы посмотреть на тоненькое царапинки, которые должны были оставить птичьи лапки на устилавшем подоконник снегу. Снег и вправду был разрушен, а под окном лежали следы. Такие узкие, вытянутые луночки. Они не начинались нигде, они замыкались в круг, проходивший совсем близко от окна. Это было тоже самое, как тогда, у пруда, когда Клава спряталась от Вани за деревом, выпрыгнув из собственного следа. Но здесь негде было спрятаться. Тот, кто ходил под Ваниным окном, выпрыгнул, наверное, очень далеко. Клаве стало страшно. Она оглянулась по сторонам, но нигде никого не было. Снег был чист, только проклятое кольцо следов было на нем, замкнутое, неделимое. И тут Клава поняла. Медленно, усилием одних только мышц, совершенно против собственной воли, она подняла голову вверх.

    Она была там, на стене. Когда Клава увидела ее, она сразу соскользнула по стене вниз, быстро, как белка, с тихим шорохом ткани о дерево, и упала ногами в снег. Иней, содранный ее падением, осыпался со стены облаком. Это была девушка, в черном платье, в накинутом на голову черном платке, из-под которого выбивались длинные, светлые волосы. На лице у девушки лежало темное засохшее пятно, за которым неразличимыми оставались границы рта, сам рот был приоткрыт, и Клава видела зубы: крепкие, расставленные и широкие, как деревянные чешуйки большой шишки. Девушка несколько секунд смотрела в лицо Клаве. Глаза ее были пронизывающие, сверлящие, удивительно похожие на глаза Ленина. Только они были мертвые.

    Потом девушка отвернулась, слишком быстро одернув голову для движения человеческой шеи, так что платок немного съехал с ее головы и светлые волосы выпали на грудь. Вдруг она взметнулась куда-то вверх и исчезла, а через мгновение появилась снова, свалилась ногами в снег совсем рядом с Клавой, заставив ту оцепенеть от ужаса. Из-за мороза Клава только сейчас могла почувствовать, что девушка сильно воняла, как куча дохлых кошек. Мертвые глаза несколько секунд пристально, без выражения смотрели на Клаву, словно пытаясь пробить ей лицо. Но боли не было, только уже знакомая Клаве темная, сводящая с ума тяжесть, в которой трудно было думать.

    «Она хочет, чтобы я пошла с ней», — поняла Клава. Кровавое пятно на лице девушки было похоже на черный, сгнивший в луже лист.

    — Варвара, — прошептала девушка, хрустя кровью в горле. Шея у нее была худая и вытянутая, как у утки.

    У Клавы сразу остановилось сердце. Непонятно стало даже, где оно теперь.

    — Где? — спросила она.

    Девушка показала рукой в сторону росшей у дома рябины. Гроздья ее пунцовых ягод казались сейчас темными, как перезревшие вишни. Там что-то лежало в снегу, под рябиной, что-то небольшое, и такое страшно неподвижное. Господи, подумала Клава, что же это там?

    Это была Варвара. Она лежала на спине, вытянув руки вдоль тела ладошками вверх, необутые ноги ее были положены вместе, только чуть расходились ступнями, и посинели от холода. Глаза Варвары были открыты, но не смотрели никуда. Клава кинулась к ней, схватила и прижалась ртом к ее лицу. Лицо было мягкое, но холодное, как кусок вареной курицы, забытый со вчерашнего обеда на столе.

    — Варенька, — застонала Клава, и дальше уже не могла ничего сказать, потому что воздух не прошел больше через затопленное слезами горло. Под Варварой весь снег превратился в грязь от стылой, слизкой крови. Клава жалобно заныла, трогая Варвару руками в поисках жизни, надеясь, что, может быть, та где-нибудь дышит потихоньку или стучит своим маленьким пульсом. Но ничего такого не было. Варвара была мягкая и мертвая. Убили, поняла Клава, заманили в яму и придушили. Варенька была маленькая, такая доверчивая.

    А из дома раздался тонкий, верещащий крик. Это кричал Ваня. Клава дернулась и бросилась вперед, стремительно, как бешеная лиса. Она ничего не помнила, кроме одного: всех надо убить. Хрипя понеслась она прямо на окно, и с размаху врезалась во внезапно возникшее перед ней зловонное тело, сбила его с ног. Жуткая сила вцепилась в Клаву, перевернув ее лицом в снег, так что он залепил ей лицо, набился в нос и рот, а потом ее больно дернуло вверх, вывернуло из снежной массы, подняло и потащило в сторону. Клава билась и вертелась в объятиях вонючей смерти, но та захватила ее сзади локтем под голову, сдавив горло и яростно шипела, шипела и урчала, волоча Клаву в свой сказочный ажурный лес. Когда снег обтаял на раскрытых глазах Клавы, она увидела над собой ненадолго лицо смерти: глаза ей были сужены, кожа суха, рот провален в себя, как щелевое дупло. Второй рукой смерть тут же схватила Клаву за волосы и вывернула ей голову в сторону, чтобы девочке было больнее. От рези в сдавленном горле Клава захрипела, вцепившись пальцами в ледяную руку, пытаясь отодрать ее от своей груди. Они остановились, будучи еще совсем близко от дома, и Клава увидела, как треснуло стекло черного окна, треснуло и посыпалось вниз, один большой кусок упал в снег изогнутым углом, и из окна вышел Хозяин. Он был огромен и худ, с длинными, вьющимися волосами, черными, как сажа. Хозяин пошел, тяжело проваливаясь в снег, он глухо урчал и тащил за собой Ваню, за волосы, как тряпичную куклу. Ваня уже больше не кричал, не бился, только таращился остекленевшими глазами и хрипло, свистяще дышал. Руки его волочились по снегу, как перебитые. Пижама прорвалась у воротника, и Клава снова видела бледный, ненужный Ване сосок.

    Тяжелый сгусток огня прошел над головой Хозяина, и ударил в деревья, проломив ветви и превратив сбитый иней в белый клубящийся пар. Через аллею, ведущую ко входу в дом, бежали охранники Горок — люди с серыми, искаженными, как у мартышек, лицами. Клава знала, что они могут бросать огонь из ртов, рты эти становились тогда как растянутые дыры в небытие, а сами серолицые вытягивались вверх, будто высасывали огонь ногами из земли, из недр преисподней. Владимир Ильич за это в шутку называл их «адскими насосами».

    Хозяин поздно увидел врагов, поэтому второй огненный удар пришелся прямо в него, в голову и грудь, он отшатнулся, оскалившись от жгучей боли, и зверино взревел. От этого рева задрожала земля, снег упал с деревьев разом, как пыль, а потом Хозяин уперся ногами в землю и вырвал из себя воздухом, с клекотом исторг густое, тяжелое бормотание и всем телом дернулся назад, вскинул голову, затрясся, грузно запрыгал на месте, давя сапогами снег. Земля разошлась прямо перед ним, разошлась и провалилась, все шире и дальше проваливалась она, уносясь ломаной расщелиной прочь. Хозяин замер, глухо хрипя, и глядя, как его страшное, непроизносимое слово стремительно, с грохотом взламывает белую твердь. Клава видела темную, багровую полосу на его открывшейся воротником шее, полосу задавленной смерти. Лавины снега обрушились вниз со склонов открывшегося ущелья, но еще раньше все серолицые упали на его дне, почернев, повалились они и высохли, как брошенные на песок медузы.

    — Падаль, — зло прохрипел Хозяин.

    — Клох, — выдавила из себя Клава, пучась на него изо всех сил.

    Но ничего не произошло. Бесполезно, с задыхающейся тошнотой поняла Клава. Он давно уже мертв.

    Внезапно белый, сияющий свет бесшумно вспыхнул прямо у нее перед глазами, и рассеялся. На снегу стоял сам Ленин. Он был, как обычно, в своем небрежно расстегнутом пальто, в костюме и в шапке с подвернутыми вверх ушами. Ленин весь светился и горел остатком того неземного света, из которого вышел.

    — Саша? — спросил он, взявшись руками за полы пиджака. — Вот уж не думал опять встгетиться.

    — Еще бы, — проревел Хозяин. — В петле я был бы тебе милее.

    — Ну зачем так утгиговать, — со злостью ответил Ленин. — А вот за детей ты згя взялся. Немедленно отпусти их.

    — Мне приказывать ты не будешь, — хрипло сказал Хозяин. — Или забыл, кто из нас старший? Первым стать захотел?

    — Кто стагший, кто младший — все это егунда! — решительно заявил Ленин. — Все гешает сила газума и пгавды!

    — Ерунда? — взревел Хозяин. — Сила правды? Кровь Ульяновых — вот твоя сила!

    — Кровь родная! — взвыла смерть над головой Клавы и рванулась всем телом куда-то вверх. Клава почувствовала рвущую боль во всем теле, словно его растягивали тысячи маленьких крючков. Вареньке хорошо, подумала Клава. Ей уже не больно. Темнота гуще ночной вдруг свалилась на нее и снова ударила в глаза снежным светом. Это смерть выпрыгнула из снега вместе с Клавой, теперь они уже стояли совсем рядом с Лениным.

    — Ольга? — еще раз удивился Ленин. — Да тут пгямо пагад мегтвецов!

    — Рано ты меня, Володенька, похоронил, — прошипела Ольга. — А ведь как дружили мы с тобой, разве не помнишь? Как шептались допоздна о каждой прочитанной книжке? Я тебе суждена, Володенька, я для тебя дважды рождена была, а умерла только раз. Живой вы меня в землю зарыли, — мертвенно простонала она. — Но кровь, кровь родная — она вывела!

    — Кровь наша страшная! — подтвердил Хозяин, поднимая сипящего Ваню перед собой, как хорька, чтобы показать Ленину. — И в нем она ползет! Уж не этот ли выродок миром править будет?

    — Оставь мальчика в покое! — сурово ответил Ленин. — Опять за стагое взялся? Теггогист пгоклятый! И пгавильно тебя повесили! Дгугим путем идти надо было!

    — Нет другого пути! — заревел Хозяин, покачнувшись от страшного восторга. — Всем одна дорога!

    — Нет есть, — упрямо сказал Ленин. — Есть! Диктатуга пголетагиата, к пгимегу.

    — Диктатура смерти! — прохрустел Хозяин. — Вот единственный путь. И нет свободы выбирать другой!

    — Нет свободы! — восторженно зашипела Ольга, еще цепче прижимая к себе вывернутое тело Клавы. — Какая тебе свобода?!

    Она подняла вторую руку, и Клава увидела, что в ней нож.

    — Нож, — сдавленно, еле слышно сообщила Ленину Клава. Вообще-то она хотела закричать, но не хватило воздуха.

    — Диктатуга смегти — это власть позогного отжившего класса, — четко произнес Ленин, с гордостью вздергивая голову на громадного Хозяина. — Ты пгосто мегтв, и хочешь, чтобы все были мегтвы! А вот я не мегтв, знаешь ли, я жив, и вечно буду живым!

    Вместо ответа Хозяин бешено взревел, грубо ломая воздух, и волосы зашевелились на Клаве от этого ужасного рева.

    — Ты — всего лишь пгизгак пгошлого! — пронзительно крикнул Ленин, перебив его рев. — Ты — тгуп!

    — Труп? — тяжело каркнул Хозяин. — Вот — труп! — он ткнул жилистым, оттопыренным пальцем в грудь Вани. Темная кровь густо брызнула на снег изо рта мальчика, пролилась ручейком, а потом из Вани полезли комки внутренностей, он задергался, и заквакал, пытаясь вдохнуть, но горло его было наглухо уже забито мертвым мясом. Ваня уцепился руками в свой живот, пытаясь прорвать его ногтями и хоть так получить немного воздуха, но не сумел, хрипнул и перестал дергаться навсегда. Хозяин отбросил его, как подохшего пса.

    Ленин умолк и вдруг неуклюже сел в снег, словно сваленная с плеч шуба. Страшные глаза Владимира Ильича, таившие раньше в себе целые ураганы таинственного, беспредельного света, внезапно угасли. Слеза протекла по его щеке, Ленин, ставший внезапно таким маленьким и старым, покачнулся, раскрыл рот и визгливо, по-собачьи, завыл. Клава зажмурилась от ужаса. «Ленин умрет. Свет погаснет», — вспомнила она слова погибшей Варвары. На ее глазах Ленин выжил из ума. Он дико выл, как больное, осатаневшее животное.

    — Прикончить? — прошипела смерть, шурша своими сухими губами, словно кто-то проводил по снегу не чувствующей холода ладонью.

    — Нет, — рявкнул Хозяин. — Жизнь будет теперь ему хуже смерти.

    И Клава знала, что это — правда. Ленин, которого она знала, — с виду обыкновенный, прищуренный, веселый человек с рыжей бородкой, — побеждал Вселенную титанической силой своей мысли. Кем будет Ленин без этой силы, скулящий, трясущийся старик, забывший все свои огненные слова? Клава уже видела его сидящим перед окошком, глупо выпучившимся на свет, и Надежда Константиновна будет кормить его из ложечки кашей, как Клава кормила Ваню, будет читать ему вслух Энгельса, но он никогда, никогда уже не вспомнит, кем он был раньше, и какая у него была сила. Никто не вернет ему больше угасшую искру великого разума. Клава разжала веки, чтобы посмотреть на Ленина в последний раз. Шапка свалилась с его головы в сугроб. Он сидел, упершись кулаками в разрытый снег, и выл, блеюще и пронзительно, как воют дураки, останавливаясь только, чтобы схватить нового воздуха. И не было больше в бескрайней морозной пустыне никакого звука, кроме этого дрожащего, заикающегося воя. Потом и он оборвался — наступила вечная тишина.

    Все было кончено. Снежные деревья украшали белую равнину иллюзорными воздушными садами. Трупы неподвижно темнели на снегу. В ущелье разверзшейся Словом Хозяина земли входила небесная чернота, как подземная вода проникает снова в некогда пересохшее речное русло. Хозяин стоял над полем последнего боя, огромный и непоколебимый, как гора. Он смотрел туда, по пути снежного провала, откуда приближалась ледяная тьма вселенского хаоса. Там был восток, но оттуда уже никогда не должно было подняться солнце.

    — Смотри, девочка, — сказал он. — В мире не будет больше теней.

    — Сволочь, — ответила Клава, которой незачем больше было жить.

    Ольга сжала ей пальцами щеку и перерезала ножом горло. Палящая, острая боль пронзила Клаву, кровь хлынула из нее на снег. Клава тупо, как овца, немного вздрагивая и подергивая одним валенком, смотрела на эту вытекающую кровь. Неровные, грязные кляксы. Клаве не хватало воздуха, ей тяжело было даже смотреть на собственную кровь, просто понимать, что это такое. Умирая, она увидела как бы с высоты птичьего полета мальчика с собачьей головой, лежащего в сломанных лопухах. Она ощутила связь, соединявшую их, как боль, как давящую на вскрытое горло линию поднявшейся в воздух земли. А может быть, это была кровь, падающая из летящей Клавы безвозвратным, чернильным хвостом. Неведомая сила потянула Клавино лицо вверх, и она увидела Варвару.

    Варвара была далеко, по ту сторону снежного ущелья. А ее маленький трупик по-прежнему лежал под рябиной. Это не ее трупик, поняла Клава, они меня обманули. Это было просто заколдованное чучело, чтобы выманить меня из дома. И хотя Клава знала, что сейчас умрет, вот-вот провалится в вечное, ужасное небытие, она нашла в себе силы улыбнуться, потому что Варвара все-таки была жива. Затем голова Клавы свесилась вниз, бросив волосы в лужу крови на снегу, смерть отпустила ее тело, и Клава провалилась во мрак.

    Она уже не слышала чудовищный, обдирающий с мертвых кожу рев, который издал Хозяин, увидевший свою судьбу. Варвара крикнула, увидев смерть Клавы, верещаще, с воробьиным свистом, и черную деву Ольгу сразу охватил огонь. Она завертелась на месте, завизжала и провалилась под землю, колодцем протопленного снега ушедшую из-под нее в никуда.

    — Ольга? — не веря, спросил Хозяин, глядя на черную, тающую дыру в земле возле лежащей ничком Клавы, на то место, где только что стояла его дважды рожденная демоническая сестра.

    Потом он медленно развернулся и пошел на Варвару, глухо хрипя, и с каждым шагом хрип его делался все страшнее, а сам он — все огромнее. Варвара выставила раскрытые ладони перед собой и сжала пальцы.

    — Я не верю в тебя! — рычание Хозяина превратилось в громовой рев. — Ты умрешь, у тебя нет больше силы! Я убил уже твое солнце!

    Варвара молчала, напрягшись всем телом и не смыкая своих ясных, расширенных от ужаса глаз. Она казалась такой крошечной и беззащитной. Хозяин закрывал от нее уже полмира, а за спиной у Варвары был восток, окутанный беспросветной темнотой умершего солнца.

    Хозяин крякнул, ткнул руками в воздух, как вилами, и высокая стена огня прошла через Варвару в землю. Однако Варвара не загорелась, только окуталась дымом сожженного снега. Загорелись деревья за ее спиной. Хозяин гулко, бешено заревел, так что затряслась земля, а потом вдруг громко застрекотал, будто огромный кузнечик. Два морозных вихря ножницами рассекли воздух, обращая воздух в форму крошащейся смерти, стирая снег в ледяную пыль, волосы и сарафанчик Варвары мгновенно побелели от измороси, тучу снега и земли вымело из-под ее ног и понесло по ущелью в космическую бездну. Варвара сползла вместе со склоном немного вниз, но продолжала стоять в той же позе, вытянув перед собой руки со сжатыми пальцами. Хозяин никак не мог найти ее смерть, спрятанную в сломанных лопухах невесть где под неподвижным телом существа, которое не могло существовать.

    И тут начался свет. Он был сперва такой слабый, словно это просто блеклые звезды вышли из-за туч. Но свет непрерывно становился яснее, он шел не с востока, а совершенно с другой стороны, из-за спины Хозяина, от того места, куда в последний раз ушло похороненное солнце.

    — Выйди, Лазарь, — тихо пошевелила губами Варвара.

    И солнце вышло. Оно вышло ночью, как никогда не выходило. Оно вышло мертвым, как нельзя было выйти. И все, что было вокруг, озарилось его ужасным, всесжигающим светом. Хозяин встал, застыл на склоне трещины в земле, как оборвавший гусеницу хрипящий танк.

    — Ближе, — тихо пошевелила губами Варвара.

    И солнце придвинулось ближе. Снежные поля потемнели от проступающей из них воды, на горизонте ясно, просветленно загорелись деревья. Огненный ветер ударил Хозяину в спину и пробил его насквозь, словно тот сделан был из песка. Он взревел, скрипяще, как сломанный мотор, и упал, так и не дотянувшись до ног Варвары, он сполз по склону ущелья на дно, пылающей, разваливающейся лавиной. Земля со снегом наворачивалась на него, как волны сыпучего моря, в котором тонул теперь его вечный труп. Варвара опустила руки, но не смотрела вниз, на пламя, рвущее тело врага. Она смотрела вдаль, где на поверхности воды, в которой стояли теперь все деревья, дрожало слепящее, зигзагообразное отражение всенощного солнца.

    Сперва Клава почувствовала на щеках тяжелый, морозный ветер бездонных глубин. Потом она открыла глаза. Была зимняя ночь, усыпанное звездами небо, тишина, черная кремлевская стена, Красная площадь, спящая во мраке Москва. Клава сидела на полу неведомого деревянного корабля, тихо скрипящего под напором ветра. Рядом с ней была Варвара.

    — Ты тоже мертвая? — это было первое, что сказала Клава.

    — Мы живые, — ответила Варвара, обняв Клаву руками и прижавшись к ней стылым от ветра лицом. На Варваре поверх сарафана был наброшен коротенький тулупчик, волосы ее пахли морозом. Не веря своему счастью, Клава на всякий случай тихо заплакала.

    — Ну чего ты теперь-то ревешь? — нежно прошептала Варвара, начиная отирать Клаве слезы раскрытыми ладонями. Клава тоже хотела вытереть слезы, и обнаружила, что у нее на руках надеты вязаные варежки.

    — Вот, я тебе тут пряничка принесла, — Варвара вытащила из темноты какой-то узелок и стала его разворачивать.

    — Не нужно мне пряничка, — счастливо ныла Клава, уткнувшись носом в первое найденное ею у Варвары теплое место, — шею под воротником, — и вдыхая милый, только на Варваре живущий запах. — Мне больше ничего не нужно, раз ты уже есть.

    — Так ты ж голодная, — терпеливо отвечала Варвара, неловко возясь с узелком, ведь Клава мешала ей своими ласками. — Вот он, на, возьми.

    Она стащила с Клавы одну рукавичку и сунула ей пряник в голую руку, чтобы Клава лучше сообразила, что это еда.

    — Ну, хватит тебе ныть, — строго сказала Варвара, видя, что Клава только глубже зарывается носом ей под воротник. — Ешь давай.

    Клаве пришлось есть. Пряник был мягкий и вкусный, наверное, свежий.

    — А на чем это мы сидим? — спросила за едой Клава, хотя ей в целом безразлично было, где жить, лишь бы вместе с Варенькой.

    — Это мавзолей, — уверенно ответила Варвара, видно было, что она уже здесь давно и совсем освоилась. — Пока он, правда, еще деревянный, — будто немного застыдившись, добавила она. — Но когда-нибудь и каменный построят.

    — Какой еще мавзолей? — не поняла Клава.

    — Для Ленина, — ответила Варвара. — Ленин умер.

    Пряник застрял у Клавы во рту. Ей сразу вспомнился весь кошмар той последней, смертельной битвы. Переложив обкусанный пряник в другую руку, Клава коснулась пальцами своего горла. Там был шрам, узкий, но плотный, теперь Клава осознала его сжатое давление на дыхание, а раньше она думала, что это какой-нибудь шарфик.

    — Ленин умер, — медленно повторила она. — Свет погас.

    — Ленин умер, но сила его живет, — тихо поправила ее Варвара. — Великая сила. Ленин умер, но он вечно будет стоять на страже у врат тьмы.

    — Мертвый? — не поверила Клава.

    — Пойдем, — поднялась Варвара. — Ты все увидишь сама.

    Они вошли внутрь мавзолея. Маленькая комната была освещена ясным, длинноязыким пламенем из каменных чашечек, приделанных к стенам. Сами стены комнаты были темно-синими, и на них серебром сверкали уже знакомые Клаве таинственные письмена.

    — О, — сказала Клава. — Рыбки и птички.

    Посредине комнаты стоял саркофаг, в нем лежал Ленин. Он одет был в черный костюм, руки сложены были на груди, мертвенно-бледное лицо светилось в полумраке. На открытом, чистом лбу темнел один из волшебных знаков, там была цапля и еще палочки, это Клава увидела точно. Ленин спал, без дыхания и сновидений. Он напоминал Клаве не живого человека, а скорее камень, лежащий памятник на собственной гробнице.

    В ногах Ленина стоял Петька со своей собачьей головой. На нем была все та же окровавленная, ободранная сорочка, в которой он проделал свой недолгий путь, что никогда не был и не будет завершен. В руке Петька держал угольный жезл, заканчивавшийся острым крюком. Остекленевшие, собачьи глаза Петьки светились, подобно ледяным фонарикам звезд. Клава поняла, что Петька стал уже богом, только не тем, о котором рассказывал медвянобородый батюшка на уроках в гимназии, а каким-то другим, может быть даже новым.

    За головой Ленина, в тени плохо освещенной дальней стены, стоял Комиссар. Удивительно было, что Клава увидела и узнала его.

    — Здравствуйте, — тихо сказала она. — Вы дважды спасли мне жизнь.

    Я мог бы многое ответить тебе, любимая. Но что были бы тогда мои слова? Может быть, они превратились бы в тени листьев, тонких золотых листьев ивы на воде черного, заколдованного озера. Или они стали бы шепотом звезд, бесконечным, пунктирным скрипом полевых кузнечиков, в котором я слышу что-то, чего не понять, и с каждым пропадающим звуком, с каждым ударом крохотной иголочки я навсегда теряю частицу своей жизни, частицу дыхания, частицу разума, да, мой разум подобно песку сыпется сквозь мои пальцы, и ветер подхватывает его, чтобы не оставить даже формы исчезновения, чтобы мгновенно меня забыть.

    Я мог бы многое ответить тебе. Глядя в твои темные, способные жестоко убивать, страдающе терпеть и нежно любить глаза, я мог бы сказать: прости меня, Клавдия. Прости меня за то, что я увидел тебя, потому что, уже увидев, я не мог не полюбить.

    Но я молчал. У меня не было голоса, потому что время не было тогда еще временем, и воздух тогда еще не был воздухом. Только я был мной и ты была тобой. Может быть, так было всегда?

    Варвара отошла от тебя и стала у Ленина в головах. Вы окружили его, и сила ваша воссоединилась. Вы протянули вперед левые руки, в одно место над спящим лицом Ленина, из ладоней ваших закапала кровь, которая упала на широкий Ленинский лоб, и темный знак загорелся и исчез, войдя в голову умершего вождя.

    — И станешь ты камень, — сказала Варвара. — Который не сдвинет никто. И станешь ты камень, запирающий врата тьмы. На веки вечные.

    И Петька положил на тело Ленина свой жезл, и до сих пор он лежит там, где его положил Петька. И вы подняли руки, перечеркнув ими собственные лица, чтобы вечность не знала их, и никто не мог разрушить ваше заклятие. Никто тогда еще не знал, что скоро миллионы мальчиков и девочек точно так же поднимут перед своими лицами руки, под пламенем алых знамен, повторяя ваш священный жест, преграждая дорогу любому смертоносному взгляду в свои светлые, радостные глаза. На веки вечные.

    Так вас и нарисуют когда-нибудь, высекут на огромной, каменной стене: две девочки, стоящие над саркофагом заколдованного, нетленного света, и мальчик с собачьей головой.



    1 2 3 4 5 6 7 8


    Published: Tuesday, 28-Mar-2006 09:00:00 MSD © Elie Tikhomirov → 48K

     Сделано вручную с помощью Блокнота. 
 Handmade by Notepad.  Вход в библиотеку